Андрей Ильин

До последней капли

(Законник — 2)

Глава 1

Старого человека болезни уже почти не беспокоят. В старости их становится слишком много, чтобы переживать по каждой в отдельности. После десятого вписанного в медицинскую карточку неизлечимого хронического недуга ничего не остается, как начинать относиться к своим хворям с известной долей юмора.

В последнее время Сан Саныч заметно прибавил по части юмористики. Просыпаясь утром, он привычно пересчитывал знакомые симптомы — здесь болит, тут простреливает, там не держит — и очень удивлялся, если не обнаруживал какой-нибудь свеженькой болячки. Иногда спасал склероз — он забывал о той или иной болезни. А то совсем грустно было бы.

Раз в два месяца Сан Саныч ходил в ведомственную поликлинику. Не для того, чтобы вылечиться, а больше для того, чтобы пообщаться. Поликлиника для людей вроде него давно уже перестала быть лечебным заведением, превратившись в своеобразный клуб общения по интересам. Объединяющие интересы были разные. У кого-то геморрой, у кого-то камешки в почках. Люди кучковались по болезням в зависимости от кабинетов, пред которыми им предстояло высиживать длинные очереди.

В поликлинике ветеранов не любили. Они портили отчетность по здоровью и изматывали персонал своей старческой занудливостью.

— Фамилия? — громко орала в окошко регистратуры внешне милая, никак не соответствующая мощи своего административного рыка, медсестра.

— Дронов.

— Имя-отчество-год-место-рождения?..

— Александр Александрович, тысяча девятьсот…

— Чего хотели?

— Внимания младшего медицинского персонала.

Младший медицинский персонал отрывал глаза от стола и орал пуще прежнего.

— Че вы мне голову морочите? Чего хотели? На какого врача талон писать?

Лет пятьдесят назад фраза о внимании имела не столь казенный отклик. Лет пятьдесят назад Сан Саныч, вернее, тогда Сашок, обычно этого самого внимания удостаивался. Как ни печально, но, кажется, надо признать, что за эти годы он слегка изменился. Или молодые стали уж слишком серьезны?

— Какой кабинет вам нужен? Не тормозите очередь!

— Спортивного массажа. Собираюсь поставить рекорд по продолжительности стояния на всемирной олимпиаде ветеранов.

— По какому стоянию? — автоматически переспрашивала медсестра.

— По придверному, возле кабинетов. И еще, возможно, по автобусно-троллейбусному. Если пройду отборочные соревнования. Хотя вообще-то я мастер спорта по переступанию трусцой в очередях.

— Вы шутите?

— Я совершенно серьезно.

— Нет у нас спортивного массажа. На кого писать талон?

Похоже, все-таки дело не в возрасте. Злы они на жизнь, на шутки не отвечают…

— Тогда к педиатру. Как впавшему по причине преклонного возраста в детство. Хочу просить рецепт на дополнительное детское питание и казенные подгузники…

По коридорам поликлиники Сан Саныч продвигался, как по актовому залу собственного ведомства в момент проведения в нем торжественного заседания, посвященного Дню Победы. Очень медленно. Возле каждого кабинета он замечал знакомые лица, которые жаждали общения.

— Привет старперам! — шумел Сан Саныч при виде очередного ветерана.

— Здорово, полковник.

— Все сидите?

— Сидим.

— Мученики, вам бы не здесь на сквозняках сидеть, а где-нибудь в тепле и покое. Например, в крематории — поближе к топке.

— Нет, уж мы лучше померзнем.

— А генерал где? Что-то давненько его не вижу.

— Генерал пошел на повышение. В кардиохирургию на восьмой этаж.

— Ну, теперь ему к его лампасам еще штук сорок добавится на штанах больничной пижамы…

И так чуть не у каждой двери. Любят лечиться ветераны. Есть за ними такой грешок. За что их врачи и не жалуют.

— Что беспокоит?

— Дороговизна, задержка пенсии, возраст, доктор.

— Я спрашиваю, что вас беспокоит по медицинской части?

— Все то же, что написано в деле, плюс отрыжка после еды.

— Раздевайтесь. Дышите. Не дышите. Покашляйте. Снова дышите. Когда впервые почувствовали боли в спине?

— В сороковом. Когда служил в осназе.

— В чем?

— В частях особого назначения.

— Понятно. Больше не застужались?

— Застужался. Под Смоленском. В СМЕРШе в Белоруссии. В Польше. Но потом прогрелся. В Маньчжурии…

— Мне ваши послужные списки неинтересны. Я отвечаю за отклонения в вашем здоровье, а не в биографии.

— А чем вас не устраивают наши биографии?

— Например, аббревиатурой: НКВД, СМЕРШ, ГПУ…

— У вас, похоже, кто-то из родственников пострадал?

— Это к делу не относится.

— Может, и не относится. Только мне интересно, отчего это вы, на дух не перенося подобные буквенные сочетания, не устроились работать в обычную районную поликлинику? Почему предпочли ведомственную, где каждый пациент не лампасом, так погоном отсвечивает? Больше платят? Или квартиру пообещали? А не зазорно с рук врага корм клевать? А если клюете — зачем чирикаете? В принципах следует быть последовательным до конца.

И кстати, не оправдания, но справедливости ради хочу заметить, что не все, кто в НКВД служил, в следственных кабинетах выслугу вырабатывали. Кое-кто и в поле. На сквознячках. А они, бывало, в поясницу не один только радикулит надували, а еще и пульки. Свинцовые. Вы для интереса мою карточку полистайте, там про это не одна страница написана. Впрочем, вам, похоже, что контузия, что скарлатина…

Сто раз зарекался Сан Саныч не вступать в дискуссии на предмет доказательства своей непричастности к верблюжьему племени — нет, горбов не имел, в стаде не состоял, верблюжью колючку не жевал, в пустынях Средней Азии не пасся, хотя, представься такая возможность, плюнул бы в очередного обидчика с превеликим удовольствием. Сто раз зарекался, а на сто первый срывался.

— Зато здоровье у вас хорошее. Для вашего возраста просто-таки удивительное, — шел на мировую доктор.

— Вашими медицинскими молитвами, — отвечал Сан Саныч, претерпевая обиду. В конце концов, не вина врача, что он плохо разбирается в специфике давно отмерших организаций.

— Теперь вам осталось зайти в третий и седьмой кабинеты.

— Нет, спасибо, я уж лучше домой…

Перед подъездом, как всегда, торчал соседский охранник.

— Здравствуйте, Сан Саныч.

— Здоров. Все стены подпираешь?

— А как иначе? Работа такая.

— Ну-ну.

Лифт в подъезде доходил только до четвертого этажа. Лестница на пятый от стены до стены была перекрыта капитальной перегородкой с единственной из толстого металла дверью. Не лестница — армейский дот. Сан Саныч нажал на кнопку. За дверью долго гремели запоры.

— Это вы, Сан Саныч?

— Да я, я. Открывай скорее.

Дверь приоткрылась. Нешироко, чтоб человеку протиснуться. Очередной охранник быстро осмотрелся по сторонам.

— Нервные вы какие-то, ребята. Все чего-то боитесь, — в который раз удивился Сан Саныч, — война, что ли?

— Война не война, батя, а бывает, постреливают, — хохотнул охранник. — Ступай к себе да дверью не ошибись.

Сан Саныч отшагал еще один пролет, вытащил ключи.

— А, дедуля. — На лестничную клетку из-за еще одной бронированной двери высунулась голова соседа. — Давно тебя не видел. Уж думал, случилось что.

— Не дождетесь, — огрызнулся Сан Саныч.

— Да ладно ты. Никто на твою жилплощадь не претендует. Я и в своей еще всех комнат запомнить не успел.

Сосед был из новых. Он вселился сразу в три квартиры, которые соединил внутренними проемами, превратив в единые, немереного метража и удобств, апартаменты. Единственной не охваченной зудом строительной перестройки жилплощадью на площадке оставалась полуторка Сан Саныча.

— Ты никак опять, дед, в магазин ходил? — расстроился сосед, заметив в руке Сан Саныча пакет с хлебом. — Я же тебе сколько раз предлагал — если что нужно из продуктов, скажи экономке, она выдаст. У меня этого добра как в супермаркете. Только бесплатно. Ну а если пенсию получить, газету купить или еще чего — ребята сбегают. Они только рады будут косточки размять. Скучно им сидеть день-деньской перед закрытой дверью. Не стесняйся, дед. Обращайся в любой момент. По-простому, по-соседски. Зачем тебе надрываться, ноги топтать? Зачем лишний раз двери туда-сюда дергать? Открытая дверь по нынешним временам штука опасная. Чего тебе неймется? Сидел бы дома, телевизор смотрел, отдыхал от долгой трудовой жизни.

— С чего это вы стали так внимательны к нуждам простых пенсионеров?

— Так как же иначе? Я же в советской школе воспитывался, в пионерской организации. Октябрятскую звездочку в свободное от учебы и дворовых хулиганств время посещал. Тимуровцем был. Я и сейчас в душе пионер. Всегда ко всему готовый. Так что ты подумай, дед. А то как бы из-за твоих хождений не пришлось тебя отселять в ближние к природе районы.

— Не придется.

— Ладно, не обижайся. Слушайся добрых советов — и будешь жить как у Христа за пазухой и даже лучше.

Сан Саныч зашел в квартиру. И почти сразу же в дверь позвонили. На пороге стояла экономка, еле удерживающая в руках две заполненные продуктами сумки.

— Вам просили передать.

— Кто? Барин, что ли?

Экономка неопределенно пожала плечами.

— Скажи, что я держу английскую диету — ем только свое.

На кухне Сан Саныч приготовил обычную яичницу, подогрел хлебцы, поел. Больше до ужина делать было нечего. Разве на диване валяться да газеты пересматривать.

Находя себе работу, Сан Саныч вымыл посуду, полил кактусы, стоящие на подоконнике. Поливая, по привычке посматривал в окно. Хотя можно было и не смотреть, за последние двадцать лет уличный пейзаж особых изменений не претерпел. Все те же магазины, витрины и даже те же прохожие. Профессионально натренированная память Сан Саныча цепко держала информацию о людях. Любое хотя бы однажды виденное им лицо фиксировалось и откладывалось в памяти, как на почте корреспонденция «до востребования». Конечно, иногда и забывалась, но не раньше, чем проходили сроки давности. Этому Сан Саныча научила служба, этому его научила жизнь. Лет тридцать назад, работая нелегалом в неближнем зарубежье, он просто обязан был запоминать своих ближних и дальних соседей. Только так он мог обнаружить присутствие подозрительных лиц в своем окружении, только так мог распознать слежку. Провалился он быстро, но привычки остались надолго.

Вот эта бабушка жила в соседнем подъезде.

Эти два мальца в соседнем доме.

Эта парочка в квартале дальше.

Старик с собакой этажом ниже…

Все они мелькали перед окнами более или менее регулярно. Приходящие к ним гости или родственники появлялись реже, но всех их Сан Саныч запомнил в лицо. Все они, вместе взятые, составляли «фон безопасности».

А вот этого ожидающего кого-то на перекрестке парня он видел впервые. Случайный прохожий. Городская улица не колония строгого режима, куда случайным прохожим ход заказан. Мало ли кто и зачем может забрести в незнакомые переулки.

Так-то оно так. И забрести может незнакомец, и отдохнуть, опершись плечом на пыльную стенку, и по сторонам от скуки поглазеть. Может. Но не в этом месте! Уж больно оно удобно с точки зрения ведения слежки. Профессионально удобно. Классически удобно. Открытый обзор на три стороны, бытовая обоснованность местонахождения, насыщенность прохожими…

Но самое главное, что вчера на этом же самом месте стоял точно такой же парень. Просто так стоял. Как и этот. На лице нетерпеливое ожидание. Кажется, даже с цветами. О нем Сан Саныч вспомнил только сейчас. Вчера он его просто увидел, не придав данному факту никакого дополнительного истолкования. Вчера он о нем забыл. Сегодня вспомнил. Два разделенных временем события наложились друг на друга и соединились в единую цепь причинно-следственных связей. Вчера совпало с сегодня!

Интересно, неужели слежка?

И за кем они могут следить? Сан Саныч, отодвинувшись в глубь кухни, чтобы его не было видно с улицы, стал наблюдать. Это занятие было куда интересней тупого перелистывания вчерашних газет. Даже если выяснится, что все его подозрения не более чем игра расшалившегося воображения.

Цепким взглядом оставшегося не у дел, но не утратившего былых навыков профессионала Сан Саныч осмотрел прилегающую к дому территорию. Осмотрел, как учили: слева направо и сверху вниз, не пропуская ни единого метра подконтрольного пространства. Подозрение вызывали три человека — лоточница, как-то уж очень вяло продающая на развес конфеты, посетитель кафе, которого видно через мутное стекло, и сидящий в припаркованных к обочине «Жигулях» водитель.

Неужели все-таки слежка? Вечер обещал быть интересным. Сан Саныч притащил из комнаты кресло, подложил под его ножки, дабы увеличить высоту импровизированного наблюдательного пункта, несколько толстых книг, задернул наполовину шторы, уменьшая размеры смотровой амбразуры, переоделся в темную, менее отсвечивающую в полумраке одежду. Засада была подготовлена и даже благоустроена. Дело оставалось за малым — за внимательностью и усидчивостью охотника. Последнее гарантировалось возрастом наблюдателя. В молодости самым сложным для Сан Саныча во время проведения наблюдательных операций было высидеть несколько часов подряд на одном месте, не отводя глаз от заранее намеченного участка местности, не разговаривая, не дымя в рукав армейской махрой и даже лишний раз не шевелясь из-за опасения демаскировать НП перед противником. Тогда он предпочитал две разведки боем одному наблюдению. С возрастом все изменилось.

Конечно, Сан Саныч чувствовал в своих действиях некоторый налет комичности, но, с другой стороны, человек он свободный, пенсионный и имеет право развлекаться так, как нравится. Кто-то играет в домино, кто-то — в слежку. Последнее для окружающих даже предпочтительней — меньше шума.

Медленно покачиваясь из стороны в сторону для увеличения сектора обзора, Сан Саныч, сам того не заметив, уснул. Что поделать — года. Да и нынешний его наблюдательный пункт мало напоминал те, наскоро отрытые в раскисшем грунте окопчики, где приходилось, скрючившись на подстеленных под живот ветках и плащ-палатках, иногда чуть не по уши в воде, вылеживать дневные часы своей наблюдательной вахты. Смена приходила только в темноте. Если вообще приходила.

Те условия, с точки зрения несения службы, были более удобны, хотя бы потому, что меньше располагали ко сну.

Сан Санычу снились погибшие бойцы и командиры, всполохи осветительных ракет, взрывы, слепые, ощупывающие передний край, пулеметные очереди — страшная реальность его далекой молодости. События нынешнего дня разбередили воспоминания.

Разбудил Сан Саныча гудок прошедшей под окнами машины. Он вздрогнул, кашлянул и проснулся. Фронт стремительно отлетал в небытие вместе с блиндажами, колючей проволокой, запахом гари и котелком с пшенной кашей. Ушли окопы, однополчане, повар, нейтральная полоса. Остался запах каши. Кто-то из нижних соседей готовил еду, о чем информировал весь подъезд посредством вытяжной вентиляции, располагающейся в каждой кухне.

Сан Саныч не сразу сообразил, что он делает в темноте, на кухне, в кресле, которому надлежит стоять в комнате.

Ах да, кажется, он играл в полкового разведчика, а это кресло исполняло роль НП.

Как всегда после сна, жизнь выглядела много скучнее и прозаичнее, чем до него. Сильно затекла шея, по правой ноге мелкими скакунами пробегали мурашки.

— Что-то я совсем на старости лет из ума выжил, — проговорил Сан Саныч, с трудом распрямляя позвоночник, — в шпионов играть начал. Тоже мне, Монтесума Ястребиный Коготь. О-ох…

Еще с минуту поразмышляв о старческом маразме, заставляющем более чем взрослых дяденек играть в детские игры, он встал и пошел включать свет, чтобы начать готовить обычный для него ужин.

Он встал, но до выключателя не дошел. Он случайно взглянул в окно.

На углу, за которым он вел наблюдение, стоял человек! Нет, не тот, но из той же команды. Тот, который ранее сидел в машине.

Он все еще стоял!

Сан Саныч стряхнул остатки сна и, сместившись вдоль окна, взглянул на прижавшуюся к фонарному столбу машину. В машине сидел дневной наблюдатель. И лоточница. Лениво поглядывая по сторонам, они жевали конфеты, выбрасывая фантики через полуоткрытые окна на мостовую.

Сан Саныч верил в случайность, но не в ту, что способна собрать в одной машине трех незнакомых людей. Это была не случайность. Это была слежка. Причем дрянная слежка! Непрофессиональная. Разумным был только выбор места. Все прочее — типичное дилетантство. Вычислить шпиков было по силам любому более или менее сведущему в наружном наблюдении специалисту. У них даже не хватило ума на то, чтобы не собираться вместе!

Кого же они пасут? По всей видимости, таких же лохов, как они сами, раз их до сих пор не потревожили. Работа спецслужб здесь исключается. Их так легко «срисовать» не удалось бы.

Кто же их интересует?

Скорее всего кто-нибудь из богатеньких. Возможно, даже сосед. Почему бы и не сосед? Чем не лакомый кусочек? Надо будет его предупредить. Если, конечно, все это: слежка, люди и машина — не продолжение сна на заданную разведтему. Старость она не радость — от нее и не таких фокусов ожидать можно. Ладно, утром посмотрим. Утро вечера мудренее.

Глава 2

Утром Сан Саныча разбудил грохот. Кровать подпрыгнула под ним, словно норовистый конь, со стен посыпались полки, на кухне загремели кастрюли и сковородки. Брызнули с потолка стекла — все лампочки в люстре разорвались разом с резким хлопком. Потянуло гарью.

Сан Саныч довольно в своей жизни наслушался взрывов и теперь мгновенно, почти безошибочно определил — граната! Где-то рядом рвануло не меньше чем полкило тротила.

С лестничной площадки послышались крики.

Сан Саныч натянул брюки и прошел в коридор. Входной двери не было. Из дверного косяка торчала щепа и вырванные с корнем петли. Пол был завален штукатуркой и кусками сухой краски. Недавно отремонтированная лестничная клетка была изуродована до состояния археологических руин. На нижних ступенях, катаясь в пыли, зажимая рану на ноге, кричал и матерился охранник. Из двери напротив валил дым.

Не успел Сан Саныч предупредить соседа. Утро не оказалось мудренее вечера. Утро оказалось кровавее.

Споро подъехали пожарные, милиция и «Скорая помощь». Из квартиры на носилках вынесли соседа, точнее, то, что от него осталось, трупы охранника и экономки и какую-то изуродованную, но живую молодую женщину.

Милиционеры заталкивали в квартиры высыпавших на лестницу любопытствующих жильцов.

— Граждане, оставайтесь дома. Не мешайте работать следствию.

Милиционерам Сан Саныч показал свое ветеранское удостоверение и спросил, работает ли до сих пор на Петровке его ученик Трегубов. Милиционеры сказали, что работает, и попросили описать все известные, способные заинтересовать следствие факты на отдельном листе.

Чуть позже они послали двух не задействованных в деле сержантов поправить Сан Санычу дверь. В общем, ребята оказались, что называется, своими и даже разрешили бывшему коллеге участвовать в осмотре места происшествия.

При осмотре Сан Саныча поразили даже не последствия взрыва, их он видел на своем веку немало, а остатки обстановки, по которым угадывался изначальный интерьер квартиры. Обстановка была шикарная, в стиле сказок Шехерезады. Ну или чуть пороскошней. Средства на подобные излишества невозможно было добыть честным путем. И нечестным тоже. Такие деньги можно было раздобыть только изощренно преступным путем.

«Может, и к лучшему, прости Господи, что я его не успел предупредить, — подумал Сан Саныч. — Может, есть в том какая-то высшая справедливость? Правда, экономка… Она-то здесь при чем?»

Подъезд силами бригады привлеченных дворников прибрали. Кровь замыли. Вход в квартиру почившего нувориша опечатали.

В подъезде произошли изменения. Телохранители куда-то исчезли. Дверь, ведущая на пятый этаж, осталась открытой. А потом и саму дверь сняли и куда-то уволокли. То ли дворники, то ли предприимчивые жильцы.

Жизнь быстро втянулась в обычную колею. Сан Саныч, как и прежде по утрам, жарил яичницу и поливал кактусы. Он поливал кактусы и посматривал в окно, где видел все тот же привычный пейзаж. Как будто ничего и не случилось. Как будто здесь, в подъезде, в двадцати шагах от поливаемых кактусов совсем недавно не лишили жизни нескольких человек.

Наверное, такова природа человека — вымарывать из памяти неприятные для него события. Наверное, это нормально — забывать то, что не хочется помнить. Словно не было взрыва, словно не стоял на том углу подкарауливающий чужую жизнь убийца, а возле фонаря — машина…

Машина?

Сан Саныч замер. Вода из лейки мимо кактусов лилась на подоконник, на пол.

Машина стояла на том же месте!

Та же машина!

Этого полковник понять не мог. Преступление уже произошло, все, кому назначалось погибнуть, погибли. К чему возвращать сюда машину? Зачем рисковать тем, что какой-нибудь случайный зевака опознает тебя? Зачем наводить на след милицию?

Непонятно.

Может, действительно верна легенда, что преступник всегда возвращается на место преступления? Хотя в своей практике Сан Саныч с подобными примерами не сталкивался и считал, что это досужая выдумка романтически настроенных писателей. Преступник бежит с места преступления. В чащобы, в урманы, за кордон. Подальше от цепких глаз следователя.

Но почему вернулись эти? Вернулись, несмотря на опасность. Несмотря на то, что следствие в разгаре и каждый день здесь рыщет следственная бригада!

Может, они что-то ищут? Может, они для того и взорвали соседнюю квартиру, чтобы впоследствии что-то изъять из нее?

Но тогда почему они объявились так рано?

Загадка.

Сан Саныч вновь оборудовал свой наблюдательный пост. Но теперь он обустраивал его с еще большей тщательностью, чем раньше. Теперь он знал, что слежка не плод его больного воображения и что противник его не бойскаут, играющий в казаки-разбойники. В этой войне бомбы были настоящие. И трупы настоящие.

На этот раз слежка велась не столь топорно. Шпики в одном месте для того, чтобы пожевать конфеты, не сходились и подолгу на отведенных им площадках не застаивались. Наблюдатели постоянно перемещались, вертя своеобразную карусель. Это уже было похоже на работу.

Через сутки Сан Саныч убедился, что вектор интереса слежки не изменился. Внимание шпиков привлекал все тот же подъезд. Похоже, одного только взрыва преступникам показалось мало.

Пора было обращаться за помощью к сослуживцам.

Сан Саныч взял хозяйственную сумку и отправился в магазин за покупками. Он пошел в магазин, но пришел в бюро пропусков одного почтенного, к которому когда-то имел отношение, учреждения.

По местному телефону отставник-полковник набрал известный ему номер и прижал трубку к уху. Далеко не все из его коллег вышли в тираж. Кое-кто еще продолжал тянуть служебную лямку. К кому, как не к ним, обращаться за помощью.

— Дежурный прапорщик слушает!

— Здоров, прапорщик! Соедини-ка меня с шефом.

— Кто его спрашивает?

— Скажи, Саныч. Просто Саныч. Он поймет.

— Генерал будет завтра утром. Я доложу ему о вашем звонке.

— Да ладно, не напрягайся. Я сам утром позвоню.

В конце концов несколько часов ничего не решают. А нижние чины рациональней растрясать с помощью высших. Сверху капать — это вам не снизу брызгать. Заоблачная капель много доходчивей самого отчаянного бултыхания в низах. Приди Сан Саныч к следователям, его, наверное, выслушают, но сделать ничего не сделают. Кому нужны измышления выжившего из ума пенсионера, когда реальных дел невпроворот? Нет, тут без генеральского цеу не обойтись.

В первом попавшемся на пути универсаме Сан Саныч заполнил сумку — не с пустыми же руками возвращаться — и побрел обратно к остановке. Автобус подошел быстро. Полковник сел и задумался о том, кого бы еще подключить к делу, если генерал по тем или иным причинам не сможет ему помочь.

На следующей остановке в автобус ввалилась толпа контролеров, профессионально, словно группа захвата, блокировала входные двери, пошла по салону.

— Граждане, приготовьте проездные билеты!

Контролеры, споро рассортировывая пассажиров на обилеченных и «зайцев», приблизились к Сан Санычу.

— Ваш билетик?

Сан Саныч не понял.

— Что?

— Билетик ваш. Или проездное удостоверение.

— Да вы что, ребята, я же пенсионер.

— Тогда пенсионную книжку.

— А моего лица вам недостаточно? И вот этих седин? Могу еще показать анализ мочи. Он у меня соответствует возрасту. С подростковым не спутаешь.

— Вы лучше билет покажите. Прокомпостированный.

— Вы что-то, ребята, видно, недопонимаете. Я уже двадцать лет имею право ездить на городском транспорте бесплатно. Я пен-си-о-нер!

— Понимаем, не понимаем, наше дело маленькое: есть билет — езжай, нет — выходи. Все остальные вопросы — к начальству.

— А где начальство?

— На конечной остановке.

Делать нечего, пришлось ехать. Не врукопашную же с должностными идиотами вступать?

На конечной остановке разбираться долго не пришлось.

— Вы что, парни, охренели? — обалдело начальство при виде безбилетного улова. — Вы что, не видите, что этому «зайцу» в обед исполнилось сто лет? Вы что, хотите смертный грех на душу взять?

— А кто их разберет? Вы сами, когда инструктировали, говорили…

— Говорили, говорили… В слесарную яму вас надо, а не на контроль. Тоже мне деятели. Живого «зайца» от полумертвого пенсионера отличить не могут! Извиняй, дедушка. Перестарались пацаны. У них, сам видишь, умственное созревание за половым не успевает. Девочек от старушек с грехом пополам отличать научились, а юношей от стариков еще нет. Вы подождите с часок, мы вас обратно на машине доставим. Уж коли виновны.

— Да ладно, я как-нибудь сам доберусь.

Домой Сан Саныч добрался только через полтора часа с напрочь испорченным настроением. Не в его возрасте такие экскурсии совершать.

Не переставая ворчать и ругаться, Полковник прошел на кухню. Его приученный к порядку желудок давно требовал горячей каши. А зад — мягкого кресла.

Поставив на огонь воду, Сан Саныч вытащил из шкафа металлическую коробку с крупой и снял крышку.

«Два стакана на литр воды, — повторил он про себя рецептуру, — масло, соль по вкусу. Аппетит по настроению».

Сан Саныч нашел стакан и глубоко погрузил его в крупу. Погрузил, но не вытащил наружу и не опрокинул над кастрюлей с водой. Что-то затормозило его действие. Какое-то смутное подозрение. Или предчувствие.

Он убрал руку и задумался. Многолетняя практика оперативной работы научила его доверять предчувствиям. Даже самым на первый взгляд неаргументированным.

Что заставило его остановиться? Странный, донесшийся с лестничной площадки звук? Вид коробки с крупой? Запах газа? Запоздало осознанная информация, полученная на подходах к дому? Что?

Сан Саныч постарался восстановить в памяти события последнего получаса: зашел в подъезд, поднялся на лифте до четвертого этажа, прошел еще один марш пешком, открыл входную дверь… Вроде все чисто. Все как обычно. Потом: коридор, ванная, кухня, газ, крупа…

На крупе он и споткнулся. На крупе…

Сан Саныч еще раз внимательно осмотрел коробку, пошевелил крупу пальцем, попробовал на вкус. Нормальная крупа. Сухая. Точно такая, как была в последний раз…

В последний раз? Вчера, нет, позавчера он точно так же зачерпывал ее стаканом и сыпал в кастрюлю…

Он зачерпывал ее!

А где же воронка от выбранной крупы? Ямка где?!

Сан Саныч очень осторожно снял остальные коробки и откинул крышки. Поверхность круп была ровной, какой она бывает, если коробку аккуратно потрясти в руках.

Она не могла быть такой!

Но была!

Это могло означать только одно — крупы кто-то высыпал из коробок, а потом ссыпал обратно. Это означало, что в квартире Полковника побывал посторонний.

А если это просто невнимательность? Если он сам перетряс их, прибираясь на кухне, и забыл об этом? Нельзя делать вывод, основываясь только на одном наблюдении. Необходимо искать новые подтверждения возникшим подозрениям. Так учили их в полковой разведке и потом всю жизнь, во всех прочих разведках и спецотрядах. Истина есть сумма доказательств!

Надо искать доказательства. Или их отсутствие.

Сан Саныч еще раз обошел всю квартиру, но уже не как ее хозяин, а как следователь. И не просто как следователь, а как следователь, от успехов расследования которого зависела вся его карьера, вся его профессиональная честь. Он прошел квартиру чуть ли не ползком, осматривая каждый сантиметр пола, заглядывая под каждый стул, ковыряясь в каждой соринке.

Он осмотрел все и убедился, что в квартире побывал посторонний.

В коридоре он нашел кусочек отлетевшей от обуви земли, видом и цветом не соответствующий местам, где он бывал. Он вообще последнее время по земле не ходил — только по асфальту.

Обратил внимание на сдвинутую под ванной банку с краской, которой он не касался месяца четыре. Кольцо свободного от пыли пола не совпадало с донышком банки. Ее подняли, но поставили чуть небрежно.

Он обратил внимание еще на десяток изменений в местоположении известных ему вещей. Миллиметровых изменений. Но все-таки изменений.

В доме был посторонний. Вне всяких сомнений!

Но зачем? И когда?

Когда — все просто. Не позже чем три часа назад. Комочек земли с обуви еще даже не успел подсохнуть и рассыпаться в пыль. Скорее всего даже два часа назад. Когда Сан Саныча мурыжили нерадивые контролеры. Контролеры?

Нерадивые?

А может, очень даже радивые? Может, даже ретивые!

Черт возьми! Как же он сразу не догадался? Абсолютного на вид пенсионера пацаны-контролеры волокут на край города только для того, чтобы принести ему, голосом вышестоящего начальства, извинения! Ерунда какая-то.

Или чей-то злой умысел? Именно умысел!

Им нужны были эти два-три часа отсутствия хозяина в его собственной квартире. Им необходимо было время для работы. Где его взять, если ответственный квартиросъемщик пенсионер и более чем на тридцать минут свою берлогу не покидает? Как изолировать от собственных квадратных метров? Только травить как «зайца» контролерскими «собаками». Подобное происшествие потерпевшего возмутит, но подозрений не вызовет. Причем чем больше возмутит, тем больше не вызовет. Сильные эмоции не способствуют рассудочности.

И главное, как славно неизвестные злоумышленники подгадали время незваного визита. Дверь, перекрывающая ход с четвертого этажа на пятый, убрана, охрана отбыла в неизвестном направлении по причине отсутствия необходимости кого бы то ни было охранять, соседей на лестничной клетке нет. Выламывай дверь — никто не помешает, никто не заметит. А если и заметит, то после имевшего места инцидента со взрывом побоится нос за порог высунуть.

Ах, как вовремя случилось покушение! В пору до земли поклониться преступникам, ведущим свои бесконечные разборки. Так вычистить подходы к объекту! И так к месту!

Вот именно, к месту! Вчера взрыв — сегодня обыск. Тютелька в тютельку!

А если довести эту мысль до логического конца? Если на секунду представить, что мафиозной разборки не было? Если допустить такую безумную мысль?

Тогда все встает на свои места. Тогда понятно, почему слежка была продолжена после того, как разборка состоялась, зачем вошли в автобус липовые контролеры, по какой причине прогремел взрыв.

Взрыв расчищал подходы к объекту интереса. Не более того! Взрыв устранял с пути злоумышленников непреодолимое препятствие в виде дополнительной двери и неусыпно бдящей за ней охраны. Невероятно?

Но очень похоже на правду. Иначе зачем неизвестным преступникам обыскивать квартиру не имеющего никакого отношения к преступной деятельности жильца?

Отсюда следует, что сосед, и его телохранители, и экономка, и неизвестная женщина пали жертвами интереса к персоне Сан Саныча. Как ни дико это звучит.

Единственное обстоятельство, которое может опровергнуть данное логическое построение, — это обыск соседней квартиры. Обыск после взрыва.

Сан Саныч вышел на лестничную клетку и внимательно изучил замки, петли, печати на двери.

Нет, дверь не вскрывали. Это было абсолютно точно. Значит, преступников интересовала не эта, а противоположная квартира. Квартира Сан Саныча.

Но какого же масштаба тогда должен быть этот самый интерес, если во имя его легко пожертвовали тремя жизнями?

Сан Саныч надолго задумался. Знакомство с людьми, способными ради того, чтобы покопаться в чужих вещах, на тройное убийство, лично ему ничего доброго не сулило. Это были очень страшные люди. И ставили они перед собой очень страшные цели. Но какие?

На этот вопрос у Сан Саныча не было ответа. В его квартире не хранились мешки с наркотиками и не было припрятано золото партии. Единственный из имеющихся в его распоряжении драгметаллов помещался у него во рту в виде золотой коронки. Но вряд ли из-за этих трех граммов преступники будут пулять в окна из гранатометов.

Что еще может интересовать злодеев? Информация? Но что он может знать такого, за что не страшно литрами разливать чужую кровь? Секреты, в которые он посвящен, давно устарели. Сегодня гораздо более секретные сведения публикует любая мало-мальски уважающая себя газета. Чужие секреты?

Может быть. Их Сан Саныч знал немало. Но максимум, на что они тянули — это на одну куриную смерть. Но никак не на человеческие. Чужие секреты, о значимости которых он не догадывается?

Это уже теплее. Такое возможно. Лет пять-семь назад один из бывших сослуживцев, вернее даже учеников Сан Саныча, передавал ему на хранение пакет, который он оставил у себя до времени, надежно припрятав на случай проникновения в квартиру воров. Сослуживец с тех пор не объявлялся, о пакете Сан Саныч благополучно забыл.

Может быть, он?

Правда, ни о чем таком сослуживец не предупреждал. Просто просил спрятать. Неужели в столь непритязательном на вид конверте заключена такая разрушительная, что двери вылетают, сила? Тогда лучше от него избавиться.

Сан Саныч вытащил старую записную книжку и нашел нужный номер.

— Ивана Степановича можно? — попросил Сан Саныч.

В трубке никто долго не отвечал.

— Ивана Степановича нет.

— Тогда я с вашего позволения позвоню попозже.

— Ивана Степановича вообще нет. Он умер.

— Когда?

— Месяц назад.

— Извините за бестактность, но нельзя ли спросить, от чего. Я его старый сослуживец.

— Мне бы не хотелось об этом говорить.

— И все же я вас очень прошу. Мы вместе работали. Прекрасно знали друг друга…

— Он погиб. Его убили. Извините.

Гудки.

Сан Саныч положил трубку. В сплошном частоколе не имевших ответа вопросов объявилась брешь. Но это не радовало.

Неужели четвертый труп? Ради какого-то миниатюрного конверта?

Нет, не верится. Скорее всего это просто совпадение. Вполне вероятно, что все эти события: слежка, взрыв, обыск, конверт, смерть сослуживца, его передавшего, — отдельные, никак не связанные друг с другом события, нелепо объединенные фантазией находящегося не у дел и от того скучающего пенсионера. Наверное, это все-таки более вероятно, чем замысловатый заговор с пакетами и убийствами. Все в жизни обычно имеет простое объяснение. Это Сан Саныч помнил еще со времен службы.

Но тем не менее информацию следовало проверить. Другой все равно не было.

Сан Саныч связался с сослуживцами.

Полученная информация сразила его наповал.

Его ученик и сослуживец не просто погиб. Он был похищен неизвестными людьми, находился в неустановленном месте несколько недель и, наконец, был обнаружен в ста километрах от города в заброшенном и заполненном водой песчаном карьере. Его труп был изуродован до неузнаваемости. Медицинская экспертиза установила, что все эти бесчисленные телесные повреждения он получил еще живым! Все эти недели его беспрерывно и жестоко пытали. Кроме того, неустановленные преступники в первые после его исчезновения часы и дни перетряхнули его квартиру, дачу и квартиру матери.

Преступники явно что-то искали.

От такой информации Сан Саныч отмахнуться уже не мог.

Возможно, преступники вели поиск именно того, что хранилось в квартире Сан Саныча. Вопрос — ищут они наверняка или только предполагают, что это что-то может находиться у него?

Скорее всего предполагают. Иначе действовали бы более решительно и целенаправленно. Скорее всего они проверяют всех друзей и сослуживцев покойного, которым он мог доверить свой секрет. Сан Саныч был только одним из многих. Поэтому и следили, вместо того чтобы нагло вломиться в интересующую их квартиру. В свою очередь, недавний взрыв сигнализирует о том, что круги сужаются, что прочие претенденты один за другим отпадают. Ради одного из многих трупы наваливать не будут. Многих не осталось. Осталось несколько. И Сан Саныч среди них.

Все это говорит о том, что скоро последует новый визит. И уже не такой вежливый.

Все говорит о том, что во имя сохранения спокойной старости пора переходить от томной созерцательности к решительным действиям. А то как бы не пришлось раньше времени повстречаться с Иваном Степановичем.

В первую очередь следовало определить круг интересов преступников. К кому еще они проявили свое небескорыстное внимание?

Сан Саныч связался со своими друзьями-приятелями. Все они хорошо знали и Ивана Степановича.

— Хочу, мужики, вас в городки поиграть пригласить. Косточки на старости лет поразмять. А то, поди, вы плесенью давно взялись?

— Да ты что, Сан Саныч! Вспомнил! Мы биту сто лет в руках не держали. Уволь от таких испытаний.

— Буде прибедняться-то, — не принимал Сан Саныч на веру сетования о вконец износившемся здоровье. — Кабы я вас на баню с девочками скликал, поди, отыскались бы силенки. Поди, молодыми козликами бы поскакали?

— Сравнил тоже — то ли палку в деревяшки бросать, то ли… спинку парить, — хохотали ветераны.

— В общем, жду. И наперед предупреждаю — добром не придете, всей командой в гости завалимся, все продукты, спиртное и курево истребим.

— Ладно, черт с тобой, если ты такой банный лист.

— Такой, такой. На то у меня свои причины имеются.

— Так бы сразу и говорил.

Глава 3

На городошную площадку ветераны подтягивались вразнобой. О былой пунктуальности речи не было.

— Пока собирался, пока спортивный костюм искал…

— Внуки вцепились, куда да куда идешь — не оторвать…

— У меня же процедуры…

Это раньше на сборы требовалось три минуты — только портянки на ногу намотать да пистолет в кобуру засунуть.

— Ну показывай, где здесь твой палкодром?

Пока разбирали биты, пока ставили фигуры, Сан Саныч аккуратно выяснял, не случались ли с его товарищами в последнее время какие-нибудь происшествия. Например, не забирались ли воры, не торчали ли у подъезда подозрительные люди.

Нет, все было как обычно. Нормально.

Покидав с полчаса биты, старички утомились и потянули из заплечных торб заранее припасенную снедь. Разложили продуктовый запас на траве на газетках, сели вокруг.

— Ну прямо отдых после боя, — хмыкнул кто-то. — Разве только фронтовых ста грамм не хватает.

— Не хватает — сбегаем!

— Кончай бузить, Борис. Какие сто грамм! От силы десять и те наружно, на ягодицу, перед уколом.

— Ладно, хватит трепаться. Давай, Полковник, выкладывай.

— Что выкладывать-то? Все уже на столе.

— Не хочешь ли ты сказать, что выманил нас сюда исключительно для спортивных упражнений и пикника на свежем воздухе?

— Врать не буду, корысть имеется. Но какая — сказать пока не могу. Уж извиняйте. Сам еще во всем до конца не разобрался. Единственно, что попрошу, постарайтесь на денек, на два из квартир своих уехать. Шуму перед отъездом побольше поднимите…

— Проверка на вшивость? Провоцирована противника с целью выявления слежки? Не перегибаешь, Полковник? Кому и для каких целей может понадобиться жилище выживших из ума стариканов?

— Мое, кажется, уже понадобилось.

— Ладно, будем считать, что ты знаешь, что делаешь. Так и быть, съездим на огороды, грядки пополем.

— Контроль твой?

— Что вы. Мне дай бог со своими делами управиться. Вы уж как-нибудь сами расстарайтесь.

— Понятно. Лови того, не скажу кого, не скажу где, полагаясь исключительно на свои силы. Словишь — устная благодарность командования. Упустишь — трибунал. Все в лучших традициях фронтовой разведки.

— Формы связи?

— Телефон, естественно, без деталировки и оздоровительно-спортивные мероприятия.

— Частые?

— Что частые?

— Сомнительно-оздоровительные мероприятия?

— По мере необходимости.

— Похоже, мы станем заядлыми городошниками, век бы этих палок в руках не держать.

— Скажи спасибо, что он не выбрал в качестве общего увлечения бег на сверхдальние дистанции…

Дома Сан Саныч вскрыл тайник, вытащил находившийся в нем конверт. Обыкновенный конверт, без надписей и штемпелей. Конверт, который никто никогда никуда не отправлял. Ножом Сан Саныч вспорол защитный полиэтиленовый мешок и конверт, вытряхнул тонкую коробочку, спаянную из двух тонких металлических пластин, с залитой застывшим клеем прорезью в верхней части.

— Упаковка прямо-таки сказочная: в сундуке — ларец, в ларце — яйцо, в яйце — игла, в игле — ни хрена, — тихо злился Сан Саныч, ковыряя ножом корочку клея.

Из защитного чехла вывалилась компьютерная дискета. Самая обыкновенная. Вроде тех, что большинством населения используются для электронных развлечений.

«Так вот из-за чего разыгрался весь этот кровавый сыр-бор, — размышлял Сан Саныч, вертя дискету в руках. — Хочется надеяться, что здесь записан не вариант игры в крестики-нолики».

Сан Саныч перебрал в памяти всех имевших доступ к компьютерам знакомых, которые могли бы помочь ответить на этот вопрос. Частные владельцы отпали сразу. Во-первых, не хотелось подставлять под возможный удар своих близких друзей. Во-вторых, Сан Саныч хоть и не был спецом в электронике — всю свою жизнь обходился вечными перьями, карандашами да собственной памятью, но детективные книжки почитывал и знал, что с работающего компьютера можно запросто снять информацию, подключившись, например, к электрической сети. Ему нужен был компьютер, установленный в защищенном помещении. Лучше бы в УВД. Но можно, например, и в банке. Визит в банк все-таки менее подозрителен, чем в родные пенаты.

Сан Саныч поднял телефонную трубку.

— Сбербанк? Мне бы Степанова. Ах, их трое? Тогда того, который по перегоревшим чайникам и вычислительной технике.

Степанов? Сан Саныч беспокоит. Как так не узнаешь? Когда в щекотливом деле поспособствовать — узнаешь, а когда долг платежом красен — нет! Лет десять назад ты на память не жаловался. Вот-вот. Я и есть.

Дело у меня к тебе на полмиллиона дореформенных рублей. Приемник у меня наградной, с подписью министра нашего, разговаривать отказывается. В мастерскую отдавать опасаюсь, чтобы надпись сердцу дорогую не попортили. На тебя вся надежда. Поспособствуешь? Нет, ко мне заходить не обязательно. Я сам как-нибудь до тебя дотопаю. В моем возрасте каждый пройденный шаг — это шаг от инфаркта. Скажи там охране, чтобы пропустили.

В Сбербанке Сан Саныч вокруг да около ходить не стал.

— Слушай, Степанов, не в службу, а в дружбу, запусти мне вот эту дискету на экран.

— А что там?

— Да игра одна такая, сексуальная. Расчлененка. Там кто-то голую бабу на куски изрезал, а мне ее надо снова по частям собрать. Интересная игра. Отставникам-пенсионерам УВД нравится. Говорят, навевает воспоминания. Вот хочу попробовать. А то как-то неудобно отставать от новых веяний. А ты пока где-нибудь в приемнике поковыряйся. Лады? Напиши, какие кнопки нажимать, и ступай себе.

Ступай, ступай. Неудобно мне такими развлечениями под чужим приглядом заниматься. Все-таки баба, хоть и изрезанная. А я как управлюсь — тебя кликну.

Прочитывая написанные Степановым на бумажке команды, Сан Саныч с грехом пополам вывел информацию, заключенную в дискете, на экран. Информация была — ложись и помирай. Что четверо человек уже и сделали. Похоже, его ученик был не промах и перед уходом из соответствующих органов передрал несколько десятков досье, заведенных на некоторых начинавших набирать тогда силу политиков. Для чего он это сделал и как сделал, спросить у него сейчас было невозможно.

Перелистывая электронные страницы, Сан Саныч то и дело натыкался на известные лица. То, что он узнавал о них, несомненно, могло способствовать их еще большей известности. Но со знаком минус.

С жирным знаком минус.

Этот, будучи борцом за идею, а в дальнейшем диссидентом, добровольно пошел в сексоты и благополучно накатал полета доносов на своих соратников и друзей. Что не помешало ему, уже из-за границы, громогласно клеймить палачей, заковавших его соратников и друзей на основании и его тайных показаний в кандалы.

Другой и вовсе стал отщепенцем общества по служебной обязанности и наущению вышестоящего начальства. В дальнейшем ему так понравилась игра в революционную деятельность, что он забыл первоначальную цель своего задания и с увлечением окунулся в политические интриги, не забывая при этом бомбардировать начальство просьбами об изъятии из архивов порочащих его материалов. Просьбы он подкреплял деловыми с многими нулями предложениями.

Еще один попался на крючок органов по причине своей половой невоздержанности, выразившейся в совращении малолетней родственницы в особо извращенной форме, вкупе с ее не отличающейся сексуальной разборчивостью мамашей. Уголовное дело замяли взамен принятия помилованного преступника в штат секретных сотрудников.

Еще один…

Еще…

И еще… На остальных у Сан Саныча уже не было времени.

Как же такая информация до сего дня не всплыла на свет божий? Кто же ее так умело притопил, что даже малого кончика не показалось на поверхности бушующего океана политических страстей?

Или ее вовремя изъяли из архивов соответствующих органов? Вполне вероятно. Для того революции и делаются, чтобы кто-то, воспользовавшись общей суматохой, мог разрешить свои личные дела. Наверное, поэтому и первые залпы революционных орудий, и первые пожары, как правило, случаются не подле казарм и арсеналов, а все больше в государственных и полицейских архивах. И воды для пожарных брандспойтов, как назло, не находится, и связь, чтобы подмогу вызвать, не работает. Специфика такая революционная. Первый снаряд — непременно в информацию. Всегда так было. И во французскую революцию, и в семнадцатом году, и в нынешние, не такие кровавые, но почему-то тоже с пожарами и перекрытой водой.

Горит бумага. Пепел, беспамятство.

Возможно, и эта сгорела. Или «пришла в негодность в результате размокания при затоплении помещения архива прорвавшимися фекальными водами». И такое случается. Даже если к архиву не подходит ни единая труба и располагается он на чердаке.

Та сгорела. А эта, несанкционированно скопированная, сохранилась. Дорогого же она теперь стоит. И главное, покупателя искать не надо. Вот он, покупатель, — на этих страницах, сумрачно глядит с фотографий. Этот не поскупится. Этот даст полную цену. Только попроси.

Уж не для этих ли целей дублировал архивы ученик Сан Саныча? Не для создания ли предпосылок семейного финансово-материального благополучия поколений эдак на сто вперед? Но почему тогда не сторговался?

Или он преследовал какие-то политические цели?

В любом случае он высунулся. Ведь узнали же как-то преступники о существовании дубль-архива. Значит, где-то проговорился…

Сейчас гадать бессмысленно. Сейчас надо думать, что с этим делать.

Времени прочитывать весь архив у Сан Саныча не было, да и не интересны ему были чужие тайны. Он не прачка, которой по должности положено перетряхивать да перестирывать не принадлежащее ей грязное белье. Много знаешь — грустно живешь. И мало.

И тех немногих сведений о не сходящих с экрана телевизора политических деятелях, с которыми он успел ознакомиться, хватало с избытком, чтобы потерять веру в человеческую порядочность.

Сан Саныч выключил компьютер.

— Как успехи на игровом фронте? — поинтересовался подошедший Степанов.

— Нормальные успехи. Деваха получилась замечательная. Роскошная деваха. Такие формы, что чуть из экрана не вываливаются. Одну деталь, правда, я куда надо пристроить так и не смог, ну да она мне по моему возрасту и без надобности. Мне уже процесс важен, а не результат. А у тебя что?

— Все в порядке. Работает приемник. И работал. Вы просто батарейки наоборот вставили.

— Надо же! Я думал, мне электронщик требуется, а выходит, окулист. Плюс от минуса не отличил! Не там поломку искал.

— Я приемник почистил, новые элементы вставил, так что теперь месяца два проблем не будет.

— Вот это славно. Вот за это спасибо. Если еще что сломается или новую игрушку какую-нибудь добуду — сразу к тебе. Не прогонишь?

— Что вы, Сан Саныч. В любое время!

— Вот и славно.

Глава 4

Первые результаты появились через неделю.

— Алло, Саныч? Тут такое дело, гости ко мне приезжали. Из Тамбова. Те, которых я ждал. День побыли и съехали. Я с ними даже толком не пообщался. Торопились очень. А так больше никаких новостей. Нормальная скучно-пенсионерская жизнь. От завтрака до ужина.

— Так, может, разнообразим жизнь? Может, встретимся, пообщаемся. Мне вот новые городошные биты привезли. Покажу.

— Ну да, я все забываю, что вхожу в команду кидал-пескосыпов… Биту, говоришь? Биту обязательно! Бита — это первое дело. Это даже интересней ишиаса. Где встретимся, тренер?

— Давай в сквере возле кинотеатра через час.

— Согласен. Палки принести не забудь… Через час ветераны городошного спорта с неподдельным интересом крутили в руках обитую вкруговую полосами металла биту, восхищенно прицокивая языками.

— Ай бита! Ну и бита! Прибить бы кого этой битой.

— Ты сильно-то не резвись, — притормаживал Сан Саныч.

— Я же по делу. Я же про биту! Исключительная бита! Прямая. Круглая. Деревянная.

— О деле давай, клоун.

— А дело у нас одно — городошное. Палки ставить, палки бросать.

— Тьфу на тебя.

— Ладно, тренер. Расслабься. А то желчь разольется.

В общем, съехал я два дня назад к старинным приятелям в славный город Ярославль. Родственников, естественно, с собой прихватил. Сборы-проводы развел, разве только духовой оркестр не приглашал. Всем соседям наказал за дверью присматривать, газеты из почтового ящика вынимать. Со всеми сослуживцами по телефону попрощался. Короче, известил о своем отбытии полгорода.

При уходе на входную и наружные двери поставил меточки. Самые примитивные — мелкий сор придвинул, согнутые пополам волоски в щель косяка всунул, в замочную скважину крупинку мела втолкнул. А еще дня за три до того домочадцам запретил уборкой заниматься. Ну чтобы погуще пыли было.

Отбыл, значит. Ярославль мне понравился. Особенно архитектурные ансамбли второй половины девятнадцатого века. И люди понравились. Душевные люди ярославцы…

— Архитектура, говоришь? И люди?

— И люди.

— Зануда ты, Семен. Причем редкостная. Всю жизнь нервы трепал и теперь туда же.

— А если кому неинтересно меня слушать, так я могу и замолчать. Или вот о городках поговорить. К примеру, вот об этой бите…

— Ладно. Валяй. Изгаляйся. На твоей улице праздник.

— Ну так продолжаю. Ярославль мне понравился. Но еще больше понравилась дверь собственной квартиры, когда я вернулся. Мел в замочной скважине был растерт в пыль. То есть кто-то лазил в нее ключом или чем-то подобным. Допустим, это могли баловаться подростки — подумал я, но как же тогда замеченная мною грязь на полу по другую сторону двери? Я когда уходил, дверь нарочно широко не открывал — протискивался в узкую щелку. В такую же щелку и возвращался. А контрольные соринки на два десятка сантиметров дальше сдвинуты были. То есть дверь открывалась шире, чем растворял ее я. То есть кто-то без меня гостил в моей квартире!

— Уверен?

— Абсолютно. Причем этот кто-то все комнаты обошел, все двери открыл. Даже в кладовку.

— А если это было только ограбление?

— Все вещи и ценности на местах. Ничего не пропало. Но что интересно, все эти вещи сдвигались или поднимались и ставились в то же самое место. Нет, об ограблении здесь говорить не приходится. Я специально на видном месте кошелек с деньгами оставлял, так ни купюры не пропало! Обыск это. И ничего, кроме обыска!

— Значит, все-таки обыск.

— Шмонали добросовестно, но без профессионального лоска. Иначе каждую соринку бы на место поставили. Скорее всего любители. Но очень квалифицированные. А если профессионалы, то абсолютно уверенные, что мы ни о чем не догадываемся. Такие мои выводы. А о том, что искали, я надеюсь услышать от тебя.

— А соседи ничего не видели?

— Нет. Вечером перегорело электричество, и до утра в подъезде была кромешная темнота. Так что увидеть что-либо не было никакой возможности.

— Твои о причине поездки в Ярославль не догадываются?

— Нет.

— Ясно. Ну что, пошли покидаем для разминки биты?

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Какой?

— Насчет того, что искали.

— Извини, но пока ничего сказать не могу. Не хватает информации. Предполагаю, что все эти поиски связаны с гибелью Ивана Степановича. Это уже точно.

Еще через несколько часов стали известны подробности еще одного проникновения.

Вошли ночью…

Ничего не взяли…

Перещупали каждый предмет обстановки…

Соседи ничего не заметили…

Все то же самое, как в первых двух случаях.

А вот четвертый обыск прошел не так гладко.

Хозяин квартиры отбыл, как и договаривались, в пятницу вечером на все выходные на дачные грядки. Соседи видели его отъезд, знали, когда он должен вернуться. Квартира осталась пустой, к полному удовольствию любопытствующих визитеров. Ловушки обнаружения были установлены и насторожены, оставалось только дождаться дичи.

Гости объявились в ту же ночь. И в ту же ночь, как назло, в гости к отцу заявился его сын. Полгода он был в отлучке в заграничной командировке и именно в этот вечер, не раньше, не позже, вернулся. Не заезжая в семью, прямо из аэропорта (благо, что по дороге) он на «пару минут» заскочил в родительский дом, то ли разволновавшись по причине накануне увиденного дурного сна, то ли просто соскучившись.

Наружка, по всей видимости, не зная его в лицо, прохлопала его проход. Дежурившая в подъезде группа страховки — пара бомжеского вида молодцов, распивающих подле батареи центрального отопления бутылку портвейна, — не остановила. Ключ у сына был свой. Он мгновенно отпер дверь и прошел в квартиру. Комнаты были темны.

— Отец, ты дома? — успел крикнуть любящий сюрпризы сынок, прежде чем на его затылок из темноты обрушился какой-то тяжелый предмет.

Нет, ночные визитеры не ушли, они продолжили обыск, на этот раз не беспокоясь о сохранении тайны своего пребывания в квартире. Им не оставалось ничего другого, как изобразить ограбление. Они перестали быть невидимками, надо было как-то аргументировать свое нахождение в чужой квартире. Расшвыряв по полу книги и вещи, прихватив с собой все ценное, что обнаружилось во время обыска, они отбыли.

Сын пришел в себя только к утру. Слава богу, что пришел. Он дополз до открытой входной двери, выбрался на лестничную площадку и постучался к соседям. Те вызвали «Скорую помощь» и милицию.

Травмы, полученные пострадавшим, были квалифицированы как тяжкие телесные повреждения, происшествие — как типичное квартирное ограбление. С не самыми великими шансами на поимку преступников.

— В общем, так, мужики, в ваши игры я больше не играю, — твердо заявил вернувшийся с дачи хозяин разграбленной жилплощади. — Черт с ними, с вещами, хотя и они мне не в виде гуманитарной помощи достались, но ставить под удар дорогих мне людей я не согласен. Можете думать что хотите, но городошный спорт я разлюбил. Окончательно и бесповоротно!

Сан Саныч был готов к подобным реакциям. Рано или поздно они должны были проявиться. Люди не могут долго играть втемную. Даже если их об этом просит лучший друг. Они могут быть способны на слепое самопожертвование, но никогда на жертвование своими близкими. Для этого они должны знать, во имя чего рискуют.

Игра вышла за рамки развлечения. Игра приобрела драматический характер. Неизвестный противник решился на демонстрацию силы. Он бил в ситуации, где удара мог избежать. Неожиданно объявившегося в обыскиваемой квартире родственника можно было нейтрализовать с помощью аэрозольного, содержащего газ парализующего действия баллончика, легкого удара в солнечное сплетение или любого иного не влекущего за собой телесные повреждения способа. Но они выбрали удар по голове. Удар, который мог повлечь смертельный исход!

Преступники, желая того или нет, предупреждали о смене тактики борьбы. Они переходили к открытым боевым действиям. Скорее всего эта обыскиваемая квартира была последней. То, что они надеялись отыскать, не поднимая лишнего шума, они не нашли. Бескровные методы себя не оправдали. Единственное, что можно было предпринять дальше, — это допросить людей, которые что-то могли знать об интересующем их предмете. Допросить с пристрастием. Потому что добровольно никто на такие вопросы отвечать не будет. Следующий шаг мог быть только силовым.

Именно поэтому в последнем инциденте они не убоялись показать новые методы. Они предваряли удар запугиванием. Они доказывали делом, что готовы ради достижения своих целей жертвовать чужими жизнями.

Жизнями близких друзей полковника в отставке Дронова.

Такую цену Сан Саныч платить не желал. Оставалось либо капитулировать, либо, как это нередко делали фронтовые разведчики, вызывать огонь на себя. Вызывать огонь на всех — такой команды в лексиконе фронтовых разведчиков не было. Там, где можно было обойтись риском для одного, должен был рисковать один!

Глава 5

Сан Саныч пригласил в гости своего старинного дружка-приятеля, с которым не один пуд соли съел в «полевых» командировках и не одни форменные штаны истер, сидя на стоящих рядом жестких стульях в ведомственных кабинетах. Этому приятелю он верил как себе. И даже больше. Сам он, охраняя свою тайну, мог проговориться, его приятель, оберегая чужую, — никогда!

— И зачем ты затащил меня в свое холостяцкое запустенье? Пылью подышать? Или, разжалобив убогостью обстановки, вымолить денежное вспоможение? Рубля не дам, так и знай! У самого руки, чай, не из седалищного места растут, можешь и подработать.

— Возьми свои деньги, сверни их трубочкой и засунь себе именно туда, откуда у меня не растут руки. Старый сквернослов. А лучше ту же сумму тем же путем, но металлическими рублями самого мелкого достоинства!.. Ну здравствуй, что ли!

— Здравствуй, Саныч! Сколько лет!

— Столько же, сколько зим!

Обнялись ветераны и чуть не пять минут стояли в прихожей, похлопывая друг друга по спинам. В таком возрасте любая такая встреча, как последняя.

— Старый ты хрыч! Нет, чтобы встретиться по-человечески — в ресторане, на худой конец в загородной баньке, под пиво да водочку.

— Не до водки мне и не до баньки. В переплет я угодил.

— Ну?

— Понимаешь, заявился ко мне однажды давний сослуживец и попросил укрыть одну вещицу. Какую — не сказал. Сказал просто: надо оставить до времени в надежном месте. Я сдуру согласился.

— Ты всегда дураком был. Даже когда умным. Многолетнее знакомство допускало известную грубость в общении.

— Куда он запрятал эту вещицу — не знаю. Я ему квартиру в распоряжение предоставил и дачу. Говорю ему: твоя тайна — тебе и прятать. В общем, о местоположении тайника я ни сном ни духом. Знаю, что он ездил на дачу и что долго возился на кухне. Больше ничего.

В этот момент Сан Саныч поднял указательный палец, что означало «внимание», и покачал из стороны в сторону головой. Это означало — все, что он говорил, было ложью. Весь этот треп предназначался для чужих ушей, на тот случай, если были установлены «жучки».

Сан Саныч еще раз задрал палец (еще раз внимание!) и ткнул им в толстый соломенный коврик, лежащий возле порога. Этот коврик лежал здесь лет десять, и в нем Сан Саныч устроил тайник.

Его друг-приятель согласно кивнул подбородком. Он все понял. Одним-единственным жестом указательного пальца ему передали права наследования чужой тайны. Без нотариально заверенного завещания, расписок и тому подобной бюрократии.

Все максимально просто и исчерпывающе ясно. Все так, как и должно быть между людьми, которые абсолютно доверяют друг другу.

— Кстати, чего это мы в прихожей толчемся? — «вспомнил» Сан Саныч. — В доме гость дорогой, а я его у порога держу. На кухню, на кухню. Поближе к холодильнику и столу. Или наша встреча не повод для того, чтобы присовокупить граммульку-другую к ранее употребленным гекалитрам?

Следующие полчаса «жучки», если таковые наряду с тараканами завелись в квартире Сан Саныча, транслировали только «бульки», позвякивания сдвигаемых стаканов и смачные покряхтывания старинных друзей.

Потом еще два часа многоречивые воспоминания бойцов о событиях боевой юности, о былых путях-дорогах, сражениях и победах.

Потом еще час о живых и ушедших в мир иной друзьях-однополчанах.

И лишь в кратких промежутках между возгласами «А помнишь!» и подробным изложением диспозиции разведбатальона во время операции по форсированию речки Чернухи гость интересовался, а чего, собственно, Сан Саныч так разволновался по поводу какого-то там чужого тайника на его кухне и даче.

На что Сан Саныч убедительно объяснял, что он, может быть, и не волновался бы и даже и не вспомнил о той давнишней услуге, оказанной сослуживцу, если бы этот сослуживец не погиб совсем недавно при таинственных обстоятельствах. А ну как причиной тому послужила спрятанная в квартире Сан Саныча посылка? Ведь зачем-то его мучили перед смертью. Что-то пытались вызнать. И по какой-то причине он не устроил тайник у себя дома или на своем огороде. Значит, что-то подозревал, чего-то опасался. — Ну, не знаю, — сомневался гость, уже почти выходя из квартиры, — все это похоже на детективные бредни. Тайники на дачах, таинственные посылки, злодеи, пытки… Не слишком ли громоздко? И потом, откуда они могут узнать, что нужная им вещь спрятана именно у тебя? Ты ведь объявления в газету по этому поводу не давал?

— Так-то оно так, — соглашался Сан Саныч, — но как-то беспокойно.

— Пей валерьянку — две капли на пол-литра водки, — советовал гость. — Но не меньше десяти капель в день. Натощак. Помогает. И выбрось дурь из головы. Никому ты не нужен со своим радикулитом, кроме старых друзей. И им скоро не будешь нужен с подобными шизофреническими капризами…

А сам многозначительно смотрел на придверный половичок, показывал большой палец — мол, порядок, все понял — и резал ладонью поперек шеи: жизнь положу, а просьбу исполню!

Не всегда старые разведчики говорят что думают, а думают что говорят.

— Ну, так я пошел?

— Ну, так и иди!

На том друзья-приятели и расстались.

Глава 6

На другой день из Заречья позвонила взволнованная соседка по даче.

— Александр Александрович, это вы?

— До этого разговора был я.

Соседка не оценила юмора, соседка торопилась высказаться.

— Александр Александрович, я чего звоню — на вашей даче какие-то люди странные. Совсем странные. Утром на машине приехали. Я только встала, гляжу, приехали.

— Что они делают-то, люди?

— Вот из-за этого я и звоню. Я сразу почувствовала неладное, как их увидела. Прямо сердце екнуло. Я вначале думала, это вы с друзьями приехали, а потом гляжу — нет, не вы. Я сразу на почту побежала…

— Что люди делают?

— Что делают? Дачу разбирают. По досочке. Вначале всю вокруг осмотрели, потом по стенам постучали, а потом такими длинными загнутыми железками стали доски отрывать. Я потому и решила вам позвонить.

— А еще что-нибудь делают?

— Еще огород копают.

— Грядки?

— Нет, все подряд. Идут рядком с лопатами и копают. И еще какой-то проволокой в землю тычут.

— Много их?

— Человек десять.

Солидно взялись. И оперативно. Вчера заказ — на другой день исполнение. Такой быстрой реакции Сан Саныч не ожидал. Думал, дня два пройдет, пока они на что-то решатся. А они сегодня объявились. Видно, очень им нужна та посылочка. Видно, допекло их.

— Может, это хулиганы? Может, они доски для продажи воруют? Может, за участковым сходить? — тараторила в трубку соседка. — Я схожу. Пусть он у них документы проверит. Пусть задержит. А то ишь, повадились чужие дачи, пока хозяева отсутствуют, на стройматериалы разбирать. Конечно, доски теперь в цене. Я намедни в магазин зашла, так чуть не обомлела, когда ценники увидала. За такие цены любой дом разобрать можно. Им-то что, они не строили…

— Марь Иванна, — вклинился в пулеметно звучащий монолог Сан Саныч. — А вы не заметили, главный у них там часом не маленький, плешивый мужичишка? В очках и кепке.

— Нет, заправляет у них такой высокий, худой, с залысинами на висках. Симпатичный мужчина. Он еще немного хромает на правую ногу. Я его сразу заприметила. Он сам ничего не делает, в сторонке стоит и смотрит. А если что надо, то к нему приходят и спрашивают. Он еще когда говорит, так как-то странно головой поводит, словно ему отвечать неприятно.

Ай да соседка. Детали излагает, как квалифицированный сыскарь. Или у нас все одинокие, которым нечем занять свободное время, соседки по сути своей профессиональные наблюдатели? Они ведь только то и делают, что в окошки глазеют, замечая, кто, куда, с кем и на сколько пошел. У них глаз натренирован.

— Ну так сходить за участковым? Он от почты недалеко живет. Я мигом.

— Нет, не надо, Марь Иванна. Я их знаю, тех, которые работают. Это я их послал. Решил дачку подремонтировать. А то того и гляди от старости рухнет.

— Дачку надо. Это вы, Александр Александрович, верно сказали. Сколько ей вот так без ремонта стоять? Я свою каждый год крашу да подколачиваю, и то — то тут посыпется, то там отвалится. А ваша, почитай, уж пять годков без ремонта. А строителей вы где нанимали?

— Да я даже и не знаю где. Я знакомых попросил. Они подсобили.

— Вот я и гляжу — не настоящие они строители. Те вначале бы в продмаг побежали, а только потом работать. А эти сразу за лопаты. Вы бы лучше, Александр Александрович, наших местных наняли. С них хоть спрос есть. А эти так разбирают, что как будто даже обратно собирать не надо. Это, конечно, не мое дело, но так ремонтировать — хуже чем ломать.

— А им собирать и не надо. Я решил на прежнем месте новую дачу построить. Трехэтажную. Из красного кирпича. А то как-то неудобно. Нынче все строят, а мы как отдыхали в развалюхах, так и отдыхаем. Так что успокойтесь, Марь Иванна. Все идет как должно. Нормально все.

— Ой, разыгрываете вы меня, Александр Александрович. А я и верю, простодырая. Это каких же деньжищ теперь постройка стоит!

— А мне пенсию прибавили.

— Хи-хи-хи. Вы все шутите, Александр Александрович. Все смеетесь. А можно мне тогда из тех досок, что отламывают, несколько для поправки забора взять? Вы же, наверное, новые ставить будете.

— Да хоть все берите. Мне для новостроя старье не нужно.

— Вот спасибочки. Добрая вы душа, Александр Александрович, А вот у вас еще ставенка была.

— И ставенку. И калитку с лесенкой.

— Дай вам Бог здоровья, Александр Александрович, за доброту. Так я к участковому не иду?

— Не ходите. Я все держу под контролем.

— А бочечку, ту, что под сливом стоит, не отдадите?..

Не успел Сан Саныч положить трубку, как в дверь позвонили.

— Слесарей вызывали? — спросил бравого вида сантехник, показывая зажатый в руках, на манер боевого томагавка, здоровый разводной ключ.

— Нет.

— Ну, это не важно. Что ж ты, папаша, соседей заливаешь? Штукатурку портишь, мебель, настроение. Что же ты людям жить мешаешь?

— Я?!

— Ну не я же. Краны закрывать надо!

— Они у меня всегда закрыты.

— Тогда, значит, в трубах протечка. Тогда стены долбить будем. Чтобы, значит, аварию ликвидировать. Эй, мужики, поднимайтесь сюда.

С лестницы в проем двери протолкнулись еще несколько подобного же вида сантехников.

— Показывай, где у тебя кухня.

— Вы бы хоть ноги вытерли, — кивнул Сан Саныч на половичок у порога.

— Смешной ты, дед. Здесь сейчас столько сора будет — лопатой не выгребешь.

Слесаря, оттерев хозяина к стене, ввалились внутрь. Потащили за собой кувалды, молотки и черт знает еще какой инструмент.

На кухне они, не очень церемонясь, расшвыряли в стороны стулья, сдвинули грудой посуду, сковырнули со стен навесные шкафы.

— Ты, дед, ступай отдыхай. Не мешайся под ногами. Тут дело наше. Мы как протечку найдем — тебе скажем. Понял, дед?

— Как не понять? Очень даже понял. Водопроводное ремесло чужого пригляда не любит. Оно из поколения в поколение. Как положено. От папы к сынкам. Вдруг я какой секрет профессиональный особый угляжу, прокладку там фигурную или штуцер специальный, да сантехникам в соседний жэк стукну.

— Ты чего, дед, скалишься? Ты бы не скалился, а то мы не поглядим на твой преклонный возраст, — пригрозили слесаря. — Тебе сказали — отдыхай. Вот ты и отдыхай! Чего тебе неймется?

— Что это вы, ребятки, так осерчали? Вовсе я не скалюсь. Уж почитай годков десять. Нечем мне скалиться. А на то, что я ворчу по-стариковски, вы внимания не обращайте. Мало ли чего старый человек по глупости сболтнет. Трудитесь во славу горводхоза. Не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.

Последнее заявление хозяина квартиры сантехники-энтузиасты поняли слишком буквально. Судя по грохоту и отчаянному скрипу передвигаемой туда-сюда древней кухонной мебели, они почувствовали себя даже лучше, чем дома. Дома так курочить стены и выламывать полы не станешь.

— А под полом разве трубы проходят? — наивно интересовался Сан Саныч.

— Брысь, дед. Нам лучше знать, где трубы искать. Тебе надо было думать, когда ты соседям на голову воду лил.

Постепенно кухня приобретала первородный вид — кирпич, бетон и ничего более, — а протечки все не было видно. Тяжелая, видно, авария случилась в изношенном жилфонде Сан Саныча. Пришлось слесарям брать в руки кувалды и зубила.

На грохот скоро стали сбегаться встревоженные соседи, в том числе и из соседних подъездов.

— Перестаньте греметь! У меня ребенок второй час уснуть не может!..

— Что вы здесь такое делаете, что у нас штукатурка с потолка сыплется?..

— Ничего особенного, — дружелюбно улыбаясь, успокаивал Сан Саныч возмущенных соседей. — Протечка трубы. Самое обычное дело. Слесари дружными усилиями устраняют аварию. Я правильно излагаю?

— Ага. Устраняем. Протечку, — соглашался стоящий за спиной Сан Саныча с обрезком трубы в руках один из тех самых сантехников.

— Ну можно хотя бы стучать потише?

— Они постараются, — обещал Сан Саныч. — Вы постараетесь?

— Угу. Какой базар, — подтверждал слесарь и замыкал дверь.

К вечеру уставшие сантехники всей бригадой ввалились в комнату.

— Слышь, дед, шагай на кухню.

— Спасибо, я еще не проголодался.

— Давай пошевеливайся! — прикрикивал тот, что был бригадиром-распорядителем «ремонтных» работ.

Прочие поддевали гвоздодерами и с кряканьем выдирали плинтуса вдоль стен.

— А что, в комнатах тоже бывают водопроводные трубы? — искренне удивлялся Сан Саныч.

— Не возникай! — угрожали слесаря, подталкивая его в спину жесткими кулаками. — Сиди и дыши носом. Твое дело сопливое — ждать конца работы.

И Сан Саныч ждал, сидя на кухне на табуретке посреди кучи строительно-мебельного мусора, вспоминая от нечего делать, где, когда и за сколько он приобретал оставленную в комнате мебель.

Жалобно зазвеневший пружинами диван — в шестьдесят девятом на трехмесячный оклад и премию.

Уроненный набок стол — в семьдесят пятом по случаю юбилея трудовой деятельности. Надо же было за чем-то принимать гостей.

Застучавший дверцами, как подбитая птица крыльями, шкаф — в пятьдесят девятом…

Стулья…

Тумбочку…

Книжный шкаф…

Приобретались вещи по-разному и в разное время. Заканчивали свой век одновременно и одинаково.

К ночи стало ясно, что устранить «водопроводную аварию» обычными способами нельзя. Трудная оказалась авария.

Деда выволокли в комнату. Обступили со всех сторон.

— Ну?

— Ну да.

— Что «ну да»?

— А что ну?

Сзади в ребра Сан Санычу больно ткнулась монтировка.

— Кончай изгаляться, дед. Где то, что мы ищем?

— А что вы ищете?

— Не прикидывайся дураком!

— Я не прикидываюсь.

Монтировка точно и сильно ударила в правую почку.

— Аккуратней! — остановил обозленных подчиненных бригадир. — А то он еще рассыплется раньше времени.

— Это, мужики, точно. Здоровье у меня — никуда, — подтвердил Сан Саныч. — Мне чтобы умереть — довольно на кулак взглянуть. Меня даже бить не надо. Так что если вы хотите что-то узнать, вы лучше руки за спиной держите. Подальше от моего лица.

— Падла! — выругался слесарь с монтировкой.

— Ты, дед, меньше шуткуй, а то как бы плакать кровавыми слезками не пришлось, — предупредил бригадир. — А лучше, если хочешь миром разойтись, припомни, где припрятана интересующая нас посылочка. Может, здесь?

Бригадир неожиданно вскинул руку и ударил зажатым в кулаке разводным ключом в телевизор. Лопнувший кинескоп рассыпался на мелкие осколки.

Десять пенсий, припомнил Сан Саныч. Хороший был телевизор.

— Не здесь? Не вспомнил? Тогда, может, вон там?

Гаечный ключ с силой обрушился на двухкассетный магнитофон — подарок управления ветеранам-фронтовикам ко Дню Победы.

— Опять не угадал? Какая досада. Тогда, наверное, здесь.

Новый удар в радиоприемник. Больше бить было нечего.

— А как насчет заслуженных в ратных боях знаков боевого отличия? Может, там, внутри этих благородных побрякушек, тайна хоронится?

Бригадир вывалил на пол перед собой содранные с парадного кителя ордена и медали. Этого Сан Саныч не ожидал. Об этом он не подумал.

— Не трожь награды! — со сдержанной яростью потребовал он.

— Я бы не трогал. Я же понимаю — ратные подвиги, друзья-товарищи, воспоминания юности. Жди меня, и я вернусь… Но как мне иначе узнать истину, как не перещупав каждую находящуюся в этой комнате вещицу? Например, этот орденок. Вдруг именно он укажет мне на то место, где лежит то, что нам нужно. Ну вот вдруг в середине него, как в середине ореха, хоронится разгадка тайны.

В руке бригадира был орден Красной Звезды. Он положил его на обух врубленного в половую доску топора и с силой ударил сверху разводным ключом. И еще раз. И еще.

Сан Саныч инстинктивно зажмурился. Словно перед ним убивали человека. Словно это был не обух топора и не разводной ключ, а плаха и топор, а между ними не орден, а голова живого человека.

Бригадир отбросил в сторону бесформенную лепешку разбитого ордена.

— Слабо делали боевые побрякушки. Я просто удивлен. Просто даже неприятно удивлен. Может, эта медалька попрочнее будет?

На обух топора легла медаль «За отвагу».

— Зря ты это сделал. Сука! — враз осипшим голосом сказал Сан Саныч. И тут же упал от сильного удара в челюсть. — Все равно зря! Квартиру бы я вам, может, и простил. Но не ордена. За ордена с вас особый спрос…

Дальше Сан Саныча били всем скопом. Били не смертельно, потому что он был им еще нужен. Но и не щадили. Умело били. Так, чтобы при минимально возможных повреждениях причинить максимальную боль. Вначале Сан Саныч крепился и только скрипел зубами и в три — в бога, в душу, в мать, как когда-то немцев, материл своих палачей. Но потом сдался и стал кричать в голос. Ему заткнули рот тряпкой и продолжили избиение.

— Вспоминай, дед. Вспоминай. У тебя только два выхода — вспомнить или умереть! Вспоминай…

Прежде чем уйти, предупредили, что придут завтра.

— А ты пока подумай, что тебе важнее — чужие секреты или собственная жизнь. И жди! И бойся! То, что было сегодня, — это пока прелюдия. Не дай тебе бог узнать, что следует за ней!

Еще полчаса Сан Саныч лежал в коридоре, не в силах подняться. Лежал разбитым лицом на придверном половичке, и кровь из его рта густо стекала на плетеную солому, скрывавшую то, что так нужно было незваной бригаде слесарей-сантехников.

Потом Сан Саныч встал и прошел на кухню. Переступая через обломки мебели, штукатурку и раздавленные кактусы, он подошел к окну. Он увидел то, что ожидал увидеть. На тротуаре напротив со скучающим видом стоял с букетом цветов молодой парень. Он ожидал не девушку. Он ожидал Сан Саныча. Через час или два на его место должен будет встать другой точно такой же парень или девушка. Потом еще один. И еще.

Улица была закрыта.

Сан Саныч отыскал среди обломков телефон, поднял трубку и набрал 02.

— Милиция слушает.

И тут же гудки отбоя.

Понятно. Телефонную сеть они тоже контролируют. Безопасные для них разговоры прослушивают, подозрительные прерывают. В общем, обложили со всех сторон.

Надо будет проверить ход через чердак и подвал. Но это потом. А сейчас надо довершить еще одно, не терпящее отлагательств, дело.

Со стоном Полковник опустился на колени и, разгребая пальцами мусор, стал искать изуродованные ордена. Погибшие ордена, как и почившие в бою товарищи, не должны были оставаться на поле брани. Своих покойников разведчики не оставляют на глумление врагам. Своих покойников они всегда уносят с собой. Или предают земле. Собранные ордена Сан Саныч сложил в коробочку, которую засунул глубоко в карман.

Потом он сел на единственный неразломанный табурет и надолго задумался. Надо было искать, как найти выход из положения. И найти сегодня. Потому что завтра его безжалостные визитеры придут продолжить свою работу. А работать они, судя по всему, умеют.

Глава 7

Утром в гости к Сан Санычу заявился участковый инспектор.

— Жалобы на вас от жильцов. Шумите ночью. Спать не даете. Разрешите пройти?

Сан Саныч посторонился.

Участковый начал было шоркать ботинки о коридорный половичок, но вовремя заметил погром и остановился.

— По какой причине шумим? — спросил он, внимательно осматривая квартиру.

— Ремонт у нас, — в тон ответил Сан Саныч.

— Ремонт, говорите? — недоверчиво переспросил участковый. — Какой-то он у вас странный.

— Капитальный. Надоело, знаете, жить в одном и том же интерьере. Вот и решил обновить обстановку. Всю разом. И стены, и пол, и мебель. А то все эти шторочки, шкафчики, стульчики, обои. В такой мебели уже давно никто не живет.

— А не поздно?

— Что не поздно?

— Ну, перестраивать все?

— Ну что вы! Переустраивать жизнь никогда не поздно. Перестройка жизни и, в частности, среды обитания — есть ее продление. Пока живу — надеюсь. Пока надеюсь — живу!

— А что ж вы вначале ломаете?

— «До основанья, а затем». Так мы, старое поколение, привыкли. Вначале надо расчистить площадку для новой жизни. Вот я уже почти расчистил. Видите?

— Вижу. А шумите-то зачем?

— Прощание со старым не бывает без шума.

— А что за люди вчера приходили к вам?

— А это те, которые рушили. Славные ребята. Работяги, каких мало. А говорят, у нас молодое поколение растет инфантильным. Ничуть не бывало! Такую работу провернули — другим бы недели не хватило! Минутки не присели. Покурить ни разу не вышли. Все как пчелки, как пчелки. Все с молотками да ломиками. Чудо что за ребята. Стахановцы. Энтузиасты своего дела. Их бы в тридцатые годы, да к тачкам, да на лесоповал — мы бы тогда не один Беломорканал выстроили, а три! Честное слово, восхищен нашей молодежью — ее бурлением и желанием трудиться. Я думал, они одну кухню отработают, а они всю квартиру успели отбабахать. И даже рассчитаться с собой по полной цене не дали. Такие скромные оказались. А уж так хотелось. Просто руки чесались. Ну ничего, я их еще отыщу. Через газету. Как незаметных героев-тимуровцев. И рассчитаюсь. До последней копейки. Такие поступки нельзя оставлять неоцененными. Вы согласны со мной?

— Ну, в общем и целом да.

— Ну вот и хорошо. Приятно поговорить с разделяющим твои убеждения человеком. А насчет шума обещаю, не повторится. Ну если только чуть-чуть. Самую малость. И недолго. Так и можете передать жильцам. До свидания?

— А что это у вас лицо разбитое?

— Упал случайно.

— А телевизор?

— А я, когда падал, ногой штору зацепил. Гардина упала и точнехонько в кинескоп.

— А магнитофон?

— Другим концом гардины.

— А часы настенные? А посуда?

— Это когда гардина по кинескопу попала, он взорвался и осколки по всей квартире. Ну просто по всей. Как от гранаты.

— А книги? — ткнул участковый носком ботинка в разбросанные по всей квартире, затоптанные томики.

— А я их уже все прочитал. Ничего интересного. Так, лабуда. Я, если книга неинтересная, ее сразу выбрасываю. Зачем макулатуру хранить?

— Вы шутите?

— Что вы. У меня не те года!

— А мне сдается, что вы не всю правду говорите. Мне сдается, что кто-то здесь что-то искал.

— Да что у меня можно искать? Старые портки? Или башмаки стоптанные? Кому они нужны? Нечего у меня взять. Мне только дать можно. Нет. Ремонт это. Обычный ремонт. Вы же знаете — ремонт квартиры равен стихийному бедствию. А это его последствия. Обещаю: недели не пройдет — вы мою квартиру не узнаете. Все подметем. Все уберем. Обеспечим евро-интерьер, ну там, навесные потолки, оконные жалюзи, финские обои. Все как положено. Честное слово — не вру. Иначе зачем бы мне было рушить старую обстановку?

— А кто уберет-то?

— Найду кого-нибудь. Хоть тех же ребят-строителей.

— То есть вы уверены, что здесь никто ничего не искал?

— Абсолютно! Никто и ничего.

— Смотрите. А то если вы что-нибудь такое прятали, о чем преступники узнали, так вы лучше доверьтесь органам охраны правопорядка. Мы обеспечим защиту. Накажем преступников. Мы на то и поставлены, чтобы оберегать покой и имущество граждан.

— Нет, нет. Все в порядке. Никаких проблем. Только ремонт. Один только ремонт и ничего, кроме ремонта. Ступайте себе, лейтенант, спокойно на службу и ни о чем таком не думайте. А через недельку — милости прошу на новоселье. Встречу как дорогого гостя.

— Так я пошел?

— Так идите.

На выходе участковый долго тер ноги о половик. Не с улицы — в квартиру. Из квартиры — на улицу. Все в этом мире перевернулось. Все встало с ног на голову.

Выждав несколько минут, Сан Саныч, охая и причитая, спустился на этаж ниже.

— Здравствуйте, Любовь Ивановна. Вот что я у вас спросить хочу: наш участковый такой высокий, чернявый и с усами? Так, да?

— Что вы, Сан Саныч, маленький, рыжий и без всяких усов. Я его только вчера встретила, когда в магазин ходила.

— Ну, да. Значит, я просто запамятовал. Замучил склероз. Все позабываю. Наверное, я его с нашим старшиной спутал. А вообще-то я к вам за солью зашел. Кончилась соль. А в магазин бежать неохота. Вначале пообедаю, а уж потом схожу. Не откажете по-соседски?

Не было такого участкового инспектора, который приходил в гости к Сан Санычу. В природе не существовало!

Вот так-то!

Не подвело старого оперативника чутье.

Глава 8

Сразу после визита к соседке Сан Саныч вышел на улицу и в первом же газетном киоске скупил все газеты. Даже вчерашние. Даже те, которые залежались больше недели.

С охапкой газет он прошел к ближнему телефону-автомату и тут же заметил, как к нему сзади пристроился вертлявый молодой человек.

— Звоните, юноша, — предложил ему Сан Саныч.

— Нет, нет. Не тревожьтесь, я после вас.

— Я долго буду говорить.

— Я подожду.

— Я очень долго.

— Я очень долго подожду.

Молодой человек встал за спиной Сан Саныча, не сводя глаз с диска телефона.

Сан Саныч набрал номер райотдела милиции.

— Положи трубку! — негромко произнес вежливый юноша.

— Вам что-то не нравится?

— Мне не нравится номер.

— Тогда я могу позвонить по другому.

— Положи трубку! — поддержал юношу еще один подошедший к телефону-автомату прохожий.

— Вам тоже нужен телефон? Вы тоже будете ждать долго? — поинтересовался Сан Саныч.

— Козел! — выругался прохожий, и было видно, что ему очень не хочется ограничиваться одними только ругательствами.

— Вы бы так сразу и сказали, что автомат неисправен, — примирительно пробормотал Сан Саныч. — Я тогда лучше из дома позвоню.

Дома Сан Саныч разложил все купленные газеты и во всех прочел первые страницы, отчеркивая карандашом интересующие его статьи и заметки. В первую очередь он отчеркивал все, что касалось событий, происходящих в депутатском корпусе. Иногда он натыкался на знакомые ему фамилии. И тогда на полях статьи появлялась аккуратная галочка.

Когда информация скопилась в достатке, Сан Саныч сел на телефон.

— Справочная? Подскажите-ка, справочная, как мне отыскать депутата Абрамова В.П. Так. Записываю. Так. Спасибо, справочная, за оперативную работу.

— Будьте добры депутата Абрамова В.П. Занят? А с кем я имею честь? С помощником? Очень приятно. Я хочу высказать свою поддержку последнему выступлению депутата Абрамова В.П., частично опубликованному в газете «Советская Россия», номер 179 и в газете «Комсомольская правда», номер 211. Он абсолютно прав, утверждая, что нравственность общества должна определяться личной нравственностью, природной воспитанностью и наследственной интеллигентностью каждого члена, составляющего данное общество. Он еще более прав, говоря, что достигнуть этого можно только путем ужесточения уголовно-процессуального законодательства и возвращения института цензуры в более сильном, чем ранее, виде.

Пока на экранах страны мы видим одни только голые задницы и лица депутатов, транслируемых в двусмысленно неприличном виде, о воспитании нравственности не может быть и речи. Пропаганда в книгах и газетах секса и эротики провоцирует возникновение тех же явлений в среде рядовых граждан. Что недопустимо! Я сам являюсь полковником милиции в отставке и знаю, к чему ведет политика половой распущенности. Я сам неоднократно вел дела по сексуально-половым преступлениям. Например, в 1971 году в Ростове я расследовал дело об изнасиловании несовершеннолетней учащейся школы номер 17 должностными лицами местного горпрофкома на базе отдыха райпотребсоюза. В ходе расследования выяснилось, что косвенной причиной насилия был просмотр потерпевшей индийских фильмов с элементами чрезмерно романтизированной эротики, что подвигло ее на согласие участвовать в вечеринке, посвященной тридцатилетней годовщине одного из работников горпрофкома. Все это доказывает, что…

— Соединяю вас с депутатом Абрамовым. Минуточку.

— С кем я разговариваю?

— Полковник в отставке Дронов Александр Александрович.

— Какой Дронов? Ты что такое, старый козел, несешь? Какой Ростов? Какое изнасилование? Не было никакого изнасилования. Не было никакого Ростова! Ты что, м…к, порешь?

— Кто это говорит?

— Абрамов это говорит. Абрамов! Мать твою разэдак так. Абрамов!!

— Я очень рад, что имею возможность лично высказать вам свою искреннюю признательность и поддержку вашему последнему выступлению, касающемуся воспитания общественной нравственности и ужесточения ответственности за преступления, направленные против чести и достоинства нашего человека. Я абсолютно согласен с вами, что на преступления, подрывающие основы нравственного воспитания населения, не может распространяться срок давности. Что только примерное наказание всех преступников, совершивших противозаконные акты в данной сфере, вне зависимости от высоты их нынешнего положения, способны улучшить политический климат в стране в целом.

— Ты чего, сука, добиваешься? Чего тебе надо?

— Я хочу от имени ветеранов советской милиции поддержать вашу общественно-политическую и законотворческую деятельность…

— Убью падлу! Своими руками задушу!..

Далее трубка транслировала невнятные крики, хрипы, топот и прочую возню подле телефона. Словно кто-то у кого-то рвал трубку, а кто-то ее не желал отдавать. И только в самом конце голос. Уже гораздо более спокойный голос:

— Чего тебе надо?

— Не понял.

— Надо чего?

— Вам сколько лет?

— Сорок пять.

— А мне за семьдесят.

— Ладно. Что. Вам. Надо.

— Теперь понял. Мне хочется встретиться с вами по поводу событий 1971 года в Ростове, 1976 года в Волгограде, 1979-го в…

— Довольно, я все понял. — И в сторону от трубки: — Ну-ка быстро все вышли из кабинета. Все! Я сказал все!

События 1971, 1976 и 1979 годов были тем немногим, что хранило досье сексота Абрамова и что запомнил Сан Саныч при его беглом пролистывании на экране монитора. Но и этого немногого, кажется, было за глаза.

— Я согласен встретиться. С вами.

— Тогда маленькое предварительное условие. Снять с меня опеку.

— Я не понял.

— Повторяю — снять опеку.

— Я не понял!!

— Тогда я позвоню завтра. До свидания.

Мимо. Этот о дискете ничего не знает. Точнее, раньше ничего не знал.

Жирной чертой Сан Саныч перечеркнул одну из галочек.

Он не опасался, что таким образом наведет на себя новых врагов. Ему это просто не позволят сделать. Если он выйдет на слишком опасных людей, ему просто отрубят связь. Он был уверен, что кто-то тщательно фильтрует каждое его слово, каждый оборот диска телефонного аппарата. При всей кажущейся случайности выбора следующей жертвы он ничем не рисковал. Он не мог промахнуться. Он мог выйти только на союзников преследовавших его недругов или на людей, которым они ПОЗВОЛЯЛИ открыть информацию. В вопросе поиска Хозяина его враги неизбежно становились его союзниками. Он стрелял по площадям, но неизменно попадал в цель, все ближе приближаясь к интересующей его Главной Фигуре.

— Будьте любезны депутата Иванова С.Т.?

Отбой и гудки в трубке. Понятно — промахнулся. Попал на чужого.

— Можно мне услышать депутата Семенова Л.М.?

Пауза.

— Я слушаю.

— Хочу высказать поддержку вашей деятельности, связанной с борьбой за морально-этическое возрождение русского народа, как кладезя мировой культуры и гаранта сохранения цивилизации…

Номер два. Без сучка и задоринки. События 1964, 1967, 1970 годов. Львов. Витебск. Суздаль.

— Но у меня есть условие…

— Я не могу вас понять. Пожалуйста, объясните…

— Простите. Я перезвоню вам завтра. И тут же голос в трубке. Без кручения диска. Без вызова. Просто вдруг возникший голос.

— С вами говорит депутат Семушкин Григорий Аркадьевич. Нам необходимо встретиться.

— Но у меня есть одно непременное условие…

— Я в курсе. Больше вас тревожить не будут.

Дело было сделано. То, чего добивался Сан Саныч, обзванивая депутатов, случилось. На связь вышел Хозяин. Игры с мелюзгой, сопровождающиеся биением посуды, мебели и лица, закончились. Расклад пошел другой. Расклад пошел козырный. И главный из этих козырей — туз — был у Полковника. Найти и вырвать опасную карту из его рук его соперники не смогли. Теперь им ничего не оставалось, как садиться за карточный стол. Им ничего не оставалось, как расписывать новую партию, в новой компании, тем признав равенство неизвестного игрока с собой. И только поэтому его допустили к серьезной игре. Только поэтому с ним разговаривали.

— Когда и как мы встретимся?

— За вами заедет машина. До встречи.

Глава 9

Встреча состоялась через несколько часов. Никаких таинственностей, никаких конспиративных квартир, многократных смен машин и т. п. детективной мишуры не было. Просто Сан Санычу позвонили и попросили быть готовым через полчаса. Потом к подъезду подъехала черная «Волга», из нее вышел одетый в строгий официальный костюм молодой мужчина, поднялся на пятый этаж, позвонил в дверь, подождал, пока ее откроют, и, представившись, попросил сойти вниз. Он не ждал Сан Саныча в передней, не спуская с него глаз, не хватал его под руку, спускаясь по лестнице. Он встал возле машины и открыл дверцу.

— Садитесь, пожалуйста. Разговор происходил в рабочем кабинете депутата.

— Проходите. Садитесь, — указал на один из стульев, стоящих возле Т-образного стола, депутат, оторвавшись на мгновение от телефона. — Одну минуту.

Эту минуту депутат говорил о партиях леса, которые необходимо протолкнуть в обмен на бумагу, и о голосах избирателей, которые понадобятся в недалеких выборах. Ровно через минуту он положил трубку. Он умел ценить время.

— Рад вас видеть, Александр Александрович. Честно признаюсь, хлопот вы нам доставили изрядно.

— Вы мне, между прочим, тоже жизнь не облегчили.

— Зинаида Петровна! Кофе мне и гостю. Вы какой предпочитаете: крепкий, с молоком, с сахаром?

— Без мышьяка.

— У вас хорошо развито чувство юмора.

— То же самое отмечали ваши головорезы. Но вот у них с этим плохо…

— Да, у них с юмором хуже, чем с физподготовкой. Издержки профессии. Я был против использования силовых методов. Меры физического устрашения на людях вашей биографии обычно не срабатывают. Бойцов с пятидесятилетним стажем банальным мордобоем испугать мудрено. Вы ведь и не такое видели? Не так ли? Я возражал. Но меня не послушали. Вы слишком серьезно затронули интересы слишком многих людей. Согласитесь, играть на столь болезненной для политиков струнке и не получить по физиономии — мудрено. Зачем вы ввязались в это дело? Отчего вам не жилось спокойно?

— А меня не спрашивали — хочу я жить спокойно или беспокойно. Меня поставили перед фактом. То есть вначале в морду ткнули, а затем объяснили, по какой причине. Кабы наоборот, я бы, может, и согласился.

— А теперь?

— А теперь нет. Я обидчивый.

— Мы готовы компенсировать понесенные вами моральные и материальные потери. Я понимаю, квартира в престижном районе или деньги вас интересовать не могут. Зачем еще одна квартира или доллары одиноко живущему пенсионеру?! Но есть же какие-то другие радости, которые не подвержены возрастной девальвации. Поездки в экзотические страны, хорошая еда, красивые женщины. Молодых девушек вы еще, надеюсь, замечаете?

— Конечно. Особенно когда они сидят в трамваях, где я стою.

— Ха-ха-ха. Мне кажется, мы найдем с вами общий язык.

— Хотелось бы надеяться.

— Как вы понимаете, нас интересует та вещь, которая попала к вам от вашего бывшего сослуживца. Заметьте — чужая вещь.

— Вещь-то, может, и чужая, а вот заключенная в ней информация — достояние общенациональное. Как памятник архитектуры десятого века. Прятать такое от всеобщего обозрения — не уважать собственный народ. Шедевры общенационального масштаба должны принадлежать всем. Неважно, будь то архитектура, живопись или многотомный труд на тему политической этики.

— Я все понял. Сколько?

— Что сколько?

— Сколько стоит ваш памятник архитектуры?

— Оптом или в розницу? Вас что интересует — все документы или только относящиеся лично к вам?

— Вы зря пытаетесь вывести меня из себя. Я политик, а не рядовой боевик, с коими вам до сего дня приходилось иметь дело. У меня крепкие нервы. Я могу говорить об одном и том же, не повышая голоса, тридцать часов кряду, даже если при этом мне плюют в физиономию. Я могу говорить даже не утираясь, если этого требуют интересы дела. Не отвлекайтесь на пустяки. Назначайте цену. И помните, то, что сегодня возобладала моя точка зрения — о тихом, полюбовном завершении дела, еще не значит, что завтра не возьмет верх другая.

— Я не буду торговаться.

— Будете. У вас нет другого выхода. Вы абсолютный монополист товара, который на рынке пользуется особым спросом. Вас не оставят в покое, даже если от вас отступимся мы. Вы обречены на бесконечную торговлю. Лучше продаться нам, чем кому-то другому. Безопасней продаться раньше, чем позже. Мы дадим хорошую цену.

— Я не буду торговаться.

— Вы обижены?

— Можете считать так. Я не буду торговаться до возвращения ситуации на исходные позиции.

— ???

— Ремонт квартиры — раз. Ремонт дачи — два. Единовременная компенсация семье моего трагически погибшего сослуживца — три.

— Может, лучше деньгами? Для экономии времени.

— Лучше ремонтом. Строить должен тот, кто ломает. Это в высшей степени справедливо. И не пытайтесь экономить, оценивая мою жизнь в один пистолетный патрон. Помните, скупой платит дважды — причем во втором случае сроком. Моя безвременная кончина вам не поможет. Как вы смогли убедиться, дорогой вашему сердцу предмет хранится не у меня дома. Он хранится в совсем другом месте и после моей преждевременной кончины неизбежно выплывет наружу. Так что лучше заплатить деньгами, чем годами жизни за очень колючей проволокой.

— Хорошо. Согласен. И насчет компенсации. И насчет ремонта.

— Евроремонта. Я обещал соседке по даче и приходящему участковому евроремонт. Слово не воробей. Я не могу отказываться от своих слов.

— Все-таки ты наглец.

Словесные реверансы кончились. Началась деловая торговля.

— Наглец тот, кто без спросу вламывается в чужой дом и взламывает этот дом.

Депутат поднял трубку правительственного телефона.

— Слушай, Петро, отряди завтра четыре полные бригады строителей и технику на ремонт квартиры и дачи. Адрес я подскажу позже. И не жмись, не экономь на спичках. Мне эти объекты сейчас важнее, чем достройка собственного коттеджа. В семь работа должна кипеть, как яйца полгода воздерживавшегося матроса. Уяснил? Все. До связи. Ты этого хотел?

— Вы меня не поняли. Я сказал, что ремонтировать должны те, кто ломал. Те же самые. Те же!

— Да ты что! Они же, кроме пистолетов и бабских титек, ничего в руках держать не умеют.

— Это меня не касается. И учтите, я знаю, что такое евроремонт. Я знаю, что такое качество. Я бывал за границей, и туфту я не приму. Мне перед участковым будет стыдно.

— Для положительного решения вопроса ремонта будет достаточно?

— Ремонта будет достаточно для объявления торгов. Не более.

— Ох, Полковник, смотри не ошибись.

— Полковники не ошибаются. Полковники ошибаются только перед генералами. До свидания. Жду ремонтников завтра к восьми. В девять начинаю нервничать. В десять искать покупателя на имеющуюся в моем распоряжении информацию. Того, кто понимает толк в евро-ремонте. Я не могу ждать. Я не могу жить в таких нечеловеческих условиях. Я старый, больной пенсионер. Мне нужен комфорт.

Глава 10

В восемь часов перед дверью Сан Саныча стояла бригада давешних липовых сантехников. В полном составе.

— Ну, чего делать-то? — мрачно спросил бригадир, исподлобья оглядывая свою недавнюю жертву.

— Для начала поздороваться. Вежливо.

— Ну.

— Да не ну, а «с добрым вас утром, Александр Александрович». Я же ваш работодатель. Меня любить надо. А вы мычите, как некормленые бычки. Итак, допустим, я открыл дверь…

— Доброе. Утро. Александр. Александрович, — вразнобой прогудели ремонтники.

— Громче. В вашем приветствии должен ощущаться молодой задор и радость жизни. Примерно как у новобранцев, приветствующих ротного старшину. Ну-ка, разберитесь по росту, подберите носочки. И еще раз. С бодростью в голосе.

— Гнида старая! — негромко выругался бригадир.

— Что? — повысил голос Сан Саныч. — Нет, если вы не хотите работать или считаете, что утро недоброе, я не смею настаивать. Я против насилия и принудительной эксплуатации. Труд должен быть радостью, а не наказанием. Я готов сообщить вашему начальству о вашем отказе от производства работ и нежелании соблюдать элементарные нормы человеческого общежития, выражающиеся в…

— Доброе утро, Александр Александрович!

— Вот это совсем другое дело. Теперь я верю, что утро действительно доброе. Вы уж простите, что я вас разбудил в такую рань, но вообще-то все нормальные служащие начинают работать именно в это время. Мы — не исключение. Затем — с часу до двух обеденный перерыв, в пять конец рабочего дня. Все остальное время — созидательный труд на фоне широко развернутого социалистического соревнования. Все как у людей. Ясно?

— Да ладно. Не дураки.

— Не понял. Ясно?!

— Ясно! — дружно ответила стройбригада.

— Вот теперь ладно. Приступайте.

Ровно до тринадцати и с четырнадцати до семнадцати бригада не разгибала спин. Кучи мусора убывали на глазах, очищая площади для дальнейшего строительства.

— Ай, молодцы, ребятки. Любо-дорого смотреть, — приговаривал Сан Саныч, зорко наблюдая за их действиями. — А досочку зря ломаешь.

Досочка еще может кому-нибудь сгодиться. Ты ее аккуратно в сторонку отложи, а после во дворе возле стеночки поставь. О людях тоже думать надо.

К концу первого в их жизни трудового дня строители чуть не валились с ног.

— Что ж вы, ребятки, к работе такие не приспособленные. На вид крепенькие, а на деле — в чем душа. Тренироваться надо. Трудиться. Труд превратил обезьяну в человека. А вы припозднились. Пора наверстывать.

— Слышь-ка, дед, — не однажды пробовали договориться вконец измученные поденные работники с работодателем, — хошь, мы это дело по-быстрому устроим. Завтра нагоним профессионалов — штукатуров там, маляров. Заделаем все тип-топ. Или давай деньгами. Валютой. А, дед!

— Всей бы душой. Мне и самому вся эта тягомотина надоела. Но не могу. Обещал начальству вашему посторонних в квартиру не допускать. Кроме особо доверенных лиц. Кроме вас. Уж и сам даже не знаю почему. Но если кто-то хочет отказаться…

Работники уходили, поигрывая желваками и страшно матерясь про себя.

На второй день завезли половые доски и обои. На пятый — навесные потолки и небесно-голубой санфаянс. Работа спорилась. Строители трудились не за деньги — за свободу. Раньше закончишь — раньше освободишься. Они не были заинтересованы тянуть время.

Неожиданно позвонила вдова погибшего сослуживца.

— Здравствуйте, Полковник. Я хочу с вами посоветоваться.

— А что такое случилось?

— Мне деньги принесли. За погибшего мужа.

— Ну так и хорошо, что принесли.

— Мне очень много принесли.

— Что значит много?

— Очень.

— То есть так много, что если бы ваш муж был жив, вы за эту сумму согласились с ним расстаться?

— Конечно, нет.

— Ну, значит, не такую большую. Значит, много меньшую, чем стоила его жизнь.

— Но все это как-то странно. Я ничего не просила, заявлений не писала. И вдруг сразу принесли.

— А они что сказали?

— Они сказали, что пришли от фонда помощи семьям погибших милиционеров. И попросили расписаться в ведомости.

— Ну, значит, все нормально. Ведомость — это серьезно. Да и сами рассудите, кто бы стал вам отдавать не принадлежащие вам деньги? Свои, что ли?

— Вообще-то, конечно.

— Ну, вот и тратьте ваши деньги. И ни о чем таком не думайте.

— Тогда спасибо вам, Полковник.

— А мне-то за что?

— Они сказали, что вы хлопотали…

— Ерунда какая. Так, только адресок подсказал. Если бы вам эти деньги не полагались, никакие бы хлопоты не подействовали. Что вы, наших бюрократов не знаете? Когда они больше положенного давали?

— Да, что верно, то верно. Но все равно спасибо.

И почти сразу же, еще трубка не остыла, позвонила соседка по даче.

— Александр Александрович, тут такое. Тут такое!

— Пожар, что ли?

— Хуже! К вам на дачу строителей понаехало, машин, кранов всяких. Мы отродясь столько и не видели. Даже когда элеватор строили. Вчера старую вашу дачку порушили, яму выкопали, а сегодня уже половину первого этажа сложили. Прямо как в сказке. Как по щучьему велению! Может, они чего перепутали? Может, они думают, что это не ваша дача?

— Все нормально, Марь Иванна. Никакой путаницы нет. Я же предупреждал, что хочу дачку подновить. Вот и подновляю. Вы там посматривайте, чтобы они не халтурили. Особенно когда балкон на третьем этаже крепить будут.

— На третьем?!

— Ну да. На четвертый денег не хватило. Я еще пенсию за прошлый месяц не получал.

— Ой!

— Что с вами, Марь Иванна?

— Ничего, Александр Александрович. Что-то в голову вступило. А нельзя у вас старые досочки попросить, забор подновить?

— А вам его подновлять не надо. Вам новый ставить надо. Скажите строителям, что я просил. Очень. Они поймут. Они ребята отзывчивые. Хоть на вид и суровые. Так и скажите — без этого забора Сан Саныч принимать объект не будет.

И забор начали строить.

С квартирой дело обстояло хуже. В первую очередь из-за квалификации наемных работников.

— Кто ж так раствор кладет? — возмущался Сан Саныч. — Вначале надо стенку смочить, потом выровнять и только потом раствор кидать. Нет, не годится. Переделывай.

— Я уже три раза переделывал!

— Ничего. Четвертый переделаешь. В жизни все пригодится. Глядишь, научишься ремеслу, пойдешь на стройку штукатуром, встретишь хорошую девушку… Давай, давай трудись. Завтра надо будет на кухне газовую плиту заменить и электрику, — намечал Сан Саныч фронт работ, — послезавтра…

Сан Саныч строил планы, которым не суждено было сбыться. Ни завтра, ни послезавтра, ни после послезавтра в квартиру никто не пришел. Строительный бум кончился. Самым неожиданным образом. Просто следующим утром никто не постучал в дверь и не сказал: «Добрый день, Александр Александрович».

Полковник позвонил дачной соседке.

— Уехали. Еще вчера уехали. Оставили все как есть и уехали. Даже забор мне не успели доделать.

— А техника осталась? Бетономешалки, лебедки?

— Нет, все с собой увезли. Нагнали кучу машин, в кузова погрузили и уехали. Как теперь с забором-то, Александр Александрович? Может, вы, когда в следующий раз приедете, доделаете?

Ну дает бабуля!

Дело приобретало дурной оборот. Так просто, за здорово живешь работы никто бы не приостановил. Или они нашли метод, как нейтрализовать заключенную в тайнике информацию, или придумали какой-то иной способ решения проблемы.

Сан Саныч набрал депутатский телефон. И услышал автоответчик.

— Добрый день. Депутат Семушкин находится в отъезде. Просим вас передать предназначенную ему информацию после звукового сигнала. О решении, принятом по вашему вопросу, вы сможете узнать у помощников депутата по телефону… Спасибо.

Сан Саныч перезвонил еще и еще раз. Все тот же автоответчик. Помощники тоже ничего прояснить не смогли.

— Обращайтесь через автоответчик. Это самый прямой путь.

Пришлось разговаривать с бездушной техникой.

— Вас беспокоит полковник в отставке Дронов. Хочу вам как депутату выразить озабоченность замораживанием работ на отдельных строительных объектах, предназначенных для улучшения уровня жизни ветеранов МВД. Прошу разобраться в данном вопросе в возможно более короткие сроки. В противном случае нам придется обращаться за помощью в вышестоящие инстанции.

Ответ пришлось выслушивать через помощника, который, как в фильмах на историко-революционную тему, зачитал ответную телеграмму вслух.

— Рад был вас услышать, Александр Александрович. Хочу успокоить ветеранов МВД, сообщить, что строительство было приостановлено в силу не зависящих от нас причин, и заверить в том, что в самое ближайшее время оно будет продолжено. Мне всегда были небезразличны нужды и чаяния ветеранов войны и труда, что нашло отображение в моей программе…

Миролюбивый тон ответа Сан Саныча не успокоил. Признаком благополучия могло служить только немедленное возвращение строителей на свои рабочие места. Слова — это всегда только слова. За ними, как за дымовой завесой, может скрываться все что угодно.

Что же могло их заставить приостановить ремонтные работы? Что они придумали такого, о чем не может догадаться Сан Саныч?

Что?

Всякое изменение в боевой обстановке, которому пока нет объяснения, следует истолковывать как опасность. Такую мысль не уставал вдалбливать в стриженые головы новобранцев первый его командир, старшина разведроты, и многие командиры после него. Неизвестность — это всегда угроза.

Резкое изменение в поведении противника может в том числе означать и отход на заранее подготовленные позиции, но может и подготовку к широкомасштабному наступлению. Чаще всего к наступлению. Причем в самом неожиданном месте.

Даже исчезновение одной-единственной полевой кухни в ближних тылах должно настораживать настоящего разведчика. Даже переставший добавляться в выгребную яму мусор!

А тут пропажа двух бригад строителей в полном составе, со всей приданной техникой. Полное оголение фронта!

Ничего, кроме беды, это сулить не могло. Не сегодня-завтра грянет какой-нибудь гром! Не может не грянуть! И только дурак командир или совершенный разгильдяй не использует остаток отпущенного ему времени на проверку и укрепление своей обороны. Только оценивший свою жизнь и жизнь своих товарищей в копейку не проверит оружие и не подтащит поближе к переднему краю побольше боеприпасов.

Оборона начинается с проверки и приведения в порядок оружия. Только оружие способно продлить век человеческий на войне. Если война начата.

Только исправное оружие и выкопанные в полный рост окопы.

Сан Саныч решительно встал и прошел на полуотремонтированную кухню. Он приблизился к раковине и посмотрел на свой старый, прослуживший ему много лет гусак. Гусак был так себе: толще, чем обычный, сваренный в месте перегиба. Но Сан Саныч говорил, что к нему привык, и не снимал, даже когда менял смеситель и раковину.

Сан Саныч открыл кран с холодной водой. Но хотя он открутил вентиль полностью и хотя гусак был толще обычного, вода из него текла слабо. Гусак следовало прочистить. Сегодня. Дольше тянуть было невозможно.

Сан Саныч свинтил гусак и спилил верхнюю, изогнутую дугой часть.

Из гусака выпал ствол.

В ванной Сан Саныч отвинтил закрашенные гайки, крепящие заглушку в канализационном стояке. И, глубоко засунув в трубу руку, вытянул заплавленный в несколько слоев полиэтиленовой пленки корпус пистолета.

Все прочие мелкие детали он отыскал в слесарном ящичке, где хранились шурупы, гвозди и прочие железки. Они лежали там внавал среди хлама, и никто никогда бы, если бы не искал специально, не признал в них части боевого оружия.

Патроны Сан Саныч высыпал из разломанных надвое алюминиевых лыжных палок, хранящихся вместе с лыжами в кладовке.

Он поставил на место боек, курок, боевую пружину, ввинтил густо смазанный маслом двукратно вороненый, чтобы лучше противостоять влаге, ствол, защелкнул в ручку обойму, взвел затвор.

Пистолет действовал исправно. Конечно, оружием его, учитывая малые размеры, назвать можно было только условно, но другим Сан Саныч не располагал. В конце концов не от одних только боевых характеристик зависит убойная сила оружия. Но еще и от рук, в которых оно находится. В опытных пальцах и авторучка может быть смертельно опасна.

Только на свой боевой опыт Сан Санычу и приходилось рассчитывать. И еще на мастерство немецких оружейников. Пистолет был ручной работы. Трофейным. Хотя вряд ли это слово что-то скажет людям, не нюхавшим фронта.

Снятым с трупа, что ли?

Нет, взятом на штык. То есть в бою. Из этого пистолета немецкий полковник, захваченный во время разведрейда, чуть не убил Сан Саныча. Но не убил. Не успел.

Пистолет Сан Саныч взял себе на память и никогда даже не предполагал, что будет использовать его по назначению. Кому нужна эта хлопалка при наличии настоящего оружия? Боевой сувенир провалялся в планшете всю войну и много лет в столе — после. Выйдя на пенсию и лишившись служебного удостоверения, Сан Саныч от греха подальше разобрал пистолет на части, которые спрятал в самых разных местах. Не мог он, фронтовик и разведчик, выбросить с таким изяществом исполненное оружие. Но и не мог, как пекущийся о соблюдении законов работник органов правопорядка, хранить его без соответствующего разрешения. На хранение кусков металлолома разрешение не требовалось.

Теперь куски соединились. В оружие ближнего (дай Бог с десяти метров в цель попасть) боя.

Дело оставалось за малым — за противником. Сан Саныч был уверен, что не сегодня, так завтра его враги тем или иным образом проявят себя. Скорее всего они придут сюда, в так и не отремонтированную квартиру. Придут, чтобы раз и навсегда выяснить отношения с ее хозяином. Едва ли они начнут выяснения сразу с рукоприкладства. Но закончат им почти наверняка. Вот на этот случай Сан Санычу и нужно личное оружие. Продержаться до подхода основных сил. Как на фронте.

Дискета у него, и придут они только сюда!

Но Сан Саныч ошибся. Враги пришли не в его квартиру. Враги нанесли удар совсем не в том, где ожидалось, месте.

Глава 11

Сан Санычу позвонил Прохоров.

— Здравствуй, Полковник. Не знаю, насколько тебя может заинтересовать моя информация, но у Семена пропала внучка. Вместе со снохой. Они предполагают, что она решила поиграть на нервах супруга и потому, не предупредив, съехала к подругам.

— Когда они пропали?

— Двое суток назад.

Двое суток назад квартиру Сан Саныча покинул последний рабочий.

— А записки никакой не было? Ну, мол, не могу больше терпеть. Или что-нибудь в этом роде?

— Нет. Ничего.

— Подруг обзванивали?

— Кажется, нет. Ты считаешь, что это серьезно?

— Трудно сказать. Но лучше предполагать худшее.

Сан Саныч внутри себя был уверен, что происшедшее — не случайность. Слишком сближены сроки «окончания» ремонта и исчезновения снохи Семена.

Удар по ближним родственникам — это новый ход преступников! Они должны были действовать именно так. Шантажом против шантажа.

Сан Саныч позвонил Семену.

— Я все знаю. Нам необходимо встретиться.

— Ты знаешь не все. Только что позвонили какие-то неизвестные и сказали, что друзей надо уметь выбирать.

— Что они сказали точно?

— Сейчас, постараюсь припомнить. Они спросили, кто у телефона, и сказали — умный человек выбирает друзей, которые не вредят близким.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

Это была война. Войска противника перешли границы, которые им переходить не следовало.

— Это как-то связано с твоим делом?

— Боюсь, что да.

— Что мне делать?

— Установи точное время и место исчезновения снохи и внучки. Кто, где и когда их видел в последний раз? Во что они были одеты? Куда собирались идти? Обзвони, если нет телефонов, обойди всех ее подруг и родственников. Постарайся узнать координаты ее возможных любовников.

— Но…

— Когда дело идет о безопасности, соблюдение парадной морали отходит на второй план. У нее, как у любого человека, МОГЛИ быть любовники, и с этими любовниками она МОГЛА податься в бега, прихватив с собой ребенка. Мы должны проверить все возможные варианты. Все. Действуй.

Сан Саныч работал так, как работал, когда вел официальное расследование. Он делал все то же самое, что делал, если бы к нему обратились по поводу исчезновения подследственного или важного свидетеля. Только делал быстрее и лучше, потому что это дело касалось близких ему людей. И потому, что причиной их несчастий был он сам.

— Борис! Бросай все дела и дуй на помощь Семену. Боюсь, как бы он, в нынешнем своем состоянии, дров не наломал. И вообще пошуруй там по своей линии. Штучку свою японскую прихвати и на телефон Семена поставь, может, к нему еще позвонят…

— Михалыч! За тобой координация действий с официальными органами. Постарайся пока не поднимать лишнего шума.

— Сергей! Предупреди всех наших о возможной угрозе. Только осторожно, без излишней паники. Было бы хорошо, чтобы в ближайшие дни внуки и правнуки не болтались без необходимости по дворам и дискотекам. Лучше бы всего их под благовидным предлогом развезти по дальним родственникам. Можешь придумать какой-нибудь скаутский слет и вывезти всех, гуртом, куда-нибудь на природу. В общем, сообрази сам. Что придумаешь — сообщи мне. Только не по телефону. А если по телефону, то без деталей. Понял?

— Понял.

— Анатолий…

— Михась…

Вечером позвонил депутат.

— Здравствуйте, Александр Александрович. Очень жаль, что так получилось. Очень жаль, что возобладала не моя точка зрения. Я ничего не мог поделать. Вы слишком долго тянули время.

— При чем здесь внуки моих друзей?

— Ни при чем.

— Отпустите женщину и ребенка.

— Это невозможно. Вернее, это невозможно, пока вы продолжаете занимать свои позиции.

Мы бы не трогали родственников ваших товарищей по службе, если бы родственников имели непосредственно вы. Но вы одиноки. И стары. Я так понимаю, что ваша жизнь, точнее ее небольшой остаток, вам менее ценен, чем ваши принципы. Но ваши принципы не могут быть выше вашего человеколюбия. Ни одна революция не стоит слезы ребенка. И уж тем более ни одна информация не стоила его жизни! Вы согласны?

— Что вы хотите?

— Вашего понимания безвыходности сложившегося положения. Вы можете опубликовать имеющиеся в вашем распоряжении документы. И ребенок умрет. На глазах у матери. Которая останется живой. И с этой матерью потом будете разговаривать вы. Я не знаю, как вы сможете объяснить ей ваш выбор. Я не знаю, как она сможет принять то, что каким-то бумажкам предпочли жизнь ее ребенка.

Вы предпочли!

Возможно, вы раздуете политический скандал. Возможно, на время подпортите чьи-то карьеры. Но ребенка-то все равно не вернете. С этими политиками вам за одним столом не сидеть и чаи не гонять, а вот со своими друзьями, близкими родственниками, которыми вы так легко манипулировали во имя каких-то своих, не понятных ни им, ни нам целей, придется общаться каждодневно. Как вы сможете смотреть им в глаза? Вы не боитесь остаться один? Разом потеряв всех друзей, но приобретя взамен втрое больше врагов. Вы считаете такой обмен выгодным?

Тогда объясните — почему?

Повторю еще раз — я не сторонник подобных методов. Лично я предпочел бы с вами договориться миром. Но музыку заказываю уже не я. Я так же, как и все прочие, подчиняюсь общему решению. Новому условию сделки.

Ребенок — против информации.

— А вы не опасаетесь, что я обращусь за помощью в соответствующие органы?

— Нет. Во-первых, мы имеем определенные рычаги давления на эти органы. Вспомните хотя бы, как звучит моя должность и в какие комиссии я вхожу. Поверьте, что все прочие звучат не менее весомо. Вряд ли кто-нибудь станет портить со всеми нами отношения ради банального случая киднеппинга, который еще надо доказать.

Во-вторых, любое ваше или ваших друзей появление в соответствующих органах будет истолковано нами как ваш отказ от сотрудничества со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями для заложников. Чем ближе будут подбираться органы к пленникам, тем выше будет вероятность, что они погибнут.

Кроме того, чрезмерно активная ваша деятельность в данном направлении заставит нас обеспечивать себе дополнительную страховку в виде вновь пропадающих родственников. Мы должны будем, как говорят в армии, постоянно восполнять боевые потери. Мы не можем позволить себе остаться без страховки. Вряд ли вы сможете защитить всех родственников, всех ваших бывших сослуживцев и друзей. И в каждой новой трагедии будете виновны вы. Один только вы!

Очень жаль, что приходится идти на крайние меры, но иного выхода у нас нет. Иного выхода не оставили вы.

Поэтому думайте. Мы не торопим. И постарайтесь не поднимать суеты больше, чем вы уже успели поднять. До свидания.

Сан Саныч, не опуская трубки, на мгновение задумался и тут же набрал номер.

— Михалыч, по твоему направлению отбой.

— Почему? Что случилось?

— Я потом объясню.

— Но заявление уже пошло в дело.

— Заявление пусть остается. Но больше никаких действий. Никакого дополнительного проталкивания. Пусть все идет в установленном порядке.

— А что я скажу Семену?

— Ничего не говори. Я объяснюсь с ним сам. Следующий звонок пострадавшему.

— Семен, как дела?

— Как сажа. Аж в глазах бело!

— Какие-нибудь новости есть?

— Есть. Звонили. Дали послушать голос внучки.

— Что она сказала?

— Сказала, что их не обижают, но просила как можно скорее их отсюда забрать. Голос Семена задрожал.

— Я все понял. Сейчас выезжаю к вам. Ничего не предпринимайте.

На улице Сан Саныч остановил первую попавшуюся машину. О цене он не торговался. Он берег только время.

Семена Сан Саныч застал на диване с пузырьком валокордина в руке.

— Не дрейфь, старина. Все будет в порядке.

Семен ничего не ответил. Только отвернулся лицом к стенке.

Прав был депутат — не простят Сан Санычу друзья, если по его вине с их близкими случится какая-нибудь беда. Он вообще был во многом прав, этот чертов депутат!

В соседней комнате кто где сидели съехавшиеся на беду старички.

— Все, значит, собрались?

— Все, не все, но собрались. Одного тебя только и ждали. Что ты за хреновину такую заварил на старости лет, что всем нам вместе не расхлебать?

— Хреновина как хреновина. Одни ценную для них вещь потеряли. Другие нашли. А сторговаться не могут.

— Хороша торговля!

— Так и вещь не пустячная.

— Мы так понимаем, что во все подробности ты нас посвящать не желаешь?

— Во все — нет. Для вашего же блага. Здесь в самом прямом смысле — кто меньше знает, тот больше живет.

Ветераны не спорили. И не обижались. Потому что были не просто ветераны, а бывшие спецы. Им своих тайн носить не переносить. Поэтому в чужие они не лезли. Их служба, их образ жизни давно отучили от праздного любопытства. Что положено знать — скажут. А что не положено — лучше не знать.

— Вкратце ситуация такая: я располагаю информации, которая крайне неудобна одним высокопоставленным особам. Начавшиеся было торговые переговоры зашли в тупик. В ход пошли силовые методы. В связи с тем, что меня ухватить не за что, они взялись за вас.

— То есть достают тебя через большой круг. Они давят на нас, мы — на тебя, ты — капитулируешь.

— Совершенно верно.

— Насколько серьезен противник? Может, так, больше пугает?

— Лукавить не буду — серьезный. Очень серьезный. Ради получения требуемой вещи они уже прошли через несколько трупов.

— Один из них Иван?

— Один из них Иван.

— И у нас они искали то, что он спрятал у тебя?

— Да.

— Ладно, давай дальше.

— Они готовы обменять это на жизнь, — Сан Саныч кивнул головой в сторону соседней комнаты. — Баш на баш.

— Врут они. Никакого баш на баш не будет, — покачал головой Толя. — Будет по-другому: ты отдашь свое, а взамен ничего не получишь. Зачем им отпускать живыми заложников, которые их видели? Которые могут указать места, где их прятали. Тем более начато дело по их розыску. Нет, равноценного размена не будет.

— Семен?

— Согласен. Если трупы уже есть, значит, трупов они не боятся. Отсутствие доказательств их вины им важнее сохранения двух жизней. Пусть даже одна из них принадлежит ребенку. Они не будут оставлять свидетелей. В том числе и тебя, Сан Саныч.

— Борис?

— Меня эта ситуация задевает меньше всех. У меня, как и у Саныча, тоже никого нет. Мне трудно советовать другим, когда я почти ничем не рискую.

— Давай без реверансов.

— Тогда считаю, что на уступки шантажистам идти бессмысленно. Судя по всему, жизнь людей для них — дешевка. Они получат свое и избавятся от свидетелей, надежно спрятав трупы. Погибшие зависнут в графе «пропавшие без вести». Сами знаете, нет трупов — нет убийства. Дело будет перекладываться со стола на стол, пока не перекочует в архив.

— Михась?

— Безнадега. Я допускаю, что они согласились бы на обмен, если бы, к примеру, находились в розыске или были голью перекатной. Тогда трупы им ни к чему — схватил куш пожирнее и в бега. Хоть так от правосудия скрываться, что эдак. Хуже не будет.

Этим терять есть что. Они легалы. Они живут нормальной жизнью. Имеют семьи, дома, дачи, машины, положение. Бежать им — значит терять все, чего они достигли на данный момент. Они не побегут. Они предпочтут совсем другой сценарий.

— Значит, торговля невозможна?

— Невозможна.

— Это общее мнение? Все согласно кивнули.

— Тогда что остается делать?

— Например, обратиться в установленном порядке в МВД.

— Это уже сделано.

— Да не просто обратиться, не просто заявление отнести. Нажать на все педали, привлечь лучшие силы и вычислить и уничтожить шантажистов до того, как они смогут причинить вред заложникам. Ну остались же у нас связи в родных пенатах. Неужели нам откажутся помочь? Лично я могу взять на себя прокуратуру.

— В принципе он прав, другого выхода нет.

— Согласны.

— Боюсь, это тоже не выход, — тихо сказал Сан Саныч. — Подобные наши действия они просчитали заранее. Не хочется вас пугать, но на каждый наш шаг, направленный на спасение заложников, они будут отвечать захватом новых жертв. Захватом ваших близких. Вступив на путь шантажа, они не остановятся. Они не захотят оставаться без козырей на руках. А в их возможностях вы могли убедиться сами.

Все замолчали. Потому что вспомнили об обысках, учиненных в их отсутствие в квартирах.

— Но если действовать решительно и быстро? Если действовать на упреждение? Откуда они могут узнать о наших действиях?

— Из сводок и отчетов. Которые каждый день им подают на стол наши бывшие начальники.

— Ого! Неужели все это так серьезно? — присвистнули ветераны.

— Более чем.

— Тогда что предлагаешь ты, Полковник?

— Сейчас ничего конкретно. Мне надо три дня. Если за это время я не, смогу найти выход из создавшейся ситуации, ничего не останется, как идти на поклон к генералам.

— А пока?

— А пока никто ничего не должен знать.

Связь по телефону условными фразами. И никаких подробностей.

— Слушают?

— Слушают! По крайней мере меня — точно. До моего появления — все внимание на родственников. Они сейчас наше самое слабое звено. Не стоит давать в руки шантажистов новые козыри. Нельзя отдавать внуков и детей.

— Это ясно. С этим мы как-нибудь разберемся. Ты лучше скажи — не требуется ли помощь тебе?

— Пока нет. Если не справлюсь — позову вас на помощь. Кстати, Борис, как твоя техника? Сработала?

— Звонок был один. Номер телефона я поймал, адрес постараюсь выяснить. Все прочие переговоры, равно как любые звонки, я буду фиксировать и записывать на пленку. Все, что могу.

— Сможешь ли ты сообщить мне адрес завтра к утру?

— Думаю, что смогу даже сегодня к вечеру.

— Тогда до вечера. Надо нам, как бы случайно, встретиться сегодня, ближе к закрытию, в моем универсаме возле прилавка с морепродуктами.

Борис молча кивнул головой.

Глава 12

Вечером Сан Саныч бродил по универсаму. Перед закрытием он был практически пуст. Организовать близкое наблюдение здесь в это время, чтобы не быть замеченным, было затруднительно. Услышать несколько оброненных на ухо друг другу фраз — невозможно.

Постепенно Сан Саныч придвинулся к рыбному прилавку.

— Ба! — услышал он радостный возглас Бориса. — Какая встреча! Кто бы мог подумать! Какими судьбами! — И тише: — Что там еще говорят в таких случаях?

— Кончай резвиться.

— Вот решил купить рыбы, чтобы сварить уху, — декламировал Борис, как студент театрального училища, случайно выпущенный на мхатовскую сцену. — Никогда не любил уху. А тут полюбил уху. А в ближних магазинах рыбы нет. А в твоем рыба есть. Вот я пришел. Здравствуй.

— Ты что, решил сорвать аплодисменты?

— Один хрен, если они за нами следят, в случайные встречи не поверят. Пусть лучше примут за идиотов. Как ты насчет ухи? Хочу угостить тебя ухой! Приходи завтра на уху!

— Ну ты клоун!

— Если я клоун, то ты постановщик всей этой клоунады. Между прочим, по твоей вине мне придется сегодня лопать рыбу, от которой у меня изжога. Лучше бы ты назначил встречу в ликероводочном отделе.

— В ликероводочном — не протолкнуться. А здесь пустота, как в океане.

— Но все же приходи на уху. Непременно приходи. К сыну. Я у сына буду. Адрес помнишь? Лесная, двадцать пять, один.

Сына у Бориса не было. Сын Бориса погиб много лет назад при выполнении интернационального долга в одной из дальних командировок. Борис был так же одинок, как Сан Саныч.

— Придешь?

— Непременно. От такой ухи только дурак откажется.

Адрес был установлен.

Дома Сан Саныч развернул карту города. Лесная улица располагалась в парковом массиве и улицей как таковой не являлась — так, горстка вразнобой разбросанных домов.

Как же это они так не убереглись? Вместо того чтобы звонить со случайного автомата, засветили конкретный адрес? Или они настолько уверовали в свою силу, в свою безнаказанность, что считают ниже собственного достоинства соблюдать правила конспирации? Не принимают горстку древних стариков за настоящих противников? Или дал промашку кто-то из нижнего звена исполнителей? Или им в голову не пришло, что кто-то, кроме милиции, которая подконтрольна, может попытаться установить адрес, откуда прозвучал телефонный звонок?

В любом случае за адресок им спасибо.

Большое спасибо!

Ближе к темноте Сан Саныч решил провести рекогносцировку на подступах к интересующему его объекту. Где он находится, как выглядит, что за жильцы в нем обитают? Вот далеко не все вопросы, на которые он хотел ответить. Только дурак или без году неделя новобранец полезет на опорный пункт противника без предварительной разведки. Сан Саныч не был дураком (хотя, может, и был, раз вляпался в такое дело), но уж точно не был новобранцем. Ни по возрасту, ни по опыту.

Не исключая возможности слежки, покинуть квартиру Сан Саныч решил по-тихому. Но прежде чем покидать, он постарался обеспечить соответствующую маскировку. «Уходя — оставайтесь, — любил повторять когда-то его ротный. — Грош цена разведчику, который, отправляясь в поиск, извещает о нем своего противника. Помните, с той стороны за вами наблюдают десятки небезразличных глаз. Всякое изменение привычной обстановки, исчезновение постоянно мелькавших до того бойцов, отсутствие дыма в полевой кухне, любая другая на первый взгляд мелочь могут вызвать у врага подозрения. Если вы не хотите, чтобы вас искали, сделайте вид, что вы никуда не уходили».

Что Сан Саныч и собирался сделать. То, что он слушал эти рекомендации рядовым новобранцем, а теперь собирается им следовать, будучи полковником в отставке, их полезной сути не меняло. Принципы разведки за прошедшие несколько десятков лет не претерпели изменений. Принципы разведки остались такими же, какими были и сто, и триста, и пятьсот лет назад.

Сан Санычу нужно было уйти. И нужно было остаться.

Для того, чтобы уйти, ему нужен был «черный ход». Для того, чтобы остаться, — простой механический будильник.

Он снял с будильника защитное стекло и заклеил четверть циферблата металлической фольгой. К фольге он подключил проводок, идущий к электрическому выключателю. Другой проводок он присоединил к часовой стрелке, таким образом, чтобы часть его свободно свисала вниз. Теперь, двигаясь, стрелка неизбежно замыкала контакты, а протащив проволочный контакт через фольгу — размыкала. Свет должен был включиться в девять и потухнуть в двенадцать. Включиться — когда жильцу квартиры станет темно, и выключиться, когда он ляжет спать.

Надев старую, потемнее цветом одежду, Сан Саныч вышел на лестничную площадку, стараясь не шуметь, закрыл дверь и так же бесшумно поднялся по чердачной лестнице. Висящий на люке замок он открыл с помощью простейшей отмычки.

Чердак был запущенный и пыльный.

— Кис-кис, — позвал Сан Саныч, на всякий случай страхуя себя от случайных свидетелей. — Где ты, Вася? Вася. Васенька…

Вася не отозвался. Под крышей было душно и пусто.

Сан Саныч пролез через слуховое окно и, прячась за вытяжными трубами и держась за антенны, спустился к примыкающему дому. С трудом преодолев полутораметровый порожек, он перебрался на другую крышу. Отдышался, смахивая липкий пот, ощупью пробрался на чердак и долго искал в темноте люк. Слава богу, люк был без замка. А то пришлось бы ломать крышку.

До Лесной улицы Сан Саныч добрался обычным порядком, то есть городским транспортом. В первую очередь он обследовал окрестности. Любой поиск должен начинаться с определения путей подхода и эвакуации. Они определяют успех дела. Какой прок от того, что разведчик добыл важные сведения, если он не смог доставить их своему командованию. Фронтовой опыт показывает, что подавляющее большинство разведгрупп гибло именно при подходе к объекту и при уходе с него. Сама операция — это только малая часть разведывательной работы. И самая малая по затратам времени.

Поиск Сан Саныч вел по широкой спирали, постепенно сужающейся у дома двадцать пять. Он замечал и цепко запоминал все: заросли кустарника, случайные ямы, траншеи, копны сена и развалины, в которых можно было спрятаться, тропинки и дороги, по которым можно было с большей, чем по лесным зарослям, скоростью передвигаться, линии электропередачи, поляны, большие лужи и многое, многое другое, на что другой человек не обратил бы ни малейшего внимания.

Больше всего ему приглянулись остовы нескольких заброшенных, давно развалившихся и заросших крапивой и лопухами деревенских домов. Он исползал их вдоль и поперек, не поленившись наведаться даже в полузасыпанные погреба. Он извозился, промочил ноги, порвал плащ, но остался доволен результатами своих поисков.

Когда окончательно стемнело, Сан Саныч по кустам приблизился к забору, который со всех сторон окружал дом. Забор был бетонный, серый, высотой метра два. Сан Саныч привалился к ближайшему пролету, прикинул, способен ли он, подпрыгнув, зацепиться за его край и, подтянувшись, заглянуть внутрь. Нет, ни подпрыгнуть, ни зацепиться, ни подтянуться. Вернее, что-нибудь одно он еще мог осилить. Но только что-то одно. Например, зацепиться. Но для того чтобы зацепиться, надо было как минимум подпрыгнуть. Метр. И подтянуться. Один раз. На это сил уже явно не останется.

Сан Саныч представил, как он тупо, ни туда, ни сюда, висит на заборе, и сильно расстроился, что не занимался физическими упражнениями, если не считать разбивания яиц о сковородку и переключения телевизионных каналов.

Стыдно. Когда-то призы брал на соревнованиях, а теперь жиром оброс как боров на сельскохозяйственной выставке. Теперь придется унижать свое человеческое достоинство подглядыванием в щели. Как за девками в купальне.

Сан Саныч прошел вдоль забора, внимательно осматривая стыки бетонных плит. Щель, конечно, нашлась. Иначе и быть не могло — заборов без щелей не бывает. Как и щелей без заборов.

Внутри было темно. Полоса света от уличных фонарей лишь высвечивала часть здания и асфальтовую дорожку. Густые кусты и деревья подступали к самому забору. Что было хорошо. Что было на руку.

Сан Саныч осторожно пошел вдоль забора, заглядывая во все встретившиеся на пути дыры. Никаких видимых сигнальных систем, никакой колючей, под электрическим напряжением, проволоки он не обнаружил. Собак не услышал. Похоже, дом не охранялся. По крайней мере, по внешнему кольцу.

Той же дорогой, что пришел, Сан Саныч вышел на остановку, последним автобусом уехал в город и через подъезд соседнего дома, крышу и чердак вернулся домой. Судя по тому, что свет не горел, он уже спал.

День Сан Саныч отлеживался. Вернее, пытался отлеживаться. Он ворочался с боку на бок, чувствуя ломоту во всем теле и даже в тех местах, которые непосредственно в лазаний, ползании и прыжках задействованы не были. Он вздыхал, охал, кряхтел и живо вспомнившимся солдатским жаргоном крыл судьбу-злодейку, заставившую его на старости лет скакать по заборам и крышам. Не в таком возрасте в скаутские забавы пускаться. В таком возрасте прыжок через канаву на полосе пионерских препятствий может закончиться приземлением в деревянный ящик или, если больше повезет, на реанимационную койку. — О-ох. Ой-ей. Ох…

Но когда стрелка часов приблизилась к 17:00, Сан Саныч перестал стонать, слез с койки и занялся делом. В душе он оставался разведчиком. Очень старым, очень больным и очень несчастным, но разведчиком. Образ жизни и образ мысли не сдашь при выходе в отставку, как служебное удостоверение или табельное оружие. Образ жизни остается с разведчиком до конца его дней.

Ты можешь сколько угодно стенать, жаловаться на судьбу, здоровье, погоду, дурное начальство и эту треклятую службу. Можешь крыть все и вся по матери и прочим дальним и ближним родственникам. Можешь грозиться завтра подать рапорт на увольнение и набить морду старшине… Но как только приспеет время X — будь добр, подпоясывай ремешок и в три минуты, в полном десантном облачении являйся на плац или иное, заранее оговоренное, место сбора. Потом загружайся на транспортное средство: самолет, подводную лодку, собачью упряжку или вьючного верблюда. Потом плыви, лети, шагай несколько десятков километров. Потом сбрасывайся, всплывай или возникай иным другим способом в условленной точке. Потом стреляй, взрывай или тихо, лежа в засаде, считай эшелоны. Потом возвращайся. И снова кляни последними словами свою профессию, начальство и фортуну, отворачивающую от них свое капризное лицо.

Для Сан Саныча время X наступало в 17:00. В 17:01 он должен был сделать то, что не мог сделать еще минутой раньше. Отсчет жизни пошел на мгновения, каждое из которых назначалось для строго определенного дела.

Сан Саныч вымылся под холодным душем и оделся в свежее, только из-под утюга белье. Нет, это была не морская, если тонуть, то в чистом, традиция. Это была старая привычка уходящего в поиск разведчика. Чем более ты чист, тем меньше ты тащишь на себе запахов, тем труднее тебя вынюхать вражеской или случайно пробегающей мимо собаке. Когда Сан Саныч начинал свою службу, в ходу не было новомодных, нейтрализующих посторонние запахи аэрозолей.

В обыкновенную, из тех, что ставятся на обеденный стол, солонку Сан Саныч насыпал смесь из мелко растертого табака и перца. Возможно, это было перестраховкой: его нынешние противники мало напоминали эсэсовцев охранных батальонов, на службе которых состояли хорошо натасканные на человека собаки. А может быть, и нет. По готовности вынуть из человека душу они очень на них походили. Может, они и другие привычки переняли.

На пояс Полковник пристегнул оставшийся со времен войны немецкий нож. Хороший нож, с обоюдоострой заточкой, с монограммой воинской части альпийских стрелков на ножнах. Сан Саныч резал им колбасу. А до сорок пятого года — солдат и офицеров противника.

Другой нож — к сожалению, самый обыкновенный кухонный — Сан Саныч прикрепил к ноге, чуть пониже колена ручкой вниз, чтобы его сподручнее было выдергивать в положении лежа. Подобный нехитрый прием не раз выручал разведчиков его батальона во время рукопашных, тело к телу, схваток.

Сан Саныч не задумывался, что и для чего он делает. Он делал то, чему его учили, то, что он многократно делал, уходя в разведпоиск. Наверное, со стороны эти военизированные сборы пенсионера более чем преклонных лет должны были выглядеть комично. Наверное, они и выглядели бы комично, если бы за ними не стояло реальное дело и неизбежная кровь. Не для игры в «Зарницу» Сан Саныч облачался точно так же, как в сорок втором перед заброской в тыл противника. Пистолет.

Запасные патроны россыпью. Саперная лопатка, которой он теперь вскапывал грядки на огороде.

Фонарик с заклеенным на две трети черной бумагой стеклом отражателя.

«Командирские», со светящимся циферблатом, часы.

Сапоги.

Хэбэшный, с разводами зеленых маскировочных пятен, костюм, приобретенный для охоты на уток.

Такого же цвета прорезиненная плащ-палатка.

Перевязочный пакет.

Веревка.

И спецснаряжение, которого в сорок втором не было и узнав о котором молодой Сан Саныч ржал бы как взбесившийся жеребец и ногами в воздухе дрыгал.

Шарфик на поясницу.

Термос с горячим чаем.

Запасные очки в пластмассовом футляре.

Таблетки нитроглицерина.

Таблетки активированного угля от чрезмерного бурчания в старческих кишочках.

Капли в нос от простуды…

Ну и хохма! Насмешка над романтико-героической профессией диверсанта!

А отправлять пожилого больного пенсионера в тыл врага не насмешка? Не хохма? Ну тогда и говорить не о чем. Тогда к месту и капли в нос, и очки плюс четыре на потерявшие былую зоркость глаза. Как граната «Ф-1», как автомат «ППШ» с запасными дисками. Каков боец — такая и экипировка.

Все не влезшее в карманы снаряжение Сан Саныч сложил в вещевой мешок, который, в свою очередь, засунул в потрепанного вида хозяйственную сумку. Надел поверх защитного костюма свои обычные брюки и плащ. Установил на требуемое время светомаскировочный будильник. Обошел в последний раз квартиру. Поправил шторы. Проверил, закрыты ли окна, форточки, вода и газ.

Все нормально. Все так, как и должно быть.

Тронул вертушку дверного замка. Сказал вполголоса:

— Ну, ни пуха ни пера!

И сам себе ответил:

— К черту!

Теперь без страха и сомнений. Теперь сомневаться поздно. Точка возврата пройдена. Тот, кто хотел отказаться, должен был отказаться минуту назад. Теперь на брюхе через бруствер окопа, через проходы, проделанные саперами в минных полях, через грязь и лужи, через замерзшие трупы своих и чужих бойцов. Теперь только вперед. Навстречу неизвестности. Навстречу победе или смерти.

Наше дело правое! Победа будет за нами! Кто не с нами — тот против нас!

С Богом!

— Кис-кис. Васька. Васька. Где ты, Васечка? Иди ко мне…

Лестница — чердак — крыша — чердак — лестница соседнего подъезда.

В полукилометре от конечной остановки автобуса Сан Саныч соорудил в кустах временный тайник. Все ненужные, не используемые в деле вещи и одежду он сложил в сумку и, опустив в небольшую ямку, забросал сверху ветками и листвой. Рядом он закопал свое, завернутое в полиэтиленовый мешок, ветеранское удостоверение. Вообще-то, отправляясь в тыл врага, документы и награды следовало сдавать на хранение старшине. Но старшины у Сан Саныча не было. Его старшина погиб в сорок третьем году в Белоруссии. Еще один в Польше. Еще один…

Некому ему было сдавать документы. В этот поиск Сан Саныч шел один. Без страховки и тылового обеспечения. Он не мог рассчитывать на помощь саперов, артиллерийских и пулеметных расчетов, отвлекающих на себя внимание противника. Не мог надеяться на подсказки партизан и оккупированного населения. На десанты поддержки и заранее оборудованные склады боеприпасов. Он мог рассчитывать только на себя. И еще на везение.

Дождавшись сумерек, Сан Саныч двинулся в сторону объекта. Он шел очень медленно и очень тихо. Он не встречал на своем пути случайных прохожих. Он просто не мог их встретить. Заслышав любой посторонний шорох, он замирал и, определив его источник и направление его движения, заранее сходил в сторону.

Он шел так, как ходят разведчики, которым важно не пройти много, а прийти туда, куда нужно, живыми. Им в отличие от спортсменов медали вручают не за скорость и преодоленные расстояния. За результат. И штрафуют не желтыми карточками, не дисквалификацией — смертью.

Сан Саныч шел медленно, но верно. Иногда он останавливался и отдыхал. Он экономил не только силы, но и влагу собственного организма. У него не было с собой кухонного крана с горячей и холодной водой, чтобы позволить себе роскошь потеть тогда, когда можно этого избежать. Немеренно потеть сейчас — значит мучиться от жажды через час и от холода через два. Влажная одежда плохо держит тепло. Особенно если лежать не на перине на любимом диване, а на голой земле.

До забора Сан Саныч добрался, как и рассчитывал, в полной темноте. Он быстро отыскал намеченный им пролет и, встав на колени, стал ковырять землю саперной лопаткой.

Бог мой! Как же это они в молодости умудрялись в полдня отрывать окопы полного профиля для себя да еще блиндаж для командиров и при этом не утрачивать оптимизма и интереса к окружающей жизни?! Еще и в ближайшую деревню к бабам бегали, чтобы разжиться молочком, самогоном или еще чем-нибудь менее материальным, но не менее существенным. Сейчас Сан Саныч даже без копки окопов и блиндажей до баб не побежал бы. Даже если бы не дальше чем за двадцать метров. И за молоком не побежал бы. И за самогоном. Разве что за валокордином.

Вначале Полковник втыкал лопатку на штык. Потом на полштыка. Потом на треть. Потом скоблил землю, как беззубый старец черствый сухарь единственным сохранившимся зубом. Наверное, он никогда не копал окопов и блиндажей. Наверное, ему это приснилось. Или тогда почва была мягче? Или лопаты острее?..

Пыхтя и прилаживаясь то с одной, то с другой стороны ямы, Сан Саныч выгребал грунт. Если бы он такими вздохами-охами и посторонними шумами сопровождал свою работу на фронте, его бы пристрелили через пятнадцать минут. Своим шумом он привлек бы внимание всех близрасположенных войсковых частей и приданной им тактической авиации. Наверное, его пристрелили бы даже раньше свои, за демаскировку вновь оборудуемой линии обороны. Два с половиной часа, вместо запланированного часа, ушло у Сан Саныча на то, чтобы подрыться под забор. И еще четверть, чтобы протиснуть сквозь него тело. Получившаяся траншея явно не дотягивала до полного профиля.

В ней нельзя было стоять. И сидеть. И даже лежать.

Сан Саныч хотел было задержаться, чтобы увеличить подкоп, но времени на это уже не оставалось. Он и так безнадежно выбился из графика. Надо было наверстывать упущенное.

По другую сторону забора Полковник продвигался ползком. Он ощупывал дорогу впереди себя пальцами, отодвигал, отбрасывал случайные сухие ветки и сучки, которые могли хрустнуть под его весом. Он огибал лужи и участки открытой земли, на которых мог остаться его след. Он делал то, чего давно не делал, но о чем, оказывается, прекрасно помнили его ноги, руки, мышцы и глаза. Довольно было только упереться носом в землю, чтобы старые навыки заговорили с прежней силой.

Наблюдательный пункт Сан Саныч оборудовал вблизи пересечения двух асфальтовых дорожек, ведущих к воротам и калитке и к небольшому сараю за домом. Забравшись в самую глубину трех практически сросшихся кустов, Полковник выкопал небольшую ямку, замаскировал ее с боков дополнительными ветками. В этой ямке ему предстояло прятаться, по меньшей мере, до завтрашней ночи.

Устраивался он хоть и тихо, но долго. Возможно, потому и долго, что тихо. Ямка мало напоминала постель. То врезалась в ногу ветка, то впивался в ребра сучок. Когда не было ни сучка, ни ветки, откуда-то объявлялся камешек. И так до бесконечности. Похоже, земля за пятьдесят лет тоже стала тверже, а сучки острее. Раньше, помнится, для того, чтобы испытать чувство комфорта, достаточно было лечь.

Когда то топаешь, то ползешь до объекта без сна и отдыха несколько суток и несколько десятков, а случалось, и сотен километров, требования к комфорту претерпевают значительные изменения. Может, Сан Саныч слишком мало шел? Может, ему для снижения уровня требовательности нужно было прогуляться от дома до засады пешком? На фронте их в тыл немцев на рейсовых автобусах не развозили. Оттого, наверное, и земля казалась пухом. А кому-то и была.

Наконец Сан Саныч смирился с камешками, сучками и комками земли. Все равно ничего не сделать. Всю почву не просеешь, все камешки не выберешь. Накрывшись плащ-палаткой с налепленной поверх ткани листвой и клочками травы, он замер.

Через час затекли ноги. Сан Саныч размял ноги. Застыли руки. Он спрятал руки в рукава. Заболела поясница. Он перевернулся. Зачесался живот.

Да что же это такое творится-то? Как же возможно пролежать не двигаясь двадцать часов кряду? Как же он умудрялся лежать не шевелясь по двадцать часов, а однажды так и сорок, когда возле места засады немцы разбили походный бивак? Неужели у него тогда ничего не болело и не чесалось? Не может быть! Значит, он стал менее терпелив?

Значит, так, как это ни прискорбно признать.

Вот это и есть старость, которая не в радость. Приключись все это хотя бы лет тридцать назад. Ночью Сан Саныч, несмотря на неудобства постели, уснул. Снились ему исключительно твердые предметы: камни, лед, железобетон, плохо оструганные доски, багажные полки общих вагонов. Он просыпался, бесшумно переворачивался и снова задремывал, чтобы снова увидеть кирпичи, плиты и острые камни.

Окончательно Полковник проснулся на рассвете от дробного постукивания. Вначале он подумал, что начался град. Потом — что запускают мотор. Потом, прислушавшись, понял, что это его зубы.

Похоже, раньше было еще и теплее. Не меняя положения, Сан Саныч напряг мышцы ног, потом рук, потом брюшной пресс. Он удерживал напряжение в мышцах до тех пор, пока мог терпеть, до тех пор, пока по ним не разливалось тепло.

В шесть утра в сторону ворот проследовал человек. Через пятнадцать минут в противоположную ему сторону прошел другой. Одна пришел — другой ушел. Значит, на воротах у них дежурит охранник. Будем иметь в виду.

Около семи в дом прошли две женщины. Обслуживающий персонал? Уборщицы? Или повара?

В полвосьмого дорожки подмел дворник.

В девять к подъезду дома подрулила машина. Из подъезда вышел человек. Лет сорока пяти, хорошо одетый. В очках. Сел. Уехал.

В одиннадцать куда-то пробежали два охранника.

В двенадцать Сан Саныч понял, что выдержит пытку неподвижностью еще не более чем полчаса. Все тело болело и ныло, словно его пропустили через мясорубку с затупившимися ножами.

«Пусть будет что будет», — думал Полковник, представляя, как он вдруг встанет посреди кустов и пойдет к воротам. Вряд ли его убьют. Скорее всего надают тумаков и доложат о происшествии начальству. Те посмеются над доморощенным Пинкертоном и отправят домой дозревать до угодного им решения. Ничего страшного — пара тумаков и смех. На фронте за подобную вольность пришлось бы расплачиваться жизнью.

Наверное, Сан Саныч встал бы и пошел, если бы возле него не остановился человек.

Человек свернул с дорожки, прошел несколько метров и замер, упершись в кусты, за которыми притаилась засада. Сан Саныч замедленным движением поднял пистолет и направил его под плащ-палаткой в голову подошедшего. Промахнуться он не мог.

Но человека мало тревожило, что происходило перед ним, его волновало то, что творится с боков и сзади. Он еще раз воровато оглянулся, расстегнул ширинку и стал долго и тщательно писать Сан Санычу на голову.

«Чтоб ему то место, откуда бьет струя, разорвало! Чтоб ему до конца жизни не ходить в туалет! Чтоб ему… И еще чтоб… И еще два раза…» — страшно ругался про себя Сан Саныч.

Человек облегченно вздохнул, застегнул ширинку и пошел себе по дорожке дальше.

Моча была вонючая. И мокрая. В общем, такой, какой и должна быть.

Сан Саныч перестал страдать от неподвижности, потому что стал страдать от унижения. Его, полковника в отставке, трижды орденоносца и пенсионера, об…ли словно общественный писсуар! Куда уж дальше? Такого с ним не случалось даже на фронте!

Сан Саныч ругался и скрипел зубами от негодования. Но ругался молча, не раскрывая рта. Потому что не хотел, чтобы то, что текло у него по лицу, затекло ему в рот.

«Чтоб его… Чтоб ему… Чтобы его маме, папе и бабушке…»

Не очень интенсивная, но постоянная боль лечится менее продолжительной, но сильной. Сан Саныч долго страдал от неподвижности, но от омерзения он страдал сильнее. Он страдал еще с полчаса, пока вдруг не понял, что затекшие ноги и руки и холодный живот его уже не волнуют. Новые эмоции вытеснили старые.

Моча высохла, запах выветрился. А засада осталась на том месте, где ей и надлежало быть. Как говорится — не было бы счастья, да несчастье помогло. Если, конечно, можно признать это не более чем забавное, по меркам разведки, происшествие несчастьем.

Потом у Сан Саныча безумно громко заурчал живот, да так, что никакие таблетки не помогли.

Потом Сан Саныч захотел в туалет.

Потом у него свело судорогой ногу.

Потом зачесалось в носу, и пришлось чихать внутрь себя, зажав ладонью рот и нос.

Потом наступил вечер.

Сан Саныч уже познакомился со всеми обитателями дома. Со всей обслугой, охранниками и хозяевами. Он уже знал их в лицо. Знал, кто, куда и зачем ходит. Он уже наметил жертвы.

Слуги ничего знать не могут. Они только дополнения к кухонным плитам и швабрам. Они бесполезны.

Охранники знают больше, но недостаточно. К тому же они смогут оказать сопротивление.

Первые лица знают все, но их хватятся уже через полчаса после исчезновения.

Остаются начальники среднего звена. Которые ни рыба ни мясо, но еще те фрукты! Они немало знают, но мало значат, чтобы по поводу их пропажи били серьезную тревогу. Они еще не боссы, каждый шаг которых охраняют, но уже не исполнители, отсутствие которых на рабочих местах сильно задевает самолюбие их начальников. Эти уже могут позволить себе не опаздывать — но задерживаться. С них и надо начинать.

Этот не подходит.

Этих двое. С двоими Сан Санычу не справиться.

Этот не дошел до места, зачем-то вернувшись назад.

Этого охраняют.

А вот этот в самый раз.

Нужная жертва объявилась около 23 часов. Жертва шла, слегка покачиваясь, от дома к воротам. Жертва что-то напевала себе под нос, знать не зная, что ее поджидает возле тех вот кустов.

Там ее поджидал Сан Саныч.

По давней науке брать «языка» ему надо было встать и, пристроившись за спиной идущего, пройти несколько метров, в последнем шаге обрушившись на него всей массой тела. Или напасть из-за укрытия. Или подсечь ногой…

Но ничего такого сделать Сан Саныч был не в состоянии. Он не мог, как это делал в молодости, легко и бесшумно вскочить на ноги после многочасового неподвижного вылеживания. Не мог незаметно пристроиться сзади. Не мог провести подсечку. Его тело стало громоздким и неуклюжим, как туша кита, выброшенного штормом на сушу. Он мог только лежать. И еще кричать.

— Помогите! — сказал Сан Саныч сиплым от долгого молчания голосом.

— Кто здесь? — остановился прохожий.

Если бы это был немец из 1943 года, он не остановился бы и ничего не спрашивал. Он бы передернул затвор автомата и всадил пол-обоймы в темноту, откуда раздался подозрительный голос. Или бросил гранату. Во время войны такой прием не сработал бы. Но этот и не был готов к подвохам.

— Слышь, мужик. Где я? — все так же сипло спросил бывший фронтовой разведчик.

— Ты что, пьяный, что ли?

— Ага. Перебрал маленько. И заблудился. Ни черта не помню. Помню только, как через какой-то забор лез.

— Ну ты даешь. Ладно, выходи сюда, я тебя до ворот провожу.

— Да я бы вышел, кабы мог. Я, кажись, ногу вывихнул. И еще за что-то зацепился. Вот если бы ты мне помог…

— Хорошо, где ты там?

А вот этого немец не сделал бы, даже забросав подозрительный куст десятком гранат. Не полез бы он в одиночку на рожон. Дождался бы своих и только после этого прочесал обочину метров на двадцать во все стороны. А еще лучше — бронетранспортером проутюжил бы. Осторожный немец был. Потому что оккупант. Потому что на чужой территории. А этот на своей. Этому все до фени.

— Ну ты куда пропал?

— Вот он я. Здесь.

Сан Саныч увидел склонившуюся над его убежищем фигуру. Увидел протянутую навстречу руку.

— Вот спасибочки-то. А то околел бы вовсе…

— Хорош ты, дядя. Умудрился в двух шагах от фонаря заплутать. Кому скажи — не поверит.

И правильно сделает, что не поверит!

Сан Саныч обхватил запястье протянутой руки, слегка оттолкнул, чтобы человек потерял равновесие, и сильно дернул на себя. Прохожий кулем свалился на землю. В падении он очень неудачно наткнулся лицом на выставленный неизвестным злоумышленником кулак. Так неудачно, что даже закричать не успел — потерял сознание.

Ухватившись за плечи пиджака, Сан Саныч оттащил бесчувственное тело подальше от дорожки, вытащил из кармана заранее припасенный кляп и впихнул его в чужую булькающую слюной глотку. Руки спереди накрепко перетянул ременной петлей.

Чувствовал себя Полковник после подобных физических упражнений ничуть не лучше жертвы. Возможно, он даже согласился бы поменяться с «языком» местами. Тому что — лежи себе, отдыхай и ни о чем таком не заботься. А разведчику, напротив, — самая работа: окружающую местность в порядок приведи, травинки распрями, следы разровняй, чтобы никто и догадаться не мог, что здесь несколько часов тому назад произошло. А потом тушу неподъемную еще на собственном горбу через линию фронта перетаскивай. Да от случайных пулек-осколочков оберегай, да не поморозь, не повреди, если не хочешь следующей ночью снова в поиск идти.

Проще было бы убить его, но мертвые молчат. И показаний не дают.

Поэтому убивать не придется. Придется тащить.

Сан Саныч лег на землю, придвинулся бок в бок к неподвижному телу, перекатил его на себя.

О-ей! Сытно кормят работников загородных дач. Такого кабанчика втроем тащить — семь потов сойдет. А в одиночку…

Полковник прополз метр, еще метр и еще десять. Он упирался руками и ногами в землю, он цеплялся за случайные кочки и ветки, он тужился и кряхтел — но толку было чуть. Он напоминал больного, страдающего хроническим запором. Нагрузки — как у штангиста-рекордсмена в жиме, а результат жима — нулевой. Каждым рывком он отыгрывал не более полуметра расстояния. Такими темпами ему до забора ползти сутки.

Сан Саныч тяжело вздохнул и сбросил с себя непосильную ношу.

— M-м, — промычал пленник. Значит, очухался. Значит, пришел в себя. Сан Саныч наклонился к самому уху пленника и тихо прошептал:

— Слышь, парень. Нет у меня силенок тебя на спине волочь. Здоров ты больно. Может, ты мне пособишь чуток?

Пленник замычал, завертел во все стороны головой.

— Не желаешь, значит?

— М-м-м!

— Ну тогда извини.

Сан Саныч запустил руку в карман, покопался, вытащил тонкое сапожное шило и, примерившись, наполовину вогнал его в зад пленнику.

— М-м-мммм!!! — застонал сквозь кляп «язык».

— Больно? — участливо спросил Полковник.

— Угу! У-у-у…

— Тогда ползи, пожалуйста. А то я тороплюсь, — попросил Сан Саныч, проведя туда-сюда перед глазами «языка» шилом.

Повторного тычка не понадобилось. Пленник, шустро переставляя колени и локти, побежал к забору. Сан Саныч еле за ним поспевал. Подумать только, такой миниатюрный инструмент, а какой положительный эффект дает!

Хлипкий оказался «язык». Впечатлительный. Настоящих «языков», тех, что на фронте, иногда и десятый укол не убеждал. Бывало, задница уже как подушечка для иголок, а он рычит и норовит головой в лицо боднуть. Крепкие попадались ребята. Не чета нынешним.

За забором Сан Саныч задержался. Аккуратно засыпав лаз, он уложил поверх, вплотную друг к другу заранее срезанные куски дерна. Яма исчезла, словно ее и не было.

Дальше охотник и его жертва следовали открыто, в полный рост. Здесь бояться уже было некого. По таким зарослям случайные прохожие не гуляют. Нечего им здесь кромешной ночью делать, кроме как ноги ломать.

Чтобы исключить попытку побега, Сан Саныч привязал «языка» к своей правой руке длинной веревкой и, когда хотел придержать его, или подогнать, или повернуть, подергивал дальний ее конец.

Право — лево — тпру. Прямо как извозчик с лошадью.

До разрушенной деревеньки добрались быстро. Немного поплутали по руинам, наконец остановились.

— Заходи!

Зашли в заброшенную, покосившуюся сараюшку.

— Направо. Теперь прямо. Стоп. Впереди под ногами была подозрительно густая темнота.

— Прыгай! — скомандовал Сан Саныч, указывая на черный провал заброшенного погреба.

Пленник напряженно скосил глаза. Отступил на шаг.

— Давай, давай, — подтолкнул его в спину Полковник. — Не задерживайся. Не у тещи на блинах.

«Язык» со сдавленным криком упал вниз, неглубоко, всего-то метра на два. Поднялся на ноги. Сильно, с досадой пнул случайно попавшее под ногу гнилое полено. Сан Саныч спустился следом, зажег спичку, а от нее припасенную заранее керосиновую лампу, старенькую «летучую мышь». Заброшенный погреб осветился желтовато-тусклым пламенем нещадно коптящего фитиля. Сан Саныч с огорчением цокнул языком — следовало бы подрезать фитилек, да не было ножниц.

Погреб очень напоминал блиндаж. Собственно говоря, по устройству, по конструкции он и был блиндажом, только хранили в нем не бойцов от вражьих мин и снарядов, а картошку, капусту и соленые огурцы от трескучих морозов. Те же самые земляные стены, пол и накат бревен вместо крыши. Только один накат, а не три или пять, как на фронте. И еще выход не вбок — в подходящий окоп, а вверх, сразу на улицу. Вот и вся разница.

Сан Саныч скинул плащ-палатку, повесил ее на гвоздь. Он вдруг почувствовал себя в родной обстановке — блиндаж, коптилка под потолком, запах сырой земли и ни с чем не сравнимое ощущение удачно завершившейся операции. И сам живой, и даже не подраненный, и «язык» — вот он, во всей своей красе. Что еще надо для фронтового счастья? Ну разве только сто фронтовых граммов в жестяную кружку. Или, на худой конец, чай.

— Нравится? — спросил Сан Саныч, обводя глазами свое убежище.

Пленник что-то отчаянно замычал. Он тоже успел осмотреться и оценить архитектуру своей временной тюрьмы и внешний вид своего тюремщика. Честно говоря, не самый грозный вид. Так себе. И пострашнёе бывает.

Сан Саныч протянул руку и выдернул кляп. Не церемонясь. Чуть не вместе с зубами.

— Что ж ты творишь, старая сука! Охренел, что ли? Чего тебе надо? — заорал взбешенный пленник.

— Задать несколько вопросов.

— Каких на хрен вопросов!

— Касающихся численности, состава и дислокации ваших войск на интересующем нас участке обороны.

— Ты что, придурок? — удивился пленник. — Ты знаешь, с кем имеешь дело? Ты знаешь, кто я?

— «Язык».

— Кто?!

— «Я-зык»! — по слогам повторил Сан Саныч.

— Это что, пидор, что ли?

— Военнопленный, взятый с целью получения информации, — пояснил Полковник.

— А ты кто?

— Сержант отдельного разведывательного батальона 181-й дважды Краснознаменной стрелковой дивизии имени Десятой годовщины Октябрьской революции. В отставке, — представился Полковник.

— Гнида ты, а не сержант.

— Ты бы не ерепенился, — миролюбиво сказал Сан Саныч, — силы поберег. Тебе еще показания давать.

— Какие показания?

— Правдивые.

— Ты точно мозгами съехал. Хрен старый!

— Это тебе за хрен, за старый, — все тем же миролюбивым тоном сказал Сан Саныч и неожиданно правым кулаком ударил «языка» в солнечное сплетение. — И за то, что мне пришлось по вашей милости ползать на брюхе по грязной земле и с такой, как ты, мразью разговаривать.

— Ты… что… делаешь… — просипел пленник, судорожно хватая воздух ртом.

— Не терплю грубости. С детства, — пояснил Сан Саныч. — Так что ты лучше придержи язычок.

Пленник молчал.

— Ну тогда давай. Фамилия. Имя. Отчество…

— Да пошел ты.

— Ты бы сильно крылышками не трепыхал и не огорчал меня понапрасну. А то я тебя по законам военного времени…

— Какого времени? Ты что, дядя, с печки упал? Какая война? Нет никакой войны. Сто лет нет!

— Есть!

— Какая? Мировая?

— Великая отечественная!

— Кого с кем?

— Меня — с вами. До полного уничтожения противника. До полной победы.

Пленник внимательно взглянул в лицо Сан Саныча, и первый раз в его глазах промелькнул страх.

— Ты хочешь сказать, что если я буду молчать, то ты меня… в расход?

— По законам военного времени, — еще раз повторил Сан Саныч.

— Ты блефуешь, старик. На пушку берешь. За убийство вышка!

— Меня вышка не страшит. Я чаще под смертью ходил, чем ты в детстве на горшок. Меня эта старушка с косой не пугает. Мы старые знакомые. И потом какая вышка? Кто тебя здесь отыщет? А если отыщет — кто подумает на меня? Я старик. Дедушка. У меня руки трясутся и песок из всех щелей сыплется. Как бы я мог с таким бугаем, как ты, совладать? Мне, даже если я собственноручное признание принесу, не поверят! А я не принесу — не надейся. Я скажу, что ничего не знаю. Что на печке лежал, не в силах руки поднять. Так что ты меня не зли. Нервы у меня за эти годы поизносились. Ни к черту нервы стали. Я разволнуюсь, тюкну тебя по черепу лопаткой, потом вылезу наружу и забросаю эту земляночку под самый верх землицей. Чем тебе не могилка? В полный рост!

Пленник огляделся, словно оценивая возможности шантажиста. Вообще-то все сходилось. И готовая могила в два метра глубиной есть, и лопаточка в руках у полубезумного старикана. Возьмет и тюкнет. Возьмет и закопает. Чего ему ответственности за убийство опасаться? Он до приговора не доживет.

— Что ты хочешь узнать?

— Местоположение похищенных снохи и внучки моего боевого товарища.

— Не знаю я никакой внучки.

— А ты припомни. Ты напрягись.

— Я же сказал — не знаю!

— У тебя выбора нет! Или вспомнишь, или… Все нити ведут за ваш забор. Ну!

— Отстань!

— Где женщина и ребенок?

— Пошел ты знаешь куда. Козел старый!

— Улыбнись, — попросил Сан Саныч.

— Чего? — не понял «язык».

— Я говорю улыбнись. Пошире. Чтобы я тебе лицо не попортил.

— Ну ты даешь! — оскалился пленник. — Ты думаешь, я вот так сейчас с испугу все тебе и выложу? За кого ты меня принимаешь?

— За того, кто ты есть, — сказал Сан Саныч и без дополнительного предупреждения и почти без замаха ударил его в приоткрытые зубы рукоятью пистолета.

Пленник взвыл, выплюнул на земляной пол кровь и четыре выбитых зуба.

— Ты так ничего и не понял, — сказал Сан Саныч. — Мне надо знать, где прячут заложников. Очень надо. И я узнаю. Выбора у тебя нет!

На этот раз «язык» смотрел на Сан Саныча с ужасом.

Полковник добился того, чего хотел. Его стали принимать всерьез. Кровь во рту и сквозняк от четырех свежих дыр в верхней челюсти лучше всяких слов подтверждали серьезность намерений неизвестного фронтового разведчика. Старик не пугал. Старик бил. И, значит, мог убить. И в землю закопать, и надпись написать.

— Место?

— Я знаю очень мало.

Сан Саныч поднял пистолет, развернул его рукоятью к лицу противника.

— Двадцать седьмой километр северного шоссе. Поворот влево. Метров восемьсот. Там забор. За ним заброшенный пионерский лагерь.

— Рисуй план.

— Ничего рисовать не буду! Ты что, не понимаешь? Одно дело, что я тебе с глазу на глаз сказал. Совсем другое — план. План — это улика. Вещественное доказательство. До-ка-за-тель-ство! Они же меня вычислят и голову снимут!

— План!

— Пойми. Если я его нарисую, я все равно подохну. Хоть так, хоть так. Но и ты тоже подохнешь. Они же и тебя по этой бумажке прихватят.

— План!

— Ну что за упрямый старикан. У тебя что, извилин в голове не хватает? Ну хочешь, я тебе все подробно опишу. Словами. По сантиметру.

— Мне рисунок нужен, а не твои россказни.

— Ну не могу я. Не могу! Хоть убей.

— Это твое последнее слово?

— Последнее.

Сан Саныч взвел затвор пистолета и направил дуло в колено пленнику.

— Ты что, стрелять будешь? — отшатнулся тот.

— Буду!

— Но это же нарушение процессуально-правовых норм. Это же самосуд!

— Это война. И объявил ее не я.

— Ты не посмеешь!

— Посмею. Мне жизни близких моих друзей важнее десяти ваших.

Сан Саныч прижал дуло пистолета к ноге.

— План. Последний раз спрашиваю.

— Козел вонючий…

Сан Саныч нажал на курок. Выстрел хлопнул негромко. Как новогодняя хлопушка. Пленный взвыл в полную глотку. Полковник еле успел прикрыть ему ладонью рот.

— Падла! Что ж ты делаешь!

— Воюю. План!

И Сан Саныч переместил пистолет с колена под живот упорствующего врага.

— Через тридцать секунд я стреляю.

Пленник на мгновение даже забыл о боли. Округлив глаза, он смотрел на вороненое дуло, прижатое к его мужскому достоинству. Теперь он знал — старик выстрелит. Старик держит свое слово.

Сан Саныч внимательно наблюдал за секундной стрелкой, бегущей по циферблату часов. Она отсчитала уже двадцать пять секунд.

— Твое решение? Рисуешь план или нет?.. — и еще сильнее вдавил дуло.

— Бумагу давай! — отчаянно заорал пленник. Местоположение заложников было установлено.

— Здесь ворота, здесь основной корпус, здесь бывший медпункт. Туалет. Кухня. Гараж. Здесь и здесь обычно находятся наблюдатели…

Сан Саныч забинтовал пленнику рану. Влил ему в рот сто граммов водки. Закуску не предлагал. Тому кусать было нечем.

— Ты парень ничего. Только немножко глупый. И запутавшийся. Но это пройдет. Со временем.

— Что ты сделаешь со мной дальше?

— Убивать не буду. Можешь не бояться. Мне твоя жизнь не нужна. Мне нужен был только план.

— Ты оставишь меня здесь?

— Нет, отправлю в Баден-Баден на курортное лечение.

— Но я же истеку кровью. Я же умру!

— Не истечешь. Это я тебе как специалист говорю. Я знаешь, сколько таких ран на своем веку видел? И никто не умирал. Ты, главное, меньше ходи. Чтобы инфекцию не занести. Тебе движение противопоказано. Больше лежи и сиди. А на досуге поразмысли о своем моральном облике и общественном долге. Очень это полезно. Раньше-то, поди, досуга не было? Одни заботы — стрельба, мордобой да водка. С утра до вечера. А теперь совсем другое дело. Так что считай, тебе представилась уникальная возможность.

На случай, если удумаешь чего полезного, например, вдруг раскаешься, захочешь с прокурором или архиепископом в переписку вступить на предмет спасения души и тела — оставляю тебе бумагу и ручку. Пиши. Только не тяни, а то керосина в лампе только на шесть часов осталось.

Через денек-другой я к тебе наведаюсь. Обещаю. Если, конечно, ты в плане случайно чего не напутал. По невнимательности. Если напутал — тогда не обессудь. Тогда не вернусь. Не смогу. Тогда мы в другом месте встретимся. И еще тебе обещаю похлопотать, чтобы тебе эти дни зачислили в срок предварительного заключения. Все меньше сидеть, хоть даже на денек. Так что ты можешь считать, что твоя отсидка уже началась. Ну, бывай, что ли?

— Я там, кажется, одну дверь нарисовать позабыл.

— Одну?

— И еще дыру в заборе. Ты посмотри в плане.

— Ну вот, видишь, а говорил, память плохая. Говорил, мало знаешь. Очень даже немало. Ровно столько, сколько нужно!

Глава 13

— Ну и что ты этим хочешь сказать? — спросили друзья-ветераны, собравшиеся на очередное оперативное совещание.

— Только то, что я сказал. Что на двадцать седьмом километре северного шоссе находятся интересующие нас лица, — ответил Полковник.

Он специально не сказал «заложники», чтобы не травмировать лишний раз Семена.

— Ты уверен в этом?

— Я уверен только в том, что в данную минуту сижу задницей на этом вот стуле. И даже не могу со стопроцентной уверенностью утверждать, что буду сидеть на нем через мгновение.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Ничего. Я только сообщил вновь установленные факты, которые могут помочь делу.

— Откуда узнал про лагерь?

— Из надежного источника. Один добрый малый подсказал. В виде безвозмездной помощи. Он в последнее время сильно раскаялся в своем прежнем образе жизни и теперь, наверстывая упущенное, творит добрые дела.

— Откуда ты знаешь, что он не солгал?

— Ну, это вряд ли. Он же раскаялся. В любом случае других источников у нас нет.

— Что верно, то верно.

— Похоже, надо идти в управление.

— Чтобы бандиты по своим каналам узнали о нашем расследовании и переправили заложников в более надежное место? Или вовсе избавились от них? Если бы мы могли безбоязненно обратиться в органы, мы бы это сделали давно.

— А что, у моря погоды ждать?

— Да нет, не ждать. Действовать. Действовать! Мы что, первый раз замужем, что чурбанами застыли, лишнее движение боимся сделать? Зачем нам идти в органы, если мы те же самые органы?!

— На пенсии, заметь. На пенсии!

— Что из того? Старый конь борозды не портит.

— Старый конь много уже чего не испортит. Просто не сможет по дряхлости.

— Типун тебе на язык.

— Ладно, допустим, мы решимся. А дальше что? Вооружимся до зубов отнятыми у внуков пластмассовыми револьверами и пойдем на приступ. Они, конечно, поумирают. Со смеху. Увидев толпу старперов, рассыпающих на подходах к крепости песок. А потом похватают и отправят на личные дачные участки благоустраивать прилежащие к бассейнам пляжи.

— Да, ребята эти серьезные. Без оружия лезть с ними в драку нельзя.

— Может, не будем раньше времени плакать? Может, прикинем, что у кого есть?

— У меня ружье. Вертикалка. 38-й калибр, — сказал Борис.

— Аналогично, — поднял руку Анатолий.

— Револьвер. Наган. И штук сорок патронов, — признался Михась.

— Откуда у тебя револьвер?

— От верблюда. Я же не спрашиваю, откуда у тебя геморрой. Должны же у людей быть тайны. Оружие и болезни — дело сугубо интимное.

— У меня пистолет, — показал Сан Саныч.

— Четыре ствола на пятерых. Из них два гладкоствола и пистолет, из которого воробья не испугать, стреляя дальше чем за полметра. Не густо, если не сказать пусто. С таким арсеналом мы не одолеем даже банду двенадцатилетних подростков, промышляющих подделкой оценок в школьных дневниках. Грустно, ветераны.

— Может, оружейный магазин грабанем? — для смеху предложил Петр.

— Ага. И хлебный магазин с готовыми к употреблению сухарями.

— Тогда в бою возьмем. Как в сорок первом.

— Так боя не будет. Будет бойня. Они стрелки — мы малоподвижные мишени.

— Ну, не знаю. Тогда остается только милиция.

— Вот что, мужики, — вступил в разговор молчавший до того Семен, — есть у меня одно соображение.

— Говори, не тяни кота за хвост.

— Помните дело Конопатого?

— В сорок девятом? Это когда они при захвате Сашку Трофимова положили?

— В сорок восьмом. И не одного только Сашку. А еще трех человек из местной милиции. Крепкая была банда. Из бывших фронтовиков. Бились до последнего патрона. А когда выхода не осталось, подорвались гранатой.

— Ну и что? Им теперь, в связи с изменившимся историческим подходом, ордена дают, памятники ставят, вдовам пенсии назначают. Что из того?

— А то, что я тогда их дело вел и все подчистки делал. Основные, проходящие по делу лица погибли, но второстепенные-то остались. На них меня и бросили. Бояться свидетелям уже было нечего, вот они и разговорились. В том числе несколько логовищ Конопатого указали. Пришлось мне тогда по «малинам» да по лесам-буеракам помотаться.

— Ты к делу переходи. Не на пионерском слете с воспоминаниями выступаешь.

— А дело состоит в том, что на одном заброшенном хуторе мы раскопали склад оружия. Совершенно случайно раскопали. Больше там ничего не было — ни ценностей, ни документов. Ничего. Одни только стволы. Но в количествах даже по тем временам немалых. Небольшой партизанский отряд можно было вооружить.

— Ну правильно. Только война кончилась. Тогда оружия на руках населения было, что сегодня в столовых вилок. Любой участковый стволы мешками сдавал. На вес. В те времена за конфискацию оружия орденок было не заработать.

— Вот и мы так подумали. Дополнительным складом оружия начальство не удивишь, его и так изъяли сверх всяких норм. Главных подследственных, которые могут о том складе вспомнить, — нет. Дополнительных вещдоков не требуется. А таскать их, между прочим и в немалых количествах, предстояло на собственном горбу. И оформлять — сто листов испишешь, до полного истирания пальцев. В общем, решили мы это дело замять Ребята были свои, и никому не хотелось лишний раз спины на погрузочно-разгрузочных работах ломать. Засыпали мы тот склад и забыли о нем, словно его и не было.

— И что, так и не всплыло это дело?

— Так и не всплыло.

— И ты хочешь сказать, что это оружие до сей поры в том месте лежит, нас дожидается?

— Может, и лежит, а может, и нет. Времени-то сколько прошло.

— А может, ты по старости лет что подзабыл или перепутал? Может, его после того изъяли?

— Ничего я не забыл. Все я помню. Даже то, что ты мне деньги за билет на футбол в пятьдесят третьем году не отдал. А я его, между прочим, с рук, за двойную цену покупал.

— Действительно память выдающаяся. Больше не сомневаюсь, пока ты что-нибудь еще не припомнил.

— Значит, если ты поднапряжешься, то сможешь то место вспомнить?

— Ну, если поднапрягусь.

— И, значит, если мы вооружимся…

— То пойдем выручать пленников.

— Да вы что, ребята! Это же уголовка! Это же статья за вооруженный бандитизм!

— Да ладно тебе, Толя, с твоим крючкотворством. Какой бандитизм? Так, мелкое хулиганство выживших из ума дедушек. Ну кто нас сажать будет за такую мразь? От силы в психушку свозят, чтобы удостоверить умственную невменяемость. Кому мы на нарах со своими ишиаса-ми нужны? Но даже если станут судить, мы ж до приговора не доживем. Пока следствие, пока то да се. Мы же в зале суда скончаемся. Или ты себе сто лет намерил?

— Короче, где склад? — подвел итог бесплодным рассуждениям Сан Саныч.

— Да не так уж и далеко. Километров шестьдесят-семьдесят от города.

— Это тогда было семьдесят, а сейчас, пожалуй, меньше. Как говорится — новостройки шагают в поля!

— Так что ж мы сидим?

— А кто сидит?

— Толя, открывай гараж, выгоняй свой «Студебекер». Баки под завязку. Форма одежды рабочая. Да, не забудьте шанцевый инструмент.

На сборы сорок пять секунд плюс поправка на возраст.

Через полтора часа потрепанного вида «уазик» выруливал со двора.

— Командуй, штурман.

— Юго-юго-восток. До поселка Гусиная слобода. А там скажу. Если вспомню.

— Ты уж постарайся. А то под трибунал.

— По какой дороге поедем? — спросил водитель.

— А в чем разница?

— Одна хорошая, но длинная. Другая короткая, но разбитая.

— По короткой! Какие могут быть сомнения, — оживились ветераны. — Прямой путь ближе к цели. Ты же не таксист, чтобы кренделя выписывать.

— Верти динаму, водила. Труба зовет!

В машине трясло, как в «козле», прыгающем по разбитой фронтовой дороге. Пенсионеры-разведчики подскакивали, сталкивались, наваливались друг на друга. Их животы вздрагивали в такт каждой выбоине. Им было неудобно, но весело. Как тогда, когда не было ни животов, ни пенсионных книжек, ни колитов с радикулитами. Когда им было на всех столько же, сколько сейчас каждому. И когда никто из них не мечтал о том, чтобы жить долго. Хотя бы до завтрашнего дня.

Остановка.

— Куда дальше?

— А я знаю? Сколько лет прошло.

— Ты на года не вали. О билете на футбол помнишь, значит, и все остальное не мог забыть.

— Дался тебе этот билет.

— Кончайте препираться. Какие-нибудь приметы там были?

— Кирпичный завод был. И карьеры.

— Мамаша, — высунулся Сан Саныч из машины, — здесь кирпичного завода поблизости нет?

— Есть. Три. Вам какой нужен?

— Тебе какой нужен? — толкнул Полковник Семена в бок.

— Наверное, тот, который старый. Который еще довоенный.

— Тогда направо, — сказала бабушка. — Там еще карьер будет затопленный.

— Точно, карьер. Я же говорил, карьер!

После карьера дорога опять расходилась надвое. Прямо как в сказке про богатырей: направо пойдешь — пропадешь, налево пойдешь — костей не соберешь и прямо примерно тот же результат. От этой развилки и вправо и влево, насколько хватал глаз, тянулись дачные участки.

— Все, плакали наши пушки. Их дачники давно раскопали и вместо стоек к помидорам приспособили.

— Да ладно ты каркать. Там лес был. А перед ним болото. Какие там, к черту, помидоры.

— А дальше?

— А дальше три сросшихся дерева…

— И корова на лугу, от которой сто шагов на север. Нашел тоже примету.

— Ну-ка придержи. Здесь был холм. А под ним ручей. Скорее даже речка. Точно, речка. Мы тогда еще увязли и машину толкали. Ну вот же они.

Речку пересекал добротный бетонный мост.

— И мост был?

— Моста не было. Врать не буду. Дорога была. В лес.

Свернули. Дорога была ненаезженная, что внушало некоторые надежды. Слева показалась поляна, заросшая густой травой.

— Все, встаем. Где-то здесь.

— Уверен?

— Уверен — не уверен. Все равно другого выхода как искать нет.

— Ладно, разбредаемся по секторам. Я: север — северо-восток. Ты: восток — юго-восток. Ты… Сбор через час у машины. Что ищем?

— Три дерева. И еще такой узкий овраг.

— Ну, деревьев-то уже, наверное, нет. Скорее три пня. Значит, три пня и овраг.

— И корову.

— Да ладно вам. Мы же не прятали склад, мы его закапывали. Зачем нам было приметы запоминать?

— А если нас лесник или еще кто-нибудь заметит?

— Скажи, медаль «За оборону Шепетовки» потерял. В сорок четвертом. А теперь ищешь. Потому что пенсию не пересчитывают. Что ты идиотские вопросы задаешь?

Через час пни нашлись. Даже в двойном комплекте.

— Как перерывать лес будем? Вдоль или поперек? — съязвил Сан Саныч.

— Копают дураки. Умные ищут, — сказал Борис, надевая на уши обыкновенные плеерные наушники. — А теперь не шумите, не мешайте работать.

Он вытащил из кармана небольшой прибор и, удерживая его над землей, стал водить из стороны в сторону.

— Это, конечно, не полевой миноискатель, но, если верить Семену, и железа здесь побольше будет, чем в простой мине.

Ветераны уважительно замолчали. Борис и тогда, когда они умели только стрелять, бросать гранаты и противника через бедро, был способен с закрытыми глазами, под плащ-палаткой и под обстрелом, починить разбитую радиостанцию.

Через полчаса наушники запищали.

— Копайте, — сказал Борис, отходя в сторону. Ветераны разобрали лопаты.

— А что мы скажем, если на нас какой-нибудь ротозей выскочит? Что нашли медаль и откапываем?

— Тоже верно.

Лопаты поставили в пирамиду. Как винтовки.

— Борис, Михась — давайте в дозор. Мы тут как-нибудь сами справимся. Если кого заметите — шумните. А лучше отгоните его подальше. От греха. Семен, а ты ближний круг отсматривай. Через час смена.

Яму не копали — вскрывали. Точно так же, как делали, когда отрывали землянки в тылу врага. Вначале острым ножом взрезали дерн, подняли, оттащили травяные квадраты в сторону. Затем сняли первый слой грунта, сложив его не на траву, где могли остаться земляные крошки, а на расстеленные плащ-палатки. И еще слой. И еще один. До тех пор, пока лопаты не стукнули о дерево.

— Есть!

Очистили лежащие вплотную друг к другу полусгнившие бревна. Подняли. Откатили. Под ними увидели другие. Второй накат. Вот почему землянка за столько лет не просела. Приподняли еще два бревна. Открылась черная щель провала.

— Кто полезет?

— Тот, кто складывал.

В дыру спустился Семен. За ним Анатолий. Долго копались.

— Ну, скоро вы там?

— Скоро только мины обезвреживать, если не умеючи!

Наконец на поверхность вынырнула голова.

— Ну, я вам скажу, мужики, — это что-то, — удивленно сообщил Анатолий, демонстрируя на указательном пальце толстый слой оружейной смазки. — Все как на складе. Все в ящиках, ящики на чурбаках, чурбаки на каменных подложках. Все железо в сантиметровом слое масла. Если что и взялось ржавчиной, то только в нижних ящиках. Видно, знали мужики толк в таких делах. Видно, на многие годы оружейку закладывали. Про запас. Да Семен помешал.

— Ты лучше скажи, в ящиках что?

— Все, что надо. Ассортимент не богатый, но ходовой. Трехлинейки. «ППШ». Несколько револьверов. Противотанковые гранаты.

— А противотанковые-то им зачем нужны были?

— Так они, наверное, оружие тоже не в магазине брали Что нашлось. Да, забыл, еще ручной пулемет. «Дегтярь». Добротная вещица. У меня такой в сорок первом был.

— Ты бы меньше восторгался, больше дело делал. Пока сюда какой-нибудь ненормальный грибник не заявился.

— А что, там «маслят» навалом, целыми ящиками. На всех хватит. И на первое, и на второе. Как грузить будем?

— Ну, конечно, не в ящиках. Вы там отберите что поновее и наверх подавайте.

Не повезло Семену. Так-таки пришлось ему на себе оружие Конопатого таскать. Хоть через уйму лет, а пришлось. Нашла его недоделанная работа.

Вытащив все необходимое, «оружейку» закрыли бревнами, на них насыпали ту же самую, что сняли, землю, на которую, в свою очередь, аккуратно, так, чтобы не было видно «швов», уложили квадраты дерна. Отошли, осмотрели со всех сторон. Поляна как поляна. Все на месте. Все как должно быть. Даже случайный мухомор торчит. В голову не придет, что вовсе это не поляна, а крыша, под которой рядком лежит боевое оружие.

Возвращались по длинной, но хорошей дороге. Чтобы гранаты не растрясти.

— Вот будет смеху, если нас ГАИ остановит. С таким-то багажом.

— Ничего. Отобьемся.

Дома оружие расконсервировали: сняли смазку, поставили на место затворы, проверили боевые пружины.

— Надо бы отстрелять по пол-обоймы. Как положено. Все-таки столько лет хранения, — напомнил Михась.

— Ты еще наставление по стрелковому делу процитируй. Здесь не фронт, чтобы без опасения быть услышанным под орудийно-минометный шумок в небо палить. В бою проверим. Если успеем.

— Значит, все-таки будет бой?

— Будет. Теперь нам от них зайцами бегать смысла нет. Теперь мы стали гордые, — твердо сказал Сан Саныч, клацая затвором автомата. — Если кто-то со мной не согласен — пусть сдает оружие.

Оружие никто не сдал. Оружие плотно легло рукоятями в ладони старых разведчиков. Как тогда, во время войны. Как после войны, во время боевых, не описанных в газете командировок. Теперь его нельзя было бы вырвать даже силой. Даже из мертвых рук. Разведчики не отдают своего оружия.

— Ладно, Полковник, все уже сказано. Пора действовать. Командуй.

Глава 14

Бой никогда не начинается со стрельбы: Это не драка, где можно позволить себе удовольствие вначале съездить соперника по физиономии, а потом думать, что делать дальше. Бой, если ты командир, а не лапоть, требует заблаговременной подготовки. Начинается она с тщательного изучения местности. Каждая второстепенная, на дилетантский взгляд, высотка, балочка, болотце, овраг в реальных боевых условиях способны самым решительным образом повлиять на исход битвы. Сан Саныч помнил стремительные танковые прорывы немцев через водные преграды, глубину которых никто не удосужился перепроверить. Недобросовестных командиров отдавали под трибунал, срывали погоны и расстреливали перед строем. Но жизни ребят, раздавленных танками, вернуть уже никто не мог.

Сан Саныч был хорошим командиром. Он не хотел платить за собственные ошибки кровью своих товарищей. Он не желал ввязываться в бой, в исходе которого был не уверен. Он, уж коли заварил всю эту кашу, желал семь раз отмерить, прежде чем один раз ударить.

— А что, мужики, не сходить ли нам по грибы-ягоды? — предложил он. — Например, завтра с утречка. Пораньше, пока другие грибники не проснулись.

— Отчего же не сходить? Можно и сходить, — вразнобой согласились ветераны.

— Можно и сходить. Только у меня от грибов изжога, — добавил Борис.

— Как бы у нас всех от такого меню заворот кишок не случился…

Выехали вечером, чтобы на месте быть до первых лучей солнца. Разведка — дело темное и оттого тяготеет к ночи. Не любит разведка дневного света. Как сказочная нечисть, которая после третьего петушиного крика норовит уйти в землю, забиться под корягу или занырнуть поглубже в омут. От того, наверное, мало кто эту нечисть видел. Точно так же, как и живого разведчика.

Собирались ветераны-разведчики с полным соблюдением мер конспирации: по одному, в разных, заранее оговоренных точках города, объясняя близким свою ночную отлучку охотами, рыбалками и тому подобной, не внушающей подозрений, чушью.

Перекресток улиц Советской и Красной.

Анатолий:

— Здорово, мужики! Куда спиннинг девать?

— Да выбрось ты его к чертовой матери, пока кому-нибудь глаз не высадил.

— Скажете тоже! Я его у соседа еле-еле под честное слово и бутылку водки выпросил. Я же теперь, мормыш меня задери, заядлый рыболов. Кстати, домой мне лучше вернуться без простуды, но с богатым уловом. Если вы, конечно, хотите, чтобы в следующий раз меня отпустили без сопровождения конвоя родственников.

— Будет тебе рыба. Живая. Я в одном магазине договорился.

— Дорого?

— Дешево — в реке.

Остановка «Школа» 23-го автобусного маршрута.

Семен:

— Вы что так долго? Я уже два автобуса пропустил! Торчу здесь как бельмо в глазу…

Площадь Восстания.

Михась:

— Как настроение, бойцы?

— Как в танке! Который без горючего и боекомплекта!

— Ну теперь все, что ли?

— Все. Ложись на курс.

Дальше ехали молча. Кто-то один постоянно не отлипал от заднего стекла.

— Ну что там?

— Вроде чисто.

— Мы не дворники. Нас «вроде» не устраивает.

— Сопровождающих машин не видно. Повторяющихся тоже. Собственно говоря, никаких не видно. Дорога пуста до самого горизонта. Похоже, нет придурков ночами по мокрому асфальту носиться. Кроме нас.

— Может, и нет. А только береженого бог бережет, — сказал Анатолий, сворачивая на первом же перекрестке. — Покрутимся еще с полчасика. Может, чего и заметим. Они тоже не лохи, чтобы на машину слежки дополнительные фонари навешивать. Смотрите там в оба.

— Да смотрим мы, смотрим.

На место прибыли далеко за полночь. Как и рассчитывали. Машину загнали в кусты, замаскировав с боков ветками. Словно танк в засаде. Здесь же переоделись, сменив цивильную одежду на маскхалаты. Переодевались долго, с пыхтениями, проклятьями и совместными поисками куда-то запропастившихся пряжек.

— Ну и видок у вас, — усмехнулся Сан Саныч, оглядывая сменивших экипировку друзей. — Свинячьи туши в камуфляже.

— На себя взгляни.

По лесу шли как во фронтовом поиске: разреженной, след в след колонной. Не от того, что опасались неожиданной пулеметной очереди из засады, которая, передвигайся они вплотную, свалила бы сразу несколько человек — по старой армейской привычке. Просто потому, что иначе ходить не умели.

Ноги быстро вошли в ритм и размер, задаваемый впереди идущим дозорным. Он шел не как было удобно ему — как было удобно всем. Там, где можно было ступить широко, он ступал узко, памятуя о длине ног самого низкого из следующих за ним бойцов. Этим отличается походка диверсантов и еще, наверное, альпинистов от прогулочного шага всех прочих людей.

Каждый из идущих думал о каждом, а не только о себе. Последний повторял шаг, хотя был за несколько метров от него и почти его не видел. Ступня ступала в отпечаток чужой ступни, и если кто-нибудь обратил бы внимание днем на этот след, он решил бы, что прошла не группа людей, а один, тяжелый и неуклюжий человек.

И еще такая техника передвижения позволяла соблюдать максимальную тишину и максимальную безопасность. Если под ногу попадала случайная ветка, она ломалась только один раз. Если коварная яма — ногой попадал туда только один человек, Прочие ее уже обходили стороной, в то же время не проваливаясь в другие, возможно, притаившиеся в промежутках между этими шагами ловушки. На минном поле подрывался тоже только один возглавлявший колонну человек. Остальные шли по его разорванным, проложившим им дорогу, останкам. Пока не погибал другой, разряжая ценой своей жизни следующую. И так до замыкающего колонну бойца. Подорваться в середине колонны, ступая шаг в шаг, было нельзя. Первым всегда погибал первый!

Именно так шли ветераны. Как через линию фронта, как по минным полям. Надев маскхалаты и встав в колонну, они не могли передвигаться иначе, даже если бы их попросили об этом. Даже если бы это от них потребовали. Они шли так, как диктовали им их фронтовые рефлексы. Так, как учили их первые отделенные, взводные и ротные командиры. Как учили вражеские пулеметчики и снайперы. Как учили чужие мины под каблуками.

Первым шел «смертник». Первым шел Сан Саныч. Это было справедливо. Больше всего должен рисковать тот, ради кого пошли на риск остальные.

Иногда Полковник останавливался, приподнимал руку, и все идущие за ним повторяли его жест. «Внимание! Стой!» — обозначала задранная вверх рука. Все мгновенно замирали и стояли столько, сколько стоял он. «Вперед!» — указывала опущенная горизонтально ладонь, и колонна приходила в движение. Без единого лишнего слова или звука. Только жесты и плавное скольжение ног над землей.

«Стоп!»

Движение ладоней навстречу друг другу — сошлись в группу. Два пальца вверх — «два человека» — большой палец в сторону — «идут в данном направлении». Два пальца вверх — «следующие двое», большой палец в другую сторону — «в другом направлении». Один палец — «я сам», тычок в землю — «остаюсь на месте». Большой палец, растопыренная пятерня и еще раз пятерня — «сбор через один час десять минут».

И мгновенно все расходятся. Никаких дополнительных разъяснений, протестов или вопросов. Каждый знает, что делает. Каждый делает свое дело. Встреча через час десять плюс-минус одна минута. Как ты умудришься отыскать в темноте место сбора, как сможешь рассчитать время, чтобы не опоздать, — твои проблемы. Справишься — уложился в нормативы. Нет — штрафбат.

Сурово?

Значит, справишься.

По законам военного времени все ветераны попали бы в штрафбат. Все опоздали на пять, а кто и на пятнадцать минут. Ветераны подходили, печально разводя руки. Этот жест в практике разведки был новым, но тем не менее понятным — ну что поделать, мужики, возраст. Ноги не те, глаза не те, сердце и голова тоже не те. Поизносилось все, в былые нормативы не влезает.

Сан Саныч демонстрировал облаченный в черную перчатку кулак, энергично шевеля губами, беззвучно ругался, но в целом был доволен своей ветеранской командой. После стольких лет простоя могли бы и вовсе заблудиться или, того хуже, скончаться от физических перегрузок и душевных волнений от инфаркта где-нибудь под ближайшим кустом. Снова ладони навстречу. Сошлись плотной кучей, встали на землю на колени, наклонились, сомкнувшись головами, накинули сверху одну за другой плащ-палатки, в кромешной темноте зажгли фонарик с заклеенным на две трети стеклом. Ни один лучик его не вышел за пределы импровизированного, из человеческих тел и защитной ткани, убежища. Ни один звук не просочился.

— Ну, кто что видел?

— Северная, северо-западная и западная стороны объекта соответствуют описанию. Освещение среднее: шесть уличных фонарей, прожектор вблизи ворот, двухсот- трехсотсвечовые лампы над входами в помещение. В удалении ста-четырехсот метров от забора две высотки, с которых возможен обзор внутренних территорий. Передвижений личного состава и транспорта не зафиксировано.

— Юг, юго-восток, восток. Совпадение с планом. Дополнительное освещение в районе гаража. Одна подходящая для организации наблюдений высотка. Со стороны юго-юго-запада вблизи забора заболоченные участки грунта, в обход которых проложена слабо протоптанная тропинка. Сегодня и вчера по тропинке никто не проходил. Людей, транспорта не замечено.

— Что будем делать?

— Надо продолжать наблюдение. То, что мы увидели, слишком мало для того, чтобы делать какие-либо выводы. Предлагаю два НП поднять на высоту хотя бы десяти метров. Один — поставить вблизи дороги, возле ворот. Еще один на высотке с северной стороны. Анатолий в арьергарде, на случай непредвиденных обстоятельств.

— Другие предложения? Тишина. Других предложений нет.

— Тогда приступаем.

Потушили фонарик, сбросили вниз плащ-палатки, походной колонной, словно лесные призраки, двинулись к намеченным точкам.

Первое облюбованное для наблюдательного пункта место. Три близко расположенные друг к другу, почти сросшиеся березы.

Тише, чем сама тишина, разговор жестами.

— Кто?

— Михась. Он самый легкий.

— Давай!

— Один не смогу. Подмогните.

Сан Саныч и Анатолий подставили колена.

Михась, опершись на плечи друзей, встал на эту шаткую ступеньку, приподнялся по стволу, ухватился за сук. И на этом все закончилось. Подтянуться, обвить ветку ногой, перебросить тело дальше он не смог. Сил не хватило.

— Жрать надо меньше, чтобы задница не отвисала! — показал Сан Саныч.

— На себя погляди! Тоже ж… не из самых маленьких, — ткнул в седалищное место Полковнику Михась.

Решили изменить тактику. Сан Саныч и Борис опустились на колени, Михась взобрался им на плечи. Теперь нижнему ряду ветеранов надо было встать, чтобы поднять стоящего на них товарища на высоту роста. С тем, чтобы там он мог оседлать ветку. Но встать они не смогли. Они пыхтели, кряхтели, шатались, цеплялись руками за гладкий ствол и наконец уронили Михася на выступающие из земли корни. Упал он молча, не раскрыв рта, не издав ни звука, как и положено разведчику. На этом героические сходства и закончились. Раньше они подобные гимнастические упражнения проделывали легко и красиво без какой-либо помощи извне. Раз-два — и готово. Теперь, чтобы усесться на вершину дерева, в пору было его подпиливать и валить на землю.

— Ну? — мотнул головой Сан Саныч.

— А черт его знает, — пожал плечами Михась.

— Может, попробовать его убедить? — показал свой пудовый кулак Анатолий.

— Не поможет, — безнадежно махнул Сан Саныч. — Рожденный ползать взлететь не сможет. Даже с помощью мер физического убеждения.

Старики сели на землю возле дерева. Нет, все-таки они не были разведчиками. Они только изображали их. В меру сил.

— Может, пирамиду? — показал пальцами Борис.

— Да ты что! Мы простую лесенку изобразить не смогли!

— А если с помощью шеста?

— Где его взять, шест? И как его поднять? С нашими-то силенками.

Выход нашел Семен. Он расстегнул, снял с пояса ремень и завязал на его конце петлю.

— То есть если он не захочет одолеть это деревце, то мы его… — показал на петлю и на шею Михася Борис. — Как не выполнившего боевой приказ?

Михась красноречиво постучал костяшками пальцев по лбу.

Семен подвязал к петле веревку и протянул ее Михасю.

Борис оживленно закивал. Мол, конечно, должен избавить от греха друзей, должен сам, не вынеся позора переедания и связанного с тем избыточного, мешающего оседлать березу, веса.

Михась перешагнул через петлю, поднял ее по ногам до туловища, затянул на бедрах. К другому концу веревки Семен подвязал небольшой камень и швырнул его в листву. Камень с шумом, который всем показался оглушительным, упал обратно на землю. Семен прицелился еще раз, но его схватил за руку Сан Саныч.

— Тише! — прижал он палец к губам, потом снял плащ-палатку и растянул ее между руками. Остальные сделали то же самое. Теперь камень не мог упасть на землю, не мог шумом падения демаскировать разведчиков.

— Бросай! — показал Сан Саныч большим пальцем вверх.

Семен бросил один раз, второй, третий. Каждый раз камень падал в растянутую ткань. Практически без звука. На четвертый он перекинулся через ветку. Семен ослабил веревку, и камень пополз вниз.

— Готов? — поднял подбородок Сан Саныч.

— Готов! — кивнул Михась, закусывая между зубов свернутую в несколько слоев ткань плащ-палатки. Он не исключал возможность падения с высоты в несколько метров. Он готовился упасть. Он готовился упасть молча.

— Вира?

— Давайте.

Ветераны дружно навалились на веревку. Вряд ли они смогли бы поднять своего товарища вдвоем или втроем, но вчетвером, с его отчаянной помощью кое-как справились.

Михась дотянулся до ветки, потом до другой и словно по лесенке полез выше. Прежде чем окончательно исчезнуть в темноте, он показал большой палец.

— У меня все нормально. Работайте дальше. Следующего, с противоположной стороны забора, на березу взгромождали Бориса. На этот раз операция прошла без сложностей. То ли опыт появился, то ли веток было гуще, то ли Борис был ловчее.

Семен и Сан Саныч наблюдение вели с земли.

Тяжелее всего пришлось Полковнику. Его засада должна была располагаться как можно ближе к воротам. Желательно в пределах слышимости тихого разговора. А это всего лишь в нескольких метрах.

Подходящее место было только одно — небольшая, заполненная жидкой грязью и сухими ветками канава, с заросшими кустарником берегами. Сан Саныч углубил в одном месте дно канавы, перемешал грязь с более сухой землей, подождал, пока влага впитается, подсыпал еще земли, застелил ее сверху сырыми, чтобы они не ломались под весом тела, ветками, потом листвой. Расстелил плащ-палатку, накидал по всей поверхности ветки, листья и прочий лесной мусор, аккуратно заполз под нее сбоку. Наблюдение он вел через прорезь в ткани и через наваленные сверху в несколько слоев ветки. Заметить его, если не искать специально, было невозможно.

Не менее надежно устроились и его боевые соратники. Что вы хотите — опыт! Когда чуть не полвойны проводишь в засадах и скрытых от глаз противника логовищах и гнездах, поневоле овладеешь этой наукой в совершенстве.

Засевшие на березах облюбовали места разветвления толстых веток, которые по возможности закрывали бы их со всех четырех сторон. Недостаток естественной листвы они компенсировали искусственной. Для этого в направлении, куда следовало вести наблюдение, и сверху, откуда замечать их, кроме птиц, было некому, они срезали ветки с густой листвой, заострили с одной стороны и воткнули в отверстия, просверленные в стволе и толстых суках, со сторон, где крона была наименее густа. То есть они сделали то же самое, что делает любящий своих малолетних отпрысков отец, превращая перед Новым годом две чахлые елки в одну — пышную. Но сделали не для того, чтобы обвесить елочными шарами и гирляндами, а для того, чтобы укрыться от случайных посторонних взглядов.

Наверное, они даже перестарались. Как правило, люди, гуляющие по лесу, голову вверх не задирают и верхушки деревьев не рассматривают. Хотя бы потому, что неудобно — шея затекает. Они все больше по сторонам глядят или под ноги, если грибники или сборщики стеклопосуды, брошенной после очередного уикенда влюбленными в природу горожанами. Кому придет в голову искать грибы и бутылки под небесами?

Кстати, правило это общее, для всех времен и категорий населения, кроме орнитологов, разумеется. Солдаты противника в ту войну тоже нечасто поднимали глаза от земли. Не до того им было. Тут бы каску на башке удержать, из строя не выпасть да на мину не наступить. До верхушек деревьев, до неба ли им? Солдат — существо сугубо земное, если не сказать приземленное. Земля-матушка ему дает кров, защиту и надежду на жизнь. Не заметил вовремя овражек, воронку или, на худой конец, ямку из-под вывороченной сосны, не сориентировался — значит, остался во время неожиданного минометного обстрела на виду, как голый на площади. Даже хуже, чем голый, потому что над тобой не смеются, тебя — убивают. Очень быстро по этой простой причине привыкает солдат глаз от земли не отрывать. Без надобности ему небеса, кроме разве случаев авиационных налетов. Чем разведчики да диверсанты еще с дохристианских, еще с античных времен и до дня сегодняшнего пользуются. Хоть даже те, не к ночи будут помянуты, положившие не одну тысячу наших бойцов и командиров, финские снайперы-кукушки.

И товарищи Сан Саныча, и сам он тоже не однажды сиживали чуть не над самыми головами марширующих немецких колонн. И день сидели, и два, и никто их не замечал. А однажды почти неделю, когда свернувшая с шоссе часть разбила лагерь не где-то, а именно под той сосной, где восседал рядовой тогда еще разведчик Дронов. Так и пришлось ему на дереве жить, как птичке Божьей — и есть, и спать, и естественные нужды справлять в пустой вещевой мешок да собственный снятый с ноги сапог.

И теперь пришлось. И в еще более дискомфортных условиях. Потому что тогда года были за него, а теперь — против. Теперь каждая мышца болела и ныла, протестуя против творимого над ней насилия. Покоя им хотелось, а не многочасовых лежек в сырой канаве.

Об остальных, до следующей ночи, часах даже говорить неохота. Проезжали машины. Проходили люди. Затекала шея. Сводило судорогой ноги. Ползали по шее вездесущие мураши. Самопроизвольно, из-за бессонно проведенной ночи, закрывались глаза.

Один раз пришлось, а куда деваться, сходить под себя. Точнее, в заранее засунутые в штаны детские памперсы. Слава богу, что такие можно теперь купить в любой аптеке, прикрываясь заботой о малолетних внуках. Во время войны о подобной роскоши никто и мечтать не мог. Обходились подручными средствами: фляжками, пустыми консервными банками или заранее вырытыми под собой узкими вертикальными ямами.

Лучше и одновременно хуже приходилось высотным наблюдателям. Лучше — потому что суше. Хуже — потому что приходилось сидеть как попугаям на жердочке, не имея возможности поменять положение тела. Такое испытание даже в молодости сравнимо с пыткой, а в старости — мука адова! Старому заду даже стул без мягкой обивки представляется острым шилом — не умостишься, а умостишься, больше минуты не просидишь, а тут всего-навсего две-три ветки. И, главное, стоит чуть неудачно повернуться, чуть задремать — и вот ты уже паришь в свободном полете. Недолго паришь и недалеко — метров десять. А потом лежишь — со сломанным позвоночником.

Ладно бы только неудобства, их перетерпеть можно, но ведь еще и работать надо. Трудиться не покладая рук и не смежая век. Замечать, кто откуда вышел, куда ушел, сколько находился в отлучке, откуда появился, как выглядит, как ходит, во что одет… И все чуть не по секундам. Прибыл — убыл — отсутствовал. Глаза горькой слезой заплачут. Руки устанут бинокль держать.

А еще нужно слушать, что вокруг происходит — не треснула ли ветка под чужой ногой, не закричали ли потревоженные птицы, не слышно ли шума моторов приближающейся колонны… шин, самолета-разведчика или далекой артиллерийской канонады. Хотя нет, вру, это уже сугубо фронтовые требования. Но уши их все равно вылавливают из окружающей какофонии звуков. Привыкли уши — очень давно и навсегда. Не обошлось и без происшествий. Завернула-таки одна машина под березку, на которой восседал Михась. Завернула и встала как вкопанная. Вылезла из нее милая молодая парочка, потянулась, размялась, осмотрелась по сторонам и влезла обратно. Что б им пусто было! Нашли где любовью заниматься.

Пришлось вступать в дело Анатолию. Не оставлять же машину вблизи НП! А вдруг ухажер надумает веток с дерева нарвать или на коре, повыше, надпись вырезать — «Люблю Люсю». Начнет резать, голову задерет и увидит чью-то нависшую над ним задницу. А чью? А зачем? Опасные вопросы.

В боевых условиях жить бы этому забредшему куда не следует франту не больше пяти минут. В мирное — приходится использовать более щадящие методы избавления от опасного свидетеля.

Михась сверху прекрасно видел всю картинку происходящего. Видел, как Толя зашел за кусты, засунул в рот два пальца и, пошевелив ими, вызвал обильное очищение желудка. На собственный плащ. Потом, покачиваясь и хватаясь за кусты, он пошел к машине, пиная по дороге лесной мусор и что-то громко и недовольно выкрикивая. Он увидел машину, набычился и заорал:

— А вот и хорошо, что такси! Мне как раз нужно такси! Тормози, шеф. Мне в город надо! — и стал лапать дверцу.

Водитель и его дама забеспокоились, заторопились, застегивая одежду.

— Тю, так ты еще и с бабой! — буйствовал Толя, расплющивая лицо по стеклу окон. — Ты еще и баб дерешь! Ну, молодец, мужик! Слышь, мужик. И баба твоя. Свезите меня домой. Что-то я раскис совсем.

Водитель приоткрыл дверцу.

— Чего шумишь? Чего тебе надо?

— Домой, — удивленно сказал Толя. — Я же тебе уже говорил! Мне домой надо. В постельку.

Водитель быстро оценил внешний облик Анатолия, его несфокусированные глаза, его дурно выглядевший и дурно пахнущий плащ, которым тот, допусти его в салон, будет ерзать по богатой обшивке сидений.

— Шел бы ты, дедушка, своей дорогой.

— А мне идти не надо, мне ехать надо, — попытался объяснить Анатолий. И потянул ручку дверцы на себя.

— Ты что, человеческого языка не понимаешь? — перешел на тон угрозы водитель.

— Понимаю! — примирительно сказал Толя. — Все понимаю. Сколько? — и, отворачивая пальцами воротник заляпанного плаща, полез за портмоне, одновременно пропихивая внутрь салона ногу.

— Уйди, дед! — начал свирепеть водитель.

— Сережа. Сережа! Успокойся! — закричала его спутница. — Поехали отсюда скорее.

Ну, умная же женщина. По крайней мере, много умнее своего тугодума кавалера.

— Без меня? — страшно обиделся Анатолий. — Без меня не дам! Без меня нельзя. Я такси… Я первым… заказывал.

Водитель захлопнул дверцу.

— Слышь-ка. Плачу за два конца. И за бензин. И за бабу. Слышь-ка, вернись! — продолжал гримасничать вслед удаляющейся машине Толя. Потом затих, быстро протрезвел и пошел оттирать плащ к ближайшей луже.

Тоже служба не сахар, хоть и не приходится на дереве висеть. Хорошо еще, водитель миролюбивый попался. Другой мог бы и зашибить.

И снова: мужчина, лет тридцати пяти — сорока, с залысинами на висках, прямым носом, в пиджаке коричневого цвета вышел в… из… прошел пятьдесят метров на северо-северо-восток до… находился там до… вышел в… И так до бесконечности.

Вечером, в темноте, усталые разведчики собрались вместе. «Верховых» пришлось снимать общими усилиями. Они так засиделись на своих ветках, так затекли, что сами стали похожи на деревяшки. В пору обрубать вместе с суками.

— Что б мы еще когда!.. Что б мы еще хоть раз!.. — недовольно ворчали они, сползая по стволам. — Да лучше помереть, чем так мучиться. Лучше сдохнуть на диване, чем жить на дереве…

— А раньше-то как? Раньше? — подначивал их Сан Саныч. — Или раньше деревья были ниже?

— Раньше не знаем. Раньше у нас камней в почках не было. И старческого слабоумия, — отвечали ветераны.

В машине все с жадностью набросились на еду и питье. Вот ведь тоже парадокс — раньше были худы, что колы в плетне, а могли сутками без еды и отдыха шагать. Теперь чуть не в два обхвата — а кушать подай!

— Успехи-то хоть есть? — пытался выяснить Толя. — Хоть какие-нибудь?

— Успехи есть. Просто удивительные успехи. Мы живы и не рассыпались по дряхлости.

Экспресс-итоги подводили в гараже, не вылезая из салона машины, подсвечивая переносной лампой.

— Северный, северо-восточный, восточный сектор. Борис.

— Забор ровный, без видимых разрушений, без сигнализации. Охранный пост в тридцати метрах от ворот. На крыше ближнего корпуса с западной стороны. Часовой сидит или лежит на чердаке, высунувшись в слуховое окно. Обзор не больше ста двадцати градусов. В дождь — меньше.

— Почему в дождь меньше?

— Потому что башку мочить не хочет.

— Ясно.

— Забирается наверх по приставной лестнице. Смена часовых — раз в три часа. Службу несут — так себе. Кто газетки читает, кто галок считает. Расслабуха.

— Сколько всего человек?

— Четыре. Или, может быть, пять.

— Раньше ты был точнее.

— Раньше много чего было. Да сплыло.

— Вооружение?

— Подмышки оттопыривались. У каждого.

Это точно. Больше сказать ничего не могу.

Может, есть что посущественней, может, нет.

В любом случае, навряд ли они будут таскать пушки открыто. Все-таки бывший пионерский лагерь. Вдруг бабушки-дедушки бывших пионеров понаедут искать утерянные ими год назад домашние вещички. А тут вооруженные дяди…

— Дополнения?

— Видел две машины. Микроавтобус типа «РАФ» и «Жигули». Приезд-уезд отметил. Номера и внешность водителей зафиксировал.

— Северо-запад, запад, юго-запад.

— О заборе то же самое. Часовой — на крыше двухэтажного корпуса. Должен ходить, но сидит за вентиляционной трубой, с севера или с юга. В зависимости от направления ветра. Ночью вообще не сидит. Судя по всему, пост временный, используется в случае дополнительной тревоги. Часовой спускается по внешней лестнице, приходит и уходит из соседнего барака. Возможно, там караулка.

— Подтверждаю. Днем видел дымок над трубой. Вполне вероятно, там они варят еду. Видел входящих-выходящих людей. Дверь всегда закрывают — экономят тепло. Значит, скорее всего там и отдыхают.

— Еще?

— Дежурят три человека. Есть подробные описания. Смена через три часа. Пистолеты в заплечных кобурах и, возможно, карманах. Дисциплина слабая. Службу не несут. Обычные бандюги. Из низшего звена.

— Сигнализация? Засады? Ловушки?

— Какие засады? Они совершенно уверены в своих силах. Они даже подходы не охраняют. Ограничиваются периметром лагеря. Вся сигнализация — вопль «Шухер, пацаны!». Мне кажется, мы переоцениваем противника.

— Лучше переоценивать, чем в последний момент сесть в лужу. Кровавую.

— Но и перестраховываться, как гимназистка-девственница…

— Ладно. Поехали дальше. Юг, юго-восток, восток…

В завершение, как и полагается, всю полученную информацию суммировали и нанесли на карту.

Первый корпус, крыльцо, окна, пристройка-Второй корпус, крыльцо, запасная дверь, окна… Третий корпус…

Гараж…

Пищеблок…

Административное здание…

Караулка…

Сто десять шагов, азимут 30 градусов — наблюдательный пост. Четыре человека. Через три часа. Пистолеты. Бинокль. Приставная лестница…

Недавно еще мало что говорящая схема пионерлагеря запестрела десятками крестиков, пунктирными линиями пересекающихся и расходящихся маршрутов, цифрами расстояний, минут и часов.

Дело было сделано.

На одну треть.

Осталось придумать план кампании и довести ее до победного конца. Желательно с минимальным количеством потерь в живой силе.

Глава 15

— Ну что, как будем наступать?

— С севера. Нахрапом. Перемахиваем через забор. Забираем плацдарм. Закрепляемся. А потом решительным штурмом…

— При поддержке бронетехники, артиллерии и авиации… Брось армейские штучки, Семен. Не те годы, чтобы с «ура» в атаку бегать. Они перешлепают нас по одному, как куропаток. В пропорции один к трем, как при наступательном бое на закрепившегося противника. И потом, как ты собираешься «перемахнуть» через забор? На метле? Или с помощью батальона приданных автокранов? Не смеши! Нет, силовые методы не пройдут. Их больше, они моложе, и, наконец, это их территория.

— Может, попытаться выманить их в чистое поле? Например, предложить размен — дискета против заложников, где-нибудь в укромном месте?

— Нет, это тоже утопия. У них больше возможностей отследить эту местность и нас. Вряд ли мы достигнем эффекта неожиданности. У нас даже машина и то одна. Да и через проходные дворы бегать, скрываясь от слежки, нам не по возрасту. Как только дойдет до дела — они перекроют все щели.

— Он прав. Здесь нас хотя бы не ждут. И пока еще за противников не держат. Если мы этим не воспользуемся в ближайшее время — наш поезд уйдет.

— Согласен. Продолжать тянуть время, не говоря ни да ни нет, значит, рисковать жизнями заложников. Не получив желаемое, они усилят на них давление. Боюсь, тогда внучка Семена уже не будет говорить по телефону, что с ней обращаются хорошо.

— Значит, надо наступать. Сейчас! Немедленно! — вскипел Семен. — Сколько мы будем топтаться возле забора, за которым находятся мои…

Он замолчал, резко отвернувшись в сторону. Наверное, с минуту никто не проронил ни слова.

— В общем, следует признать, что на все про все у нас остались дни, если не часы, — подвел итог Сан Саныч. — Тем более что скоро они хватятся и начнут искать мой источник. Что приведет к повышению бдительности по всей преступной цепочке, к усилению охранных мероприятий, возможно, к передислокации заложников. Предлагаю проводить операцию сегодня ночью.

— Да ты что, мы с ног валимся!

— Сегодня ночью. Завтра может быть поздно. Завтра они тем или иным способом проверят мою квартиру и поймут, что их водят за нос. Тогда я не смогу отойти от собственного порога даже шага, не рискуя притащить за собой свору шпиков. Нас спасает только возраст, только наша кажущаяся дряхлость. Действовать надо, пока они считают, что мы ни на что не способны. Внезапность — наш единственный шанс на успех. В равном бою мы слабее по всем статьям. Сегодня ночью!

— Твои предложения?

— Многоходовые комбинации мы придумать, расписать, привязать к конкретной территории не успеем. И уж тем более не успеем обкатать эти комбинации на местности. Как бы этого ни требовали известные нам уставы и наставления. Нет у нас времени выстраивать где-нибудь на пустыре макет пионерского лагеря и бегать по нему с утра до вечера, фиксируя время, необходимое для преодоления конкретных расстояний. Для этого потребуется по меньшей мере несколько дней и помощь взвода саперов. Ни дней, ни саперов, ни командования, которое может откомандировать их в наше распоряжение, у нас нет.

Все согласно кивнули.

— Придется обходиться вот этим планом, сегодняшними нашими наблюдениями и памятью военных лет. Надеюсь, мы забыли не все навыки, преподанные нам войной. При необходимости будем импровизировать на ходу. Риск, конечно, большой, но иного выхода я не вижу. Теперь о тактике. Предлагаю взять за основу операцию в Белоруссии, под Гродно. Помните такую?

— Сорок второй год?

— Сорок второй.

— Такое не забудешь, даже если очень захочешь.

— Ну вот и прекрасно. Обстоятельства подобные, топография схожая. И даже планировка что-то такое напоминает. Только там вышки по углам забора стояли и на каждой вышке по пулемету. И часовые — чистопородные Гансы. А здесь полусонные бандиты на крышах. Так что мы даже в выигрыше.

— Если не считать, что тогда мы были моложе и было нас вдвое больше.

— Мы можем попытаться расширить нашу команду. У меня есть несколько человек на примете. Ребята надежные, хотя вы их не знаете.

— Такие же старички?

— А кто же из молодых бесплатно пойдет на такое дело? Им есть что терять. У них семьи, работа, свобода. Это когда одну ногу в могилу свесил, авантюры уже не пугают. Наш отряд комплектуется по домкультуровскому принципу — «Для тех, кому за семьдесят».

— Я против, — возразил Борис. — Новый человек — это новый характер, новая система взаимоотношений. Для того чтобы притереться, чтобы почувствовать друг друга, наладить деловое взаимопонимание, нужно время. И хотя бы пара совместно проведенных операций. Ни того, ни другого у нас нет. В самый напряженный момент они могут не понять нас, мы — их. Отсюда шаг до провала. Я против. Лучше меньше, да лучше.

— Верно говорит. Пока мы новичков нашим манерам обучим, спасать уже будет некого.

— Значит, обходимся наличным составом. Все согласились.

— Но это значит, что нам придется работать за десятерых. Придется, постоянно перемещаясь, успевать в два-три места чуть ли не одновременно. Придется бегать!

— Понятно, что не прогулочным шагом ходить. Что ты нас пугаешь? Раз надо, значит, придется.

— Дело не в готовности. Дело в возможностях. За сколько каждый из нас способен пробежать стометровку?

— Минут или часов? Если часов, то очень немного.

— Я же серьезно. От этого зависит ритм всей операции.

— А если серьезно, то мы должны сегодня же отбегать или, если не способны, отходить, а если и это для нас трудно, отползать различные — от десяти до тысячи метров — расстояния. В дальнейших расчетах будем ориентироваться по самому неповоротливому. Таким образом мы высчитаем среднюю скорость перемещений во время боя.

— Все согласны на физкультурные упражнения? Отказников, самострелов нет?

— Я бы отказался, но вы же все равно бегать заставите.

— Тогда переходим к диспозиции.

Машиной выходим в известную нам исходную точку. Далее ночной марш-бросок до объекта. Делимся на две группы. Борис и Михась — берут на себя часового на крыше северного барака. Семен и Анатолий — на южном. Снимать часовых тихо и не ранее чем через сорок минут после пересменки, когда они уже утомятся играть в бдительность, а их начальники еще будут считать, что проверять их добросовестность рано. Работать на совесть! Если хотя бы один из них успеет шумнуть — живыми нам оттуда не уйти. Затем быстрые перемещения. Михась — на ворота с одновременным контролем здания гаража. Если кто-нибудь из бандитов и будет пытаться уйти, то непременно в этом направлении. Ворота у них одни. Борис и Семен — караулка. Анатолий — на крышу в снайперскую засаду. Стрелять-то еще не разучился?

— Да вроде нет. На охоты хаживал. В тире из ста восемьдесят выбивал.

— Раньше девяносто восемь.

— Раньше практика частая была. И мишени хорошие. Крупные. Не такие, как в тире.

— При освобождении заложников — Семен на их непосредственную охрану, Борис — в прикрытие, Толя — подгоняет любую трофейную машину, чтобы быстрее до своей добраться, Михась обеспечивает чистую дорогу. Открытого боя по возможности будем избегать. Действовать только из засад и только наверняка. В рукопашной мы нынче слабаки. Теперь уточняющие вопросы.

— Экипировка?

— Обычная. Камуфляжные комбинезоны, плащ-палатки, ботинки или сапоги. Узор на подошвах должен быть одинаков у всех. Думаю, лучше будет, чтобы избежать разномастности, купить всем новую, одинаковую обувь. Толя — займешься.

— Оружие?

— Фронтовой стандарт. Автомат с запасным диском, револьвер и штук двадцать патронов россыпью, нож на поясе и еще один на ноге, веревка-удавка… Из новомодного — баллончик со слезоточивым газом.

— Тоже покупать?

— Покупать.

— Ты нас хочешь разорить. Это ж никаких заначек не хватит.

— Когда идет дело о голове — по волосам не плачут. Вспомни войну. Когда это мы экономили на оружии!

— Из общего?

— Пара гранат. Трехлинейка. И хорошо бы ее хоть разок отстрелять.

— Отстреляем. Прямо здесь, в гараже. Через буханку хлеба, чтобы не так громко. Кто услышит — подумает, выхлоп.

— Еще вопросы?

— Какой сигнал к началу атаки?

— Может, ракета?

— А может, десять ракет? Или лучше первомайский салют. Оставь пиротехнические эффекты для внуков.

— У меня есть пара переносных милицейских радиостанций. Можно с их помощью.

— А нас не услышат? У них могут быть такие же радиостанции. Тогда эффекта неожиданности не будет.

— Я перенастрою частоту.

— А если радиостанции выйдут из строя? Если ими нельзя будет пользоваться? Например, на подходах, где следует соблюдать максимальную тишину.

— Тогда по часам. Предлагаю использовать по двое часов. Одни в режиме реального времени, другие контрольного. Отсчет начнем одновременным запуском в двенадцать ноль-ноль. Далее по заранее определенному графику.

— Согласны.

— Часы использовать «Командирские» или водолазные со светящимся циферблатом.

— А если таких нет?

— А если нет — то должны быть. Помнишь, как старшина говорил — роди и скажи, что украл.

— Как мы умудримся бесшумно забраться на крышу?

— Мы или ты?

— Ну хорошо, я.

— По приставной лестнице. Не бойся, она легкая. Ребенок поднимет. Я специально в магазине присмотрел. Для таких, как ты, великовозрастных рахитов.

— Еще вопросы?

Еще.

Еще.

И еще…

Бесконечный ряд умных, глупых, наивных, неожиданных, абсурдных, но суммарно жизненно важных вопросов. Жизненно! В самом прямом смысле этого слова. Вопросов, которые лучше задать себе самим, чем дать возможность это сделать противнику.

Тысяча вопросов. И тысяча ответов.

— Теперь наконец все? — подвел итог затянувшейся на несколько часов «оперативке» Сан Саныч.

— Все, кроме одного маленького пунктика. Последнего. Где в это время будешь находиться ты?

— Я?

— Да, ты. Что-то мы не разглядели твое участие в общем плане операции. Или ты берешь на себя общую координацию?

— Нет, я не беру на себя общую координацию. Ноя действительно не буду находиться в общей свалке боя. Вы правильно заметили. Я не буду находиться рядом с вами. Я буду находиться рядом с заложниками.

— ???

— Да. именно так — с заложниками. Если наша цель не бой сам по себе, а их спасение. Любой выстрел, прозвучавший на улице, может рикошетом ударить по пленникам. Быть не может, чтобы при них не находилось охраны. Когда на улице завяжется бой, они с перепугу могут попытаться избавиться от свидетелей. Или, что не менее рискованно, вырваться из кольца, прикрываясь их телами. Что мы тогда будем делать? В нашем возрасте мы не настолько хорошо управляемся с оружием, чтобы с расстояния в несколько десятков метров попасть в преступника, не рискуя задеть при этом жертву, которую он удерживает перед собой. Кто-то должен страховать их на этот случай. Кто-то должен быть рядом. Почему не я?

— Другие возможности исключены?

— Попробуйте придумать сами.

Несколько десятков минут ветераны комбинировали варианты освобождения пленников. И во всех случаях получали единственно возможный ответ — заложники погибали или попадали в полную зависимость от преступников раньше, чем они успевали им помочь. Преступники знали, где они находятся, и были ближе к ним. Преимущество было на их стороне.

— Как ты собираешься к ним попасть? Пробраться на территорию лагеря, потом в помещения, потом искать их в хитросплетении незнакомых коридоров и комнат, рискуя каждое мгновение нарваться на вооруженного бандита? Тебя обнаружат раньше, чем ты приблизишься к ним ближе чем на сто метров. Ты добьешься только того, что вместо двух у них станет три пленника.

— Я не собираюсь перебираться через забор и лазить по незнакомым коридорам.

— А что же тогда?

— Я собираюсь сдаться. Все ошарашенно замолчали.

— А как я еще могу попасть туда, куда никого постороннего не допускают? Как я могу без стрельбы и прочих небезопасных в первую очередь для заложников силовых методов найти место их заточения? Это единственный способ. Кто может придумать другой, пусть его изложит.

— Но где гарантии, что они допустят тебя к ним?

— А куда им еще меня поместить? Я так понимаю, что надежное место здесь одно. Или у них в каждом бараке по камере? Кроме того, я буду требовать собрать нас вместе. Я буду настаивать, чтобы мне показали заложников. Решение будут принимать все равно не они. Они — мелкая, не имеющая своего мнения сошка. Уверен, как только я объявлюсь, охранники свяжутся с начальством. А уж с начальством я столкуюсь. Скажу, что готов на размен, причем немедленно, сразу после того, как смогу убедиться, что пленники живы.

— Значит, по собственной воле волку в пасть?

— Есть другие, менее рискованные способы?

— Может быть, и есть. Но мы их не знаем. Наверное, ты прав.

— Получается, на исходные позиции мы будем выходить без тебя?

— Без меня. Более того, вам даже подъехать надо будет не раньше чем через час после того, как меня возьмут под белы рученьки.

— Почему?

— Потому что после моего прихода они непременно решат проверить окрестности. Сильно рыскать не будут, но с часок — точно.

— А если на подъездах мы задержимся, опоздаем?

— А вы не задерживайтесь. И не опаздывайте. Очень вас прошу.

— Рискованно. Лично для тебя рискованно, — вздохнул Борис. — Я бы предпочел штурм. Там хоть скопом умирать.

— Вместе с пленниками? Нет, отдавать им ни в чем не повинные жизни я не согласен. Мне не сегодня-завтра со Всевышним беседы вести. Мне лишний грех на душу брать не резон. Это мой риск. Моя плата. В конце концов я втравил вас в эту прескверную историю — мне первому и отдуваться. Ваш номер второй. Настаиваю на своем плане. В том числе еще и потому, что говорить с ними со всеми лучше разом. И именно здесь. Другой такой возможности не представится. Не смогу я, не сможем мы их потом по щелям выискивать и из тех щелей по одному выковыривать, чтобы счеты свести. Они это быстрее сделают. И квалифицированней. И сделают неизбежно! Или всех их, и разом, или, считайте, никого.

— Но это значит?!

— Вы совершенно правильно подумали. Это значит, что пленных мы брать не будем! Здесь не война. Здесь нет ближних и дальних тылов и нет лагерей для военнопленных. Всякий выживший враг остается врагом. Он не передается Красному Кресту, не обменивается и не содержится до окончания войны. Он уничтожается. Или уничтожает нас. А если все-таки война, то это гражданская война, где все находятся на своей территории. Где уходить некуда. Но и вместе, под одним небом жить невозможно. Или — или. Побеждает выживший. Проигрывает — мертвый. На гражданскую войну не распространяются международные пакты. Гражданская война идет до полного уничтожения. Или они нас, или мы… Другого исхода быть не может.

— Если бы ты поставил вопрос так раньше, я бы, возможно, отказался.

— Поэтому я его так и не ставил. Раньше. Теперь отступать поздно. Тот, кто откажется, подставит оставшихся. У нас каждый боец на счету. Выбывшего заменить некем. У нас нет второго и третьего эшелона обороны. Только первый. Надеюсь, кто-то останется. Если не останется никого, я пойду один! Это мое твердое слово!

Сан Саныч сказал то, что боялся говорить, но то, что не мог не сказать. Все точки над «и» должны быть расставлены до того, как прозвучат первые выстрелы. До того, как изменить что-либо будет уже невозможно.

Тот, кто боится убивать и умирать, — проигрывает бой. Любые сомнения, любую неуверенность противник истолковывает в свою пользу. Если ты опасаешься выстрелить первым, то это сделает он. На мгновение раньше.

Если его друзья будут сомневаться в праве на убийство — они умрут. Все. И умрут без всякой пользы. Тогда, во время рейдов за линии фронта, они не сомневались. И потому остались живы. И побеждали!

Он требовал от них, чтобы они осознали свое право — право на первый выстрел. Право на убийство. Он требовал того, что не мог потребовать ни в каком другом случае. Только в случае войны. Только в том случае, с которым имел дело. Это неважно, что официально войну никто не объявлял. Ее объявил он! Своим личным решением. Войну тех, кто хотел жить так, как считает нужным жить, с теми, кто не хотел им этого позволить. Он не желал ничьей крови, но его не спросили. На него напали первыми. Теперь он может и должен защищать своих близких, своих друзей, свои идеалы. С оружием в руках. Как тогда, в сорок первом.

Кровь за кровь! Зуб за зуб! Это надо понять. И принять. Без нюансов и истолкований. Гибкость можно и должно проявлять до того, как расчехлено оружие. После надо драться!

Если его друзья проявят слабину, если его друзья откажутся, ему не останется ничего другого, как пойти в бой одному. И погибнуть. Не потому, что он хочет этого, потому что нет другого выхода. Потому что он должен держать данное слово. Чего бы это ни стоило.

Командир только тогда может и имеет право приказывать и только тогда его приказы имеют действие, когда он сам готов им следовать. Если он желает поднять роту в атаку, он должен первым прыгнуть на бруствер. Даже если это последний прыжок в его жизни. Даже если за ним никто не последует. Действие вторично, первична его уверенность в незыблемости собственного распоряжения, в готовности исполнить его любой ценой. Только так он может заставить людей вылезти из безопасного окопа навстречу осколкам и пулям. Навстречу смерти.

Если его товарищи хоть на мгновение усомнятся в его готовности рискнуть головой, решат, что он способен ради сохранения жизни нарушить свое слово, — они останутся дома. Подтвердить свое слово и свою решимость Сан Саныч мог только действием. Но для этого он должен был быть абсолютно уверен, что это действие совершит. Во что бы то ни стало.

Логический круг замкнулся, не оставляя место компромиссу. Если ты хочешь, чтобы тебе верили, ты должен делать то, во что веришь!

Сан Саныч был готов подняться на бруствер вне зависимости от последующих действий своего взвода. Сан Саныч хотел победить вместе, но был готов умереть в одиночку.

Это поняли все.

— Полковник прав! — сказал Семен. — У нас нет выбора. Если мы будем бояться убивать, мы будем умирать. У нас нет возможностей решить дело без кровопролития. Для этого надо обладать десятикратным перевесом сил. С тем, кто слабее, не торгуются. Мы не должны брать пленных, потому что пленные завтра снова встанут в строй. Их много, нас мало. Я не хочу брать пленных. И я не буду брать пленных, чтобы завтра они снова не пришли за моей внучкой. Жизнь моих близких мне важнее жизни моих врагов. Мы можем победить, только уничтожив врага. Я согласен с Полковником. И я пойду с ним. Даже если нас будет двое. Игры в «казаки-разбойники» закончились. Началась война.

— Значит, не на жизнь, а на смерть?

— Значит, не на жизнь, а на смерть!

— Самоотводов нет?

Долгая пауза. Пауза, как пограничный столб, за которым уже нет возврата назад.

— Тогда к бою! Как раньше. Первым начинаю я. Вы идете вослед. Погибших заменяют живые. Тот, кто выживет, сообщит родным. Все!

Глава 16

Сан Саныч шел по территории бывшего пионерского лагеря. Шел не скрываясь. Теперь ему уже незачем было прятаться. Теперь борьба шла в открытую. Он шел, засунув руки в карманы, насвистывая какую-то невнятную мелодию и пиная случайную, бренчащую об асфальт консервную банку.

Он шел так не потому, что изображал героя, которому море по колено, взвод противников — по плечу. Потому что боялся. Боялся, что в него выстрелят прежде, чем о чем-нибудь спросят. За его позой скрывался страх.

К краю крыши подошел часовой. Он внимательно и удивленно смотрел на идущего по двору старика. Он его не боялся, он даже не вытащил из кобуры оружия.

— Ты чего уставился? — крикнул ему Сан Саныч. — Я не красна девица, чтобы на меня пялиться.

— А кто ж ты? — единственно что нашелся спросить охранник.

— Прохожий!

Часовой поднял к губам переносную радиостанцию. Что-то в нее зашептал. Со стороны караулки хлопнула дверь. Появилось еще несколько человек.

— Ты за чем, дедушка? — вежливо спросил самый старший.

— За справедливостью.

— Тогда ты адресом ошибся. Тогда тебе не сюда, — хихикнул один из бандитов.

Очень знакомый на вид бандит. Не из тех ли, что делал в квартире Полковника ремонт?

— Как ты сюда попал?

— Пришел. Ножками.

— Так все-таки кто ты? — уже менее вежливо спросил старший.

— Полковник в отставке Дронов Александр Александрович, — представился Сан Саныч. — Вот он знает, — упер палец в смешливого бандита.

— Полковник… — присвистнул кто-то.

Смешливый бандит внимательно посмотрел в лицо старика.

— Так это ж тот, который… Ну, у которого мы шмон наводили, — вспомнил он. — Ну точно, он. Ай да встреча!

— Верно. Тот самый. У которого шмон наводили. У которого ордена боевые изуродовали. У которого в долг взяли, а отдать не поспешили, — согласился Сан Саныч.

— Какой долг? Че ты гонишь! Ничего мы у тебя не брали!

— Брали. И расписку оставили. Хочешь покажу?

— Ну покажи.

— А ты поближе подойди.

Бандит приблизился. Остальные с интересом наблюдали за происходящим.

— Ссадину видишь? — показал Сан Саныч пальцем на свою скулу.

— Ну вижу.

— Вот это и есть долг. И расписка. А это — оплата! — и от собственного лица, без замаха, ударил рассматривавшего творение своих рук бандита в переносье. Тот сел на землю и, качнувшись, упал навзничь.

Не удержался Сан Саныч от возвращения долга. Давно он об этом мечтал.

— Ах! — сказали все.

Теперь должна была последовать ответная серия по корпусу. Непременно должна была. Но не последовала.

— Всем стоять! — громко скомандовал Сан Саныч, и привыкшие повиноваться приказному тону бандиты замерли, так и не опустив своих поднятых кулаков. — Прежде чем начинать свалку, подумайте о последствиях. Подумайте о том, как к подобному самоуправству отнесется ваше начальство. Я же не просто так сюда пришел.

— А зачем? — спросил старший, придерживая разведенными руками возмущенно гудящую толпу.

— За заложниками.

Бандиты быстро переглянулись.

— За какими заложниками?

— За женщиной и ее ребенком. Которых вы похитили, чтобы получить с меня то, что не смогли найти в моей квартире.

Старший кивнул в сторону ворот. Двое ближе всех стоящих к нему боевиков двинулись в указанную сторону поглядеть, не притаился ли там, за забором, еще кто-нибудь.

— Тогда пошли.

Бандиты обступили Полковника, повели в сторону караулки.

Все шло в соответствии с намеченным планом. И даже лучше. Сан Саныч привлек к своей персоне необходимое внимание, добился уважения и даже не получил взамен ни единого тумака. Повезло ему с шутником-бандитом. Повезло, что тот узнал его до того, как потерял сознание.

В караулке было тесно. Вместо мебели — старые, коротковатые для взрослых пионерские кровати. Две тумбочки. Печка-«буржуйка» с выведенной в вентиляцию трубой.

Похоже, база была не новая. Оборудованная еще под зиму.

— Присаживайся, — предложил старший. Сан Саныч упал на сразу же провалившуюся кроватную сетку.

— Я так понимаю, вы сейчас по инстанции докладывать будете, — сказал он, — так передайте, что я согласен на обмен. Но не раньше чем мне покажут живых заложников. Если мне не покажут их в течение часа, я расторгну договор. В одностороннем порядке.

Старший молча кивнул. Он был достаточно сообразительным для своей должности. Он не задавал лишних вопросов о том, как старик сюда попал, как узнал и прочее. Он ждал начальство, помня, что излишняя инициатива наказуема. Не следует пытаться узнать больше, чем тебе положено узнать.

— Постереги! — приказал он долговязому бандиту, кивнув на Сан Саныча.

Долговязый отошел к окну, вытащил из кармана пистолет, загнал патрон в ствол.

После публично продемонстрированного нокаута Сан Саныча приняли всерьез.

Ждали довольно долго. Долговязый зевал, посматривал в окно, играл в руках пистолетом.

— Поднимайся, — скомандовал вернувшийся в караулку старший.

Раз поднимайся, значит, добро получено.

В противном случае его оставили бы в караулке. Значит, поведут к заложникам. Больше некуда.

Но привели не к заложникам. Привели в небольшой, с заколоченными окнами туалет.

— Садись и жди, — указал старший на полуразбитый унитаз. — Когда надо будет — позовем.

Дверь он не закрыл. Возле двери встали два охранника.

Изменился тон, изменились условия содержания. Изменились какие-то обстоятельства, о которых Сан Саныч ничего не знал.

Полковник сел на унитаз и задумался. События стали развиваться не совсем так, как он предполагал раньше. Вмешалась чья-то чужая, не желающая следовать навязываемому сценарию воля.

Его не оставили в караулке, как, наверное, сделали бы при отсутствии в лагере пленников, и не отвели к ним, как он того требовал. Это могло означать, что его не хотят допускать к заложникам или, пока он коротает время тут в полутьме на унитазе, их в срочном порядке перебазируют в другое место. Его угроз не испугались. Его ультиматум не приняли. А это, в свою очередь, может объясняться тем, что они обнаружили его выходящих на исходные позиции товарищей. Это могло обозначать, что их игра раскрыта.

После того, как планы врага становятся известны противной стороне, следует разгром.

Значит, надо готовиться к худшему. В том числе к появлению здесь его плененных, дай бог чтобы живых, друзей.

Глава 17

Сан Саныч ошибался. Его друзей никто не выследил и не пленил на подходах к объекту. По очень банальной причине. По причине того, что в назначенное время они к этому объекту не подошли. И даже не прибыли в условленное место!

Произошло самое страшное, что может случиться во время военных действий. После того как передовые части ввязались в бой, выяснилось, что резерв не может подойти к назначенному сроку. Что на силы, на которые были сделаны все ставки, рассчитывать не приходится. Помощи не будет, и передовой отряд весь, до последнего бойца, погибнет в неравной и бессмысленной с точки зрения стратегии схватке с превосходящим его числом и вооружением противником.

«Бойцы второго эшелона» не вышли на рубежи сосредоточения, потому что у них… сломалась машина. Как это всегда бывает — в самый неподходящий момент. Она встала на самом выходе из города, где невозможно было переменить ее на другую и даже невозможно было вызвать такси.

— Куда ты раньше глядел! Хрен от карбюратора!.. — матерно ругались ветераны, со злобой глядя на часы и на копошащегося в моторе нерадивого водителя.

— Да за такие штучки тебя надо прямо здесь, перед бампером! Без суда и следствия!

— Руганью делу не поможешь, — вяло огрызался чувствующий свою вину Анатолий.

— Руганью — точно. Лучше мордобоем!

— Что же ты перед боем машину не проверил?! Раззява! Ты что, сосунок-новобранец, что за тобой проверять надо? Или сознательный вредитель?

Анатолий молчал, сосредоточенно стуча во внутренностях мотора гаечными ключами.

— Теперь все. Теперь не успеем! — чуть не хватались за головы ветераны. — Сожрут они Сан Саныча. С потрохами сожрут! С дерьмом!

— Надо что-то делать! Нельзя же вот так сидеть и ждать у моря погоды.

— Может, марш-бросок?

— Ну да. В полной выкладке. Отсюда до ближайшей реанимационной палаты. Ты вспомни, сколько нам лет! У нас ноги по дороге поотвязываются. А если и добежим, то не раньше чем к будущей весне. Вместе с перелетными птицами.

— Но все равно делать что-то надо. Не можем мы здесь, посредине дороги, как бельмо в глазу торчать. У нас машина под крышу оружием забита. Рано или поздно к нам какой-нибудь гаишник подойдет, поинтересуется, отчего рессоры так просели.

— Уходить надо. Хоть вперед, хоть назад.

Только отсюда.

— Транспорт нужен. Без колес нам не успеть.

— А нам и с транспортом уже не успеть. Вышли наши сроки. До последнего. Полковник уже час как в деле. Заглотили Полковника. И теперь переваривают. И помочь ему мы не в состоянии.

— Продали мы Саныча. Не за понюшку табака!

Глава 18

Неудобно сидеть на унитазе. Если ничего не делать. Не стул он. Извертелся Сан Саныч на гладком санфаянсе, как жук на острие иглы.

Что происходит там, за стенами барака? Живы ли еще ветераны или положены рядком на травку, на подстеленную плащ-палатку и теперь их раздевают донага, разбивают кувалдами лица, срезают мясо и кожу с мертвых пальцев, чтобы никто никогда не мог установить личность обнаруженных мертвых тел. Или они еще ведут свой последний бой?

И где заложники?

И боевики? Кроме этих, неподвижно стоящих в проеме двери.

Вопросы, ответы на которые можно так никогда и не узнать. Потому что в любую следующую минуту тебя могут прихлопнуть как докучливую муху. Вот эти и прихлопнут, которые сейчас охраняют. С удовольствием прихлопнут, потому что устали истуканами стоять. Лечь им охота, или сесть, или потрепаться о том, как сыграл «Спартак». А приходится стоять.

Еще четверть часа.

Еще.

— Слышь, мужики, покурить бы мне, — попробовал вступить в разговор Сан Саныч.

— Сидеть! — прикрикнул охранник, поведя стволом пистолета в сторону привставшего Полковника.

— Устал я сидеть. Задница устала. Покурить бы.

— Сидя кури.

— Так спичек нет.

Охранник молча вытащил, бросил коробок. И ни единого слова не добавил.

Держат службу ребята. Наверное, из бывших срочников, которые зеков охраняют. Натренировались за два года.

Еще четверть часа.

Шаги по коридору. Голос.

— Этого в караулку.

Очень знакомый голос. Просто чертовски знакомый!

— Вставай, дед. Пора. Или у тебя запор? Потянули за руки, вытолкнули в коридор.

— Давай быстрее!

Торопят. Тоже, видно, устали. Надоело с ноги на ногу переступать. Хочется их на кроватке во всю длину вытянуть. Тоже люди, хоть и бандиты.

— Сворачивай, — болезненный удар кулаком в левую скулу.

То есть сворачивать следует вправо. Управляются как кучер с кобылой: слева дали по морде — вправо заворачивать, справа — левый поворот, прямо в лоб — стой на месте и не дергайся. Очень доходчиво.

Не церемонятся ребятки. Наверное, такое указание было — сантименты не разводить. Иначе бы не решились. Они ж как собаки. Как псы цепные. На команду «фас» — кусают. На команду «фу» — сидят. А эти бьют. Значит, разрешили. Значит, и в дальнейшем жалеть не будут. Вот такой печальный расклад получается, Полковник.

— Стой! Караулка.

Вначале зашел один. Робко зашел. Как в кабинет начальника. Вернулся.

— Заводи!

— Здравствуйте, Александр Александрович!

Мать честная. Сам депутат! Семушкин Григорий Аркадьевич!

В интересные места заносит представителей высшего законодательного органа страны. Просто в самую гущу народных масс.

— Что ж вы нас, Александр Александрович, за нос водите, вместо того чтобы набирать вес и положительные эмоции на честно заработанном заслуженном отдыхе? По пионерским лагерям бегаете. Вы бы раньше поведали о своей нужде, мы бы вам как заслуженному работнику правоохранительной системы бесплатную путевку выписали. К самому Черному морю.

— Так и вам в кабинетах, как я погляжу, не сидится. И у вас, похоже, нужда. Большая и неотложная.

— Все смеетесь, Александр Александрович.

— Да это я не смеюсь. Это гримаса. Это мне при входе в помещение скулу на сторону своротили кулаком. Случайно.

— Сами виноваты. Загоняли ребяток наших. То ремонтом заставляете заниматься. То охраной. То рысканьем по всему городу. Им бы на дискотеки ходить да девчонок щупать, а они за вами взапуски бегают. Не утомительно такой образ жизни на старости лет вести?

— Я бы не бегал, кабы не Догоняли.

— А вы отдайте, что имеете, вас в покое и оставят. С собой у вас дискетка?

— Дискета против заложников!

— Опять торгуетесь. Опять условия ставите. Не надоело?

— Надоело. До чертиков надоело. Вот думаю, может, больше не торговаться, может, ее кому следует отдать? И дело с концом.

Смеется депутат. Не боится угроз. Что-то знает он такое, что не знает Полковник.

— Смешно?

— Смешно! А здорово вы нас, Полковник, с перебежками через крышу провели. Вот что значит старая школа! Кто бы мог подозревать в древнем старце такую прыть. Я по вашему пути ради интереса прошел — так одышку получил. Честное слово. А вы раза три туда-сюда бегали — и ничего! Такой форме позавидовать можно.

— А я с детства по крышам гулять люблю. Голубятник я.

— Ха-ха-ха.

Как же они про несколько ходок прознали?

— Значит, вы голубятник. Друзья ваши грибники. А все вместе вы — городошники. Единая спортивная команда.

— О чем это вы?

И вдруг уже без шуток-прибауток. Без всякого юмора. Жестко и в лоб.

— О друзьях ваших. О маскхалатах. О «ППШ» через плечо. О ползаньях на брюхе по сильно пересеченной местности. Вы что думаете, мы ничего не знаем?

Сан Саныч почувствовал, как кровь отливает от его лица. Как начинают мелко и стыдно трястись руки. Депутат говорил о том, что могли знать только он и его друзья.

— Ох, и насмешили вы нас своим маскарадом! Пузатые деды в диверсантской униформе. Вы что, всерьез думали захватить вот этот наш лагерь? Думали помериться силами с молодыми, натасканными на драку ребятами? Так я заранее мог вам сказать, кто победит. Нет, не дружба, как в футбольном мачте между действующими и ушедшими на пенсию футболистами. Молодость. И сила. Куда вы лезете? Посмотрите на себя. У вас глаза слезятся, пальцы трясутся. Вы старик. Вам скоро на кровать самостоятельно вскарабкаться будет невозможно. А вы за оружие хватаетесь. Надо же реально оценивать свои возможности. Свой возраст. Вы штанишки еще по немощи не пачкаете?

Боевая молодежь радостно заржала. Похоже, именно для нее разыгрывался этот позорный спектакль.

— Надумали тягаться с заведомо более сильным противником. А подкладную утку не захватили!

— Ха-ха-ха!

— В шантаж ударились. Пожилой человек. Ветеран. Угрожать стали. Так теперь не жалуйтесь, что с вами негуманно обходятся. Вы ведь нам войну объявили. А на войне, случается, бьют. И даже убивают. Или вы об этом не знали? Или вы Великую Отечественную, в которой наш народ двадцать миллионов жизней положил, в вещевом складе пересидели?

— Ты бы войну не трогал, депутат!

— А это не твоя война. Ты к ней никакого отношения не имеешь. Ты всю жизнь в красных погонах проходил. Это народ с немцами бился. А ты со своим народом! Ты же вертухай. Ты всю жизнь хороших людей за проволоку штыками гнал да за той проволокой их сторожил. Я как депутат замаялся ваши кровавые делишки разбирать да убитых вами невиновных людей реабилитировать. Ты же бериевец. Про тебя сейчас каждая газета пишет…

Этого Сан Саныч уже стерпеть не мог. Уже не подбирая слов, уже не разбирая, что делает, он рванулся к обидчику с единственной целью: вцепиться ему в глотку и сжать на ней пальцы. А там будь что будет. Разжать он их уже не разожмет. Даже после смерти.

Но ни сжать, ни дотянуться до вражьего горла Сан Саныч не сумел. Короткой зуботычиной его свалили на землю и еще на всякий случай пару раз пнули по корпусу.

— Я же тебе говорил, старик, молодость побеждает. С сухим счетом.

— Чего ты добиваешься? — сглатывая кровь, прохрипел Полковник.

— Возвращения принадлежащей мне вещи.

— Против заложников.

— А может, против твоих дружков-приятелей? Их больше. И цена им получается выше.

Сан Саныч напрягся. Случилось, кажется, то худшее, что он и предполагал. Все они, и заложники, и спасители, оказались в руках преступников. Доигрались. Как малые дети с неразорвавшимся снарядом.

— Ты мне их вначале покажи. А потом потолкуем.

— Это пожалуйста.

Депутат поднял к голове радиостанцию. Щелкнул тумблером.

— Четвертый. Четвертый! Слышите меня? Как там поживают наши старички?

Повернул радиостанцию к Сан Санычу.

— Пока нормально. Пока поживают. Возле машины суетятся, бегают. Никак завести не могут. Транспортировать их к вам?

— Пока нет. Пусть еще помучаются. Пусть машину починят, чтобы нам с ней не ковыряться.

— А если не отремонтируют? Может, их на месте положить? Чтобы с перевозкой не возиться?

— Может, действительно положить? — ехидно спросил депутат, глядя в глаза Полковнику. — Или пока погодить?

Развернул к лицу радиостанцию.

— Пока не надо. Мы тут еще решаем. Как решим — сообщим. До связи. А ты думал, они в бою пали? Смертью храбрых. Причинив значительный урон живой силе противника? Нет, как видишь. Живы твои деды. Благоденствуют. Под нашим неусыпным надзором.

— Где они?

— Тут, недалеко. На выезде из города. У них машина заглохла. Наверное, потому, что старая машина. И водитель такой же. Да к тому же плохой. А вы думали, мы вас в лагерь допустим? Позволим нас из автоматов поливать? Нет, увольте. Вы хоть и слепенькие, и дальше собственного носа не видите, можете сдуру и пальнуть. И попасть в кого-нибудь. Вот мы вас и решили на дороге тормознуть.

— Вы знали все заранее?

— Мы знали все заранее. Скажу больше, хотя тебе это будет неприятно. Мы были соавторами вашего плана нападения на лагерь. И в чем-то даже инициаторами.

Да, да. А что нам было делать? Ты оказался редкостным упрямцем — заставлял ремонтировать квартиры и дачи, выдвигал абсурдные требования, грозил. Ты знаешь, во сколько обошлись нам твои строительные прихоти? Раз в двести больше, чем твои будущие похороны. Но мы не крохоборы, мы не стали считаться. Мы даже не стали разрушать того, что успели построить, даже не стали вывозить заранее припасенные строительные материалы. Можешь считать их материальной помощью неизвестных благотворителей впавшим в маразм ветеранам минувших войн.

Мы оставили тебе все. Но тыне оценил жест доброй воли. Ты проявил редкостную неблагодарность. За десятки тонн дефицитных стройматериалов ты пожалел отдать пустышную десятиграммовую вещицу. Чужую вещицу.

Нам ничего не оставалось, как перейти к силовым методам убеждения. Заметь, это не мы, это ты сделал выбор. Ты подставил под удар своих друзей! Не принадлежащие тебе тайны ты оценил выше здоровья и жизни близких тебе людей!

Мы были уверены, что после подобного испытания ты станешь сговорчивей. Как всякий нормальный человек. Но мы недооценили твоего возраста, твоего свойственного старости упрямства. Ослиного упрямства!

Ты не захотел менять случайно попавшую к тебе информацию на жизнь и душевное спокойствие своих товарищей! Ты выказал редкое бессердечие и эгоизм. Федор Михайлович не желал платить за победу революции единственной слезой ребенка! Ты за всего-то одну дерьмовую дискету запросто пожертвовал не слезой — жизнью ребенка и его матери! И после этого вы рассуждаете о гуманизме?

Вместо размена во имя человеколюбия вы затеяли милитаристскую возню с поголовным вооружением и подготовкой штурма укрепрайона предполагаемого противника. Наволокли откуда-то ружейного металлолома, которому место даже не в музее — на свалке. Напялили на себя пятнистые балахоны. Кстати, не в обиду будет сказано, выглядите вы в них как коровы в бальных пачках. Ох и повеселились мы, наблюдая за вашей мышиной возней в бинокли. По деревьям словно белки лазили, по кустам прятались, на брюхе по лужам ползали. Мордой по грязной земле! Такие заслуженные люди. В таком почтенном возрасте. Иногда даже жалко вас было. Такие страдания, и совершенно не понятно, во имя чего. Лагерек, видите ли, наш пионерский приспичило рассмотреть. С архитектурой его познакомиться.

Ползали, лазили, силенки свои старческие надрывали, и никому в слабоумную голову не пришло, что лагерь этот мы специально для вас арендовали. Только для вас. И исключительно ради вас.

А иначе как бы мы умудрились в одном месте, подальше от правоохранительных служб, без стрельбы и выкручивания рук, всех вас разом собрать? Только на сладкую приманку выманив. Как крыс.

Вот вы и повыползали. Да не пустые — с оружием! Теперь вам даже у своих дружков-сослуживцев, что в органах продолжают служить, помощи не попросить. Нельзя! Как вы объясните присутствие в ваших карманах гранат-револьверов? А за плечами автоматов? Скажете, на охоту пошли? Так не сезон. А за хранение и незаконное ношение огнестрельного оружия, между прочим, срок полагается. Небольшой. Но для вас-то пожизненный!

Видишь, как неудачно все повернулось. Были два заложника — стало семь. Были защищавшие свои честь и достоинство потерпевшие — стали вооруженные, опасные для общества преступники. С персональными отпечатками пальцев на всех металлических поверхностях револьверов и автоматов. Теперь вам прямой ход отсюда — и под следствие, а потом в тюрьму. А я, как представитель высшей законодательной власти, осуществлю за этим делом надзор. Непременно осуществлю. Самым тщательным образом. От предварительного заключения до образцово-показательного суда включительно. С привлечением прессы и телевидения на каждом этапе. Ах, позор-то какой. И срок тоже!

Это если суд. А можно и без суда. И без следствия. Как на войне. «Пропал без вести». И ребенок пропал. И женщина. И все прочие. Ну ты-то, допустим, один как перст. По тебе убиваться некому. А как воспримут безвременное исчезновение своих отцов и дедушек родственники твоих товарищей? Не расстроятся? Не заплачут горькими слезами? А сами твои товарищи как отнесутся к тому, что их по твоей вине, из-за твоего упрямства остатка жизни лишают? Того, что так сладок?

И всего этого можно избежать, если добровольно отдать то, что отдать все равно рано или поздно придется.

Ну что? Внемлет старость здравому рассудку? Или только упрямству?

Сан Саныч чувствовал себя альпинистом, по собственной глупости сорвавшимся с вершины горы в пропасть. Да еще сдернувшим за собой всех шедших с ним в одной связке.

Он думал, что небезуспешно борется против преступников, посягнувших на жизнь дорогих ему людей, а оказывается, эти преступники и его самого, и его друзей использовали в качестве статистов в написанной ими же трагикомической пьесе. Для них поставили мизансцены, написали слова и заставили поверить в вымысел. Их заставили двигаться, говорить, переживать так, как и следовало двигаться, говорить и переживать людям, оказавшимся в подобной ситуации. Вот только ситуации этой не было! Была пустышка! Фальшивка, подсунутая опытным шулером случайному дураку-картежнику.

Их сделали по всем правилам сценического искусства. Их сделали по Станиславскому.

Сан Саныч представил, как они, пригибаясь, подавая друг другу условные знаки, периодически залегая в грязь, ползали по окулярам и экранам приборов ночного видения, через которые наблюдали все их действия, как покатывались со смеху, как комментировали их комические ужимки невидимые ими наблюдатели, и ему стало нестерпимо стыдно.

— Итак, твое решение? В свете вновь открывшихся обстоятельств.

Сан Саныч был раздавлен и уничтожен. Он понимал, что драка проиграна. Что шансов на выигрыш или хотя бы на ничью нет. Что противник оказался на голову сильнее. Но он понимал также, что не может не продолжить борьбу. Не ради победы. О ней разговор уже не идет. Ради спасения. Хотя бы кого-нибудь. Хотя бы женщины и ребенка, которые ничего не знают и ничего никому рассказать не смогут. Он должен был продолжать борьбу, сколь бы безнадежной она ни казалась.

В его случае борьбой была торговля. Торговля за каждую голову. За каждое мгновение жизни! Торговля до последнего.

— Я слушаю!

— Условия старые. Дискета против заложников. Против всех заложников.

— Ты ничего не понял, старик, — раздосадовано вздохнул депутат. — Я думал, ты умнее.

И, уже не обращая на Полковника внимания, распорядился:

— Можете отвести его к бабе. И остальных туда же! Через полтора часа. Пора кончать этот балаган!

Глава 19

Старики уже не толпились возле открытого мотора, уже не ругались и не грозили земными и небесными карами, не погоняли нерадивого водителя. Они молча, подавленно, обхватив головы руками, сидели в салоне автомобиля, потом бродили подле него, присматриваясь к проезжающим мимо машинам. Они искали автомобиль, желательно микроавтобус, в котором находился бы один только водитель. Они готовы были пойти на преступление. Они готовы были «брать колеса» силой. Ради спасения жизни Полковника. Ради призрачной надежды. Потому что вряд ли они его смогут спасти и вряд ли в той борьбе останутся живы сами. Операции нахрапом, с ходу редко заканчиваются победой. И еще реже без большого количества жертв.

И все же они готовились идти на выручку и готовились умереть. Они не могли поступить иначе. Разведчики не бросают своих товарищей в беде. И даже безжизненные тела их, если есть хоть малая возможность, несут на себе обратно через линию фронта, чтобы предать, как полагается, земле. И гибнут, неся это тело. Но все равно несут!

«Рафик».

Поднять руку. Тормознуть. В салоне на сиденьях спят не замеченные с улицы люди.

Проезжай!

«Скорая помощь».

Водитель останавливается, но даже дверцу не приоткрывает.

Мимо.

«Волга».

— Увы, дедушка. У меня бензин на нуле. Сам буду голосовать.

Опять неудача.

Неожиданно и очень громко застучал движок их до того безнадежно молчавшего «УАЗа». Ветераны встрепенулись, повернули головы. С надеждой сгрудились подле мотора.

— Ну?! Что там? Ну что ты молчишь, Толя? Едем?

Мотор взревел еще раз, чихнул и затих.

— Сволочь! — раздосадовано выругались старики, и было непонятно, кого они имеют в виду: бездушный мотор или живого и уже ненавистного им водителя.

Толя оторвал глаза от вскрытого капота и как-то странно взглянул на своих товарищей. Без чувства вины.

— А вы знаете, что я вам скажу, мужики. Это не я виноват. И не мотор.

— А кто, черти тебя задери! Папа римский? Или задница зловредной старухи Фортуны? Не имей привычки валить свои грехи на других. Мы не верим в роковые стечения обстоятельств. Но верим в безалаберность и разгильдяйское отношение к делу конкретных людей!

— Нет, вы меня не так поняли. В моторе кто-то копался.

Все насторожились.

— Как это копался? Слесарь, что ли?

— Слесаря чинят. А эти ломали. Причем так, чтобы мы могли его завести и проехать несколько километров. Но не более того. Мы и проехали не более.

— Ты хочешь сказать, что кто-то так хитро сломал мотор, что он остановился именно там, где угодно было злоумышленнику?

— Именно это я и хочу сказать.

— А это возможно? Хотя бы теоретически.

— И даже практически. Если в пределах плюс-минус полкилометра. Старики переглянулись.

— Ты понимаешь, что говоришь? Это означает, что… Это означает!..

— Перестань жевать сопли. Говори то, что есть. Это означает, что наш план был известен противнику. Причем заранее известен! И ничего другого. Умная кошка играла с безмозглыми мышами в «кошки-мышки».

Высказанная вслух мысль была так страшна и так безнадежна, что старые разведчики отключились от происходящего на несколько минут. Каждый думал о своем. И об одном и том же.

О том, что они зря ввязались в эту безнадежную игру. Что старость, видно, еще чем-то, кроме физической немощи, отличается от молодости. Что все их маскарадные переодевания и слежки-пряталки были смешны и наивны, как детская игра в войну. Что они глубокие старики, а не разведчики и место им на теплой печи, под тулупом, а не в чистом поле с боевым оружием.

— Нас подставили, а мы как последние идиоты подыграли. И даже ничего не заметили до последней минуты. Грустно, деды. И противно!

— Да. Верно говорят, каждому возрасту свои развлечения. Нашему — внуки и домино во дворе.

— Что теперь делать будем?

— Искать автобусную остановку и ехать домой!

— Но Сан Саныч? И заложники?

— На Полковника я, может, и плюнул бы. Он знал, на что шел. И нам не сказал. А вот заложники…

— Похоже, надо вызывать милицию.

— Вряд ли мы этим чего-нибудь добьемся. Если они так хорошо все просчитали, то наверняка предусмотрели и этот наш ход. Милиция, может быть, и приедет, но что найдет? Заложников в лагере нет, случайно оказавшиеся там бандиты безоружны и обаятельны, и у каждого на руках документ, что он пионервожатый или из персонала.

А вот мы не пионервожатые, не пионеры и даже не безоружные прохожие. Мы банда вооруженных до зубов пенсионеров-маньяков, замысливших массовый захват заложников и угон в Тель-Авив трех вагонов пригородной электрички. Как вам такая версия?

— Хорошо они нас подловили! Не дернешься. Куда теперь эти стволы девать? В канаву ссыпать? Так найдут. И пальчики на них найдут! И сличат. От мать твою, влипли!

— Может, капитулировать? Может, сдаться на милость победителя? Вдруг удастся поторговаться?

— Я бы, может, и сдался, только кому? К нам никто не подходил и руки поднимать не просил.

— Погодите, погодите. А вон та иномарка с затемненными стеклами? Что все это время никуда не отъезжала. Чего ей тут стоять?

— В принципе верно. Без присмотра они нас оставить не могли. Кто-то должен был нас пасти. Всю дорогу. В том числе и здесь. Надо же им отслеживать ответные наши ходы. Вполне возможно, что в этом задействована и та иномарка. В принципе очень удобно.

— Может, вступим в переговоры?

— В переговоры? С этим дерьмом? А не запачкаемся?

— А если родная милиция нас со всеми этими пушками-пистолетами повяжет, мы чистоту соблюдем? Не запятнаем ружейной смазкой белизну полковничьих мундиров? О чем ты говоришь? Сидя по уши в г…, о чистоте не рассуждают. Раньше надо было думать. До того, как в яму заныривать. Надо идти. И торговаться.

— А если не торговаться? Если попробовать силовыми методами?

— Для силовых у нас сил нет. Мы уже пробовали силовыми…

— Все, осточертели вы мне все! Игры эти ваши подростковые в войнушку! Три дня как куклы на ниточках болтались и снова туда же. Не могу больше, — неожиданно вскричал Семен и, размахивая руками и что-то выкрикивая, направился прямо к иномарке.

— У меня внучка там… Полковник… Сыт по горло… Хватит… Сколько еще можно…

— Надо его остановить, — заволновался Михась.

— Не надо его останавливать. Пусть идет. Он больше всех завязан в этой истории. Мы ради него во все это влезли. Это его внучка. Ему и решение принимать.

— Надоело… Надоело… — бормотал Семен, приближаясь к машине. — Хватит экспериментов.

Остановился возле шикарной иномарки. Стукнул в стекло.

— Эй вы там! Откройте! В машине молчали.

— Откройте! Открывайте, я сказал! — стучал и бил в дверь ногой Семен, и по щекам его поползли слезы. — Я знаю, что вы там! Ну, откройте. Пожалуйста. Я прошу вас!

Ветераны потупили глаза. Первый раз в своей жизни они видели плачущего и просящего разведчика. Того, который раньше даже пулям не кланялся.

Дверца машины раскрылась.

— Мне надо попасть к вашему начальству!

— К какому начальству? О чем вы?

— К тому, которое в лагере. Передайте — я согласен на все. Мы все согласны. На все!

Ветераны стояли понурой кучкой подле мертвого «уазика». И не протестовали.

Водитель мгновение посомневался, о чем-то спросил сидящего рядом напарника, потом распахнул заднюю дверцу.

Семен присел, нагнул голову, протиснулся внутрь. Его лицо и глаза мелькнули в щели захлопывающейся дверцы.

— На что вы согласны? — спросил бандит, сидящий рядом с водителем, поднося к губам микрофон радиостанции.

— На все. На все, что вы скажете. Так и передайте! Только внучку… Внучку пусть не трогают.

Бандит усмехнулся.

— База. Прием. Слышите меня? База? Шефа позови. Тут дело такое. Обстоятельства немного изменились. Старички дозрели. Да. Сами пришли. Просят почетной капитуляции. Что делать? В лагерь везти? О'кей. Скоро будем. Приготовьте там что-нибудь пожрать. А то у нас кишки свело от этой сухомятки. Ну все. До встречи.

— Едем? — спросил водитель.

— Да, сейчас остальных загрузим и двинемся, — и, повернувшись к Семену, весело добавил: — Все, старый, считай, отмаялся. Скоро с внучкой встретишься… на небесах…

И больше ничего не добавил. Потому что не успел. Потому что в горло ему, в сонную артерию, мгновенно блеснув в луче света, вонзилось лезвие десантного тесака.

— А-хр-хра-ссс! — запузырилась, запенилась кровь на сведенных гримасой боли губах. — Сво-лочь!

Выхватить пистолет он не сумел. Семен придержал заплечную кобуру освободившейся от ножа рукой. Несколько раз пальцы бандита царапнули сиденье, и руки упали вниз.

Впавший в ступор водитель, выпучив глаза, смотрел на корчи своего напарника, на бьющую в ветровое стекло толстую струю ярко-алой крови. Он даже не думал сопротивляться. Он и не мог сопротивляться. В затылок ему больно уперся вороненый ствол револьвера системы «наган».

— Не глупи! Мне уже терять нечего! — предупредил Семен.

Водитель, судорожно кривя губы, хотел согласно кивнуть головой, но побоялся. Побоялся оторвать затылок от револьверного ствола.

— Нажми на клаксон. А то мне тут с вами одному валандаться затруднительно.

Водитель нащупал сигнал, нажал его и не отпускал, пока к машине не подошли ветераны.

— В общем, так, — сказал Семен, вытирая о чужое плечо выдернутый из мертвого тела тесак, — внучка моя, решение принимать следовало мне. Я его принял. Мосты сожжены.

Идти на уступки бандитам, торговаться за жизнь пленников — считаю делом безнадежным. Они все равно избавятся от них. И от нас. Они все равно убьют всех. Я готов умереть, но не как баран на бойне. Я готов умереть, но только в бою. Это достойная смерть.

Свое дело я сделал. Я начал драку. Дальше действовать всем. Я сказал все, что мог сказать. — Ты действительно успел многое, — показал Михась на залитый кровью салон. — Но вообще-то мог и посоветоваться, прежде чем бросаться на приступ. Вместе мы это могли сделать элегантней.

— Мы и так слишком много говорим последнее время. Надо действовать. Долгие дискуссии — это потерянные минуты. На фронте мы не говорили. На фронте мы сражались.

— Да уж теперь что говорить. Теперь не о чем говорить. И не с кем. Теперь только вперед!

Глава 20

Сан Саныча волокли по коридору. Волокли, потому что сам он идти уже не мог. По всей видимости, с него сняли статус неприкосновенности. Видно, начальство сильно обиделось на его несговорчивость, раз разрешило бить его без опасения попортить шкуру.

Мордастые бандиты не преминули воспользоваться своей привилегией. Били недолго, но в охотку. Особенно усердствовал тот, веселый, который вначале шмонал квартиру, потом ее же ремонтировал, а потом без сознания лежал на грязном асфальте.

— Вот тебе, дедок. Вот тебе еще. И еще. И еще разок, — прыгал он вокруг, доставая ненавистное тело то рукой, то ногой. — Вот так. Вот так вот!

— Ребята, я же старый, из меня дух может выскочить, — пытался остановить распоясавшихся молодчиков Полковник. — Вы силу-то соизмеряйте. С вас же спросят, если я концы отдам. Я ведь еще нужен.

Удары стали слабее. Но чаще.

— Все. Шабаш! — приказал старший. — Отвели душу и будя.

— Дай еще один разик. Всего один! — попросил, словно конфетку, веселый. — Ну очень хочется. Ну удержу нет.

— Черт с тобой. Но только раз.

— Что, дед, боишься? Бойся-бойся, — приговаривал обиженный мститель, закатывая рукав на правой руке. — Счас я тебе за все…

— Только ты не перестарайся, — предупредил Сан Саныч, — а то снова споткнешься.

— На! — ахнул молодец, впечатывая в ухо старика кулак.

Сан Саныч упал навзничь и замер.

— Давай вставай, — пошевелил его кто-то ногой.

Но Сан Саныч лежал. Потому что команды не услышал. Потому что ничего, кроме гула в ушах, не слышал. И потому что очень обиделся.

— Теперь если он сдохнет, шеф нам головы поотвернет, — предупредил старший.

— Ты чего, дед? — забеспокоился веселый. — Ты чего молчишь?

Сан Саныч шевельнулся.

— Ну вот, я же говорю, живой, — обрадовался бандит. — Давай поднимайся.

Полковник попытался приподняться, но снова рухнул навзничь, ударившись головой о бетон.

— Помоги, — попросил он. — Сам не встану.

Веселый подошел, протянул руку.

— Ниже, — показал пальцем Сан Саныч.

Веселый наклонился ниже.

— Вот так в самый раз, — сказал Сан Саныч и с огромным удовольствием и всей возможной силой врезал обидчику все в ту же, уже разбитую и замазанную зеленкой, переносицу.

Тот как стоял, так и упал лицом вперед, на жесткий пол. Лицом и носом.

И будь что будет!

Бандиты придвинулись со всех сторон.

— Стоять! — крикнул старший. — С него на сегодня хватит. Я за его жизнь башкой отвечаю. Кому приспичит, после сквитаетесь. Когда разрешат.

Недовольные бандиты, ворча, разошлись в стороны. Кроме одного. Который не хотел подниматься с пола.

— И обязательно обыщите его! — приказал старший.

— Да мы уже обыскивали. Еще тогда, во дворе.

— Еще раз обыщите. И на совесть. Я проверю.

Интересно только, как могут обыскивать на совесть люди, у которых этой совести нет?

Сан Саныча заставили снять обувь, приставили к стенке, пинком растащили в две стороны ноги и тщательно, по сантиметру, прощупали пиджак, рукава и штанины.

Зря все-таки он поддался эмоциям. Зря ответил ударом на удар. Так, может, шмонать не стали бы.

Или все равно стали?

— Ты часом не петух? — поинтересовался он у работающего в районе бедер бандита. — А то как-то уж очень заинтересованно пальцами шевелишь в том месте, где у меня штанины соединяются. Может, ты любитель этого дела? Слегка пассивный.

Бандит дернулся, но руку не убрал. Попытка Сан Саныча сыграть на самолюбии помнящего воровские законы бандита не удалась. Не побрезговал он рук замарать.

— Есть! — бандит разорвал штанину и вытащил небольшой, в кожаных ножнах со специальной круговой обвязкой нож. — У, сволочь старая!

Заначка была раскрыта. Сан Саныч остался безоружным.

— Теперь шагай. Диверсант сраный!

Тумаками и пинками Полковника прогнали по коридору и еще одним ударом, пришедшимся чуть ниже спины, втолкнули в темную, без окон, комнату. Скорее всего бывшую кладовку.

— Все, юморист. Теперь жди, когда вызовут. Теперь бойся.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Темнота. Запах затхлости и какие-то невнятные звуки в глубине. Кажется, даже всхлипы.

— Кто здесь? Откликнись. Настороженная тишина. И даже всхлипы прекратились.

— Марина? Это я, Александр Александрович. Не бойся.

— Сан Саныч! Вы! Откуда?!

И тут же поток уже не сдерживаемых, в два голоса, рыданий. И руки из темноты. И теплые слезы.

— Ну ладно, ладно, успокойтесь. Живы, и хорошо.

Но успокоились пленники только через полчаса.

— Как вы попали-то сюда?

— По-глупому. Я Светку из музыкальной школы забирала, а тут машина подошла, сказали, что отец в аварию попал. Надо срочно в больницу ехать. Мы сели. А там нам рты пластырем заклеили и сюда привезли. Вначале на втором этаже в отдельной комнате держали, кормили хорошо, а потом сюда перетащили. Что они с нами сделают?

— Отпустят. Что они еще могут сделать? Не в рабство же продать. Рабство давно уже отменили. Точно, Светка? Что в школе по этому поводу говорят?

— Отменили. А что это у вас с руками, дядя Саша?

— Что с руками? Что, шесть пальцев, что ли? Или ногти не стрижены?

— Мокрые они. И липкие. Это кровь?

— Варенье это. Банку с вареньем я вам нес. С клубничным. Да разбил второпях.

— Шутите? Варенье таким не бывает.

— Ну, тогда кровь. На лестнице я оступился и нос разбил. Весь запачкался. У стариков со сворачиваемостью крови плохо. Течет и течет. Всю одежду залил. Ну, это ничего. Лестнице это тоже даром не прошло.

И почти без паузы, чтобы уйти от опасной темы:

— У вас, Марина, косметичку, конечно, отобрали?

— Отобрали.

— А заколки, невидимки?

— Те, что в волосах, оставили.

— А можно на них взглянуть? Секундное шуршание волос в темноте.

— Держите.

Дрянь невидимки. Из мягкой, легко гнущейся проволоки. Не умеют наши женщины бижутерию выбирать. Красоту предпочитают практичности. Ни на что путное такие невидимки не годятся.

— А что здесь в комнате есть?

— Ничего. Хлам всякий. Старые матрасы и мебель.

— Какая мебель?

— Стулья, шкафы, тумбочки.

— Шкафы, говорите? Старые? Латаные-перелатаные? А где они? Вы меня не проводите? А то я еще эту местную топографию не освоил.

В полной темноте Сан Саныч сантиметр за сантиметром ощупал пальцами сваленные в кучу шкафы. Очень старые шкафы. На что и была надежда. Старую, крупногабаритную, которую уже не жалко, мебель нередко ремонтируют с помощью одного только молотка и гвоздей. Новую, чтобы внешний вид не попортить, — клеят. Новая мебель в деле самозащиты бесполезна.

— Ой! — вскрикнул Сан Саныч, неожиданно напоровшись пальцем на выступающий гвоздь. — Вот ведь халтурщики. Наколотили гвоздей и даже спрятать острие не удосужились. А если бы пионеры надумали в том шкафу прятаться? Да на тот гвоздь глазиком…

Упершись ногой в противоположную стенку, Сан Саныч что было сил потянул на себя боковую доску. Сил осталось мало даже для одного гвоздя.

— Марина, помогите, пожалуйста. Вы давите здесь. Я — здесь.

— А что вы хотите, Сан Саныч?

— Да вот хочу комнату меблировать. Все-таки жить нам здесь. Гостей принимать. Неудобно как-то в бардаке. Ну что, начали.

Гвоздь заскрипел и медленно-медленно потянулся из древесины. Боковая стенка отпала от шкафа. Еще с полчаса Сан Саныч раскачивал гвоздь из стороны в сторону в отверстии, прежде чем он вылез наружу.

Отличный гвоздь. Сантиметров пятнадцать. Хорошо, что плотник в лагере был лентяй и колотил мебель тем, что находилось под рукой. Слава лентяям и нерадивым снабженцам, поставляющим вместо мебельных шурупов гробовые гвозди. Пока в стране есть такие люди, никаким наемным бандитам с ее жителями не совладать.

Полезный гвоздь. Если его правильно использовать.

Глава 21

Старики держали большой совет. Как в Филях. Только в отличие от Кутузова у них не было армии. Одни военачальники.

— Как действовать будем?

— Силой. Больше никак.

— Лобовой штурм?

— На обходные маневры времени не осталось.

— Интересно, сколько их там, в лагере?

— Сколько бы ни было — все наши.

— Может, «языка» допросим?

— Этот «язык», по-моему, со злости язык проглотил.

— Эй, парень, ты слышишь меня? Сколько людей в лагере?

Водитель только мычал и с ненавистью зыркал глазами во все стороны.

— Ты ему кляп-то вытащи. Когда спрашиваешь.

Семен выдернул изо рта «языка» втиснутую ему туда случайную, взятую из ремонтного набора, грязно-масленую тряпку.

— Ну, что скажешь?

— Козлы вонючие! Гниды старые! Все равно вас там всех положат! До одного…

— Я же говорил…

— Это потому, что вы его спрашиваете неправильно, — зло сказал Семен. — С соблюдением социалистической законности. А с ними уже по-другому надо. Сколько людей в лагере?

— Да пошел ты!

Семен схватил бандита за волосы и силой развернул в сторону его мертвого напарника.

— Смотри. Он пять минут назад был жив. Дышал, говорил, баб хотел. А сейчас его нет. И тебя не будет. Через минуту.

В прокуратуру я тебя не сдам — не надейся. Я грань переступил. Мне что один труп, что два. Срок мне по старости скостят. А перед Богом я за такую погань как-нибудь отговорюсь. Будешь говорить?

Бандит отрицательно замотал головой.

— Ты никак мести своих дружков боишься? — спросил Семен. — Тогда дурак. Некому тебе будет мстить. Не будет мстителей, если ты нам поможешь. Но даже если у нас ничего не выйдет, ты будешь иметь несколько часов, чтобы слинять куда подальше от своих приятелей. Или ты предпочитаешь вместе с ними в яму лечь?

Молчишь? Тогда так: времени воспитательные беседы с тобой вести у меня нет. Я не Макаренко! Даю тебе две минуты. Через две минуты я тебя убью! Но не сразу. Постепенно. По секундам. Клянусь всем дорогим, что у меня есть и чего вы меня захотели лишить.

Семен задрал рукав и поднес к глазам бандита часы. Рядом с часами он вертикально поставил тесак.

— Отсчет пошел!

Десять раз прыгнула секундная стрелка.

— Десять секунд! Первый раунд ты проиграл, — сказал Семен и неожиданно ударил бандита рукоятью ножа в губы. Чтобы он запах крови почувствовал.

Тот дернулся, еще сильнее стиснул зубы.

— Будешь говорить?

— Сука! Гад! Падла! — хрипел упорствующий пленник.

Семен не обращал никакого внимания на матерную ругань. Он внимательно смотрел на часы. И в этом своем безмолвном упорстве он был страшен.

— Еще десять секунд, — сообщил он и, ухватив бандита за ухо, оттянул в сторону мочку, — раз, два, три…

— Ты что творишь, сволочь! Ты что удумал!

— Десять секунд, — бесстрастно сказал Семен и с маху резанул лезвием тесака по мочке.

Он знал, что делал. Ранения ушной раковины жизни не угрожают, но болезненны и очень кровавы.

— А-а-а! — вскричал, заерзал на месте покалеченный бандит. Ему еще не было больно. Но уже было очень страшно. Он не видел раны, но чувствовал густо стекающую по его шее, и по спине, и по груди кровь. Водопад крови!

На что и был расчет.

— Раз, — начал новый отсчет Семен. Рывком задрал, уложил на руль руку бандита, ухватил и отжал в сторону один палец.

— Два.

— Ты что? Ты что? — невнятно бубнил упорствующий пленник, глядя то на Семена, то на тесак, то на палец.

— Три. Каждые десять секунд я буду отрубать тебе по пальцу. По одному. Потом убью. Но не раньше чем через сто секунд. Пять. Шесть.

— Сема, прекрати! — попробовали остановить его друзья.

— Сидеть! — страшно оскалился Семен. — Они не жалели меня. Я не буду жалеть их. И вас, если вы мне помешаете. Семь. Восемь.

Он с силой оттянул один палец и занес для удара нож.

— Сколько людей в лагере?

— Много! — заорал бандит. — Девятнадцать!

— Подробнее.

— Двенадцать охраны. Еще шеф с телохранителями. И еще…

— Где заложники?

— В главном корпусе, на втором этаже, в кладовке.

— Живы?

— Два часа назад были живы.

Слаб в коленках оказался бандит. Не было у него по-настоящему серьезных стимулов для молчания. Своя боль ему была важнее жизни подельников. Своя боль болела сильнее.

Не за кого и не за что ему, по большому счету, было страдать и умирать. Погибшие на фронте друзья Семена не раскрывали рта, даже когда им, плененным, жилы на шомпол наворачивали Даже когда умирали на нейтральной полосе с выпавшими наружу внутренностями, с оторванными руками и ногами. И тогда они молчали, зная, что любой шум может вызвать обвал минометно-артиллерийского огня. Но уже прицельного огня. Молчали, потому что беспокоились о товарищах больше, чем о себе. Потому что приняли как одиннадцатую заповедь — честь выше жизни. И выше страданий!

— Оружие в машину! На сборы — три минуты!

Не через три — через две с половиной минуты иномарка вырулила на дорогу. Ветераны сидели друг на друге и на свертках с оружием. Но сидели все. Труп в обнимку с пленником уместили в багажнике. Трупу было все равно, а пленнику подобное тесное соседство даже полезно. Дальние поездки в подобном обществе хорошо прочищают голову. Если она засорена.

— Вначале работаем парами. Михась и Борис — в лагере. Я и Толя — на дороге. Далее рассыпаемся поодиночке и закрываем пути отходов, — уточнял боевую задачу Семен. — В случае, если не справимся своими силами, выходим на связь с милицией, с боем прорываемся к заложникам, захватываем и удерживаем их и плацдарм до подхода основных сил. Держимся до последнего. Отступать нам некуда!

На последнем повороте, не доезжая метров двести до ворот лагеря, Анатолий притормозил. Притормозил неловко — машину занесло. Не был он знаком с иномарками, но все же справился. Машина не остановилась, но, когда скорость была наименьшей, из ее на мгновение приоткрывшихся дверей на дорогу выскочили Михась и Борис. Не очень красиво выскочили. Не как в кино. Скорее даже не выскочили, а выпали. Но машину не задержали. И даже на ногах устояли.

— Десант сошел! — сообщил Семен, закрывая двери. — Теперь газуй, пока нас не заметили.

«Десант», согнувшись в три погибели, словно под минометным обстрелом, сделал пять шагов по асфальту к обочине, упал, скатился в кювет, на четвереньках продрался сквозь густые кусты.

— Черт возьми! — выругалась одна из половин личного состава десанта.

— Что случилось?

— То самое! Радикулит. Что б его!

— И что теперь делать?

— Теперь отлеживаться. Неделю!

— Разогнуться-то можешь?

— Не могу!

— Что ж ты, теперь на четвереньках воевать будешь?

— Не буду. Я вовек в атаку на коленях не ползал! Иди сюда.

— И что дальше?

— Врежь мне по пояснице. Вот сюда.

— Чем врезать-то?

— Кулаком. Чем еще. А если не поможет — чем ни попадя! А если и это не поможет — то прикладом, да не по пояснице, а по башке. Может, этого мой дурной организм испугается. Ну давай. Колоти!

— В полную силу?

— В полную! Она у тебя все равно меньше, чем половинная. Удар!

— Ну что, полегчало?

— Нет, но второй раз получать не хочется. Пошли. По дороге дораспрямлюсь. А если нет… го пусть пеняет на себя.

— Кто пеняет?

— Позвоночник…

На первой же поляне «десантники» переоделись. Цивильную одежду снимали не жалея, так что с треском отлетали пуговицы и крючки. Где «молнии» или застежки заедали — резали ткань ножами. Проявлять бережливость к барахлу было некогда. Время было важнее вещей.

Ветераны очень спешили. Но не торопились. Торопливость в экипировке в бою может стоить жизни. Помнили они, как однажды на фронте только что прибывший в роту новобранец сам себя подстрелил, зацепившись за курок автомата не там где надо пришитым крючком. На случайный выстрел противник ответил получасовым минометным обстрелом. Раненый самострел выжил. А двое его товарищей погибли. И операция была сорвана. Вот вам и крючок.

Не бывает в разведпоиске мелочей. И безопасной одежды, если она на ротозея надета.

Ботинки. Зашнуровать накрепко. Да не на бантики — на мертвые узлы. Чтоб не слетели в самый напряженный момент. Потом их можно будет попросту оборвать.

Штаны. Пристегнуть на подтяжки. Это уже дань старческой моде.

В правую штанину, под колено, ручкой вниз — нож. Перехватить, застегнуть страховочной лямкой, чтобы не выпал на ходу.

Гимнастерку — в штаны. Поверх портупею. Сбоку на ремень — кобуру. В кобуру — револьвер.

Револьвер проверить. Взвести курок. Отпустить, придерживая пальцем. Прокатать барабан по руке. Осмотреть, все ли патроны на месте. Пристегнуть к рукояти, через карабин, шнур, другим концом прикрепленный к кобуре.

С другого боку на ремень десантный нож в ножнах.

Сзади саперную лопатку в матерчатом чехле.

В застегивающийся карман — запасные патроны россыпью.

В «ППШ» — диск. До щелчка. Затвор на предохранитель. И чтобы патроны не полным числом. А по-фронтовому — на две трети. Не любит «ППШ» полного боекомплекта. Пережим пружины при полной набивке часто ведет к перекосу патрона. Пусть их будет на десяток меньше, но не будет осечек.

Все?

Еще обязательная маскировка. Тоже не пустяк, когда идешь по чужой территории. Насовать в специальные кармашки на маскхалате ветки, замазать лицо грязью. Светлое на зеленом заметнее, чем темное. Лучше грязь, чем кровь. И, кстати, комары меньше достают. Не прокусить им грязевую корку.

Теперь все?

Теперь все!

Походили. Попрыгали. Ничего не гремит, не болтается? Ничего не мешает, не впивается в кожу?

Нет?

Тогда вперед!

— Как там время?

— Еще успеваем. Еще в графике. Только бы Семен с Толей не подкачали. Только бы у них машина не заглохла…

Глава 22

К Сан Санычу пришли гости. Депутат Семушкин. Не в кладовку. В кладовку высоким парламентариям входить зазорно. По случаю высочайшей аудиенции пленников перевели в более уютное, с зарешеченными окнами помещение.

— Ну что, Александр Александрович, поговорим? — предложил депутат. — Ваши друзья скоро будут здесь. Они уже в пути. Еще пара десятков минут — и вы их встретите. И мы встретим. Самым подобающим образом. А вот каким — зависит исключительно от вас.

Не хочу ходить вокруг да около. Мы слишком долго ходили вокруг да около. А вы так даже и ползали. Ха-ха-ха. Пора переходить к торгам.

Как вы относитесь к аукционам?

Я очень хорошо. Азартное, знаете ли, дело. И выиграть можно. Например, приобрести вещь, о которой давно мечтал.

Сыграем? Мой лот — жизни ваших друзей. Вы как предпочитаете — оптом или в розницу? Так сказать, по одной голове. По мне бы лучше разом. Чтобы не затягивать. Все — против всего. Оплата в известной вам валюте.

Идет?

Сан Саныч отвернулся.

— Я так понимаю, условия оптовой торговли вас не устраивают? Странно, вы покупатель не бедный. Могли бы и не мелочиться. Но если вы настаиваете на розничной распродаже, то я возражать не стану. Готов пойти навстречу. Правда, не уверен, что на это готовы вы.

Разобьем один большой лот на части. На семь частей. И поведем торги по каждому в отдельности. Первый — девочка. Хороший лот. Красивый. И самый дорогой. Готовьтесь назначить цену. Иди сюда, Светочка.

Затравленно глядя по сторонам, вздрагивая, девочка пятилась к стене, пряталась за маму.

— Нет, нет, нет. Я не пойду. Я не хочу.

— Подойди. Не упрямься. Это же только игра. Мы играем в аукцион. Это очень интересная игра. Для взрослых. Для того, у кого есть товар. И для того, у кого есть деньги. Ну же.

Но девочка только трясла головой и сильнее цеплялась за маму.

— Помогите ей! — приказал Семушкин.

Два бандита подошли и оторвали дочь от матери. Вместе с куском платья, за который она держалась.

— Итак, лот первый. Мать и дочка. В одном комплекте.

— Оставь девочку в покое, — срывающимся голосом потребовал Сан Саныч.

— Я бы оставил девочку в покое, но этого не позволяешь сделать ты. У меня есть товар. Но у меня нет цены. Мне не нужен товар, но мне нужно то, что за него заплатят. А ты упрямишься. Мне не остается ничего другого, как поднимать ставки.

Депутат еле заметно кивнул головой.

Один из бандитов схватил девочку за волосы и резко поднял над полом. Девочка задрыгала ногами и завизжала.

— Отдайте им то, что они требуют! — закричала мать.

Депутат поморщился. Ему тоже была неприятна эта сцена. У него тоже были дети, которых он любил. И которые тоже иногда плакали, трогая слезами его сердце.

Он не терпел, когда страдают дети. Но более всего не терпел, когда страдают его дети. Он не хотел, чтобы они мучились от отсутствия в доме денег, вкусной еды, интеллигентных гувернеров. Он не хотел, чтобы они лишились престижного образования, квартир и будущих, из самого высшего общества, невест и женихов. Счастье его детей впрямую зависело от того, останется ли он у власти или нет. А это целиком и полностью определялось тем, добудет ли он то, без чего его карьера и успех и карьера и успех его детей будут невозможны.

Ради заботы о своих детях он готов был перетерпеть страдания чужих.

Но не только о нем и его детях шла здесь речь. Благополучие еще множества пап, мам, дедушек, бабушек и их детей и внуков зависело от того, сумеет ли он сегодня сторговаться. Сможет ли наконец довершить дело, которое без намека на успех тянется вот уже несколько недель.

Если сможет, то только теперь. Если не сможет — то не сможет никогда. Теперь надо дожимать. Более удобного случая не будет.

Девочка кричала, но депутат уже не смотрел на нее. Депутат смотрел в глаза Полковнику. Он пытался увидеть там слабину, зацепившись за которую смог бы сокрушить все еще не выбрасывающую белый флаг крепость.

Депутат смотрел в глаза Сан Санычу, а сзади, захлебываясь слезами, кричала девочка. А позади девочки билась в истерике, удерживаемая бандитами, ее мать.

— Пусть они отпустят мою дочь! Отдайте им все!

Ну как такое выдержать! Как объяснить страдающей от боли девочке и еще более страдающей от ее боли матери, что выдача требуемой вещи никак не скажется на их дальнейшей судьбе. По крайней мере в лучшую сторону. Их не выпустят из этого лагеря. Сейчас они стали опасны депутату ничуть не меньше, чем дискета. Капитулировать, сказать «да» значит лишь убыстрить их гибель. От них избавятся ровно в тот момент, когда они станут не нужны. А они станут не нужны, когда преступники заполучат желаемое.

— Отдайте-е-е-еее!

— Оставь девочку, — еще раз, но уже демонстративно-спокойно, без надрыва, без угроз в голосе сказал Сан Саныч. В комнате, где царит крик, лучше, чем крик, слышен спокойный голос. — Оставь!

Его изменившийся в сторону спокойствия тон возымел действие.

— Брось ее, — распорядился депутат. Девочка упала на пол и отползла к матери.

— Если ты хочешь кого-то мучить — мучь меня, — предложил Сан Саныч. — Я источник твоих бед. Не Марина. И не Света. Не опускайся до мести невиновным.

— Я думал, ты решил начать торговаться, — разочарованно вздохнул депутат. — К сожалению, я опять ошибся. Но я услышал тебя. И снова готов пойти тебе навстречу. Я не буду трогать их. Я сделаю так, как просишь ты. Я ограничусь одним тобой. Но боюсь, это не принесет тебе облегчения. Им тоже. Позовите этого, как его?

— Седого, что ли?

— Седого? Ладно, Седого.

Один из бандитов выбежал в дверь.

— Я пока вас оставлю. Для беседы. Попозже, когда друзья ваши подъедут, — зайду. Надеюсь, вы не успеете соскучиться. Уверен, что не успеете!

Седой был действительно седым. Хотя и не очень старым.

— Тяжелая юность? — поинтересовался Сан Саныч. — Пьющий отчим. Хулиганы братья. Переживания по поводу колов в дневнике. Очень сильные переживания. И очень частые…

Седой не прореагировал. Словно не услышал. И даже не взглянул на Сан Саныча. Отсутствие диалога ничего доброго не предвещало.

— Я так полагаю, что у нас будёт приватная беседа? Тогда, может, мы удалим из помещения посторонних? Например, женщину с ребенком, — предложил Полковник. — Это будет способствовать взаимопониманию и…

Седой, так и не проронив ни слова, не повернувшись, без всякого предупреждения и замаха ударил Сан Саныча в скулу. Ногой. Полковник упал, хватаясь руками за разбитое лицо. Рот быстро заполнился кровью.

«Против этого я долго не продержусь, — подумал Сан Саныч. — От силы полраунда».

Седой ударил еще раз. И снова в лицо.

— Не бейте его, дяденька! — услышал он детский крик. — Не надо!

Вот что имел в виду ушедший депутат. Что для детской психики нет большой разницы, бьют тебя или на твоих глазах бьют другого. И то и другое одинаково страшно. Второе, может быть, даже страшнее, потому что ты не теряешь сознание от причиненной боли, от полученных травм. Ты все видишь, все слышишь, все понимаешь. Ты открыт для восприятия. Дети сильнее взрослых мучаются чужой болью.

Он правильно все рассчитал, депутат, принимая предложение Сан Саныча. Когда дело дойдет до заложниц, они, насмотревшись и наслушавшись чужих страданий, будут бояться и мучиться на порядок сильнее.

Нет, Сан Саныч не вывел из-под удара слабых. Он лишь предоставил им возможность узнать, что их ожидает впереди. Он лишил их иллюзий и надежд на спасение. Он хотел сделать лучше, а сделал хуже. Принимать удары бывает легче, чем видеть, КАК их получают другие.

Седой приблизился, ткнул Сан Саныча носком ботинка. Проверил, жив или нет. Жив.

Наклонился. Прижал шею к полу ногой. Чиркнул зажигалкой. Высокое синее пламя обожгло Полковнику грудь. Затрещала кожа. Запахло палеными волосами и мясом.

Снова на ребенка работает. Демонстрирует пытку. Как в кино. Как в третьесортном боевике. С цветом. С видом огня и обугливающейся плоти. И еще с запахом. Правда, пока без звука. Как в немом боевике. Без звука не так страшно. Сан Саныч терпел сколько мог. Не хотел он кричать. Не хотел доставлять удовольствия палачу. Не хотел пугать тех, для чьих глаз и ушей предназначалась эта экзекуция. Но не вынес.

Не стерпел. Вначале замычал, в кровь закусывая губу. Потом застонал. А потом закричал в голос. Громко. Очень громко. Так, что сам себя со стороны услышал. Отраженным от стен эхом.

Он кричал очень громко. Но еще громче кричала девочка. Она не могла видеть то, что видела. Но и не могла отвести глаз от горящей зажигалки. Но даже если бы она закрыла глаза, у нее бы остались открыты уши. Но даже если бы она заткнула уши, оставался запах. Все остальное представило бы воображение.

Одной пыткой палач пытал трех человек!

— Оставьте его-о-о-о!!!

Потом наступила тишина. Сан Саныч потерял сознание.

Глава 23

Семен с Толей отъехали недалеко. Не более полукилометра. По малоприметному грунтовому съезду они согнали машину с дороги и поставили в густолесье, забросав с боков свежесрезанными ветками.

Точно так же, как и их товарищи, они переоделись в десантную форму. Только, кроме автомата, они достали из машины пулемет. Неуклюжий и простой, как чугунный утюг, но такой же безотказный, как и он, — «деггярь».

Навешали ветки.

Намазали лица.

Попрыгали.

Готовы?

Готовы!

Экипированные по полной форме, ветераны-разведчики извлекли из багажника оставшегося в живых бандита.

— Ты не залежался там со своим другом?

Тот с суеверным ужасом смотрел на двух неизвестно откуда взявшихся партизан времен второй мировой войны в полном боевом облачении. Маскхалаты, «ППШ» наперевес, раскрашенные грязью физиономии. И старинный, с блинообразным диском, пулемет, упиравшийся раздвинутыми сошками в землю.

— Ну, ты чего, дар речи потерял, что ли?

— А? — сказал бандит, ошарашенно перемещая взгляд с одного диверсанта на другого, с «ППШ» — на «дегтярь», с «дегтяря» — на иномарку и одновременно зыркая по сторонам. Похоже, он ожидал увидеть на поляне полный состав партизанского соединения Ковпака. Во главе с командиром.

— Ну, ты чего тормозной такой? Тебе, видно, лобызанья с трупом на пользу не пошли. Бери рацию.

— Зачем?

— Немцев на выручку вызывать. Придурок! Бери рацию и не спрашивай. Бандит взял рацию.

— Вызови своих и скажи, что застрял на дороге. И еще скажи, что старики бузят. Пусть они помощь подошлют. А то, мол, сами не управитесь. Понял?

Бандит кивнул.

— Ну тогда действуй. Бандит взял рацию.

— База? У меня поломка. Откуда я знаю какая. Стоим мы. Да, тут еще старики бузят. Пытаются из машины выбраться. Приезжайте. Приедете? Конец связи.

— Приедут?

— Приедут. Скоро.

— Ну, тогда давай полезай в багажник. Не тяни время.

— Вы что это, мужики, — серьезно? — спросил пленник, показывая глазами на маскхалаты, на пулемет.

— Что серьезно?

— Ну, в смысле воевать?

— Воевать-то? Серьезно. Серьезней некуда. Давай лезь!

Бандит пожал плечами и, не сопротивляясь, полез в багажник. Кажется, он начал понимать, что в багажнике, в обнимку с трупом, сейчас безопасней, чем в лагере.

— Эй, погоди.

— А что такое?

— Ты кляп заглотить забыл.

Бандит послушно раскрыл рот.

Фраза о кляпе была последней произнесенной разведчиками. Больше они не говорили. Потому что действовали.

— Ты с правой стороны. Я с левой, — показал Семен. — Действуем по моему сигналу.

По обе стороны дороги, почти одновременно, разведчики подошли к двум березам и, подкопавшись под корни со стороны леса, заложили в ямки по одной противотанковой гранате. Подвязав к предохранительной чеке длинные шнуры и протянув их через ветки, они залегли подальше от деревьев, но поближе к дороге.

— Ку-ку. Ку-ку… — близко прокричала кукушка.

— Ку-ку. Ку-ку… — ответила ей другая.

Засада была подготовлена. Дело оставалось за дичью.

Ворота лагеря со скрежетом открылись, выпуская «рафик».

— Они что, сухорукие, что не могли со стариками справиться! — возмущались бандиты, в спешном порядке мобилизованные на помощь своим неудачливым коллегам. — Два бугая с пистолетами просят защиты от выживших из ума пенсионеров! Когда это было?

— Да ладно ты, сейчас по-быстрому управимся и домой.

— Тебе хорошо говорить, а я сегодня часа не спал. А вечером снова на крышу! На хрена мне это надо, за других их работу делать.

«Рафик», мягко покачиваясь, несся по узкой дороге. С минуты на минуту должна была показаться заглохшая машина. Но так и не показалась.

«Рафик» заметил Анатолий и, отсчитав нужное количество секунд, дернул за шнур. В двадцати метрах от него предохранительная чека выскочила из своего гнезда, боек ударил в капсюль. В течение нескольких секунд ничего не произошло. В течение нескольких секунд горел запал. Потом раздался взрыв. Даже не очень громкий, потому что основная сила и основной звук ушли под корни и в землю.

Дерево вздрогнуло, качнулось и, медленно наклоняясь и все увеличивая скорость, стало падать. Дерево обрушилось поперек дороги перед самым бампером резко затормозившего «рафика».

Несколько секунд машина была неподвижна. Видно, водитель никак не мог прийти в себя. Но потом мотор взвыл, и «рафию» стал разворачиваться, тыкаясь то задом, то носом в близкие кюветы. Когда он почти выправился, когда путь назад был свободен, раздался еще один глухой взрыв и еще одно дерево, оседая, устремилось вершиной к дороге.

Путь был заблокирован с двух сторон. Ни вперед. Ни назад. Именно так разведчики во времена своей молодости останавливали вражеские колонны или отсекали часть ее.

«Рафию» замер в ловушке. Не было слышно даже шума мотора. Прошла секунда, другая, третья. Пауза затягивалась. Немцы, надо отдать им должное, действовали пошустрей. Либо сразу и без раздумья врубались в завал, пытаясь пусть даже ценой разбитой машины перескочить его с ходу или сдвинуть в какую-либо сторону. Либо разом выскакивали в двери и выбитые окна, забрасывая обочины гранатами. Многие погибали, но кто-то прорывался.

Немцы были вояки. Эти — просто бандиты. Эти не хотели рисковать шкурами и не хотели портить машину. У них не было фронтового опыта. Они не привыкли быть в роли загнанной в ловушку дичи, они всегда играли роль волков. Которых было больше, и которые были лучше вооружены, и жертвы которых всегда были заведомо слабее. Отсутствие отрицательного опыта сослужило плохую службу бандитам.

Они ждали, уступая невидимому врагу инициативу.

Наконец дверца открылась. Осторожно оглядываясь, высунулась одна голова и рука с зажатым в ней пистолетом.

Тихо.

Человек встал на асфальт. Потом лег. Заполз под днище машины. Полежал. Потом что-то сказал.

Вслед за ним из салона выполз еще один боевик. И еще один. Один подполз к завалу. Потом вернулся обратно к машине.

Тихо. Ни выстрела. Ни шороха. Только птички поют.

Один бандит вылез из-под машины, другой. Немец не вылез бы никогда. Немец лежал бы до ночи. Пусть даже по уши в грязи.

Наконец появился водитель и сидевший с ним рядом боевик. Кажется, старший. Машина осталась пустой.

Анатолий прижался щекой к ложе пулемета. То же самое, был он уверен, сделал и Семен по ту сторону дороги.

Осталось лишь дождаться еще одного бандита, замешкавшегося под машиной.

Анатолий понимал, что действует не по правилам, что стрелять надо было сразу. Но эти тоже действовали против правил. Они вставали, ходили, ничего не опасаясь. Наверное, они решили, что деревья повалил ветер. Оба, одновременно и одинаково, но с двух сторон. Или подумали, что это кто-то балуется. Или ничего не подумали. Просто не хотели подумать. Просто отвыкли тем местом, которое думает, трудиться.

Они не были готовы к войне и представить не могли, что на их территории может случиться что-то более серьезное, чем скоротечная мафиозная перестрелка. Раз она не возникла до сих пор, значит, ее не будет вовсе и все это происшествие исчерпывается этими двумя рухнувшими деревьями.

Их нужно было убить раньше. Но удобнее было теперь. Выковыривать их по одному из-под машины было долго и рискованно.

Теперь осталось дождаться только одного.

Но не пришлось. Из-за кустов, мыча и жестикулируя связанными руками, вывалился заточенный в багажнике иномарки пленник. Черт его знает, как он выбрался. Но выбрался. И даже дошел до дороги.

Бандиты вскинулись и тут же захохотали, наблюдая его прыжки и ужимки. Они хохотали, еще не видя деталей. Не видя связанных рук и торчащего изо рта кляпа. Они еще ничего не понимали.

Когда они увидели кляп, увидели ремни, перетягивающие запястья, когда здраво оценили обстановку — было уже поздно.

— Шухер! Братва! — крикнул один.

И тут же от кустов дробно, бесконечной очередью застучал «Дегтярев». И чуть ниже тоном, с другой стороны — «ППШ». Деваться бандитам было некуда. Они попали под перекрестный огонь и падали под пулями, летящими с двух сторон. Если кто-то пытался укрыться за машиной с одной стороны — его доставал пулемет, если перебегал на другую — автомат. Итог был один — пуля в грудь или голову. Побоище длилось секунды.

Только один бандит сумел избежать расправы, тот, что не успел до конца выбраться из-под «рафика». Он выполз наполовину и, заслышав выстрелы, тут же занырнул обратно.

— Ушел, гад! — досадливо выругался Анатолий, передергивая затвор «Дегтярева». В магазине оставалось еще по меньшей мере треть патронов. — Успел-таки. Теперь выцарапывай его оттуда. Заразу. Теряй время. Башкой рискуй.

Теперь пулемет был бесполезен. С такой дурой много не набегаешь. В ближнем бою проще было управляться с автоматом.

Анатолий еще раз посмотрел на машину через прорезь прицела и, завалив ствол пулемета книзу, дал длинную, до полного истощения магазина, очередь. «Дегтярь» застучал, подпрыгивая сошками над землей. Пули просвистывали над самым асфальтом, впивались в колеса. Зашипели пробитые шины. «Рафик» осел на все четыре колеса. Тишина.

Теперь нужно было выбираться из окопа. Нужно было выходить в открытое всем ветрам и пулям поле.

Анатолий тяжело вздохнул и пополз к обочине. Полз долго, потому что живот мешал, коленки и локти до земли не доставали.

— Отожрался, паразит, на персонально-пенсионных харчах! Раздобрел, как квашня в кастрюле. Того и гляди, из штанов через край закапаешь! — костерил сам себя Анатолий. — Сколько раз хотел на диету сесть, спортом заняться. Все откладывал. Все с понедельника хотел начать. А теперь понедельника можно и не дождаться. Прострелят задницу к чертовой бабушке!

Остановился возле последних кустов. Затих.

И под «рафиком» бандит затих. Если, конечно, жив. Может, его задело последней очередью? Может, он уже того?

Анатолий бесшумно отстегнул от пояса саперную лопатку и, замахнувшись над самой землей, забросил ее в траву.

В сторону зашуршавшей, сдвинувшейся листвы от «рафика» ударил одиночный выстрел.

Жив, подлюка! Лежит за колесом и бдит. Обзор у него хороший, ничего не мешает, вокруг чистый, если не считать тел погибших бандитов, асфальт.

И стреляет, кстати, прилично. Куда надо. Пулю почти в лопатку влепил, хотя бил на звук. И экономно. Патроны бережет. Хочет до вечера отсидеться. До темноты. А по темноте слинять по-тихому.

Из леса прокуковала кукушка.

«Сколько же мне лет осталось жить?» — автоматически подумал Анатолий.

— Ку, — сказала кукушка.

«Значит, до первой атаки. Значит, минут десять. Тьфу! Это же Семен!»

И снова:

— Ку-ку. Ку.

«Значит, через полторы минуты».

Анатолий засек время. Вытянул из кобуры револьвер.

Минута.

Еще половинка.

С противоположной обочины длинными очередями застрочил автомат. Семен пошел в атаку. Или имитирует ее. Что в принципе почти одинаково. Важно, чтобы укрывшийся под микроавтобусом бандит занервничал. Наблюдать два направления одновременно ему затруднительно. Какое-то в каждый конкретный момент должно быть главным. Здесь важно уловить этот момент. Или создать искусственно. Что и сделал Семен.

Не может бандюга не прореагировать на длинную, с одной из сторон, очередь. Испугается он, что именно оттуда сейчас начнется наступление.

Очередь оборвалась так же неожиданно, как и раздалась.

Пауза.

И тут же хлопок выстрела.

Анатолий быстро оторвался от земли, выполз на асфальт и, удерживая револьвер в вытянутых руках, перекатился в сторону.

Вон он. За задним колесом. Лицом к Семену, спиной к Анатолию. Занервничал. Решил занять более выгодную по линии предполагаемой атаки позицию. Повернулся на мгновение. Затылком.

В этот затылок Анатолий и вогнал две пули. Одну за одной. Для верности.

Бандит обмяк и застыл на асфальте.

И точно так же обмяк и Толя. На прыжок, на перекатывания и на выстрел он использовал последние силы. Теперь он не мог даже встать. Он чувствовал себя глубоко старым и больным человеком, а не удачно отстрелявшимся диверсантом. У него ныла спина, болел живот, которым он ударился об асфальт. И еще его тошнило и очень хотелось в туалет.

«Медвежья болезнь у меня, что ли, от перенапряжения случилась?» — думал он.

— Вставай, — сказал появившийся из-за машины Семен, забрасывая за спину дымящийся автомат. — Буде лежать-то. Простудишься.

— Сейчас, отдышусь только.

— Ну, дыши, дыши. Только недолго. У нас еще только полдела сделано. Мы и так из-за этого ковбоя припозднились. Как бы наверстывать не пришлось.

— Наверстаем. У тебя случаем но-шпы нет?

— Чего?

— Но-шпы. Таблетки такие. От спазмов.

— Чего нет — того нет. Я как-то не привык на задание лекарства от живота таскать. Разве только перевязочные бинты. Отчего скрутило-то? С перепугу, что ли?

— Да ладно тебе прикалываться. Прихватило и прихватило. Сейчас отпустит. Через минуту. Все равно я сейчас не боец. Передышка нужна.

— Ладно, страдай. Одна минута в запасе у нас есть, — согласился Семен, присаживаясь на труп лежащего рядом бандита. — Здорово все-таки мы их…

— Ничего здорового. Я себе чуть пузо до кишок не истер, пока по лесу ползал.

— Зато другое место не зацепил. Потому как оно в глубине оказалось…

— Ладно, хватит зубоскалить. Засекай время. И закурить дай. Если есть.

— Ты же курить бросил.

— Я думал, и стрелять бросил. А видишь, как вышло. Давай не жмись. Не пайковые. Потом прикупишь. Если живым останешься.

Так они и курили. Один лежа навзничь на асфальте. Другой сидя на теле поверженного им врага. Курили и смотрели, как дым поднимается с кончиков сигарет вверх.

Бой еще не был закончен.

Бой еще был впереди.

Глава 24

Сан Саныч долго не возвращался из небытия. А когда вернулся, увидел все то же самое: комнату, своего безразлично стоящего в ожидании дальнейших событий палача, свою кровь на полу и испуганно жмущихся к стене и друг к другу ребенка и женщину.

— Три минуты, — сказал палач, посмотрев на часы. — Ты крепкий старик. Другие, моложе, после такого удара по пять минут пластом лежали.

Это были первые слова бандита после начала знакомства. Полковник уж, грешным делом, думал, что он немой.

Кажется, палач зауважал свою жертву. Как очень крепкую боксерскую грушу.

— Будем продолжать?

Снова удар по разбитой, растерзанной плоти. Не по коже уже — по кровавому мясу.

Снова детский крик. Но более слабый. Но более безнадежный.

— Убери их! — простонал Сан Саныч.

— Не было указаний.

Удар.

Еще удар.

Еще.

— Сан Саныч, скажите им. Скажите, — тихо начала подвывать женщина. — Они же вас убьют. Все равно убьют. А потом нас.

И все громче. Громче. Громче…

— Скажите, Сан Саныч. Скажите-е-е!

Удар.

Удар.

Падение на пол.

Хоть бы женщина замолчала. Или палач сдох. Трудно так-то, и по корпусу, и по нервам одновременно.

Удар.

Вдруг далекие, один за другим, глухие взрывы. И еле слышная стрекотня автоматов. Звуки боя. Откуда они?

Голоса, топот во дворе.

В дверь заскочили боевики.

— Что там? — спросил Седой.

— Сами ни черта понять не можем. Похоже, что-то с нашими приключилось. Шеф велел готовить еще одну машину. А остальным быть начеку. В общем, общий сбор.

— Всех?

— Всех, кроме тебя.

— А мне что делать?

— Шеф сказал, то же, что и делал. Один-то справишься?

— Справлюсь. Не впервой.

— Ну, тогда мы пошли.

— Валяйте.

— Да, он еще просил передать, — посыльный придвинулся к Седому, зашептал ему что-то на ухо, косясь в сторону заложников.

— Всех? — переспросил Седой. Посыльный снова что-то зашептал.

— А как я пойму?

— Поймешь, — ответил уже на ходу бандит. Дверь захлопнулась.

Седой еще с минуту постоял у зарешеченного окна, затем подошел к Сан Санычу.

— Передохнул, что ли? Ну тогда поехали.

Удар.

Падение.

Удар.

Бить стал более жестко. Без боязни что-нибудь сломать. Значит, получил добро на ликвидацию. В случае чего.

А что это в «случае чего»? И что это за стрельба? Милиция прорывается? Или ветераны умудрились вырваться, когда их сюда везли? Но кто им тогда дал оружие?

Удар.

Удар.

Помутнение сознания.

Глава 25

Михась с Борисом подбирались к лагерю с юга. С противоположной от ворот и от места боя стороны. Они бежали трусцой. Потому что на большее были не способны. Они старались успеть к контрольному сроку в намеченную для атаки точку.

Но не успевали. Им бы лет по сорок да килограммов по десять скинуть — они бы три раза туда-сюда успели обернуться. А так и одного много.

— Стой! — просил Михась. — Стой, сил больше, нет. Сейчас задохнусь!

— Пельмешки, поди, по воскресеньям есть любишь? И пивко после баньки?

— И пивко. Чтоб ему прокиснуть, — соглашался Михась.

— И курево?

— И курево.

— И бабы?

— И бабы… Тьфу на тебя. Какие бабы? Какие, к ляху, бабы при моих-то болячках? Для меня теперь самая интимная процедура, связанная с женщиной, — очистительная клизма в задний проход. Уф. Загнал ты меня совсем. Ноги не поднять.

— Не прикидывайся паралитиком. Нам еще метров восемьсот бежать.

— Убийца! И притом садист!

— Давай, давай отдирай задницу от пенька. Пока она корни не пустила. Шевелись помаленьку!

— Сколько мы от графика отстаем?

— Три минуты.

— Так что ж мы сидим?

— Это не мы сидим. Это ты сидишь.

— Я уже не сижу. Я уже бегу, — сказал Михась, с трудом поднимаясь на ноги. — Какой там мировой рекорд в беге на длинные дистанции для спортсменов в категории свыше семидесяти пяти лет?

— Час. Если от постели до сортира и обратно. И если без утяжеления — без полной «утки» в руках.

— Тогда я чемпион. Причем с утяжелением, — сказал Михась, показывая на болтающийся на шее автомат. — Ходу!

До забора добрались быстро. Раза в два быстрее, чем это бы смог сделать садовый слизняк, а улитки — так и впятеро.

Забор был высок. Забор поднимался к небу, как высочайшая вершина мира Эверест. Его вершина терялась где-то там, в далеких облаках.

— Ну что, через верх? — предложил Борис.

— Через верх? Здесь где-то есть лифт? Грузовой, — в свою очередь спросил Михась. — Предпочитаю пресмыкаться. Я не горный баран. И вообще не баран.

Борис со вздохом отстегнул от ремня саперную лопатку.

— Рожденный ползать…

Подрывались в две лопатки с возможно большей скоростью. Хорошо, что почва была мягкая, без камней и глины.

— Ну, мы прямо стахановцы в забое! — восхитился Михась вырытым лазом и скоростью, с которой он был сделан.

— Это еще не забой. Забой нас ждет впереди. По ту сторону забора, — усмехнулся Борис, натягивая на лезвие лопаты брезентовый чехол. — Давай заныривай, Стаханов.

По территории лагеря передвигались где ползком, где короткими перебежками.

— По-пластунски! — шипел сзади Борис. — Не отсвечивай кормой! Тебя за километр видно. Как башню тяжелого танка.

— Что? — переспрашивал Михась.

— Задницу, говорю, опусти. Ниже! Еще ниже!

— Не могу ниже. У меня живот.

— Так отрежь его! Понажрали животы и туда же — в разведку.

— Ладно тебе ворчать. Ты себя не видишь.

— Тогда давай в рост. Один черт, размеры те же. Что вдоль, что поперек.

Дальше шли молча. С приготовленными к бою автоматами. Один проскакивал вперед, занимал оборону за каким-нибудь случайным укрытием. Другой преодолевал опасный участок под его прикрытием.

Палец вперед — бросок метров десять. Палец вверх — «внимание». Осмотр прилегающей местности. И новый бросок.

Ветераны спешили. И все же они не успели. Раздались два, один за другим далеких взрыва и стук автоматных очередей. Потом недолгая пауза и голоса и топот выбегающих на улицу бандитов.

— Что это? Что случилось? — недоуменно спрашивали они друг у друга.

— Может, с нашими что?

Все-таки они были дилетантами — обыкновенными гражданскими людьми, случайно получившими в свое распоряжение оружие. И реакции их были сугубо гражданскими. Они вначале подозревали опасность, потом дискутировали о том, что следует предпринять, и лишь потом это предпринимали. Долго и неповоротливо. На что и был, при разработке операции, расчет. Именно эти бестолковые дискуссии, сомнения и импульсивные и, значит, хаотичные сборы давали столь необходимую ветеранам временную передышку.

Профессионалы в подобной обстановке действовали бы по-другому. Любое происшествие в зоне нахождения своих товарищей они истолковали бы как опасность и вначале загрузились бы в транспортное средство, а потом на ходу стали обсуждать план дальнейших действий. Таким образом они выиграли бы не одну минуту.

Но для подобных реакций на опасность надо быть разведчиком. Надо уметь думать вначале о спасении жизни своих друзей, а потом о собственной. Надо быть готовыми к самопожертвованию. Быть готовыми к мгновенному, в любую секунду, бою.

Бандиты не были разведчиками. Они не были готовы к бою. И уж тем более к самопожертвованию.

Они кричали, вместо того чтобы действовать.

— Надо поехать посмотреть!

— Куда ехать? А если там засада?

— А если засада — их перебьют.

— А если ехать, ничего не выяснив, — перебьют нас.

— А как выяснить, если не поехать?

— Ну, не знаю… Подождать, пока они приедут.

— Кто приедет?! Покойники?

— Что вы все орете? Идиоты! Включите рацию на прием!

— Алле! Алле! Серый! Ответь. Серый! Мать твою! Что у вас случилось? Ответь. Серый!

— Ну что? Отвечает?

— Да заткнитесь вы наконец! Ничего ж не слышно! Алле. Серый! Отвечай! Серый! Молчит!

— Может, их перестреляли всех?

— Шутишь? Их пятеро! Как их всех перестрелять?

— Надо ехать. Надо.

— Надо разобраться, прежде чем ехать…

Гомон, как в женском отделении бани при отключении воды.

И лишь один, покрывший прочие, хладнокровный голос. Голос шефа. Голос депутата.

— Хватит трепаться! Хватит предполагать! Трое в машину — и туда. Ты, ты и ты! Подъезжать аккуратно. В драку не лезть. В случае опасности немедленно возвращаться. При вооруженном нападении — дать нам знать по рации и принять бой.

— А если это милиция?

— Если бы это была милиция — мне бы сообщили. Скорее всего это старички бузят. Сбежал, наверное, кто-нибудь. Вы там с ними поосторожней. Они мне мертвыми не нужны. Они мне живыми требуются.

— А взрывы?

— Вот вы на месте и разберетесь. Все ясно?

— Что тут неясного? Все ясно, — не очень радостно ответили бандиты и пошли, на ходу вытягивая из карманов пистолеты.

— Куда ж вы сразу в машину? Со своими хлопушками. Автоматы возьмите. Мало ли что там. Всем прочим разобрать оружие и быть готовыми к срочной эвакуации. Сбор в гараже. По двору лишний раз не шнырять. Один — на крышу в охранение! Все!

Базар кончился. Каждый получил четко сформулированную задачу. Не вовремя вылез шеф. Ох, не вовремя. Все карты ветеранам спутал. Весь расчетный резерв времени сожрал. А так все хорошо начиналось…

До рубежа атаки Михасю и Борису оставалось еще сто метров.

— Опоздали! — показал пальцами Борис. — Теперь ничего не получится. На крыше часовой. Теперь незамеченными не пробраться.

— Согласен, — кивнул Михась. — Надо часового, — палец вверх, — убирать, — ладонью поперек горла. — Иначе, — качанье головой, — не прорваться.

И такой же, жестами, ответ.

— Как? С нашими животами на крышу не взобраться. А наружная лестница одна!

— Может, из автомата?

— Нет, все услышат, сбегутся. Надо по-тихому — ножом.

— Тогда внаглую. Я шумну с задней стороны, а ты по-быстрому наверх.

— Опасно!

— Один черт, хоть так, хоть так рисковать.

— Ладно. Попробуем. Начало через двенадцать минут. По моему сигналу.

Согласно кивнули. И тихо и молча разошлись.

Глава 26

— Все, больше тянуть невозможно! — сказал Семен. — Все резервы вышли. У нас девять минут до контрольного срока. К тому же, не дай Бог, гости нагрянуть могут.

— Нет, гостям рано, — возразил Анатолий, поднимаясь и собирая оружие. — Так быстро они сориентироваться не смогут. Пока стрельбу услышат, пока лясы поточат, пока радиостанцию потерзают, пройдет добрых пятнадцать минут. А надо еще оружие разобрать — не таскают же они постоянно при себе автоматы, решить, кто поедет, кто останется, кто в охранение пойдет. И еще машину из гаража выгнать. А в ней, как всегда, бензина не окажется… Это еще минимум полчаса. Немцы на что дисциплинированные и легкие на подъем были, и то меньше двадцати минут не собирались. А здесь наши совковые бандиты. Они вообще могут никуда не тронуться — передерутся, кому первому под пули лезть.

— Тебя послушать, так нам вообще можно никуда не двигаться — спать лечь.

— А что, хорошая идея. Я бы лег.

— Ты бы где угодно лег. Дай возможность. Я бы, может, тоже лег, кабы меня внучка не торопила.

— Да ладно тебе злиться. Дополнительных пять минут у нас при любом раскладе есть. Должны успеть. Еще, помяни мое слово, перед воротами ждать придется.

Анатолий ошибался. Дополнительных пяти минут у них не было. Потому что в их расклад вмешался еще один игрок. Очень сильный игрок. Шеф.

— Давай выгоняй машину. А я этих поближе подтащу.

— Ты там выбери кого полегче. И почище.

— Чистоплюй ты, Толя. И еще сачок первостатейный.

— Не сачок, а практик. Много мне радости на коленях какого-нибудь бугая под сто килограммов весом держать. Я женщин-то за всю жизнь туда свыше пятидесяти килограммов не усаживал.

— Ты их вообще давно никуда не усаживал. Кроме как рядом на скамейке.

Иномарка выскочила на шоссе. Остановилась подле груды трупов.

— Давай первого. Только кого-нибудь пощуплее. У меня руль перед брюхом, — сказал Анатолий.

Семен подтащил тело под руки к машине, приподнял, прислонил к кабине, а потом перевалил на переднее сиденье, на колени Анатолию.

— Это тот, что полегче? Ну спасибо.

— Они все одинаковые. Все качки. Этот самый щупленький. Рулить-то не мешает?

— Что за идиотские вопросы? Конечно, мешает. Ни вздохнуть, ни повернуться. Не мешала бы семнадцатилетняя девочка. Живая.

— Ладно, не ворчи, пять минут как-нибудь потерпишь.

— Как же — потерпишь! С него еще и кровь капает! Не мог подобрать что-нибудь почище.

— Ну тогда иди и сам выбирай! Не в магазине, чтобы каждый труп примерять.

— Ладно, не бухти. Давай поторапливайся!

Совсем старыми стали бойцы. Совсем ворчунами. И то не устраивает. И это.

Семен взял еще одно тело, подтащил и завалил на переднее, рядом с водителем, сиденье.

— Готово!

— Наклони его к дверце и ремнем пристегни. И глаза открыть не забудь. А то он совсем как неживой.

Разведчики играли в маскарад. Рассаживая перед ветровыми стеклами мертвецов, они предполагали усыпить бдительность оставшихся в лагере бандитов. Они хотели выиграть несколько секунд, которые потребуются тем на то, чтобы понять, что сидящие на переднем сиденье иномарки люди — мертвы. Бандиты увидят въезжающую в ворота машину, различат знакомые лица и не поднимут оружие. И наверняка выйдут, чтобы узнать у приехавших, что с ними такое приключилось.

Машина подъедет к гаражу. Бандиты придвинутся ближе. И в это мгновение ударят автоматы. Ударят с двух сторон. Из иномарки и с тыла, где должны будут находиться Михась и Боря.

И случится это ровно через шесть минут. В заранее условленное время.

Главное, чтобы вторая десантная пара успела выйти на исходный рубеж.

— Поехали?

Машина медленно двинулась вперед. Набрала скорость. Вильнула в сторону.

— Черт, ничего не вижу из-за его башки, — пожаловался Анатолий.

— Езжай помедленней. Лучше позже приехать, чем приехать в кювет, — посоветовал Семен.

Он сидел сзади и набивал патронами пустой пулеметный диск.

— На хрена тебе «Дегтярев» сдался? Мы одними автоматами обойдемся, — удивился наблюдающий за его действиями в зеркало Анатолий. — Лучше бы моего балбеса придержал, чтобы он не елозил.

— У каждого своя работа. А оружие должно быть в порядке! Всегда.

— Тебе бы не подполковником в отставке, тебе бы в действующей старшиной быть. Солдафон!

— Ты не отвлекайся. Сиди — и рули. На пару с помощником.

С минуту ехали молча.

Пока не показалось идущая навстречу машина.

— Машина, — сказал Анатолий.

— Какая машина?

— Встречная.

— Какая может быть встречная машина? Здесь больше никаких дорог нет!

— Ну, значит, их машина!

— Мать твою! Как же они успели?!

— Успели, нас не спросили.

— Может, проскочим мимо?

— Как же, проскочим, если они за нами едут! Не разминуться нам. Как в песне! Я торможу! Иномарка встала. На заднем сиденье клацнул затвор автомата.

— Что дальше будем делать?

— Ничего. Приветствовать. Как положено после долгой разлуки. Помаши им рукой.

— Какой рукой? Ты что, сдвинулся?

— Да не своей. Его рукой!

Анатолий, закрутив ручку, опустил стекло. Схватил труп за рукав и, приподняв руку, слегка высунул ее в окно.

— Кажется, Витек, — сказал водитель встречной машины.

— Где?

— На водительском сиденье.

— А что он за баранкой делает? Он же рулит как сапожник. И почему не на «рафике»? Где «рафик»-то?

— Это ты его спроси.

— А рядом кто?

— Кажется, Серый. Точно — Серый! Видишь, он вперед подался. Что-то они вялые какие-то.

— Ну-ка, подъезжай поближе. Мы с ними потолкуем.

— Сейчас подъеду. Да убери ты автомат.

Семен отпустил безжизненное тело Серого, и он отпал от ветрового стекла обратно на сиденье.

— Что ж они, сволочи, не могли по рации с нами связаться. Заставляют машину гонять! Ну, задаст им шеф…

Машины поравнялись. Борт в борт.

— Эй, Сема, вы где пропадали? — закричал водитель. И тут же: — Это не Сема… Мужики, они убиты!

И сразу же длинная дробь автоматной очереди. И брызги разлетающегося стекла.

И встречная дробь. И смачные шлепки пуль в тело.

Крепкие оказались бандиты. По крайней мере один. Успел в последний момент сориентироваться, взвести и пустить в ход автомат.

Секунды длилась автоматная дуэль. «АКМ» замолчал первым. «ППШ» стучал еще секунд десять, пока не лязгнул пустой затвор.

Тишина. И сизый пороховой дым.

Абсолютная тишина.

Мертвая тишина.

— Как ты? — напряженно спросил, боясь не услышать ответа, Анатолий. — Живой?

— Вроде живой. Хотя, кажется, немного зацепило. А тебя?

— Вроде нет. Меня «напарник» спас. Прикрыл своим телом. В него раза два точно попало.

— Ну вот видишь, а ты его на коленки сажать не хотел. Девку требовал.

— Да, девка была бы похуже. Потому что поменьше. Кажется, я пересмотрю свое отношение к стокилограммовым мужчинам. Чем-то они мне стали симпатичны. Ну что, вылазим?

— Вылазим. Ой, нет, не могу.

— Ранен?

— Да. В ногу и еще, кажется, в плечо. Я же говорю — зацепило.

— Не двигайся. Я помогу, — приказал Анатолий, скинул с колен мертвеца и, освободившись, встал с сиденья.

Вначале он подошел к встречной машине. Аккуратно подошел, со взведенным в боевое положение револьвером. В салоне, в лужах еще парящей крови лежали бандиты. Мертвые. Все.

Анатолий сильно ткнул каждого стволом револьвера. Он не любил случайностей, не любил подлые выстрелы в спину. Нет, все в порядке — мертвее не бывает. За тылы можно было не беспокоиться.

Среди мертвецов, залитая кровью, валялась рация. Мигающий индикатор показывал, что она работает. Анатолий поднял ее и переключил на прием.

— Эй, что там у вас случилось? Какая машина? Что за стрельба? Отзовитесь! Вы слышите нас?

Это было плохо. Это было очень плохо, что рация была включена. До последнего мгновения она транслировала все, что происходило в машине. Теперь там, в лагере, наверняка догадались, что случилось худшее. Что посланные в помощь бандиты попали в засаду. Теперь они будут настороже, и вряд ли удастся проскочить за ворота безнаказанно. Эффект неожиданности утрачен.

Анатолий выключил радиостанцию и вернулся к иномарке.

Семен, лежа на заднем сиденье, скрипел зубами. Шок начинал проходить. Взамен него приходила боль.

— На что жалуется больной? — попробовал пошутить Толя, но, увидев густо сочащуюся по плечу и ноге товарища кровь, замолк. — Ладно, закатывай штанину, будем смотреть.

— Погоди штанину. Скажи, как там в машине?

— Хреново в машине. Эти все трупы. Но рация работала на передачу.

— Вот так-так. Получается, они обо всем узнали, что называется, из первых уст?

— Получается так. Если не еще хуже, — ответил Анатолий, осторожно ощупывая раны.

— Ох! — не сдержавшись, вскрикнул Семен.

— Больно?

— Приятно. Ты лучше скажи, кость задета или нет?

— Нет, кажется, повезло. Только мышцы. Если потерпишь, скажу точнее.

— Давай злодействуй, — кивнул Семен, стискивая челюсти.

И Анатолий, и Семен много на своем веку видели ран. Огнестрельных в том числе. Опытом наблюдения растерзанной плоти они обладали ничуть не меньшим, чем квалифицированные хирурги. И диагнозы ставили не хуже.

— Ну?

— Нормально. Считай, в кальсонах родился.

— Почему в кальсонах?

— Потому что в ногу попало. А плечо так — царапина. Через пару деньков заживет. Теперь еще немного потерпи. Бинтовать буду.

— Погоди бинтовать. Не до медицины сейчас. В лагерь тебе надо. Немедленно. Там наши наверняка на исходные вытянулись, если мы… — Семен осекся. — Если ты не прибудешь к назначенному сроку, их могут прищучить. Тогда им никакие бинты не помогут. Время на секунды пошло.

— Ты же кровью истечешь.

— Не истеку. Сам перебинтуюсь как-нибудь. Мужиков спасать надо. Ты, если хочешь мне помочь, дело быстрее доделай. Если они по моей вине погибнут, моя жизнь спасенная мне же поперек горла встанет. Действуй.

— Как же я тебя оставлю? Одного. Здесь.

— Как раньше оставляли. Когда на задание шли. Дело важнее. Ты же меня не насовсем оставляешь. Управишься — на обратном пути подберешь. Не первый раз.

— Ладно. Тогда я по-быстрому отстреляюсь и обратно. Где-нибудь через часик. Дотерпишь?

— Дотерплю. Делов-то — две сквозных дырки.

— Ну, тогда держись!

Анатолий осторожно вытянул раненого товарища из машины и волоком оттащил до ближайших деревьев. Прислонил головой к стволу.

— Все. Не тяни время. Оставляй меня здесь. Мне здесь нравится. Пейзаж здесь хороший.

— Вот бинты. Вот вата. Если не хватит — рви исподнее. Ну я пошел?

— Погоди. Оружие притащи. Автомат мой. И гранату.

— Зачем тебе оружие? Ты на бюлютне.

— Без оружия я не могу. Без оружия я оставаться не согласен. Мало ли как у вас там сложится…

Анатолий сбегал к машине, принес все лишнее оружие.

— Вот теперь хорошо, — сказал удовлетворенно Семен, поглаживая свой автомат. — Теперь иди.

Анатолий развернулся и резко шагнул прочь. Словно какую-то черту переступил.

— Толя! — крикнул вдогонку Семен.

— Что?

— Вы поосторожней там. С внучкой. И сами тоже.

— Ладна. Не дрейфь, не впервой! Прорвемся! — ответил Анатолий, отворачиваясь.

Прошел шагов десять и снова обернулся. Семен, чуть приподняв корпус и стараясь не застонать от боли, запихивал под себя гранату. Как на фронте. Не желает живым в руки врага попадать. А граната-то — противотанковая. Как раз по его нынешним габаритам.

Смешно.

И страшно.

В машине за баранкой Анатолий успокоился. И постарался забыть о Семене. Теперь, когда решение было принято, оглядываться назад было нельзя. Семен сам взял на себя заботу о себе. Анатолию надо было думать о будущем. Об очень скором будущем.

Он остался один. Старый план — лихого подъезда к гаражам — теперь исключался. Доехать до них ему не дадут. Расстреляют на дальних подступах. Единственно, что он мог реально сделать, — это заблокировать ворота. Закрыть единственный путь преступникам к отступлению. И держать его до тех пор, пока зашедшие с тыла товарищи не довершат дело. Или пока не довершат дело бандиты. Без альтернатив.

Держаться сколько возможно.

Держаться до конца!

Ворота Анатолий проскочил с ходу. Но проезжать далеко не стал. Свернул на обочину и задним ходом сдал к воротам, поставив машину поперек дороги. Быстро выскочив в открытую в сторону леса дверцу, он вытащил оружие и, пригибаясь и прячась за машиной, неуклюже прыгнул к забору. Дальше он продвигался ползком, скрываясь за кочками и нагромождениями мусора, стараясь выбирать маршрут через ямы и другие понижения рельефа. Было очень важно, чтобы противник раньше времени не распознал его огневой рубеж.

От гаражей доносились чужие крики. Потом ударил первый выстрел.

Нервничают. Наугад лупят. Это хорошо, что наугад. И что нервничают. Нервный противник безопасней выдержанного. Эмоции упреждать легче, чем трезвый расчет.

До начала по-настоящему активных действий Анатолий успел оборудовать три примерно равноценных позиции. Одна — за густо поросшим травой и кустарником бугорком. Другая — в глубокой, напоминающей воронку ложбинке. Третья — за навалом бетонных плит. Если их использовать попеременно, то возможно создать иллюзию присутствия нескольких бойцов. Что может на некоторое время остудить пыл наступающих.

Главное, быстро и незаметно перемещаться из одного убежища в другое. Насчет незаметно Анатолий не сомневался — предполагаемый путь он на скорую руку замаскировал с помощью случайных веток, мусора и травы. А вот что касается быстро — это вряд ли.

На каждой позиции вспомнивший уроки фронта разведчик оставил какое-нибудь оружие и запасные патроны. Справа — винтовку, слева трофейный «АКМ». В центре, до упора расставив сошки, поставил пулемет. Не зря Семен набивал патронами диск. Как в воду смотрел!

С собой Анатолий таскал только «ППШ» и револьвер. Личное оружие должно быть лично с ним!

От гаража постреливали все более часто.

«Ничего. Четверть часа продержусь точно. А там наши подоспеют, — подумал Анатолий. — А если не подоспеют?»

Тогда его обойдут с флангов и тыла и пристрелят, несмотря на три стрелковые ячейки. Следить за всеми четырьмя направлениями он не в состоянии. Нет у него соседей справа, соседей слева и стратегического резерва в ближнем тылу. Один он. Как тот воин в поле.

Но об этом лучше не думать. И вообще лучше не думать о том, «что если вдруг». Бой покажет. Есть доверенная тебе позиция — за нее и держись. Хоть руками, хоть ногами, хоть еще чем. Назад — ни шагу! Вцепись — и не отпускай. Пока не последует другой команды. А что там делают соседи справа и слева — не твоего рядового ума дело. Ты отвечаешь за то — за что отвечаешь!

Только так можно удержать свою стрелковую ячейку, свой окоп, свой фронт. Только так можно выиграть войну!

Когда первая пуля ткнулась позади позиций в бетонную стену забора и спустя мгновение, в метре от нее, еще одна, разведчик понял, что хаотичная, с целью успокоить собственные расшалившиеся нервы, стрельба закончилась. Началась разведка боем.

Теперь они, нащупывая не видимое им пока укрытие, будут равномерно обстреливать площади. Будут провоцировать его на ответный выстрел. Примитивная, действующая только на сопливых новобранцев тактика. Его такой не взять.

Пуганые! От отдельных, просвистывающих мимо головы пулек в обморок не падаем.

Но осадная тактика длилась недолго. Видно, кому-то она не понравилась. Стрельба стихла и тут же, минуты не прошло, набрала обороты. Похоже, готовилась атака.

Разведчик, слегка высунувшись из укрытия, осмотрелся. Две группы по два человека, пригибаясь к земле, перебегали от укрытия к укрытию. Еще двое, не жалея патронов, поливали местность в направлении их наступления. На этот раз бандиты действовали довольно умело. Поди, в армии научились. Вспомнили с перепугу преподанные им на срочной службе науки.

Теперь молчать было бессмысленно. Помолчишь так пяток-другой минут, позволишь им дойти до забора и уже навек замолкнешь. С пулей в сердце.

Разведчик передернул затвор «Дегтярева» и, выцелив идущего дальше всех, нажал на курок, отсекая короткую очередь. Пулемет вздрогнул, выплюнув три патрона. Бандит упал. Остальные ответили истерически длинными очередями.

Первая жертва далась легко. Другие такого подарка уже не преподнесут. Другие будут бояться. Враг выказал свой характер и свое логово. Теперь можно было не стесняться. Разведчик передвинул пулемет и тремя короткими очередями пробил колеса у застрявшей в воротах машины. Для лучшего сцепления с грунтом.

И еще одним выстрелом — бензобак. На всякий случай. На случай, если кто-то захочет прорваться через ворота. Машина загорелась черным чадящим пламенем.

Потом дал длинную очередь в сторону наступавших и переполз на другую позицию.

Контрольное время давно минуло. А подмоги все не было. Подмога запаздывала.

Пока силы наступающего противника молотили грунт вблизи первого укрытия, разведчик выцеливал их из другого. Выцеливал с помощью винтовки. Старого образца. Он любил эту безотказную, хотя и неуклюжую винтовку. Она позволяла попадать туда, куда хотелось. И попадать издалека. «ППШ» — лупил по площадям. Наудачу. Вдруг из десятка выпущенных пуль одна попадет в цель. Он был годен только для ближнего боя. Где важно в единицу времени выпустить как можно больше зарядов.

Бандиты все более увлекались стрельбой. Все чаще высовывались из укрытий. То одна, то другая макушка показывалась из-за камней и кочек. Но быстро скрывалась назад. Разведчик не спешил. Он хотел бить наверняка. Пустой выстрел только напугал бы наступавших, загнал бы их обратно за препятствия. Вытащить их оттуда повторно было бы затруднительно.

Может, тот, что слева?

Нет, слишком быстро заныривает обратно.

Справа?

Очень неудобно лежит.

Центральный?

Пожалуй, он. Самый беспокойный. Самый невнимательный. А может быть, самый отчаянный. Отчаянные всегда первыми попадают на мушку. Снова приподнялся. Завис на секунду. Опустился. Опять поднялся. Закрутил во все стороны головой, разыскивая соседей. Кажется, даже что-то закричал.

Командует? То есть он командир? Пусть даже неформальный. Тогда все как надо. В командира первый выстрел. Старый закон войны. Командир идет за трех рядовых бойцов. Смерть командира дезорганизует вверенное ему подразделение.

Тогда только он. Центральный. Разведчик перевел планку прицела на двести метров, тщательно прицелился в кочку, за которой скрывалась облюбованная голова, и задержал дыхание. Когда голова поднялась над поверхностью земли, оставалось только нажать на курок. Выстрел!

И голова вначале сильно дернулась назад, а потом безвольно ткнулась в землю.

На мгновение стрельба прекратилась. Единственный винтовочный выстрел перекрыл стрекотню автоматов. Перекрыл результативностью.

Не тратя ни мгновения, разведчик переполз на третью, пока еще не раскрытую позицию. С нее он стрелял наугад. Для пущей острастки. Попасть в спрятавшегося в укрытии противника из малознакомого, не пристрелянного автомата с такого расстояния можно было только сдуру.

За десять минут боя он положил двух противников. Отличный, учитывая его возраст, результат. Сможет ли он подстрелить других, было сомнительно. Если вообще возможно. Только разве при их наглом, в полный рост наступлении.

Или уже возле самых позиций, где они неизбежно достанут и его.

Первые мгновения боя, когда противники еще не знают друг друга, не знают, кто на что способен, он использовал на сто процентов. Теперь его тактика, его возможности им известны. Теперь их голыми руками не возьмешь. Убив двух врагов, он научил остальных методам борьбы против себя. Тем уменьшив свои шансы на спасение. Он обучил тех, кто хотел его убить. Такова диалектика боя. Тот, кто побеждает, исподволь, своей победой, готовит себе поражение.

Еще пять, еще десять минут — и поражение и его смерть станут неизбежны. Единственное, что он может, что постарается сделать, это прихватить с собой на тот свет еще хотя бы одного врага.

Спасти бой, спасти его может только помощь со стороны. Но если ее до сих пор нет, значит, ее скорее всего и не будет. Значит, придется биться и умирать в одиночку.

Глава 27

До истечения назначенного времени оставалось лишь несколько секунд. Эти последние секунды были самыми трудными. Потому что возле ворот завязался бой. Самый настоящий, с автоматными и пулеметными очередями. Ветераны не были новичками и умели отличать на слух «ППШ» и «Дегтярева».

Что-то у их товарищей не связалось. Вместо того, чтобы прорываться к гаражам, они поставили машину поперек ворот, заткнув единственный выезд из лагеря, как бутылку пробкой. Не выбив ее, из «бутылки» выбраться было невозможно.

О том, что заставило их поступить таким образом, догадаться было невозможно. Можно было только принять изменившуюся обстановку как данность. И уже исходя из нее намечать дальнейший план действий.

Но какие бы изменения ни претерпели дальнейшие действия, начинать было надо все с того же часового на крыше. Он единственным своим автоматом мог свести на нет любой самый хитроумный план. Его позиция была идеальна во всех отношениях.

Секундная стрелка добежала до нужной цифры. Время!

Пространство перед зданием пустынно. Все отвлечены боем. Есть шанс проскочить. По крайней мере очень хочется надеяться.

Борис сложил ладони лодочкой перед лицом и, напрягая голосовые связки, промяукал котом. Очень натурально промяукал. Так, что если бы здесь поблизости находился настоящий кот, он непременно откликнулся бы.

Он и откликнулся. С другой стороны здания. И в то же мгновение часовой на крыше напрягся. Он что-то услышал. Нет, не мяуканье, что-то другое. Скорее всего стук камешка, упавшего на кровлю. Его бросил Михась. Один. Потом другой.

Часовой передернул затвор автомата и тихо, прячась за редкими вентиляционными трубами, пошел на звук.

Теперь все решали секунды.

Борис выскочил из укрытия и в полный рост, не скрываясь, побежал через открытое пространство асфальтовой площадки к лестнице. Он бежал медленно и трудно. Но все же гораздо быстрее, чем думал. Он должен был успеть подняться на крышу до того, как его заметят со стороны. И успеть добраться до часового до того, как он повернется.

А это только секунды. И доли секунд.

Лестница.

И нестерпимая тошнота в горле. Не хватало еще, чтобы его вырвало на подходах к объекту.

Первая ступенька.

Вторая.

Третья.

Колет под лопаткой. Отдает куда-то в руку. Сердце? Если сердце, то дело дрянь. Так можно и концы отдать на этой бесконечной лесенке.

Десятая ступенька.

Одиннадцатая.

Нет, надо остановиться и принять валидол. Дурацкая картинка. Более дурацкой придумать нельзя: диверсант в портупее, маскхалате, с автоматом наперевес жрет таблетки валидола! Где и кто мог такое представить?

Глубоко вздохнуть. Еще раз. Шаг.

Пятнадцатая ступень.

Двадцатая.

Сороковая.

Вот она, крыша. Не высовываться. Не вставать на последних ступеньках в рост, чтобы не нарваться на встречный выстрел в лицо. Посмотреть в предусмотрительно захваченное, приподнятое над головой зеркальце.

Где часовой? Как стоит?

Все нормально. Далеко стоит. И спиной.

Теперь снять ботинки, чтобы случайно ими не громыхнуть. Аккуратно выглянуть. Осмотреться. Вползти на плоскую поверхность крыши. И быстро-быстро, но тихо-тихо, босиком, на цыпочках, пробежать к первому замеченному укрытию.

И снова из-за него оглядеться. И снова бесшумно, как порхающий мотылек, переместиться к следующему укрытию. Внимание! Опасность!

Так и не нашедший источника шума часовой заскучал, перестал шарить глазами по крыше и окрестностям и, похоже, решил вернуться на свое место. Если он повернется, он обязательно увидит спрятавшегося за случайным выступом, крадущегося к нему диверсанта. Увидит — и выстрелит.

Может, выстрелить первому? Но тогда подход с тыла окажется бессмысленной во всех отношениях операцией. Будет утрачено главное преимущество — эффект неожиданности. А дальше все по армейской арифметике. Тройной перевес сил при прочих равных условиях. Никаких шансов. Даже на ничью.

Все-таки возраст сделал свое грязное дело. В молодости и даже в недавней зрелости это расстояние можно было бы преодолеть втрое быстрее. И довершить дело. А так — кончено. Сколько можно удерживать внимание часового бросанием камешков.

Дело проиграно. Еще пол-оборота — и придется стрелять. Или получать пулю. Даже спуститься за срез крыши уже не удастся. Наихудшие условия для подходов — полпути. Не успеть добежать назад и не успеть дотянуться до врага двумя-тремя прыжками. Безнадега.

Борис поднял ствол автомата…

Но случилось что-то непредвиденное. Часовой встрепенулся и направил взгляд в землю. Одновременно он потянул вперед автомат.

Случилось действительно непредвиденное — часовой увидел фигуру крадущегося вдоль бордюра человека. Человека с автоматом времен второй мировой войны наперевес.

Михась подставился. Михась в доли секунды нашел единственно возможное в подобной безвыходной ситуации решение, предложил единственную беспроигрышную приманку, на которую часовой не мог не клюнуть. Предложил — себя!

Он понял, что бросание камешков исчерпало свои возможности, что часовой с минуты на минуту обернется и, что скорее всего, увидит на крыше Бориса.

Отвлечь его внимание мог только реально опасный объект. Например, крадущийся при полном вооружении диверсант.

Михась рисковал. Михась рисковал смертельно. Часовой мог выстрелить. Но мог и попытаться захватить противника живым. Он должен был хотеть захватить его живым. Если учитывал пожелания шефа. Старики им были зачем-то нужны. Зачем? Трудно сказать. Возможно, в качестве новых заложников.

Михась шел, с напряжением ожидая спиной выстрел. Хотя хотел услышать окрик. Хотел — окрик. Но был готов и к выстрелу! Он был готов пожертвовать одной своей жизнью ради спасения всех.

Часовой не выстрелил. Часовой предпочел живого «языка» бездыханному трупу. Он не видел в старике противника. Тем более на любое шевеление, в любой момент, мог разрядить автомат в наиболее удобном направлении: сверху — вниз. Часовой думал, что ничем не рискует.

— Стой! — крикнул он. — Стой! А то стрельну!

Михась вздрогнул как от испуга. Но на самом деле вздрогнул от облегчения. Раз окликнул, значит, не застрелит.

— Брось пушку!

Михась медленно, чтобы случайно не напугать бандита, снял и положил на асфальт автомат.

— Отойди на пять шагов!

Отошел.

А Борис те же пять шагов, стараясь совпадать с шагом Михася, чтобы сдвоить случайные звуки, прошел.

— Руки за голову! Поднял.

А Борис шагнул еще три шага, мягко проплывая над поверхностью крыши ступней.

— Шевельнешься, сразу к праотцам отправлю. Усек?

Михась кивнул.

— Дурак ты, дедушка! — хохотнул чуть расслабившийся и очень довольный собой бандит. — Куда ты полез, дряхлый? Ты что, думал с нами, с молодыми, совладать?

Еще шаг.

— Думал перестрелять нас? С помощью своей ржавой железки?

Еще шаг.

— Ну, насмешил. Не предполагал, что старые люди все, как один, тронутые умом.

Последний шаг.

Борис встал за спиной разболтавшегося часового. Плавно, словно змея, обвивающая ствол, потянул вокруг его головы левую руку.

Михась, стоя внизу, видел, как нависал над жертвой, как готовился к смертельному удару Борис. Видел. И делал вид, что ничего не видит. Кроме направленного ему в лицо автомата.

— Ты хоть понимаешь, дед, что ты наивный придурок? Что нельзя тягаться силами с теми, кто…

Часовой не успел сказать, с кем не стоило тягаться силами. Потому что умер.

Левая рука старого фронтового разведчика жестко зажала ему рот и нос. Другая без замаха, как в подтаявшее масло, воткнула в спину нож.

Точно в сердце.

Часовой без вскрика и без выстрела осел на крышу. Он был настолько поражен собственной мгновенной смертью, что не догадался даже нажать на курок. Да он бы и не смог этого сделать. Потому что забыл снять автомат с предохранителя. Люди, редко использующие боевое оружие, очень часто забывают о предохранителе.

— Все нормально! — показал Борис.

Михась внизу отер мокрое от пота лицо рукавом маскхалата. Старое никчемное сердце трепыхалось как овечий хвост.

— А ведь мог и застрелить! Мог. Да не застрелил!

Дело было сделано. Путь к рубежу атаки был открыт. Дело оставалось за малым — пойти и победить.

Или умереть.

Глава 28

Седой нервничал. Он то подбегал к окну, высовывался, пытаясь разглядеть, что происходит за углом здания, то замирал, прислушиваясь к шуму боя. Наверное, он пытался понять, чья сторона берет верх. Наверное, ему очень важно это было понять, чтобы успеть вовремя смыться.

Пока, судя по звукам, верх был за бандитами. Их автоматы, боевые возгласы и проклятья звучали гуще.

Седой успокаивался и отходил от окна. Чтобы через минуту вернуться туда снова.

Седой был профессиональный палач и потому трус. Он готов был не моргнув глазом отправить на тот свет десяток врагов. Но желательно так, чтобы они при этом не оказывали никакого сопротивления. Он не был согласен платить по фронтовому раскладу — смертью за смерть. И даже своей смертью — за тысячу смертей своих недругов. Такая арифметика его не устраивала.

Седой боялся за свою, горячо им любимую жизнь. Это не мешало ему бить Сан Саныча. Тот все так же получал свои тумаки и пинки в наиболее уязвимые части тела. Только теперь сериями. Перед подходом к окну. И при возвращении.

Удар — шаг к раме — пятнадцатисекундное напряженное замирание — облегченный вздох — возвращение — удар. И еще десяток ударов. И жалобное подскуливание женщины и ребенка в углу.

— Ты так и будешь молчать, старик?

— А о чем говорить?

Седой пожимал плечами. Он и сам не знал, о чем таком должна говорить его жертва. Он был только палач. Его дело было терзать плоть врученного ему человека, убеждая его сделать добровольное признание. В чем — не суть важно. Об этом голова должна болеть у вышестоящего начальства. С него спрашивали не за содержание исповеди, а за готовность клиента к ее началу.

Что-что, а убеждать Седой умел. Изощренно. Обычно жертва развязывала язычок не позже чем через полчаса после начала беседы по душам. Этот молчал уже сорок минут.

Удар.

Удар.

— Ну что?

— Что?

— Признаваться будешь?

— Буду. А в чем?

Удар.

Удар.

Прижигание горящей сигаретой разбитой в кровь кожи.

Отчаянный крик упорствующего молчуна. Еще более отчаянный крик заложниц.

— Ну? Вспомнил?

— О чем?

— О том, о чем знаешь!

— А о чем я знаю?

— О том, о чем не говоришь.

— Ты скажи, о чем говорить, — я сразу скажу.

— О том, о чем сам знаешь…

Совершенно идиотский разговор. Даже на взгляд не отягощенного высшим гуманитарным образованием Седого. Скажи о том — не скажу о чем… Словесная эквилибристика, из которой нормальному человеку, начни он в нее играть, не выпутаться.

Проще бить. До выскакивания нужного слова.

Удар.

Удар.

Прижигание.

Уход к окну.

Сан Саныч все чаще терял сознание. Так было проще — дать волю боли и страху и уйти в неподвластную чужим кулакам темноту. И не возвращаться как можно дольше.

Наверное, постепенно Сан Саныч, не без активной помощи палача, смог бы довести продолжительность блаженного беспамятства до ста процентов. Если бы не выстрелы.

Выстрелы лишили Полковника удовольствия отвечать на боль уходом. Теперь ему надлежало находиться в сознании. С какими бы болевыми ощущениями это ни было связано. Он должен был разобраться в происходящем на улице. И обязательно раньше палача. Хотя бы на минуту.

Серия выстрелов. Звук тяжелый, как у пулемета. Но не станкового — ручного. Причем недостаточно скорострельного. Типа «Дегтярева». Может быть, нашего «Дегтярева»? Значит, мужики каким-то образом вырвались из лап бандитов?

Стоп! Не спешить с выводами. Слушать. И анализировать услышанные звуки.

Пулеметные очереди экономные, короткие.

Вслед за ними, почти без паузы — длинные, автоматные, можно даже сказать, истеричные очереди. Лупят все разом. Без разбору. Без прицела. Скорее всего наугад.

Это, конечно, местная шайка-лейка. Торопятся ответить на одну пулю, пущенную в их сторону, сотней своих. Одним словом — бандиты. Не бойцы. Ни экономить боеприпасы, ни бить наверняка не умеют. Нет у них опыта затяжных боев. Только мгновенных — где выстрелил и смылся — междоусобных разборок.

Отчего же такая нервная реакция? Отчего шквал огня против коротких — в три-четыре патрона — очередей?

Скорее всего оттого, что приходятся эти очереди в цель. Что досталось кому-то в грудь или голову свинца. А так результативно из допотопного «дегтяря» могут палить только люди, хорошо его знающие, отстрелявшие в боевых условиях не один магазин. Только свои. Только ветераны.

Пауза. Тишина.

И одиночный винтовочный выстрел. И снова шквал ответного огня.

Вот и еще кто-то распростился с жизнью. Посредством архаичной, конца того века, трехлинейки.

Ветераны! Они! Больше некому! Теперь надо терпеть. Теперь есть шанс дождаться спасения.

Единственно непонятно — почему такие паузы между выстрелами?

Боятся раньше времени демаскировать свое местоположение? Подпускают противника ближе? Но при таком численном превосходстве последних это может кончиться плохо. Или?..

Или кто-то там, возле ворот, ведет бой в единственном числе, переползая от укрытия к укрытию? Но если он один, то где остальные? И если остальных нет, то почему он пошел в бой в одиночку? Что вообще все это значит? Плановое наступление? Или отчаянный жест камикадзе-одиночки?

Вопрос, имеющий множество ответов. И, значит, ни одного единственно верного.

В любом случае Сан Санычу этот бой не переждать. И не пережить! Если победят бандиты — его запытают до смерти. Если верх возьмут ветераны — его в последний момент пристрелит Седой. Вместе с Мариной и Светой. Ему так приказали. И он исполнит этот приказ, потому что лично ему он ничем не угрожает. Расстрелять в упор безоружных пленников — это не в атаку с автоматом наперевес бежать.

Выжить Сан Саныч не может, но обязан! Помочь ему со стороны невозможно. Единственно, что могут сделать чуть запоздавшие, возможно, даже на секунды, спасители, — это констатировать его смерть и предать согласно ритуалу его бренные останки земле.

Но хорошо сказать — выжить. Но как выжить, имея в пассиве семь с хвостиком десятков лет, кровоточащие, по всему телу, раны и связанные ремнем перед собой руки, учитывая, что противостоит тебе не ровня, но пышущий здоровьем, силой и злобой бандит-молодец? Кстати, с пистолетом и развязанными, во всех отношениях, руками.

Убедить его посредством общего морально-этического превосходства и идеологически верно выверенной речи сложить оружие и сдаться на милость победителя? Так ведь не победителя — какой Сан Саныч, к дьяволу, победитель, он побежденный.

А зачем сдаваться на милость побежденного?

Ерунда какая-то. Побежденный не может диктовать условия! Он должен их принимать!

Нет, моральная победа здесь исключена. С имеющими начальное уголовное образование бандитами говорить о высоких материях безнадежно. Их надо побеждать только физически.

Ну да — связанными руками!

Может быть, пока он осматривается в окно, попытаться распустить узел? Не удастся самому — привлечь кого-нибудь из пленниц? Например, девочку? Дети — они быстрые и, что немаловажно, легкие. Под ней половица предательски не заскрипит. Может, так?

Нет. Опасно. Бандит за ослушание может наказать. И уж точно не устным выговором. Может ударить. Может, разнервничавшись, даже и пристрелить. Ему все равно их стрелять. Всех. Рано или поздно. Он может выбрать рано. И первым может выбрать не Сан Саныча.

К тому же вряд ли заложники сейчас способны к каким-нибудь целенаправленным действиям. Они слишком напуганы, чтобы понять без слов, что от них требуется.

Нет, помощь заложников отпадает. Надеяться можно только на самого себя.

На себя… со связанными руками!

Сан Саныч застонал и перекатился с бока на спину. Седой мгновенно взглянул на него от окна, но, увидев все то же, уже почти бесформенное, не способное ни на какие активные действия, страдающее от боли, страха и тяжелых предчувствий тело, успокоился. Этот противник никакой угрозы не представлял. Опасность была там — за окном.

— Развяжи меня, — попросил Сан Саныч.

— Перебьешься, — ответил Седой.

— У меня тело затекло.

— А у меня кулаки устали.

— Гад ты, — сказал Сан Саныч.

— Но-но! — предупредил бандит. — Не очень-то. Я грубости не терплю.

— Гад. И козел!

Гад — ладно. Но «козла» палач пропустить мимо ушей не мог.

— Ну, ты сам напросился! — прошипел он и ударил сверху в незащищенный живот.

Ударил туда, куда нужно было!

Полковник охнул, согнулся дугой, завалился на бок.

— В следующий раз думать будешь! В следующий раз язык вырежу, — предупредил посчитавший себя отомщенным палач.

Сан Саныч согнулся, завалился на бок и, дотянувшись рукой, выудил из правого ботинка гвоздь. Для того он и злил бандита, для того и нарывался на удар. Чтобы иметь не привлекающую особого внимания возможность слазить в собственную обувь.

Теперь он был вооружен. Пятнадцатисантиметровым гвоздем против автоматического, 38-го калибра, пистолета!

За окном с новой силой вспыхнул бой. Раскатились, отражаясь эхом от стен и близкого леса, автоматные очереди.

— Черт! Что они там, с ума посходили? — в сердцах выругался Седой, отстраняясь от окна. — Ну ты, дерьмо столетнее, ты начнешь разговаривать или нет?

И снова ударил в лицо и корпус носком ботинка. Ботинки у него были модные, с узкими мысками.

«Лучше бы он придерживался классической моды, — подумал Сан Саныч, услышав, как у него хрустнуло ребро. — А еще лучше носил домашние шлепанцы. А еще лучше тапочки. Одноразовые. Белые».

— Молчишь? Ладно, дьявол с тобой! — сказал Седой. — Не хотел брать грех на душу, да, видно, придется, — и пошел в сторону плачущих в углу пленниц.

Кажется, действительно у него кончилось время. Или терпение. Или и то и другое одновременно.

Седой схватил за руку девочку и, оторвав ее от матери и от пола, поднял на уровень глаз.

— Ну что, будешь говорить?

Девочка закричала. Мать бросилась ей на помощь.

— Пошла вон! — не глядя, отпихнул ее палач.

Женщина отлетела к стене и, ударившись затылком, затихла.

— Ну, что скажешь?

— Шеф велел не трогать девочку и женщину, — еле сдерживаясь, чтобы не заорать, сказал Сан Саныч.

— Дурак. Шеф сказал — кончать их обеих, если ты будешь упорствовать. А ты упорствуешь. Ну что, будем доводить все до логического конца?

Бандит вытащил из заплечной кобуры пистолет и приставил дуло к голове девочки. Девочка, до того визжавшая и дрыгавшая ногами, испуганно затихла.

— Это вышка! — напряженно сказал Сан Саныч.

— Что?

— Я говорю, если ты выстрелишь — тебе дадут вышку.

— Если бы меня расстреливали за каждую такую соплячку, я бы уже раз пять побывал на небесах. А я, как видишь, стою здесь, перед тобой. Я считаю до тридцати. И нажимаю курок. Раз. Два. Три…

Сан Саныч молчал. Сдаться сразу он не мог. Это было бы слишком унизительно и слишком подозрительно.

Но не сдаться он тоже не мог.

Девятнадцать.

Двадцать…

Девочка испуганно выпучивала глаза, пытаясь скосить их на притиснутый к голове пистолет.

— Чтобы ты не испытывал иллюзий, знай — я выстрелю. Точно! — пообещал палач. — А потом выстрелю в женщину. А в тебя стрелять не стану. Тебя я оставлю живым, рядом с их трупами. Тебя растерзают родственники. Итак, последние десять секунд. И последнее твое слово. Двадцать один…

— Отпусти девочку. Я согласен.

— Не слышу. Громче.

— Я согласен! Я все скажу! — что было сил заорал Полковник. — Все-е-е!!!

— Вот теперь слышу, — удовлетворенно хмыкнул бандит. — Давно бы так, — и отшвырнул девочку прочь.

— Говори.

— Вначале развяжи руки.

— Тебе руки без надобности. А язык у тебя свободен. Не тяни время.

— Я не тяну время. Я забочусь о твоей шкуре. Седой удивленно приподнял бровь.

— Думаешь, шеф будет рад тому, что ты узнаешь о его секрете? Или, наоборот, сильно огорчится?

Седой на мгновение задумался. И даже лоб у него вспотел.

— Давай я лучше все напишу. Если ты, конечно, мне руки развяжешь.

Седой еще раз взглянул на дверь, словно прикидывая, сможет ли он по-быстрому отыскать шефа. На связанного пленника и окно — не выбросится ли тот, пока он находится в отлучке? На заложниц — не попытаются ли они сбежать, воспользовавшись одиночеством? И решил не рисковать.

— Черт с тобой — напишешь.

Седой приблизился к Полковнику, засунул пистолет в карман и наклонился.

Он наклонился, взялся за ремень, но распустить узел сразу не смог. Кожа намертво стянулась на запястьях. Седой дернул раз, другой и, наклонившись совсем низко, схватился за ремень зубами.

Сан Саныч разжал в стороны руки, вытягивая пальцами зажатый в ладонях гвоздь.

— Вот зараза! — тихо ругался бандит. — Кто ж так затянул-то.

Сан Саныч вытащил гвоздь на две трети длины, плотно уперев шляпку в ладонь правой руки. Теперь все решала быстрота действий. Теперь опоздать — значило не успеть. Значило погибнуть.

— Эй, — негромко сказал он. — Посмотри на меня.

Бандит инстинктивно подчинился, поднял глаза.

— Не хочу тебя расстраивать, но все-таки ты козел, — прошептал Сан Саныч.

— Что? — удивился Седой, резко приподняв голову.

Чем и подписал себе смертный приговор.

Сан Саныч мгновенным движением сомкнул ладони в кулаки, выпустив почти во всю длину стальное жало гвоздя, и, сильно толкнув руки вверх, вогнал его в горло противнику. Точно в сонную артерию.

На его живот, на грудь, на лицо, на пальцы брызнула струя горячей крови.

Бандит упал вперед лицом, даже не закрыв глаза. Он так и умер, без вскрика — ткнувшись открытыми глазами в пол.

Извиваясь и откатывась в сторону, Сан Саныч выбрался из-под дергающегося в агонии тела и встал на колени.

— Козел, — повторил он. — Козел! Причем дохлый! — и сплюнул на труп поверженного врага.

Только тут пленницы поняли, что произошло. И страшно, в полный голос, закричали.

Кто их, женщин, разберет: их убивают — кричат, их врагов убивают — все равно кричат. Причем с одинаковой истеричностью.

— Цыц! — скомандовал Сан Саныч. — Еще накликаете кого-нибудь. Молчать, я сказал! Пленницы осеклись.

— Развяжите мне руки. Быстрее.

Марина, даже не догадавшись подняться на ноги, подползла к Полковнику и яростно, не жалея ногтей и зубов, вцепилась в ремень.

— Возьми стул и засунь ножкой в дверную ручку, — распорядился Сан Саныч, сбрасывая ремень, вытягивая из кармана бандита и сразу взводя пистолет. — И успокой дочь. Нам лишний шум ни к чему. Нам еще отсюда выбираться.

Как отсюда выбираться, Сан Саныч еще не знал.

Но оставаться не намеревался. Это точно!

— Ничего. Теперь уже ничего. Теперь все будет хорошо…

Глава 29

— Слышал крики? — показал указательным пальцем на уши Борис.

— Слышал, — кивнул Михась.

— Мне кажется, — пальцем на губы, — кричала женщина, — полукруглое движение в районе бюста.

— Согласен. Может, наши?

— Может, и наши.

— Надо бы проверить.

— Надо. Но только одному.

— Хорошо, тогда пойду я. Ты — подстрахуй подходы.

Плавным, скользящим, бесшумным шагом Борис двинулся к крыльцу, ведущему в корпус. Михась залег в клумбу, спрятавшись в цветах.

— Все нормально! Работаю! — показал он большой палец.

Борис шагнул за дверь.

В здании было тихо и сумрачно. Борис двигался вдоль стен, выставляя вперед настороженный автомат, подолгу задерживаясь у каждой встретившейся двери, плавно дергая ручки. Никаких признаков жизни.

Второй этаж. Одна комната. Вторая. Третья.

За четвертой дверью был кто-то живой. В этом Борис мог поклясться. Может быть, пол перед нею был более грязный, может, поверхность подле ручки более захватанная. Но дверь открывали. И не раз. Это точно.

Встав вплотную, так, что ухо почти касалось дерева, Борис прислушался. И ничего не услышал. Ни звука. Ничего, кроме напряженной, звенящей в ушах тишины. Он осторожно тронул ручку. Дверь подалась. Он толкнул ее сильнее. Дверь открылась. Теперь ничего не оставалось, как зайти внутрь. Борис шагнул за косяк.

И тут ему точнехонько в темечко ударила рукоять пистолета. Борис охнул и мешком свалился на пол.

Глава 30

Анатолий держался из самых последних сил. Как защитник Брестской крепости на тридцатый день обороны. У него уже заканчивались боеприпасы и заканчивались силы. Он устал ползать от убежища к убежищу и все чаще залегал в каком-нибудь одном из них. Пока пули не начинали ложиться совсем близко. Тогда он, проклиная все на свете, полз в соседний окоп. И снова стрелял, и снова, когда становилось невмоготу, переползал.

Бандиты подобрались совсем близко. На расстояние броска гранаты, которую Борис и ждал с мгновения на мгновение. В соответствии со стрелковым уставом. Если подполз к противнику на достаточно близкое расстояние — забрасывай его гранатами.

Нынешнее расстояние было более чем достаточное. Значит, граната должна последовать неизбежно. Если только позволить оторваться им от земли.

Голова слева, из-за камня. Короткая очередь из «Дегтярева».

Мимо.

Другая голова. Но уже прямо. Еще одна очередь.

Спряталась. И тут же появилась снова.

Еще очередь. И сухой лязг затвора. Пулемет выплюнул последний патрон.

Очередь из «ППШ». Вот и до него дело дошло. Последний снаряженный диск. Потом семь патронов в револьвере — и хоть собственным дерьмом заряжай. Можно было бы и дерьмом, только вряд ли оно остановит врага. Если только под ноги стрелять — чтобы поскользнулись…

Длинная очередь навстречу. Фонтанчики земли перед укрытием, тонкий, знакомый по фронту посвист над головой. Секундная пауза.

И новая очередь.

Прижимают к земле. Высунуться не дают. Пока один опустошает рожок, другой проползает один-два метра. И стреляет сам, в свою очередь прикрывая напарника.

Быстро разобрались в тактике ведения боя с одиночным противником. Сволочи!

Придется высовываться под огнем. Другого выхода нет.

Анатолий нашарил обломок кирпича, отбросил его в сторону, метра за три от себя и мгновенно приподнялся. Фонтанчики земли сместились в сторону, куда упал кирпич.

Вон они. Тот, который ползет. И тот, который прикрывает.

Почти не целясь, на это просто не было времени, Анатолий выстрелил в сторону ползущего боевика. Вряд ли попал. Но хотя бы пугнул, заставил залечь на несколько минут. Теперь скорее назад. Под укрытие импровизированного бруствера.

Пули снова засвистели над головой, зарылись в землю перед самым лицом.

Плотно взялись. Не выскочить!

«Патронов, если экономить и если раньше не прилетит граната, хватит еще минут на семь, — прикинул свои возможности Анатолий. — Потом притворюсь убитым, дождусь бандитов и еще хотя бы одного уложу из револьвера. Больше, конечно, не удастся. Револьвер не автомат, его на стрельбу очередями не переведешь, и эту очередь веером, справа — налево, так, чтобы достать сразу нескольких, стоящих близко друг к другу человек, не распушишь. Один раз курок нажмешь, а второй раз не успеешь. Кто-нибудь упредит — очередью из автомата».

Но это уже не важно. Другого выхода все равно нет. Из-под такой плотной опеки, днем, в полном свету, уйти незамеченным невозможно. И с боем прорваться, имея всего один диск патронов и пенсионный возраст, — тоже проблематично.

Можно только выстрелить из револьвера. Один раз. И постараться попасть. И сразу же умереть — без мук и издевательств. Как мечтается всякому солдату.

Убить — и умереть. Вот и все что нужно.

Глава 31

— Вообще-то стучаться надо, когда входишь в помещение! — строго сказал Сан Саныч, наблюдая за вялыми телодвижениями приходящего в себя Бориса. — И здороваться. Если ты культурный человек.

— Жив! — только и смог ответить Борис. — Слава богу!

— Жив. Вернее, чуть жив. Примерно так же, как ты.

Борис потрогал здоровенную шишку на макушке, вытер о штаны испачканные кровью пальцы.

— От души ты прикладываешь старых приятелей.

— Если бы от души, то твоя душа давно бы отлетела. Это тебе еще повезло, что я никаких других посторонних звуков в коридоре не услышал. А то бы бил наповал.

— Тогда спасибо.

— За что?

— За то, что не наповал.

С улицы донеслись звуки вспыхнувшей с новой силой перестрелки. Редкие очереди «ППШ» и обвальные «АКМ».

— Кто там? — спросил Сан Саныч, кивнув в сторону окна.

— Семен и Анатолий.

— Кто из них?

— Как то есть кто? Оба.

— Ты что, не слышишь, что автомат один. И с самого начала был один.

— Тогда не знаю.

— А Михась где?

— На улице. В клумбе. Цветок изображает. Нас дожидается. Что будем делать?

— Оружие лишнее есть?

— Есть, — Борис потянул из-за спины изъятый у снятого часового «АКМ».

— Нет, ты мне лучше «ППШ» презентуй. Я к нему привычней. Я с ним всю войну исползал. А с «Калашниковым» не пробовал.

Борис перебросил автоматы. Ему был что «ППШ», что «АКМ». Без разницы. Он и с тем и с другим в атаки бегал. Только с «ППШ» на Смоленщине, а с «Калашниковым» в далеких от дома жарких странах.

— Теперь доволен?

— Чем? «ППШ»? Не очень. Лучше бы вместо него прикомандированный к нам троим артдивизион реактивных установок.

— Ну уж прости. «Катюш» в наличии не было. Так что чем богаты.

— Ты лучше скажи, делать-то что будем?

— Что, что… Наших выручать.

— А заложники?

— Пока здесь оставим.

— Мы не останемся, — категорически заявила Марина.

— Там будет опасно. Там будут стрелять.

— Все равно не останемся. Здесь тоже могут стрелять.

И столько в ее лице, во всей ее фигуре было отчаянной уверенности, что Полковник сдался.

— Ладно, бог с вами. Держи, — и Сан Саныч передал Марине пистолет Седого. — Надумаешь стрелять — сдвинь этот рычажок вниз. И жми на курок. Ясно?

— Ясно. А куда стрелять?

— Во врагов. И в себя. Если дело не выгорит. Лучше так, чем так, — показал Сан Саныч на свои сочащиеся кровью раны. — Конечно, если духу хватит.

— Хватит! — твердо сказала Марина и почему-то посмотрела не на Полковника, а на свою дочь.

Выбирались из здания крадучись, прижимаясь спинами и боками к коридорным и лестничным стенам. Перед выходом на улицу Борис три раза прокричал дурным голосом мартовского кота, предупреждая о своем выходе. Чтобы случайно на свою же автоматную очередь не напороться. Открытое пространство перебегали попарно — слабый пол под прикрытием сильного, низко пригибаясь к земле.

— Все целы? — только и спросил Михась, увидев Сан Саныча и заложниц.

— Все.

— Как дальше действовать будем?

— Как бог на душу положит. Придумывать хитроумные комбинации у нас времени нет.

Выстрелы от ворот становились все более редкими. Они уже почти не различались в беспрерывной стрекотне «Калашниковых».

— Похоже, совсем дрянь дело у мужиков. Каждый патрон экономят. Надо спешить.

— Надо. Но медленно! Наша смерть их не спасет. Равно как и наоборот.

— Тогда так: рассредоточимся по сторонам и одновременно, по моей команде…

Разом рассыпались. Борис взял на себя правый фланг, Михась — левый, Сан Саныч — центр. Заложниц оставили в ближних тылах — сразу за спиной Полковника. Под его личную ответственность.

— Когда начнут стрелять — не высовываться. Лежать. Что бы ни случилось. Лежать! Носом в землю. Пока я не отменю ранее данный приказ. Ясно?

— Кажется, да.

— Кажется? Ну-ка повтори приказание.

— В общем, лежать.

— Да не в общем лежать, а мордой в грунт лежать! По самые уши! А лучше по затылок! В общем лежать — это совсем в другом месте лежать. И совсем в другой позе. Теперь ясно?

Марина сосредоточенно кивнула.

— Ну, тогда выдвигаемся на исходные. Ползком. Я сказал, ползком, а не на четвереньках. И перестань задом вертеть, если не хочешь, чтобы его тебе отстрелили. Не на дискотеке!

Ползли по газонам под прикрытием живых изгородей кустов. Впереди, выдвигая вперед себя автомат, Сан Саныч, чуть поотстав, женщина и девочка. Ползли тихо, сосредоточенно, целеустремленно, не пытаясь огибать грязь и лужи. Как надо ползли. В том числе и девочка.

— Стоп! — поднял правую руку вверх Сан Саныч.

Но следовавшие за ним подопечные его жеста не поняли и ползли до тех пор, пока не уперлись полковнику лбами в подошвы.

— Остаетесь здесь, — показал Сан Саныч.

Марина энергично затрясла головой.

— Здесь! — ткнул пальцем в землю Сан Саныч и кулаком под нос бунтующей женщины.

Угораздило же пойти с бабой в разведку! В кошмаре такого привидеться не могло! А тут наяву…

— Ляжешь за теми камнями. Дочь — под себя. Поднимешься — голову собственными руками свинчу, — жестами объяснил боевую задачу Полковник. Очень наглядно объяснил. Доходчивей, чем словами.

Марина обреченно кивнула и откатилась к камням.

— Сверху! — напомнил Сан Саныч. Марина послушно легла на дочь.

— Вот так.

Сан Саныч удовлетворенно кивнул. Надо было спешить. Ветераны наверняка уже давно заняли плацдарм для атаки.

Только бы тот, один из двух, кто держит оборону подле ворот, продержался. Еще хотя бы десять минут. Если он замолчит раньше времени, то развернувшиеся назад бандиты неизбежно заметят подползающих к ним разведчиков. И тогда им тоже не жить. Расстреляют, как уток на взлете.

Выстрелы «ППШ» в многоголосье «АКМ» звучали все реже. А это обозначало, что автомат заглатывает последние патроны.

Две-три очереди — ответный выстрел.

Еще две-три — и снова очень короткий ответ.

И тишина.

Пять секунд. Десять. Двадцать.

Неужели зацепили? Или вышли патроны? Но ведь есть еще револьвер? У них у всех были револьверы!

Минута!

Бандиты перестали стрелять, перекликнулись.

До исходных позиций Сан Санычу было еще добрых семьдесят метров. Открыть огонь раньше значило выказать свою позицию и свои намерения и почти наверняка промахнуться. Конечно, в три автомата они могли уложить половину бандитов. Но только половину. Остальные залягут, закрепятся, и бой начнется по новой. Кто в нем возьмет верх — еще неизвестно. Может, ветераны. Может, бандиты. А может быть, ни те ни другие. Может, милиция. При всей ее нерасторопности она сюда в конце концов прибудет. И искрошит и правых, и виноватых в мелкую лапшу. Всех искрошит — кто при оружии. А при оружии — все!

Полторы минуты!

В остатке пятьдесят метров.

Уже сквозь заросли кустов просматривается поле брани. Уже видны осторожно привстающие бандиты. Поднялись на колени, еще разок, для верности, всадили в невидимую Полковнику позицию по пол автоматных рожка. Прислушались. Встали в рост. Пошли проверять дело рук своих.

Сан Саныч перестал ползти, взвел, направил в сторону идущих автомат. Теперь ждать, когда будет лучше, поздно. Теперь надо действовать, пока поздно не стало.

Сан Саныч прицелился.

Лишь бы фланги не подкачали. Лишь бы все были на местах.

Пора!

Полковник обжал пальцем курок и плавно потянул его на себя.

Выстрел!

Но не его выстрел! Чужой выстрел! Одиночный выстрел со стороны замолчавших было позиций. И отчаянный вскрик бандита. И обвал автоматного огня.

Значит, все-таки он жив. Тот, кто держит неравную оборону. Он просто ближе подпускал противника. Потому что не мог себе позволить тратить понапрасну патроны. Вернее, последний патрон. Тот, который не ушел в молоко. Который ушел туда — куда надо. В тело врага.

Однако он очень рисковал. Одинокий боец. Так близко подпускать врага к позициям опасно. Смертельно опасно. Когда атакующего противника отделяет от окопов лишь пара десятков шагов, его наступательный порыв сдержать уже почти невозможно. Всего десяток шагов до победы! До спасения! Подобное ничтожное для людей, играющих в догонялки со смертью, расстояние преодолевается за секунды. Отступать назад — дальше и дольше.

Похоже, тот боец уже не держит оборону. Похоже, он просто пытается подороже продать свою жизнь.

На этот раз, чего и опасался Сан Саныч, бандиты не залегли. Вдруг нахлынувшая ярость пересилила в них страх. Они желали достать врага немедленно! Чего бы им это ни стоило. Достать — и разорвать собственными руками.

Теперь на принятие решения и воплощение его в жизнь оставались секунды. Лежать дальше было бессмысленно. Надо было либо, воспользовавшись суматохой последних минут боя, ретироваться назад, либо наступать.

Уйти Полковник не мог. Оставалось наступать. Одному. На превосходящие силы противника.

По законам жанра Сан Санычу надо было встать в полный рост на широко расставленные ноги, небрежно выплюнуть в сторону горящую сигарету, сказать что-нибудь очень суперменское, вроде: «А что, ребята! Не пора ли расплатиться по счетам?!» — и стрелять навскидку, от бедра длинными очередями, поводя дулом автомата справа налево.

А если без законов жанра, то, как учили на фронте, — из положения лежа, под прикрытием какого-нибудь случайного камня.

Но лежа Сан Саныч не мог видеть своих врагов. Их, кого больше, кого меньше, заслоняли растущие впереди кусты. Как учили на фронте, в данном конкретном случае не подходило. Пришлось как в вестернах.

Сан Саныч поднялся, шестью длинными шагами добежал до небольшого пригорка, что был впереди. Встал на нем, причем именно так, как в кино, широко расставив ноги, но не для пущего эффекта — для более устойчивой опоры, и действительно от бедра, потому что на дальних расстояниях прицельная стрельба из «ППШ» себя не оправдывает, открыл огонь. Одной длинной, бесконечно стучащей очередью.

Крикнуть что-то там об оплате счетов и вкладах населения он не успел. А сигарет у него с собой не было. Пришлось стрелять просто, без художественных изысков. Да не сигареты стрелять. Из автомата стрелять.

Уже почти добежавшие до позиций бандиты ошарашенно замерли. Один, ткнувшись головой в землю, — навсегда. Залегать им было поздно и, развернув автоматы в сторону, представлявшую в данную конкретную секунду наибольшую угрозу, они открыли ответную стрельбу.

Так они и стояли, как на дуэли — в полный рост, уставя друг в друга плюющие огнем стволы.

Выиграть в этой дуэли Полковник не мог. Он мог только умереть и еще, если повезет, кого-нибудь убить. Но насчет повезет — сомнительно. На дальних расстояниях «Калашников» эффективней примитивного, как молоток, «ППШ». Скорее всего Полковник мог только умереть.

И умер бы. Если бы не еще два ствола. Те, которые он так ждал.

С правого и с левого флангов, одновременно, как инструменты в хорошо сыгранном оркестре, вступили еще два автомата. Вернее, два пистолета-пулемета Шпагина. Два «ППШ»!

Вовремя вступили. В самый раз.

Два «ППШ», плюс «ППШ» Сан Саныча. Плюс еще один пистолет, стреляющий из дальнего тыла. Пистолет, который держала вставшая в рост Марина. С такого расстояния она не могла ни в кого попасть, кроме как в Полковника. Но не стрелять — тоже не могла. Она должна была отомстить за дочь, за пережитые муки и страхи. Отомстить сама. Лично! Собственными руками!

Дура баба. Но и молодец!

Не ожидавшие такого поворота событий бандиты оказались под перекрестным, с трех сторон, огнем. Теперь спасти их могла только слаженность действий — мгновенный, без дополнительных приказов и криков, разбор целей. По секторам. Те, кто справа, — стреляют в правого. Те, кто слева, — в левого. Как минимум — ствол против ствола. А на некоторых направлениях так и по два.

Но чтобы уметь так, на рефлекторном уровне действовать, надо быть разведчиком. И еще ценить жизнь друзей выше жизни собственной. Тоже без дополнительного обдумывания. На уровне безусловных рефлексов.

Бандиты не были разведчиками и действовали по-другому. Они заметались в поисках безопасного убежища, попробовали прикрыться друг другом, попытались залечь, потом побежали, а потом закономерно умерли. Один за другим. Бестолково умерли, даже не прихватив никого из убивавших их врагов за собой.

Не хватило у них духу принять открытый бой с неизвестно откуда взявшимся, обложившим их со всех сторон, противником. Не хватило достоинства погибнуть как солдатам, приняв пулю в лицо. Совсем в другие места они приняли пули. В те, которыми повернулись.

Одновременная, пятнадцатисекундная, громоподобная трескотня десятка автоматов и мгновенная тишина. Словно обрезало.

— Все! Шабаш! — сказал Сан Саныч, отстегивая и отбрасывая пустой, как банка из-под съеденных консервов, автоматный диск.

С флангов, на ходу перезаряжая оружие, подтягивались ветераны.

— Все целы?

— Все.

— А мужики?

— Еще не смотрели. Но стрельба с позиций шла до последнего. Я слышал.

— Эй! В доте! Живые есть? — крикнул Сан Саныч, боясь не услышать ответ. И не услышал.

— Семен! Толя! Откликнитесь. Молчание.

Неужели в последний момент боевики успели прорваться к цели? Неужели случилась такая несправедливость — продержаться весь бой, чтобы погибнуть на последней его секунде?

Готовясь к худшему, ветераны побежали к ближайшему стрелковому убежищу.

Анатолий лежал на земле. В том же месте, где его застали последние выстрелы. И в той же самой позе.

— Вовремя вы. У меня в запасе только два патрона осталось, — сказал он, прокрутив барабан револьвера. — Еще бы чуть-чуть…

— Что случилось? Тебя задело? — забеспокоились ветераны.

— Задело, — криво усмехнулся Анатолий. — За живое.

Потом его тормошили, мяли, ощупывали, пытаясь отыскать скрытую рану, просили сказать, где больно.

А он лежал, не в силах ответить и даже пошевелиться. Лежал, тупо уставившись в одну точку. Он только теперь начал переживать бой. Тот, который уже закончился. Он видел направленные в него изрыгающие огонь и смерть автоматы, фонтанчики земли, взлетающие возле лица, чувствовал лихорадочную тряску автомата собственного. Только сейчас он ощущал все это живее. И страх в том числе.

Так всегда бывает. Реальная опасность не пугает, но заставляет действовать. Руки трясутся потом, когда все уже позади. А бывает, не одни только руки. Бывает, выворачивает желудок, да так, что только из ушей вчерашняя каша не брызжет. Или случается истерика. Или сдает сердце, и человек, только что выживший на поле битвы, умирает от сугубо гражданского инфаркта. Видели и такие смерти на войне ветераны.

Всё они видели. И такое. И такое, что похуже. И такое, что хуже худшего. Потому, наверное, и перестали трясти, крутить и задавать глупые вопросы впавшему в ступор товарищу. Взглянули в глаза и оставили в покое. Только спросили:

— Семен жив?

— Жив.

— Где он?

— Там, возле дороги, лежит. Раненный.

— Тяжело?

— Тяжело. В плечо и ногу. И весь разговор. Главное, что жив. А остальное приложится.

— Надо посчитать убитых, — сказал Сан Саныч, — чтобы узнать, не остался ли еще кто-нибудь в лагере. Нам нельзя допускать выстрелов в спину.

Ветераны разбрелись. Чтобы через несколько минут собраться снова.

— Подобьем бабки? Сколько у кого?

— У меня четверо.

— Трое.

— Толя. Сколько на дороге?

— Вначале пять. Потом еще три.

— Плюс часовой.

— И этот, который меня пытал, — добавил Сан Саныч. — Расчет закончен. Ответ не сходится на два человека.

Где они могут быть?

Все замолчали. Все были уверены, что бандиты в полном составе остались на поле брани. И вдруг недостача. Когда они успели уйти? Или их не было с самого начала?

— Что будем делать?

— Наверное, искать. Только быстро, пока власти не прибыли.

Но искать пропавших бандитов не пришлось. Они сами объявились.

Из гаража, из открытых ворот, на полной скорости выскочил депутатский «Мерседес». С наглухо поднятыми стеклами.

— Вот они! — крикнул Борис.

«Мерседес», набирая скорость, несся к воротам.

Борис и Михась, вскинув автоматы, открыли ураганную стрельбу по проносящейся мимо машине. Тщетно. Пули плющились и отскакивали от бронированных бортов и окон машины. Они не могли причинить ей никакого вреда.

— Уходит. Уходит, — кричал Борис, продолжая жать на курок. — Уходит, гад!

«Мерседес» с ходу врезался в горящую посреди ворот иномарку, разорвал, отбросил ее в сторону и, почти не задержавшись, в дыму и огне, вырулил на свободную теперь дорогу.

— Все! Теперь его не достать, — психанул Борис, отбросив в досаде пустой автомат. — Здесь противотанковое ружье надо было иметь, а не этот пугач!

— Депутат, чтоб его!.. Это депутат ушел. Скользкий, сволочь! Как обмылок в бане. Не ухватишь! — выругался Сан Саныч.

— Как всегда: мелюзга отдувается по полной программе, а главный организатор тихо уходит в кусты.

— Уезжает.

— Что уезжает?

— Уезжает в кусты. С комфортом.

— Ладно, что случилось, то случилось. Чего теперь глотки рвать. Нам не о «мерсе» переживать надо — о себе. Нам, может быть, на все про все минуты остались, — напомнил Борис. — Предлагаю рассовать «ППШ» по рукам убитых бандитов. Только вначале приклады и курки как следует обтереть. И их пальчики приложить. Пусть сыскари думают, что здесь случилась междоусобная разборка. Им так проще будет. И нам тоже.

А те, что в «Мерседесе», я думаю, заявление в милицию не понесут. Они если надумают с нами разобраться, будут разбираться по-свойски. Без оглядки на закон. Что лично для нас может быть еще и хуже.

Зря мы его все-таки упустили! Теперь жди вторую серию!

Глава 32

Черный, с затененными окнами «Мерседес», приседая на задние колеса, уходил по дороге. По единственной дороге, которая выводила из лагеря. Последним препятствием, отделявшим его от свободы, были поваленные березы. Но для «Мерседеса» они большой проблемы не представляли.

Проблему для бронированного «Мерседеса» мог представлять только… раненый Семен.

Он давно следил за ходом боя. Ему не нужно было его видеть, ему довольно было его слышать. По отдельным выстрелам, по автоматным очередям он четко мог представить, что там творится.

А творилось там не самое лучшее.

Короткие очереди «Дегтярева».

Дробная трещотка «Калашниковых».

Редкие винтовочные выстрелы.

Один «Дегтярев». Один «ППШ». Одна винтовка.

Один Анатолий! Без огневой поддержки, без помощи ветеранов. Молчат ветераны.

Пять, десять, пятнадцать минут. Молчат! Значит, нет ветеранов. Возможно, вообще уже нет. На всей грешной земле. И скорее всего нет, иначе давно проявили бы себя. Не оставили бы на стопроцентную погибель своего товарища.

А они молчат!

Отсюда выходит, что на поле боя их осталось двое — раненый он, Семен, и ведущий неравный бой Толя. Рано или поздно они его достанут. Один человек не может победить десяток. Если только не действует из-за угла. Фактор неожиданности утрачен. Они его убьют. Это как дважды два. Без глупой надежды на пятерку или восьмерку в ответе.

Они его убьют и попытаются скрыться из лагеря. По единственной дороге. По той, возле которой лежит Семен.

А раз он здесь лежит, он должен попытаться им усложнить эту задачу. Не остановить — нет, на это у него сил не хватит. Но затормозить и, возможно, кого-то убить. И умереть самому. В бою. Потому что без посторонней помощи он все равно не выживет. Только дольше будет мучиться. И потому еще, что оставаться единственным живым ему не с руки. Все вместе пришли — всем вместе и уходить!

Стискивая зубы от боли, Семен перекатился на живот и пополз к дороге. Каждое движение было для него мучительным, но облегчить свою участь он не мог. Альтернативы у него не было. Из отряда их осталось двое, и у каждого осталась своя работа. Толя доделывал свою. До конца. Семен — свою. И тоже до конца. Заменить их было некому. Единственно, чего он боялся, — это потерять сознание до того, как достигнет своей цели. Он не желал быть дезертиром даже по такой вроде бы уважительной причине. Он не желал быть дезертиром ни по какой причине.

Через каждые два-три метра Семен отдыхал, собираясь с силами, и, отдохнув и закусив губы, полз дальше. Оставляя на зеленой траве кровавые пятна. Его единственной и последней целью была дорога. Он мог погибнуть на этом бесконечном коротком пути. Но не мог не доползти. Единственной оправдательной причиной для него могла быть только смерть. Смерть на дистанции.

Семен полз, как ползал когда-то по нейтральной полосе, подкрадываясь к идущему на позиции его роты танку. Он знал, что едва ли выиграет единоборство с многотонной махиной, что скорее всего погибнет, как несколько бойцов, попытавшихся сделать то же самое до него, но продолжал ползти. Потому что теперь была его очередь. А за ним — другого. А за тем — третьего. Без права на замену. Ему неважно было сохранить жизнь, ему важно было остановить танк, который, пройдя через него, пройдет еще по десятку тел его товарищей. Ради того, чтобы это не случилось, он готов был умереть. Хоть даже под гусеницы лечь. Если другого выхода не будет. Не «за Родину!» и уж точно не «за Сталина!» — за товарищей, которые в данный момент и есть его Родина!

Боль. Чернота в глазах. Секундная остановка. И снова вперед. Хоть на метр. Хоть на пять сантиметров. Главное — вперед. Чтобы перерезать путь чужой машине. Чтобы удержать свою, последнюю уже линию обороны.

Вперед! Потому что больше некому. Потому что остался только ты. Потому что весь спрос с тебя! Единственного!

До дороги Семен не дополз — потерял сознание. Всего в каких-то пяти метрах от полосы асфальта.

Он потерял сознание, но и там, в безмолвии черноты, продолжал ползти, карабкаться, цепляться ногтями и зубами за камни и траву. И там он помнил, что его уже никто не заменит!

Когда Семен пришел в себя, «Мерседес» был уже рядом. От того он и пришел в себя, что почва, на которой он лежал, задрожала от прокатывающей по ней многотонной массы.

Семен открыл глаза и увидел полированный бок «мерса». Он поднял автомат и тут же понял, что все его усилия были бессмысленны. Такую машину автоматом не прошибить. Она просто проедет мимо. Как скорый поезд мимо пытающегося его укусить комара.

«Мерседес» притормозил перед завалом. Как перед последним прыжком.

Брать его надо было сейчас. Но брать было нечем.

От боли, от отчаяния бессилия Семен начал проваливаться обратно в беспамятство. Ему уже незачем было сопротивляться боли и смерти. Он начал проваливаться, но остановился, вспомнив про гранату. Про ту, которую подкладывал под себя. Граната была рядом. Граната тащилась за ним, зацепившись за полу маскхалата. Противотанковая граната. Такая, какая нужна.

Бросить и расстрелять вылезающих из дверей. Лучше двух. Но хотя бы одного — представил он план действий. Главное — добросить. И не промахнуться.

Семен выдернул чеку и, видя как сквозь туман черную громадину «Мерседеса», бросил гранату между колес. Сильный взрыв ударил его по ушам, подкинул над землей и уронил вниз, на раненое плечо.

Выстрелить из автомата он не успел. Он потерял сознание.

Глава 33

— Взрыв! — крикнул, останавливаясь, Сан Саныч. — Вы слышали взрыв?

— Не глухие.

— Что это?

— По звуку граната.

— Я знаю, что граната. Откуда граната?

— Может, Семен? Когда я уходил, он подкладывал гранату под себя. Неужели подорвался?

— Сколько до того места, где ты его оставил?

— Метров триста.

— Тогда давайте шустрее.

— Шустрее — это уже сверхзвуковая скорость. Мы и так идем на пределах конструктивных возможностей. Того и гляди ходовая часть посыплется.

— И все равно быстрее. Быстрее! Быстрее!! Поворот. Лежащие поперек дороги березы. Разбитый пулями «рафик». И «Мерседес». Мертвый «Мерседес». Который уже никогда и никуда не поедет. И распластанный по земле Семен. Возможно, тоже неживой.

— Толя, Марина — вы к Семену. Остальные по бортам, — тихо сказал Сан Саныч. — Я справа. Вы — слева. Начинаем по команде.

Крадучись, подошли к покореженной машине. Остановились — каждый там, где следовало. Без дополнительных напоминаний. Как много раз до того на многих, в глубоком немецком тылу, дорогах.

— Готовы?

Не удержались, оглянулись на Толю и Марину.

— Ну, как там? Как Семен? — спросили одними глазами.

— Порядок! — показал большой палец Анатолий. — Дышит.

— Ну и слава богу!

И снова все взгляды на машину, на задранную над головой руку Полковника.

Подъем раскрытой ладони вверх — «Всем внимание!» и один за другим — в обратном отсчете, пальцы вниз. Чтобы каждый успел подготовиться к штурму. Один палец вниз — четыре. Второй — три. Третий — два. Четвертый — один. Сжатый кулак — «Начали!».

Разом придвинулись к машине, рванули сорванные с замков дверцы, уставили в салон автоматы. Пусто. Только водитель, мертвенно ткнувшийся головой в баранку. И огромная дыра в днище.

Нет депутата. Ушел депутат.

— Как же он выжил после такого? — удивленно присвистнул Михась. — И даже крови не видно.

— Может, он в бронежилете был?

— Не был он в бронежилете. И без бронежилета не был. И вообще не был! — зло ответил Сан Саныч. — Обвел он нас вокруг пальца, как безмозглых школяров. Не сел он в «Мерседес». Порожняком его отправил, чтобы нас, старых идиотов, с толку сбить. А сам по-тихому, задами, через забор, пешком ушел! Пешком! Не всегда большие люди на больших машинах ездят. Иногда и ходят.

Купил он нас. На элементарную подставу. Знал, что такую приманку мы не пропустим. Что клюнем на этот чертов бронированный «мерс» и заглотим его по самые кишки. Мы и заглотили. И подавились.

Всё. Нет депутата. Прохлопали мы его. Вот этими самыми глазками.

— Ну и черт с ним. Нет и нет, — махнул рукой Анатолий. — Но и войска у него тоже нет. Один он остался. Как не хочу сказать какой перст. И вряд ли теперь быстро оправится. К чему лишний раз расстраиваться? Того, что упущено, не воротишь.

Не о депутате надо думать, а о нас. Он о себе сам позаботится.

— Боюсь, и о нас тоже, — добавил Сан Саныч.

— Не успеет. Теперь у нас руки развязаны. Теперь заложники с нами. А он без них. Теперь мы в конспиративные игры играть не будем. Хватит. Напартизанились. Пора и честь знать. Теперь только законным порядком — заявление, протокол, санкция. Без самодеятельности. Пусть им те, кому по чину положено, занимаются. Мы свое дело сделали. Осталось до дома добраться. И забыть все как страшный сон.

Первые триста метров Семена тащили на плащ-палатке, вцепившись руками в углы ткани. Шли аккуратно, обходя грязь и лужи, стараясь не ступать след в след, чтобы не примять чрезмерно траву, стараясь не ломать встретившиеся на пути ветки. Идущая сзади Марина щедро посыпала путь перцово-табачной смесью. От собак.

Все как положено. Как положено, когда уходишь от активного преследования. Пусть даже преследователь этот наш российский рядовой раздолбай-милиционер, а не пунктуальный во всем, в том числе в поиске следов, немецкий каратель, а собака его — полудомашний Полкан взамен натасканной на преследование диверсантов немецкой овчарки.

Тем не менее — закон есть закон. Положено засыпать следы махоркой — сыпь, не жалей. Положено не протаскивать над землей, но поднимать каждую ногу, чтобы ненароком не порвать зацепившуюся травинку — будь добр, исполняй. И никак иначе. Потому что даже среди заведомо известного дурака-противника может отыскаться один внимательный умник или одна талантливая, с генами прабабушки-сучки, служившей в эсэсовских войсках, собака. Вот тогда и пожалеешь, что пренебрег известными мерами безопасности. Пожалеешь — ан поздно будет.

Через триста обязательных стерильно-карантинных метров ветераны остановились. Потому что дальше просто идти не могли. Из сил выбились.

— Три минуты перекур! — сказал шедший впереди Анатолий.

— Четыре.

— Ладно, пять.

Из двух вырубленных жердин и перекинутых через них полами внутрь плащ-палаток по-быстрому соорудили импровизированные носилки. Положили Семена. Взялись с четырех концов. Подняли с трудом. Понесли.

Странная это была процессия — из далекого и уже порядком подзабытого прошлого. Словно ступали ожившие, поднявшиеся из братских могил мертвецы. Призраки в маскхалатах. Четыре человека в камуфляже, с носилками, молчаливо двигающиеся по пригородному лесу. Осторожно, как по прифронтовой полосе.

Ребенок и женщина сзади. В джинсах, туфлях и разрисованных рубахах.

Шаг к шагу. Километр к километру.

Первый. Второй. Третий.

В конце концов забрались в какое-то болото. Остановились.

— Пожалуй, здесь. Толя, тебе ночи хватит?

— Думаю, даже меньше. Думаю, часов семь.

— Тогда ровно семь. На восьмом мы меняем дислокацию.

Анатолия одевали всем миром. У кого что нашлось. Штаны без дыр, рубашки без крови, плащи не со всеми, но все-таки с пуговицами. В общем и целом вышло ничего — даже прилично.

— Ну вот, теперь тебя первый встретившийся постовой не заберет. Только второй, — остались довольны своей работой модельеры. Время пошло.

Анатолий еще раз внимательно огляделся, запоминая окружающий пейзаж: вытянутая в северную сторону заболоченная поляна, две кривых березы на ее южной оконечности, гнилой пень посредине. Плюс еще кое-какие мелочи, делающие облик поляны неповторимым.

Это были только стартовые приметы. Далее ему, считая от этой поляны шаги, следовало запомнить еще десять или сто пейзажей. Только так он мог вернуться на место, которое теперь покидал.

— Вы только раньше семи часов не сдвиньтесь, — предупредил он.

— Не беспокойся. Секунда в секунду. Только ты тоже не опаздывай.

Место было удачное. Просто отличное место. Мокрая болотистая почва, кое-где с открытыми, выше колена лужами. Частые, труднопроходимые заросли кустарника. Пропасть комаров. Кто способен догадаться, что в такой топи возможно разбить лагерь? Никто. Что и требовалось разведчикам.

Прятаться надо не там, где удобно, а там, где нормальному человеку в голову не придет! Разведчики не туристы. Им безопасность важнее комфорта.

В болотце не без труда отыскали самое мокрое место.

— Здесь и будем ночевать.

— Как ночевать? — поразилась и одновременно испугалась Марина.

— Нормально ночевать. Как дома, — ухмыльнулись разведчики.

— Здесь же кругом вода!

— Вот на воде и будем.

Убежище устроили под вывороченной с корнем елью. Использовали свободное пространство, образовавшееся между землей, корнями и стволом. Нижние, уходящие в воду ветки подрубили и уложили, привалив дополнительно к стволу, с боков. Затем нашли и вырубили четыре раздвоенных на конце кола. Рогатки, навалившись разом сверху, вдавили в грунт в метре друг от друга под импровизированным шалашом. В вилки уложили две толстые жердины, на которые поперек настелили толстые ветки. Получилась поднятая на несколько сантиметров над поверхностью воды площадка.

Сухая площадка.

Подходы закрыли дополнительной листвой и поваленными у самых корней деревьями.

Конечно, по фронтовым меркам убежище было халтурным. Слишком явная маскировка. Маскировка, которая опытного следопыта сама по себе способна навести на подозрения. Но нынешний противник был не из самых искушенных, и ночевать здесь надо было не неделю и не две, а всего лишь одну ночь.

А если по фронтовым меркам, то пришлось бы лежать прямо в болоте, по уши в воде и грязи, в наскоро отрытой яме-убежище. День лежать. А ночь — развешивая самих себя на деревьях — подсушиваться.

На такой подвиг ветераны уже были не способны. Околели бы через час. Да и ни к чему было себя мучить водными процедурами в грязевых лужах. Даже если поиски начнутся, даже если (что представить невозможно) собаки возьмут их след, то все равно ночью розыски прекратятся. До утра. А утром их уже здесь не будет. Если, конечно, Анатолий успеет обернуться.

— Ну что, будем спать? — предложил Сан Саныч.

Марина с большим сомнением смотрела на импровизированное ложе.

— А мы не замерзнем?

— Замерзнем. Но не до смерти.

Площадку густо застелили ветками и еловыми лапами, поверх бросили плащ-палатку. Легли. Первым Сан Саныч, полусидя, привалившись спиной к стволу. Остальные — прислонившись, как к спинке кресла, к нему и друг к другу. Самые удобные и теплые места отвели раненому и женщине с ребенком.

— Только чур без храпа! — предупредил вышедший на первую половину ночи в дозор Михась.

— А ты, если что, толкни.

— Если я толкну — вы все как доминушки в воду посыплетесь!

Проснулись часов через пять. Не от холода. От назойливых криков ворон.

— А разве вороны ночью кричат? — удивилась Марина.

— Кричат, если весят девяносто килограммов и имеют паспорт и пенсионное удостоверение, — ответил Сан Саныч. — Похоже, транспорт прибыл.

— Ну, вы что молчите? Я глотку чуть не сорвал, — возмутился появившийся в сопровождении дозорного Анатолий.

Собрались быстро. Колья выдернули, жерди и ветки разметали по окрестностям, маскировку убрали. Местность приобрела первозданный вид.

— Пошли.

Взялись за носилки. Через несколько минут были на месте. Перед стоящим в кустах возле опушки «уазиком».

— Это ж не твой «УАЗ», — удивился Борис.

— Ну, допустим, не мой. Мой так испохабили, что за неделю не отремонтируешь.

— А этот откуда взял?

— Откуда, откуда? Одолжил.

— А номера?

— А номера мои.

Больше никто ни о чем не спрашивал. Ну, одолжил и одолжил. Покатается и отдаст.

— Ну что, разведчики, поехали?

— Поехали.

— Кого куда?

— Семена в больницу. Нас по домам.

— Меня тоже домой. Мне в больницу с огнестрельными ранениями нельзя. Там сразу дело откроют, — прошептал Семен. — Мне дома все что нужно сделают.

— Кто?

— Врач один, надежный. Он мне еще в санбате осколки выковыривал. Я адрес знаю.

— Сдохнешь ведь.

— Может, и сдохну. Но только дома.

— Ладно, черт с тобой, — согласился Сан Саныч. — Называй адрес.

Глава 34

Пули выковыривали на столе. Обеденном. На полировку постелили детскую клеенку. Вместо наркоза влили в Семена бутылку водки с растворенным в ней анальгином.

— Ой, мужики, втравите вы меня в историю! Я уж, почитай, пятнадцать лет скальпеля в руках не держал, — тихо ворчал доктор.

— Ты давай режь, не рассуждай, — заплетающимся языком с трудом требовал Семен. — А то я встану и в ухо тебе дам. Без наркоза. И еще мужики по разу.

За спиной доктора стояли насупленные ветераны.

— Может, его все-таки в больницу?

— А оттуда в милицию? На любое такое ранение автоматически открывается следственное дело. Вы хотите, чтобы ваш старый приятель мотал срок?

— Что, все так серьезно?

— Более чем.

— Ну не знаю, не знаю. А если он скончается здесь, на столе?

— Такие опасные раны?

— Раны как раз нет. Кости не задеты. Одна пуля прошла навылет. Другая застряла. Надо только ее вытащить. И канал прочистить. На фронте такие раны за раны не считали. Неделя отдыха — и шагом марш на передовую.

— Так в чем дело?

— В возрасте дело. В возрасте! И в сердце! А если оно болевого шока не выдержит?

— Слышь, Семен, а если сердце боли не выдержит? — спросил, склонившись над раненым, Сан Саныч.

— Боли не выдержит? — переспросил Семен. — Тогда еще триста грамм! И огурец! И никакого сердца!

— Что-то раздухарился наш Семен, — хмыкнул Борис. — Может, действительно триста граммов — и того.

— А если он после этого того — того?

— Ну, не знаю. Но так его тоже оставлять нельзя.

Ветераны задумались.

— Эй, доктор! — поманил пальцем Семен. — Выйди-ка в соседнюю комнату. Мне с ребятами потолковать надо. С глазу на глаз.

Доктор, пожав плечами, вышел.

— Короче, так, мужики. Спорить со мной не надо. И нянькаться не надо. Другого выхода у нас все равно нет. Или резать здесь. Или всех вас через меня сдавать. Если следователи за меня уцепятся, то неизбежно всех вас на белый свет повытягивают. Так?

— Так, — вынужденно согласились все.

— А если вытянут, то и пересажают. Всех. Установить принадлежность пули к конкретному пистолету криминалистам труда не составит. А это уже фактик. Первый. Но не последний. За ним потащатся другие. Я не ошибаюсь?

— Нет, — снова были вынуждены признать ветераны.

— А раз нет, раз за лечение придется сидеть, так мне лучше здесь помереть, в домашней обстановке, чем на нарах. Такое мое, в полной памяти и рассудке, пожелание. Имею я на него право?

— В принципе он правильно излагает. Из больницы ему и всем нам прямой ход в следственный изолятор.

— Вот, вот, — подтвердил Семен. — Всем. Я про то и толкую. Чем всем сидеть, лучше одному лежать. Все равно немного осталось.

— Но если он умрет, все равно все наружу вылезет.

— Не вылезет, — снова встрял Семен. — Вы меня куда-нибудь в лес отвезете и по-тихому закопаете. А в милицию заявление отнесете, на розыск. Что, вы не знаете, как эти дела делаются? Кто меня, пенсионера, искать станет? Кому я нужен? Так что думайте, мужики, скорее. Пока водка из меня не выветрилась. И не вздумайте меня жалеть. Жалость не повод для коллективной пожизненной отсидки. Не допризывник же я. Знаю, на что иду. Знаю, что и как болеть будет. Из меня эти пульки уже раз несколько выковыривали. И тоже, между прочим, без наркоза.

— Ну что? — спросил общее мнение Сан Саныч.

— Думаю, надо делать, как сказал Семен, — ответил Борис.

— Согласен, — повторил Анатолий. Михась только кивнул головой.

— Значит, режем! — подвел итог Полковник. — При успехе операции — все понятно. При неуспехе — лес и заявление в милицию о пропаже. Никто потом отказываться не будет?

— Нет!

— По этому поводу предлагаю выпить обезболивающего! — предложил довольный своей победой Семен. — Где мои триста граммов внутрь?

По логике нормальных людей они поступали неверно. Наверное, даже жестоко. По логике фронтовых разведчиков — нормально. Согласуясь с боевой обстановкой. Как будто первый раз им приходилось жертвовать жизнью одного ради спасения всех. Как будто один мертвый человек лучше пяти неживых.

Не наше право судить их, прикладывая к подобной ситуации свои, гражданские, лекала. Жить или умереть разведчику — должны решать разведчики. Это их, если хотите, сугубо интимное дело. Никто другой им в этом не советчик. Они не изверги — они только рационалисты. Если есть хоть самая малая возможность спасти товарища, разведчики спасут его, не постояв за ценой даже собственной жизни. Если нет — не станут мешать ему принимать единственно верное решение.

В данной ситуации они помочь ему не могли. В данном случае они прислушались к его мнению.

— На этом все. Зовите доктора.

— Вы будете резать его. Сейчас. Здесь, — без предисловий сказал Сан Саныч. — В случае неудачи — о неудаче никто не узнает. Кроме нас. Но если даже об этом узнают, о вас все равно не узнает ни одна живая душа.

Доктор не вздрогнул и не стал протестовать. Этот доктор был военным доктором. И понимал и принимал больше, чем его гражданские коллеги.

— Если вы сомневаетесь, мы готовы дать вам коллективную расписку, что заставили сделать операцию под угрозой применения физической силы. Что вы не более чем жертва злого умысла…

— Не надо расписки. Я верю вам на слово, — перебил доктор. — Мне потребуется спирт для дезинфекции, яркий свет и ваша помощь.

— Спирта ты от них, доктор, не дождешься, — хихикнул Семен. — Они до спиртного жадные. Они даже оперировать меня не хотели, чтобы триста граммов водки сэкономить.

— Операцию начнем через час.

Водкой смазали стол, клеенку, нависшие над больным плафоны электроламп. Водкой вымыли лица и руки.

— Теперь держите его, — распорядился хирург. — Что есть сил держите. И не отпускайте, как бы он ни орал и ни дергался.

Ветераны включили погромче радиоприемник и телевизор и мертвой хваткой вцепились в руки и ноги Семена.

— Что, супостаты, справились? Навалились на одного и довольны, — весело орал вдрызг пьяный Семен. — А вот я поднимусь да плюх вам на уши понавешаю. Ох, понавешаю! Ох, не пожалею.

И потом тоже орал Семен. Когда ему резали мышцы, когда втискивали в пулевой канал пинцет, когда тянули по нему пулю.

— У-у, сволочи! Что ж вы делаете, паразиты-ы-ы!

— Давай, ори! Матерись! — подбадривал его доктор. — Сейчас можно, сейчас все можно! Ори! С криком да с матом боль уходит. Не стесняйся!

Семен и не стеснялся. Такого персонально про всех наговорил, что ветераны с войны не слышали. И даже на войне не всегда слышали. Только когда повар три дня на передовую со своим котлом носа не показывал. Или когда немцы после шести отбитых атак без всякого перекура в седьмую поднимались.

— Все, — сказал доктор, накладывая повязки на обработанные раны. — Теперь на поправку пойдет. Молодцом ветеран. Вот что значит старая закалка. Молодые нынче, даже когда им бормашиной в зубе ковыряются, в обморок падают!

— Это просто, доктор, мне сильно выпить хотелось, — слабо пошутил Семен. — Если бы мне еще налили, я бы еще согласился потерпеть. А то когда без причины — не дают, говорят, печень. Так что приходите, доктор. Хотя бы раз в неделю. Буду рад.

Глава 35

Допрос длился уже час. Следователь попался молодой и въедливый. Которому нужно было больше других. Которому нужны были должности, звания, премии и признание старших товарищей.

— Итак, вы утверждаете, что не знаете никого из людей, показанных вам на фотографиях?

— Конечно, не знаю. Откуда мне их знать?

— Прошу вас посмотреть еще раз, внимательней. Может быть, вам покажутся знакомыми части одежды, татуировка, личные вещи потерпевших.

Сан Саныч еще раз внимательно осмотрел толстую пачку фотографий, предложенную ему. Трупы в разных положениях. Отдельно — лица. Отдельно — татуировки и другие особые приметы. Отдельно — части одежды.

Трупы были все как на подбор — молодые и здоровые. Словно сборная олимпийская команда борцов вольного стиля. Качки. Таких очень любят женщины и главари мафиозных группировок. За уверенность в своих силах, за саму силу и за готовность продемонстрировать ее в любой момент.

— Крутые парни, — сказал Сан Саныч. — И кто только с такими умудрился справиться? Наверное, еще более крутые ребята?

— Может быть, — загадочно ответил следователь. — Вы что-то узнали?

— Нет. Что там можно узнать? Все в одинакового покроя кожаных куртках, все с одинаковыми наколками, на одно лицо. Близнецы. Довольно было показать одну фотографию.

— Значит, не узнали?

— Нет.

— А где вы находились семнадцатого числа сего месяца с тринадцати часов дня до двадцати трех часов вечера?

— Я так понимаю, вы желаете установить мое алиби?

— Допустим.

— Тогда вам надо пойти в мою поликлинику. И попросить мою медицинскую карточку. Там на каждой странице по алиби. Там черным по белому, с росписями и печатями показано, что я физически не мог принимать никакого участия ни в каких противоправных действиях, кроме разве словесного оскорбления соседей по лестничной площадке. А здесь, как я догадываюсь, расследуется убийство? Да еще массовое убийство. Да еще с применением огнестрельного оружия. Вы сами подумайте — разве я в своем возрасте способен стрелять? А тем более куда-то попадать? Я в унитаз, когда мочусь, не всегда попасть могу. А там всего полметра. Да я от отдачи с ног свалюсь. Даже если из рогатки буду стрелять. Ну, взгляните на меня внимательней.

— И все же попытайтесь вспомнить, где вы находились семнадцатого числа?

— Ну где, по-вашему, может находиться человек моих лет? Наверное, на дискотеке или в зале атлетической гимнастики. Или в борделе, с тремя проститутками сразу. Где еще одинокому пенсионеру коротать свободное время?

— Я прошу вас ответить на поставленный вопрос.

— Дома я был. На диване, на кресле, на унитазе. А потом снова на диване, кресле, унитазе. В различной временной последовательности.

— Кто может подтвердить ваши слова?

— Диван, кресло, унитаз. Ну кто еще может подтвердить слова одиноко живущего человека? Кроме него самого.

— То есть надежное алиби у вас на означенное время отсутствует.

— Ах, вы даже так ставите вопрос? Тогда позвольте еще подумать. Не хотелось бы из-за склероза попадать в тюрьму. Семнадцатого числа, говорите? Сейчас, сейчас. Значит, так. Фиксируйте. Утром мне звонил Борис. Мы проговорили полчаса.

— Какой Борис?

— Один мой хороший приятель.

— Фамилия? Адрес?

— Адрес? Хорошо, записывайте.

Потом позвонил Анатолий. Это еще час. Сами знаете, старикам общения не хватает. Как сядем на телефон — так часами. Его адрес тоже нужен?

Потом я говорил с Михасем. Этот вообще болтун. Плюсуйте еще два часа.

Затем снова перезвонил Борис. У него кофемолка сломалась. Он мне жаловался. Еще полчаса.

— Вы можете сказать, о чем вы говорили с каждым из названных граждан?

— О чем говорили? О том, о сем. О погоде, о рыбалке, о внуках, о политике, о пенсии. О чем еще могут говорить старики?

— Подробнее можете?

Еще бы Сан Саныч не мог рассказать об этом подробней. Два дня чуть не дословно совместно составленные диалоги зубрил. Как школьник заданный на дом стишок.

— Кроме названных людей, еще кто-нибудь звонил?

— Кроме названных людей, у меня знакомых не осталось. Поумирали все.

— К сожалению, одни только телефонные разговоры не могут служить абсолютным подтверждением вашего присутствия в квартире. Может быть, к вам кто-нибудь приходил?

— Не могут? Тогда сейчас постараюсь припомнить. Память, знаете, старческая стала. Со склерозной дыркой. Пока со стороны умные люди не подскажут, о чем вспоминать, — ничего в голову не приходит. Так вы спрашиваете, был ли кто? Так точно — был. Вот только теперь вспомнил. Борис был. Анатолий. И потом Михась. Месяцами не виделись — а тут вдруг все заявились.

— Отчего же так, вдруг?

— Ах, ну да, вспомнил. Я с дивана упал и подняться не мог. Расшибся весь. Видите — синяки. Живого места не осталось. Так неудачно упал. И еще мне спину заклинило. Ни туда — ни сюда. Вот они и помогли. А так бы до сих пор лежал.

— Что же вы об этом раньше не говорили?

— Раньше? Так у меня не только спину клинит. Голову тоже. Я же говорю — все позабываю. Возраст такой.

— Другие люди не заходили?

— А этих мало? Тогда я сейчас еще вспомню. Ах да. Заходили. Ну точно, заходили. Марина приходила с дочкой. Сноха одного моего приятеля. Точно. Яблок принесли и варенье. Хватит?

— А у вас еще кто-то есть?

— Если очень вспоминать, то найдется.

— Нет, спасибо, хватит. Мы опросим названных вами людей и занесем их показания в протокол.

— Я могу идти?

— Да, вы свободны. Пока.

Сан Саныч привстал и снова сел.

— Вы мне руку не дадите?

— Зачем?

— Я без посторонней помощи встать не могу. Вот уже лет десять. Сесть могу. А встать — ни в какую. Вот спасибо. А машину нельзя?

— Какую машину? — снова не понял следователь.

— Легковую. До дому меня довезти. Ноги-то у меня не ходят. И вижу я плохо. А ориентируюсь и того хуже. Выйду на улицу и адрес свой позабываю. Начисто. Потому редко выхожу.

Следователь вызвал машину.

— И еще хорошо бы пару милиционеров, чтобы на этаж меня внести. Уж услужите старику. Уж будьте добры. А я, как понадоблюсь, — сразу к вам. В сей же час. Я же понимаю. Дело государственное. Только уж вы, если можно, машину и пару милиционеров…

— Нет, чушь это какая-то. Ахинея, — через час в приватном разговоре с сослуживцами жаловался следователь. — У него возраст, как у моей прабабушки. Он от входа до кабинета еле доплелся. За столом чуть дух не испустил. Я пять раз за телефон хватался, чтобы «скорую» вызвать.

А этот единственный свидетель, что вначале выжил, а потом все равно помер, утверждал, что его за городом видел. Там, куда транспорт не ходит, куда еще несколько километров пешком идти! Говорит, дрался дед! Говорит, пытали его зачем-то.

Какой там пытали? На него дунь сильнее — он на глазах рассыплется.

Нет, ерунда это. Видно, перестарались медики. Видно, у него от обезболивающего крыша поехала. Или специально нас путать решил. След от кого-то отводил.

Не здесь искать надо. Не мог этот дедушка там быть. К тому же алиби у него. К нему, как выяснилось, толпа друзей и их родственников приходила. И телефон не замолкал.

Конечно, дедок не однозначный. Ехидный. Может быть, даже с двойным дном. Но чтобы убить кого-то, чтобы из автомата стрелять… Нет, не мог он такого учудить. Но даже если и мог, не доказать нам этого, хоть наизнанку вывернись. Но если даже и доказать — ему до того не дожить.

Дохлое дело. В архив уйдет. И ни тебе внеочередных званий, ни тебе премий. Одна только сплошная невезуха. Как чувствовал!

Глава 36

Генерала Сан Саныч высиживал два часа.

— Ну, скоро? — периодически спрашивал он.

— Ждите. Идет совещание.

— Ну, может, вы как-нибудь шепнете обо мне? А то у меня совсем времени не осталось. Очередь проходит анализы сдавать. Как бы они не испортились.

— Кто?

— Анализы.

— Можете прийти завтра. Мы передадим, что вы были, но не смогли дождаться.

— А завтра будет свободно?

— Более-менее. В девять оперативка. В одиннадцать аппаратное. В час совещание. В два генерал уходит на доклад.

— Мать честная. О чем так часто можно совещаться? — ворчал Сан Саныч. — А когда следствие вести? Когда преступников ловить? В свободное от работы время?

Очередь, сидящая в приемной, сдержанно улыбалась.

Наконец из-за обитой кожей двери повалил служилый люд. Ожидающие приема не повскакивали с мест, не ринулись, расталкивая друг друга, к кабинету, только скосили глаза на секретаря. Он должен был сортировать и распределять очередь.

Встал один только Сан Саныч. Он слабо ориентировался в аппаратных играх. Он в своей биографии все больше живым делом занимался. Которое не в приемных.

— Куда вы? — бросился наперерез Полковнику секретарь.

— Как куда? К генералу! — удивился Сан Саныч.

— Ожидайте. Вас пригласят.

— Да некогда мне ожидать, — отмахнулся от секретаря-липучки Сан Саныч. — Я так могу и не дождаться. Пусть те, кто помоложе, сидят. У них за это выслуга идет.

— Но есть же очередь! — тихо зашептал секретарь.

— А я вне очереди. Мне положено. Я участник ВОВ! И еще других В! О которых ты даже не знаешь, — возразил Сан Саныч.

Сидящие хохотнули в кулаки.

— Отпусти руку. У меня пиджак не казенный, личный. Мне, если ты в нем дырку провертишь, новый не выдадут.

На пороге появился генерал. В полном парадном облачении.

— Что здесь происходит?

— Разрешите доложить, товарищ генерал. Вот, проситель. Прорывается.

— Этот? — показал пальцем генерал.

— Этот.

— Ну и правильно делает, что прорывается. С вами только так и можно!

Очередь согласно захихикала, закивала головами.

— А вам, — повернулся генерал к секретарю, — не помешало бы сходить в наш музей боевой и трудовой славы и рассмотреть фотографии на стендах. И запомнить! Может быть, тогда вы научитесь узнавать в лицо наших заслуженных ветеранов. Ясно?

— Так точно! Сходить в музей и запомнить висящие там фотографии.

— Вот так-то! Заходи, Сан Саныч!

В кабинете было просторно, как на футбольном поле.

— Видал, какие я себе апартаменты отгрохал? По чину! Сам иногда в них себя найти не могу. Ау кричу. Давай, Саныч, садись! Рассказывай!

— Так, может, я не вовремя? Может, у тебя дела? — слегка сробел Сан Саныч, показывая в сторону приемной.

— Дела подождут. Они ко мне каждый день ходят. А ты раз в сто лет, — махнул рукой генерал. — Скажи лучше, как твоя жизнь?

— Потихоньку. От продуктового до поликлиники и обратно.

— Это ж сколько я тебя не видел?

— Больше года. С последнего торжественного собрания.

— Да. Летит время, оглянуться некогда. Ну давай, излагай свое дело. Вы же, ветераны, так просто старых друзей не навещаете. Все с какими-нибудь заботами.

— Вот, — сказал Сан Саныч, выкладывая на стол дискету.

— Ты что, на старости лет компьютерными играми увлекся?

— Увлекся. Именно играми. На боевую тематику, — согласно кивнул Сан Саныч. — Да вот только силы свои переоценил. Не справился. К тебе пришел.

— Что там? — перешел на деловой тон генерал.

— Информация. Ты посмотри на досуге. И доведи до кого следует.

— А что, ты считаешь, моей компетенции будет недостаточно?

— Может быть, и недостаточно. И еще прошу — не затягивай с этим делом. Очень хочется дождаться результатов. Всем хочется.

— Так серьезно?

— Очень серьезно!

— Откуда она у тебя? Если не секрет? — спросил генерал, принимая и пряча дискету в стол.

— Лучше в сейф! — остановил его Сан Саныч.

Генерал внимательно посмотрел на Полковника и, не сказав ни слова, открыл дверцу личного сейфа.

— Так откуда она у тебя?

— От Ивана Степановича.

— Он же умер!

— Потому и умер.

Генерал еще раз взглянул в глаза Сан Санычу. Уже без наигранной вежливости. Уже как генерал. Как человек, облеченный властью.

— Я все понял. Я сделаю все, что возможно. Все, что в моих силах.

— Я был уверен, — сказал Сан Саныч. — Спасибо. От всех спасибо. И от Ивана Степановича тоже.

Глава 37

И пошла жизнь как обычно. Ни шатко, ни валко.

Утром — инвентаризация болей и болячек, чистка остатков зубов и полоскание протезов, завтрак. Диван.

Днем — просмотр газет, выявление новых болячек, поиски потерянных протезов, обед. Диван.

Вечером — телевизор, ужин, лекарства. Диван.

Но диван каждый раз. Обязательно. Потому что устал Сан Саныч. Не в таком преклонном возрасте в войнушку играть. Ладно, если бы пистолеты да автоматы были игрушечные, пластмассовые. Но они были железными. Неподъемными. И бандиты были настоящими. И кулаки у них тоже были нелегкие.

Тут не каждый молодой бы справился. А ветераны выстояли. Но не за так просто. Не за здорово живешь. Полезли у ветеранов болячки всяческие. Как обычно после драки.

Странное дело — в окопах сидишь, под открытым небом, в грязи, в воде, в снегу по уши — и хоть бы что. Ни простуды, ни триппера. Ни одна напасть не берет. Словно из железа сделан. Даже обидно.

Кончились бои, в тыл оттянулись, самое бы время отдохнуть — так опять нет, все болезни в гости пожаловали. Здрасьте, пожалуйста. И простуда, и ангина, и… Но это если повезет.

Что ж их раньше не было, на передовой? А вот не было, и все тут. Необъяснимый медицинской наукой факт. Как и еще один, из той же серии. Когда ползали солдатики на фронте по грязи, по трупам, осколки получали в мягкие ткани, на проволоке ржавой кожу, мясо рвали — и никаких заражений не знали. А дома занозу посадил — и будьте любезны, нарыв в полруки.

Вот и ветераны, видно, по старой окопной памяти, пока в поле дрались — держались. А как домой в уют да теплоту прибыли — раскисли.

— Ну, как вы там? — звонил периодически Сан Саныч друзьям.

— Ой, не говори, Полковник! Руки-ноги плетьми висят. Температура. Чих ураганный. Сопли что гранатные осколки во все стороны летят. Со свистом. Не знаю, доживу ли до ужина.

— А другие как?

— Так же. Отсюда стенания слышу. В общем, нормальная послевоенная жизнь. Неделю.

А на вторую — сюрпризы пошли. Мало сказать, неприятные.

— Слушай, Саныч. Ты знаешь, что Толька в больнице? В реанимации.

— Как?!

— Так. Со вчерашнего вечера. Днем был нормальный, а к вечеру скрутило. Враз. По всей видимости, сердце. Если бы не помогли вовремя, его бы уже не было. Повезло. Соседи участкового терапевта вызвали, а сами куда-то ушли. Он к Толе заглянул, в поликлинику позвонить, и что-то такое увидел. Давление ему замерил и чуть не ахнул. Всадил пару уколов и вызвал «Скорую». А та «скорая» — реанимационную. Если бы еще десяток минут, было бы поздно.

— А врачи что говорят?

— Врачи говорят, возраст. И еще говорят, какие-то перегрузки.

— Какие, к черту, перегрузки?

— Вот и они спрашивают, какие перегрузки? А Толя твердит, что месяц лежнем лежал, головы от подушки не отрывая. Даже на огород не ездил. Берегся.

— Ну?

— Вот тебе и ну. Теперь в реанимации.

— Ну так поехали в больницу.

— Едь — не едь, все равно не пустят. Мы завтра решили. С утра. Собираемся на обычном месте. На городошной площадке. Я, ты и Михась. Семену пока решили ничего не говорить, ему своих болячек хватает. Встречаемся в десять.

Сан Саныч пришел вовремя.

Борис опоздал на полчаса.

Михась не пришел вовсе.

— Ты что, с ума сошел! — возмутился Полковник, завидя идущего от остановки Бориса. И тут же осекся. — Что случилось?

— Беда не приходит одна. Михася машина сбила.

— Когда?!

— Только что. Когда он шел на автобус. Наверное, торопился. Помнишь, возле его дома проулок? Где обычно в обход ходят. Так вот он пошел прямо.

— Жив?

— Когда увозили — был жив.

— Мать честная! Куда же ехать?

— К Михасю. Он ближе.

— А Толя?

— Он все равно без сознания. Я звонил. К Михасю ветераны опоздали.

— Умер, — сказал дежурный врач. — Не приходя в сознание. Будете оформлять?

Сан Саныч почернел лицом и ничего не ответил.

— Вам плохо? — спросил испугавшийся врач.

— Плохо, — честно сказал Сан Саныч. — Хуже не бывает.

Остаток дня ветераны продежурили в реанимационном отделении районной больницы, где лежал Анатолий. Он все так же не приходил в себя.

— Жить будет? — спрашивали ветераны.

Врачи неопределенно пожимали плечами.

К ночи решили возвращаться по домам. Чтобы утром снова заступить на дежурство.

Пока провожал Бориса, пока ждал автобус, пока ехал, Сан Саныч думал об одном — о несправедливости судьбы, убивающей после боя. Он помнил такие нелепые смерти по фронту. Когда не от пули, не от осколка, не от штыка. Когда во сне — под колесами завернувшей в лес машины. Когда на собственной, потерявшей чеку гранате. Когда от прошедшего по окопам неожиданного ночного мороза.

Просто смерть. Без куража и победы. И даже без надежды на победу.

Обидная смерть.

Задумавшись, Сан Саныч даже проехал свою остановку. Что с ним давно не бывало. Чего с ним по его вине вообще никогда не бывало. Пришлось возвращаться назад, спрямляя для скорости дорогу.

Уходят ветераны. Последние уходят. Скоро и его черед.

— Эй, дядя, закурить есть? — услышал Сан Саныч не самый любезный оклик.

И автоматически полез в карман за сигаретами, забыв, что бросил курить уже много лет назад.

— Извините, мужики. Нет.

— А если поискать?

Сан Саныч не испугался. Он не боялся хулиганов. Его защищал возраст. Как бы ни хотел уличный бандит покуражиться, как бы ни мечтал поживиться, от такого старика, как Сан Саныч, он обычно отступал. Неудобно бить человека, который на вид даже не в отцы — в прадеды годится. Не добудешь в единоборстве с ним славы. И не разживешься. Откуда у него деньги, а тем более ценности? Так, мелочевка в кармане и допотопные часы «Слава» на руке.

Брать нечего, а сидеть тем не менее полный срок. А может, даже самый полный. Кто их знает, стариков. Ты его просто пуганешь, толкнешь для порядка, а он упадет да поломается весь или вовсе Богу душу отдаст с испугу. Вот тебе и вышка.

Нет, со стариками даже самые нетрезвые хулиганы предпочитают не связываться. В этом Сан Саныч много раз убеждался на собственном опыте. Замахивались на него в темноте ночи частенько, но чтобы бить — ни разу. Рассматривали и отпускали на все четыре стороны. Случалось, еще и домой провожали, от настоящих хулиганов оберегая. И такое бывало.

И на этот раз ничего произойти не могло.

— Знал бы, мужики, что вас встречу, обязательно бы загодя сигарет купил. Чтобы не огорчать отказом. А так — извиняйте, — добродушно сказал Сан Саныч и повернулся, чтобы идти дальше.

Но не пошел.

Ближний к нему хулиган, больше ничего не сказав, вытащил руку из кармана.

«Что же он сигареты спрашивает, руки из пиджака не вынимая? — удивился Сан Саныч. — Чем он их брать собирался?»

Но еще прежде чем удивился, Полковник уже действовал. В соответствии с фронтовыми рефлексами. Там некогда размышлять, куда летит мина или тебя или не тебя выцеливает снайпер. Там надо падать и зарываться в землю, подчиняясь инстинкту страха, который много поворотливей даже самых быстрых мыслей. Если на фронте будешь обдумывать, что делать, прежде чем делать — погибнешь в первом же бою.

Сан Саныч не думал. Вернее, думал, но вослед действиям. Тренинг последних недель возродил в нем некогда могучие, но чуть притупившиеся со временем окопные инстинкты. Хочешь жить — доверяй интуиции. Не хочешь — не жалуйся на происки судьбы.

Сан Саныч почувствовал приближение опасности за мгновение до того, как эту опасность можно было увидеть и осознать. Ему только не понравились глубоко засунутые в карманы руки, а его тело уже просчитало вектор возможной атаки. В него столько раз стреляли и тыкали штыками, что оно стало гораздо мудрее своего хозяина.

Но, к сожалению, его тело было уже не тем двадцатилетним телом. Оно умело чувствовать, но уже не могло так быстро, как раньше, реагировать. Молодой хулиган оказался быстрее.

Кулак с продетым в пальцы кастетом по самой короткой траектории пролетел от кармана к голове Сан Саныча. Полковник не смог избежать удара. Он смог только отклониться. Самую малость. Ту малость, что отделяла висок от лба.

Удар.

Сан Саныч без вскрика упал на колени и на спину. На долю секунды он потерял сознание, а потом ему стало больно. Ему очень повезло, что ему стало больно. Если бы удар пришелся туда, куда назначался, он бы ничего не почувствовал. Совсем. И никогда.

— Готов! — сказал второй хулиган.

Первый быстро снял и спрятал кастет в карман. Теперь они напоминали прохожих-тимуровцев, склонившихся над неудачно упавшим дедушкой.

— Проверь его — жив он или нет.

— Обижаешь! Чай давно не девица!

— Ладно скалиться! Я сказал, проверь, — приказал второй. — И не забудь с него часы снять. И карманы вывернуть. Чтобы все натурально выглядело.

Хулиган с кастетом подошел ближе. Наклонился.

Сан Саныч глядел на него сквозь прикрытые веки, не подавая признаков жизни. Так их учили лежать, изображая бездыханный труп, когда противник прокатывается через твои позиции. Полежать как-нибудь особо хитро, например мордой в лужу, но без пузырей, а потом встать и сзади, по уходящим в полный рост фигурам, прочертить длинную автоматную очередь. Или просто полежать, до темноты. А по темноте незамеченным уйти к своим.

Хулиган сорвал с руки Сан Саныча часы. Вытряхнул из кармана мелочь.

Теперь он должен был уйти. Нечего ему было больше делать подле бездыханного тела поверженного им прохожего. Нечего уже было ему у него брать.

Но он не ушел. Он остался. Он полез пальцами к горлу Сан Саныча. Не к руке даже, где пульс не так слышен, — к сонной артерии, биение которой невозможно не почувствовать.

— Во блин, живой! Слышь, пульс бьется.

— Ну так добей, не тяни. Пока кто-нибудь мимо не пошел.

Первый хулиган полез в карман.

Дальше ждать было невозможно.

Сан Саныч застонал и пошевелился. Он пошевелился и подтянул к себе вывалившиеся из кармана домашние ключи.

— Давай скорее. Он в себя приходит.

— Как придет, так и уйдет.

Хулиган придвинулся, выбирая более удобную, чтобы бить наверняка, позицию. Он не спешил, он все еще думал, что поверженный им человек пребывает без сознания. Он занес кастет.

Но ключ уже был в руках Сан Саныча. Хороший ключ. Длинный. Оставшийся еще с шестидесятых годов, когда металл и место в карманах еще не экономили. Не чета современным, английским или еще каким-нибудь коротышкам.

Кольцо ключа Сан Саныч упер в ладонь. Бородок выставил вперед сквозь пальцы.

— Ну все, что ли? — спросил дальний хулиган.

— Все, — сказал ближний и распрямил руку. Но за мгновение до этого Сан Саныч отпрянул головой в сторону. Не очень ловко отпрянул — снова годы, — так, что кастет все-таки задел его, скользнул по лицу, сдирая кожу.

Замах был мощный, и хулиган не смог остановить удар. Кастет с полного маху врезался в асфальт, тело сильно подалось вперед, нависло над землей. Лицо хулигана приблизилось. Ровно настолько, чтобы Сан Саныч почувствовал дышащий ему в ноздри перегар и увидел безмерное удивление на его лице.

Не дожидаясь, пока противник встанет, Сан Саныч со всей возможной силой ударил его открытым ключом в глаз. Как кинжалом. И понял, что попал. Потому что кулак его стукнул хулигана в бровь.

— А-а-а! — взвыл раненый грабитель и тут же замолчал, обмяк и упал на асфальт.

Теперь Сан Саныча должны были убить. Непременно. Второй хулиган. Единственно, что могло обещать ему некоторые надежды на спасение, — мгновенная атака. Хотя бы психологическая.

— Стоять! — страшно заорал Сан Саныч. — Стоять!! Стрелять буду, — и Сан Саныч звякнул ключами, чей звук отдаленно напоминал клацанье пистолетного затвора.

Не очень напоминал. Но в подобной экстремальной ситуации никто не будет анализировать звуки. Главное, чтобы хоть чуть-чуть напоминал.

Хулиган отпрянул. Профессионально отпрянул, как будто действительно в него направили пистолет.

Не ожидая дальнейших его действий, Сан Саныч быстро отпрыгнул в сторону и побежал к ближайшей, буквально в трех шагах, подворотне.

Хулиган не стал его преследовать, он подбежал к своему лежащему без движения товарищу и приподнял его под руки.

Очень Сан Санычу не понравились его реакции. Он еще не понял чем. Но не понравились однозначно!

Подворотня. Двор. Мусорные баки. Можно было бы спрятаться в них, но они полны. Под завязку. А выгребать мусор времени нет. Вперед. Быстрее и дальше от места нападения. В следующий двор. И еще в один. Тупик. Вперед некуда. Назад нельзя.

Сан Саныч быстро зашел в первый открытый подъезд, поднялся на пятый этаж, без лифта, пешком, чтобы не шуметь им, наводя преследователя на свой след, и встал возле окна.

Тихо. Пока тихо.

Если преследователь появится во дворе, придется стучаться в двери. Авось кто-нибудь и откроет или хотя бы вызовет милицию. Если нет — уходить на чердак.

Минута.

Вторая.

Третья.

И никого!

Вот что не понравилось Сан Санычу! Вот что его насторожило еще там, где на него напали. Хулиганы так не действуют! Распаленные водкой, кровью, чувством лжетоварищества и оскорбленного (ну как же — не дали безнаказанно себя избить!) достоинства, хулиганы находят и добивают свою жертву. Если, конечно, она слабее их. Тут был именно такой случай. Древний старик не смог бы противостоять вооруженным кастетами молодым, крепким ребятам. Он был обречен на избиение.

И тем не менее они не стали его догонять. Не стали!

Более того, первое, что сделал второй хулиган, — это приблизился к своему травмированному товарищу и попытался, подняв на закорки, унести с поля боя. Эвакуировать! Убрать до прихода милиции или случайного свидетеля.

Так поступают только профессионалы. Не оставить следов им важнее, чем недоделать дело. Профессионалы никогда не нападают дважды в один и тот же отрезок времени. Если попытка не удалась — они уходят, чтобы нанести удар позже, совсем в другом месте и совсем в другое время.

Ищут, преследуют жертву, разводя при этом привлекающий всеобщее внимание шум, — только любители. Только хулиганы.

Нападавшие не были хулиганами.

Нападавшие были профессионалами.

И искали они не вообще кого-то, кто первый повстречается на их пути. Они искали Сан Саныча. Это было очевидно. Иначе они никогда бы не напали на немощного, бедного старика. Они бы выбрали более выгодную жертву.

И вообще, о каком ограблении идет речь? Оно не планировалось изначально.

«…Чтоб натуральней выглядело», — вспомнил Полковник прозвучавшую десять минут назад фразу.

«Выглядело»!

Только выглядело. То есть ограбление не было ограблением. Оно должно было только выглядеть так. Ограбление было убийством! Преднамеренным! И наверняка заказным.

Кто же мог хотеть его смерти?

Только один человек — депутат. И через него еще многие и многие другие. Но только через него.

Он встал им как кость поперек горла. Не могут они теперь, пока не удалят его, инородное для них тело, заглатывать облюбованные куски. Похудеют они от его нежеланного присутствия. Если с голоду не помрут…

Стоп! А почему только его? Почему он говорит только «его»? Это он раньше в единственном числе был. Тогда. Уже очень давно. Когда никто, кроме него, ничего не знал. Потом они были вместе. Он и его друзья. И когда были взяты заложники. И когда они громили лагерь, освобождая их. И теперь.

Почему же только его?

А кто сказал, что только его?!

Сан Саныч замер, пораженной невероятной и в то же время очевидной догадкой. Кто сказал, что речь идет об одной только его жизни? А Михась? А сбившая его возле самого дома машина?

А Толя? Его неожиданный сердечный приступ? Толя…

Неужели и Толя?

«И Толя! — сам себе ответил Сан Саныч. — И Толя тоже. Если начата чистка, то чистить будут всех. Вплоть до… до девочки Светы, которая была заложницей и видела много такого, что ей видеть не следовало».

Теперь Сан Саныч знал, что делать. Теперь он не собирался идти домой, а утром в больницу.

Теперь ему не оставалось другого выхода, как идти по следам убийц.

Глава 38

— Как он выглядел?

— Кто?

— Врач, который помогал Анатолию.

— А не все ли равно? Главное, что он вовремя оказался на месте. Что он спас Толю.

— Мне не все равно. Мне очень надо его найти.

— Зачем?

— Хотя бы затем, чтобы отблагодарить его за спасение друга. Вы-то, надеюсь, ему спасибо сказали?

— Нет. Не успели. Здесь такая суета началась, когда «Скорая помощь» приехала.

— Ну вот видите. Нельзя добрые дела оставлять без внимания. Он хотя бы вам адрес свой оставил?

— Нет.

— Фамилию сказал?

— Тоже нет. Неудобно как все получилось. Он помог. Переживал сильно. Сочувствовал. А мы ни имени, ни фамилии. Вы его найдете, Сан Саныч?

— Приложу все усилия. Если вы мне поможете. Если ответите на вопрос — как он выглядел.

— Обычно выглядел. Белый халат. Сумка в руках.

— Какая сумка?

— Небольшая такая. Светлая. С красным крестом.

— Почему вы запомнили именно сумку?

— Необычная она очень была. Металлическая. С кодовым замочком. Он когда открывал ее, еще цифирки там крутил. И внутри были закрывающиеся специальными крышечками отделения. Я такую никогда не видел.

— А сам он каким был? Если кроме халата.

— Нормальным. Как все врачи.

— Как все — это значит никакой. Без всяких примет и особенностей?

— Без.

— Тогда давайте так, я буду называть вам внешние характеристики, а вы говорить те, которые подходят. Высокий — низкий?

— Скорее высокий. Вот такой. Я когда с ним говорила, глаза поднимала.

— Борода — усы?

— Бороды нет, не было. Усы были. Вот такие.

— Светлый — темный?

— Темный. С проседью на висках.

— Брови тонкие? Кустистые? Высокие или нависающие?

— Тонкие.

— Цвет глаз… Залысины… Уши… Нос… Родинки… Шрамы…

— Шрам был. Над правым уголком рта. Он когда еще улыбался, у него рот чуть-чуть косил.

— Какие-нибудь особенные привычки? Нервные тики. Подергивания. Характерные позы. Как он сидел, как вставал. Сразу или опираясь на спинку стула. Как мыл руки…

— Да, вот руки. Я вспомнила. Он в перчатках был.

— Как в перчатках? В медицинских?

— Нет, в обычных, матерчатых, белых. Я их заметила, еще когда он в квартиру зашел. Зачем, думаю, ему перчатки? На улице тепло. И не грязно. И потом еще удивилась, что он их в комнате не снял. Так и ходил. Как белогвардейский офицер.

— Он их вообще-то снимал?

— Я уж и не помню. Потом не до них было. Потом все так закрутилось.

— А больного осматривал, давление мерил он тоже в них?

— Точно не скажу. Но, кажется, в них. Может, у него руки больные? Или уродство какое-нибудь?

— Может, и уродство. А может, и нет… Укол он сам делал?

— Сам.

— Один?

— Нет, кажется, два.

— А ампулы использованные куда дел? И сам шприц?

— Не знаю. Наверное, выбросил.

— Куда выбросил?

— Как куда? В ведро, конечно. Куда еще.

— А ведро вы после этого выносили?

— При чем здесь ведро! Как будто до него нам сейчас. Мы из больницы не вылазим.

— Можно на него взглянуть?

— Пожалуйста. А зачем это вам?

— Так. Из любопытства.

Сан Саныч расстелил на полу в кухне газеты и, вывалив весь мусор, по бумажке, по соринке перебрал его.

Ни шприцев, ни ампул, ни даже их осколков в ведре не было! Хотя даже трехдневной давности мусор был.

Странный какой-то врач. Работает в перчатках, причем не в резиновых хирургических, защищающих от грязи и заразы, а в матерчатых, которые больше ворам-домушникам под стать.

Использованные ампулы не выбрасывает, а уносит с собой. Фамилии не называет. Уходит по-английски — не попрощавшись.

— А когда «скорая» приехала, что он врачам сказал?

— Врачам что сказал? Ничего не сказал. Его уже, кажется, тогда не было.

— Он раньше ушел?

— Может быть. Я не помню.

— А «скорую» кто вызывал? Он?

— Нет, мы. Он попросил, чтобы мы вызвали. Мы и вызвали…

Значит, и голоса его на обязательной магнитофонной записи вызова, в диспетчерской 03, тоже нет. Ничего нет — ни голоса, ни отпечатков пальцев, ни случайного, оставляемого всяким нормальным человеком, мусора.

— А к кому он вообще-то приходил? До вас?

— К соседям.

— К каким?

— Не знаю. Он не сказал. Сан Саныч пошел по соседям. По всем подряд.

— Извините, я из Совета ветеранов района. Мы проверяем работу участковых врачей. Быстро они приходят по вызову или нет. Как обслуживают население. Какие нарекания есть в их адрес…

Вы давно вызывали врача на дом? А когда последний раз?..

В означенном подъезде в последние три дня никто никаких врачей не вызывал. И в соседнем тоже не вызывал.

Врача никто не вызывал. Но врач пришел!

Интересное кино получается!

Полковник пошел в районную поликлинику.

— Что же это такое творится! — с порога заорал он. — Я вызывал врача, а пришел какой-то франтоватый мужик, который понимает в болезнях меньше меня! Мало что не понимает, еще имеет наглость заявлять, что я симулянт, что мне просто поговорить не с кем. А я не симулянт. Я ветеран войны.

— Как фамилия врача?

— Не знаю я его фамилию. Он не сказал.

— А какой ваш участок? Адрес ваш какой? Сан Саныч назвал адрес Анатолия. А заодно и его фамилию и имя.

— Я кавалер орденов. Я заслуженный человек. Фронтовик. Со мной нельзя так. Вас государство поставило следить за моим здоровьем…

— А как выглядел обслуживавший вас врач?

— Отвратительно выглядел. Мерзко. Высокий, худой, брови выщипаны как у гимназистки…

— Но у нас нет таких врачей!

— Как нет? А кто ко мне тогда приходил? Вы меня обманываете. Рукой руку моете!

— У нас на вызовах работает только один мужчина — толстый и лысый. Остальные все женщины…

Вот ведь как выходит, мало что его никто не вызывал, он еще и по месту работы не работает! Кто же тогда к Анатолию приходил? Кто его спасал? Кто уколы делал и «скорую» вызывал?

— Идите, дедушка, мы разберемся. Обязательно разберемся. Разберемся и сообщим.

— Вы уж разберитесь. Я ветеран… Фронтовик… Со мной так нельзя…

Все, что Сан Саныч мог сделать своими силами, — он сделал. Для ответа на дальнейшие вопросы нужен был Борис.

Полковник пошел к ближайшему телефону-автомату.

— Боря! Срочно дуй в больницу к Толе. Встречаемся через сорок минут в вестибюле.

— Что случилось? Что с ним? Он умер?

— С ним все нормально. Пока. Но ты поспеши. Объясню все при встрече. Да, и очень прошу — будь внимателен при переходе улиц! Не ходи на красный свет. И близко к проезжей части.

— При чем здесь улицы? Я никогда не нарушаю.

— Будь внимателен! — нажал на слово Сан Саныч. — Ты понял меня? Понял?! Трубка молчала несколько секунд.

— Я понял. Буду через сорок минут. И буду внимателен.

— Жду!

Глава 39

— Что произошло? Отчего такая спешка? — первым делом спросил Борис.

— Объясню чуть позже. Скажи, у тебя есть надежные ребята в ГАИ и в органах?

— Найдутся.

— Попроси их узнать подробности наезда на Михася. И еще обязательно, как двигается следствие и что они там накопали? Узнай прямо сейчас.

— Зачем все это?

— У меня есть подозрение, что Михась и Анатолий пострадали не случайно!

— Ты уверен в том, что сейчас делаешь?

— Уверен!

Борис отошел к телефону-автомату, висящему здесь же, в вестибюле, где бродили и гомонили десятки ходячих больных и пришедших к ним родственников.

— Сказал?

— Сказал. Просили перезвонить через полчаса-час. Рассказывай.

И Сан Саныч рассказал все с самого начала. Даже то, о чем раньше умалчивал. Теперь играть в прятки было бессмысленно. Перед лицом смерти все равны.

— Но если на нас напали, если нас стали вычищать, значит, нас перестали бояться, — недоумевал Борис.

— В том-то и дело! Пока дискета была у нас и пока они не взяли заложников, они пылинки с нас готовы были сдувать. \ здесь такой крутой поворот в отношениях.

— Ты считаешь, они снова кого-то взяли? Чтобы снова шантажировать нас?

— Тогда бы они шантажировали, а не убивали. Мертвого пропажей родственников не испугаешь.

— Тоже верно. Но что тогда это значит? Как они узнали о том, что дискеты у нас больше нет?

— Вот именно! Что мы пустые. Как кошелек перед пенсией. Что навредить им мы ничем уже не можем.

— Но зачем тогда мы им, если у нас нет информации? Зачем им множить трупы, рискуя навлечь на себя дополнительное внимание органов?

— Вот это самое непонятное. Наши возможные показания не идут ни в какое сравнение с информацией, заключенной в дискете. Почему охотятся за нами, а не за дискетой?

— Может быть, месть?

— Не смеши меня. Это не шпана. Это серьезные люди. Ты им можешь в глаза плюнуть и даже чем погаже брызнуть, а они публично будут утверждать, что это выпала божья роса. Если им это выгодно. Они не станут мстить, если эта месть не будет им в данный конкретный момент полезна. Здесь что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Но надеюсь, что узнаю. А если нет — то считай, все мы покойники. Все! И ты, и я, и Марина со Светой.

— Так все безнадежно?

— Так! Готов съесть собственную каску! Ладно, иди звони.

Борис пришел не скоро. И пришел с не самыми радостными известиями. Что за версту можно было считать с его лица.

— Что, плохо?

— Нет, еще хуже.

— Не открыли дело?

— Нет, дело как раз открыли. И даже продвинули. Там нормальный парень попался. Я его знаю. Ушлый и цепкий, как бультерьер. Если схватит — не отпустит.

— Что он узнал? Не томи.

— Много и одновременно ничего. Свидетелей установил, которые видели наезд. Они говорят, что машина, грузовой «зилок», потеряв управление, занеслась на тротуар, где стоял Михась…

— То есть он даже не переходил улицу?

— Не переходил. Стоял. Скорость у грузовика была километров семьдесят, что для этого участка трассы много. Очень много.

— Это более чем много. Это надо быть большим профессионалом, чтобы, маневрируя в узких поворотах, не снести пары светофоров. Номера, конечно, были замазаны грязью?

— В том-то и дело, что нет. Номера были. И машину эту нашли. За городом. В полном порядке. Оказывается, ее за несколько часов до того угнали с автостоянки.

— Пальчики проверили?

— Проверили. Рулевое колесо, рычаг передач, стекла. В общем, все, что положено и даже больше.

— И что?

— Ни одного! Стерильная чистота. Словно машину серной кислотой мыли.

— Грязь? Отпечатки обуви? Запахи?

— Тоже пусто.

— Но это же совершенно указывает на то, что наезд заранее и тщательно готовился. Что он был преднамеренным.

— С точки зрения закона это доказывает только то, что нет следов. Хотя следователи и обратили внимание на эту странную особенность. И даже зацепились. И даже попытались расширить розыск.

— И?..

— И ничего. У них забрали дело.

— Как так забрали? Как же можно забирать дело, которое только поступило в работу? Которое еще не успело застопориться?

— Молча. Спустили сверху приказ и выслали нарочного.

— Может быть, передали работу более компетентному следователю?

— Во-первых, где бы они взяли на местах более компетентного? А если не на местах, то зачем к расследованию рядового происшествия привлекать суперсилы, назначенные на распутывания суперпреступлений государственного масштаба? Неувязочка.

Во-вторых — я просто знаю, что дело никому не передали. В противном случае следователи — новый и старый — неизбежно перехлестнулись бы. Надо же новичку узнать не вошедшие в протокол подробности. Не будет же он копать все сызнова. Кроме того, как ты сам понимаешь, такие дела, как кадровые перемещения, в тайне удержать невозможно. Все равно через курилку да буфет все вылезет наружу.

Так вот — это дело не перешло ни к кому. Это дело легло под сукно.

— Из каких кабинетов распорядились передать дело?

— Вот это и есть самый интересный вопрос.

— Ну же!

— Из кабинета генерала! Нашего генерала! Сан Саныч недоуменно уставился на Бориса.

— Ты хочешь сказать, что дело затормозил…

— Я хочу сказать то, что я сказал.

— Но это получается… Это получается…

— Не ходи вокруг да около. Не девица! Это получается, что генерал и депутат идут в одной сцепке!

— Мать твою!..

— Лучше его. Моя здесь ни при чем.

— Значит, вместо того, чтобы передать дискету куда следует, он припрятал ее, чтобы использовать в корыстных целях?

— Точно. И выжать с нее материальных благ он сможет побольше, чем даже из маршальских погон. Судя по твоим рассказам, дискетка — это тот же рог изобилия. Только не сказочный, а самый что ни на есть натуральный.

— Но почему тогда идет планомерное уничтожение нас? Его бывших товарищей?

— Потому что гусь свинье не товарищ. И даже не тамбовский волк. Потому что для депутата сами по себе, без дискеты, мы не страшны, а для генерала как раз наоборот. Он не может продавать товар, пока о нем знает еще кто-то, кроме покупателя. И, главное, мы знаем, что эта дискета у него. Потому что мы ее сами ему передали!

Идиоты!

Достаточно будет любому любопытному человеку сопоставить этот факт, плюс его дальнейшее нежелание поделиться с кем-нибудь из официальных лиц данной информацией, плюс внезапно повысившийся материальный уровень его и членов его семьи, как вывод обрисуется сам собой.

— То есть ты хочешь сказать, что инициатива нашего вычищения принадлежит ему?!

— А ты хочешь сказать по-другому? Ты хочешь сказать, что это просто сердечный приступ, просто наезд грузовика и просто нападение хулиганов? Ты же только что самым убедительным образом доказал мне обратное!

Пусть даже ситуация не столь отвратительна. Пусть даже это не генерал. Лично. Но все равно генерал. Все равно не без его участия.

Нас вычищают, потому что перестали бояться. О том, что дискета не у нас, знали только мы и генерал. Депутат ни с того ни с сего, рискуя подтолкнуть нас к нежелательным действиям, к опубликованию информации, наезжать на нас не отважился бы.

Но отважился! Потому что узнал, что дискеты у нас нет. Кто ему об этом мог сказать? Только генерал.

И в том и в другом случае от нас избавятся. И в том и в другом случае — убьют. А кто будет основным заказчиком — генерал или депутат, для нас лично значения не имеет. Не все ли равно, с чьей пулей в башке лежать в гробу?

Довольно?

— Более чем.

— Отсюда единственный вопрос: как из неси этой ситуации выпутаться? Живыми. И решать это — тебе. Потому что начал все это и продолжил и даже дискету из рук в руки передал — ты. Твой номер первый!

Представшая перед Сан Санычем правда была страшна и беспощадна. Он обыграл сам себя. Оберегая дискету, он подставил под смертельный удар себя, своих самых близких друзей, их ни в чем не повинных родственников, и все только для того, чтобы лично самому принести ее в дар врагу! Даже не выторговав ничего взамен. Даже не выторговав жизнь!

Он поступил даже не глупо. Он поступил преступно!

— Я не знаю, что делать! — честно признался Сан Саныч.

— Я тоже не знаю. Я только знаю, что делать что-то надо, — сказал Борис. — Думай!

Глава 40

Сан Саныч думал. Напряженно думал. Долго думал. И самое лучшее, что он смог придумать, — это пойти и застрелиться. Чтобы больше не думать.

Он бы и застрелился, если бы это хоть чем-то помогло его друзьям. Но его смерть ровным счетом ничего не решала. Свидетелей, знающих про дискету, все равно бы вычистили.

Благополучного исхода из сложившейся ситуации не было.

Они могли продолжить жить как жили и очень скоро по одному почили бы под колесами случайных автомобилей и упавших с крыш, несмотря на лето, сосулек.

Они могли обратиться за защитой в органы (не все же их курировал депутат) и отправиться до конца дней в тюрьму за учиненное ими массовое истребление бандитов в пионерском лагере. А тех, кто по недоразумению избежал бы наказания в виде лишения свободы, постепенно прибрали все те же бандиты. Потому что при судебном расследовании всех обстоятельств дела им лишние свидетели будут опасны еще более, чем теперь.

Еще можно было попытаться скрыться. Но как бы они умудрились это сделать? Уехать в деревню к родственникам? И на сколько? На всю оставшуюся жизнь? И где взять тех родственников, которых невозможно вычислить через стол справок?

Переползти на брюхе государственную границу? А потом каждый месяц переползать обратно, чтобы получить отпущенную государством пенсию. И на эту пенсию там, за кордоном, ни в чем себе не отказывать?

В общем, некуда податься. Только в могилу.

Можно было бы и в могилу, они свое пожили. Но как быть со снохой и внучкой?

И как вообще быть?

Единственно, что могло сдержать месть бандитов, — это дискета. Дискета, которой не было. Которую недальновидный Сан Саныч пожертвовал в качестве безвозмездного благотворительного взноса в фонд бандитствующих политиканов.

Можно было попытаться вспомнить записанную на дискете информацию. Но кого могут испугать слова? Слова — это только сплетня. На которую ни один уважающий себя политик внимания обращать не станет. По поводу сплетен должностные расследования не назначаются.

Для того чтобы пугать, нужны доказательства, а не пустопорожнее трясение атмосферы посредством распущенного во всю длину языка.

Нужна дискета!

Уж не пойти ли на поклон к ее новому хозяину? К генералу? Мол, так и так, верните, пожалуйста, вещицу, которую я намедни вам по глупости одолжил. А то нас убить грозятся и одного уже убили.

«А кто убил-то?»

«Так вы и убили. А чтобы совсем всех не убили, мы хотим с помощью той самой дискеты бандитов и вас, уважаемый, шантажировать. Так что вы уж не откажите. Посодействуйте».

Так, что ли?

Нет, не проходит. Об этой дискете можно забыть. Как о сладком, после кошмарного пробуждения, сне. Как о…

«Минуточку! — осекся в мыслях Сан Саныч. — Как я сказал? Вернее, подумал? Вот только что?»

«Можно забыть».

Нет, не так. Как-то иначе. Другими словами. Что-то было в этих словах важное. Что-то такое особенное. Ну-ка, еще раз.

«Об этой дискете можно забыть».

«Об этой…» Вот именно — «ОБ ЭТОЙ»! О той, которая была у него!

А почему дискета должна была быть в единственном, навсегда утраченном, числе? Кто это сказал? Серьезную информацию обычно дублируют. Хотя бы из боязни случайно потерять. Хотя бы из чувства самосохранения. Чтобы, потеряв часть, не утратить все. Чтобы не остаться нос к носу с рассвирепевшим противником безоружным.

Допустим, одну-две дискеты покойный Иван Степанович хранил в потайных местах дома. И их преступники, конечно, обнаружили. Не могли не обнаружить. Слишком много было поставлено на карту.

Заранее предполагая подобный исход, Иван Степанович часть дискет растащил по друзьям. Вот ведь даже на язык просится множественное число. Не бесперспективное единственное.

«Часть дискет». А не «дискету».

Одна из этих дискет случайно попала Сан Санычу.

Что тоже косвенно подтверждает предположение о их множественности. Сан Саныч не был самым доверенным другом убитого Ивана Степановича. Почему же он принес дискету — самое дорогое, что у него было, именно ему? А если бы Сан Саныч по невнимательности или разгильдяйству потерял ее, повредил, в мусорное ведро выкинул? Если бы просто-напросто сгорела его квартира? Что, такого не может быть? И что тогда? Всё прахом? Прости-прощай последняя надежда?

Нет, Иван Степанович был слишком осторожным и аккуратным человеком, чтобы не предусмотреть подобной случайности. Чтобы не подстраховаться.

Дискета не могла быть в единственном экземпляре.

Но не могло быть и сто и даже десять дискет. В противном случае невозможно было бы сохранить заключенную в них тайну.

Дискет было несколько. От трех до шести.

Одна-две у самого Ивана Степановича, где-нибудь поближе, чтобы быстро и легко можно было достать. И еще две-пять в прочих местах. Скорее всего три. Будем считать, что три.

У Сан Саныча — одна. Где-то еще как минимум две.

Так?

Скорее всего так. Уж очень похоже на правду!

Отсюда следующий вопрос — где могут находиться эти дискеты?

Да там же, где и все прочие, — дома, или у родственников Ивана Степановича, или у его друзей. Примерно таких, как Сан Саныч. Возможно, не все их отыскали преступники. Возможно, какую-нибудь пропустили. Вот ее-то и следует найти. По крайней мере попытаться найти. В ней — вся надежда на спасение.

Дома у Ивана Степановича искать безнадежно. Там наверняка бандиты перерыли все вверх дном. У них было на это большое желание и немерено времени. Хозяин случайно вернуться в квартиру не мог. Уж они это знали лучше, чем кто-либо.

Родственники? Тоже проверены. Наверняка не один раз. Но уточнить не мешает.

Сан Саныч позвонил жене покойного и в ходе типичной о том о сем беседы узнал много интересного.

Совсем недавно квартиру его престарелой матери залили верхние жильцы. Что-то у них потекло, когда они отсутствовали. Так залили — что мебель плавала. Ремонт ей сделал жэк. Сделал бесплатно и без многомесячных хождений по инстанциям. Пришедшие рабочие ободрали до кирпичей стены, отскоблили потолки и даже перестелили полы. Справились в три дня! Вот какие молодцы!

Подобные скорости ремонта были Сан Санычу знакомы.

В общем, старушке повезло.

А вот еще одним родственникам — нет. Их обокрали. Взяли немного, но переломали все, что можно было переломать. Вплоть до половиц.

И это тоже было знакомо.

А как насчет дачи? А дача просто сгорела. В пепел! И значит, и все, что находилось в ней, тоже сгорело.

Ловчий трал проскреб по второму кругу. Чтобы самую мелкую рыбешку не пропустить.

Искать дискету дома и у родственников было безнадежно.

Оставались друзья и коллеги.

Сан Саныч встретился с Борисом.

— Необходимо узнать всех друзей и сослуживцев Ивана Степановича, с которыми он контактировал в последние десять лет жизни. Пошуруй по своим каналам. Это возможно?

— Допустим. А дальше что?

— А дальше мы разобьем список на две равные части и обойдем все эти адреса ножками.

— На предмет?

— На предмет поиска дискеты. Еще одной дискеты. Я не верю, что Иван Степанович не заховал еще где-нибудь дубликат единственной своей козырной карты. Не мог он доверить всю информацию одному человеку.

— Тем более такому безответственному человеку, как ты, — добавил Борис.

— Когда это будет возможно?

— Когда ты добудешь пол-ящика хорошего коньяка.

— Зачем?

— Затем, чтобы получить эту информацию. Из расчета — бутылка за фамилию.

— А почему только пол-ящика?

— Потому что другие пол-ящика причитаются с меня. Как я понимаю, это дело теперь наше общее дело? Соответственно, и расходы должны делиться пополам.

А ты пока обойди всех наших и предупреди о нарушающих правила дорожного движения самосвалах и являющихся без вызова доброхотах-врачах. Пусть лишний раз по улицам не гуляют, двери незнакомым людям не открывают и к окнам не подходят.

Фамилий нашлось меньше, чем ожидалось, — только на шесть бутылок. Но взяли все двадцать. За скорость исполнения заказа.

С первыми четырьмя фамилиями разобраться было нетрудно. Ребята были свои, хотя в одних кабинетах с Сан Санычем и Борисом не сидели. Зато с Иваном Степановичем сидели. Не по одному месяцу.

Им достаточно было намекнуть, что гибель их сослуживца не была случайностью и что вещь, местоположение которой злодеи у него выпытывали, возможно, была передана в их руки.

Было такое?

Только да или нет — без подробностей. Без подробностей — чтобы сослуживцы не заподозрили чего-нибудь нехорошего.

Все четверо сказали нет.

Пятый и шестой ничего сказать не могли, потому что умерли. Один — год тому назад, другой три месяца.

Борис с Сан Санычем отправились по этим двум последним адресам.

— Я к вам от Ивана Степановича. Сослуживца вашего отца.

— Но ведь он…

— Да, он был убит. Но дело в том, что перед смертью он передал вашему отцу один документ. Чужой документ. Вы не в курсе?

— Нет, я ни о чем подобном не знаю.

— Вы бы не были против, если бы я осмотрел его комнату?

— Был бы.

— Но это очень важно.

— Если это так важно — ступайте в прокуратуру и возьмите санкцию на обыск.

— Вы меня неправильно поняли…

— Считайте, я вас никак не понял. До свидания.

И дверь захлопнулась. Чуть нос Сан Санычу не прищемив.

— Ну, как успехи? — спросил при встрече Борис.

— Попросили санкцию и тут же попросили.

— Как попросили?

— За дверь попросили.

— Санкцию, говоришь? Будет им санкция. Готовь деньги еще на пол-ящика коньяка.

Через день ответственного квартиросъемщика вызвали в военкомат. На трехдневные офицерские курсы. У Бориса были обширные знакомства. А коньяк уважают пить не одни только милицейские чиновники. Офицеры армии тоже.

— Получай санкцию, — сказал Борис. — Сроком на три дня. Хватит?

— Одного хватит. Только как остальные члены семьи?

— Нет у него остальных членов. Были, да давно сплыли. Я в жэке по прописке проверял. И еще со старушками задушевно поговорил. Жлоб он. Не выдерживает с ним никто больше полугода. Так что действуй. Дорога чистая до самого горизонта.

— И ветер в спину?

— И ветер. Чуть пониже спины…

Глава 41

Замки с помощью когда-то давно конфискованного набора отмычек заранее вскрыл Борис. Сан Саныч пришел вслед за ним, через двадцать минут, в уже незапертые двери.

— Я — мебель и вещи. Ты — строительную основу, — распределил обязанности Борис. — Книги и прочую мелочевку — вместе. Если до того ничего не обнаружим. Лады?

Сан Саныч согласно кивнул. Во всем, что касалось взламывания дверей и сейфов, отключения мудреных сигнализаций, поиска тайников, — Борис был дока. Здесь с ним лучше было не соревноваться.

— Не вздумай халтурить. Я вторым кругом проверю!

— Какая, к черту, халтура? Не грибы ищем! Осмотр Полковник начал, как и положено, с прихожей. Ощупал обивку на входной двери.

Внимательно, сантиметр за сантиметром, осмотрел стены, пол.

Никаких повреждений естественного фона не заметил. Двинулся дальше. Вдоль внутренней стены. Справа налево и снизу вверх. Расчерчивая осматриваемые площади на двухсантиметровые, тщательно исследуемые, полосы.

Так, не пропуская ни одного простенка, ни одной ниши или стенного шкафа, он, обойдя всю квартиру, должен был вернуться в исходную точку — к входной двери. Именно так проверяют помещения, когда по-настоящему желают что-то найти.

Сан Саныч осматривал только строительные конструкции: стены, потолки, полы, косяки и двери.

В туалете.

В ванной комнате.

В кухне.

В большой комнате.

В маленькой.

В прихожей.

И когда ничего не обнаружил — по новой: в туалете… в ванной… в кухне… в комнате… еще в одной комнате… в прихожей.

Борис шел в обратном порядке, осматривая мебель и вещи. Он аккуратно растворял шкафы, простукивал полки, перещупывал одежду, протыкал тонким шилом ковры и паласы и землю в цветочных горшках.

Массивную мебель отодвигали от стен общими усилиями, предварительно приподняв простейшим домкратом и загнав под ножки толстые, пропитанные вазелином, для лучшего скольжения, тряпки и специальные роликовые «лыжи».

Нельзя сказать, чтобы поиски были безрезультатными. Отыскались две денежные заначки в тайниках под полом. Какие-то бланки с печатями за ванной. Мелкокалиберный, без заводских номеров, пистолет под подоконником.

Много чего интересного обнаружилось. Кроме того, что нужно было.

Неужели все-таки здесь ничего нет?

Но тогда и вообще нет. Этот адрес последний. Другой, внушавший надежды, оказался и вовсе безнадежным. Если не сказать больше. Тот адрес от фундамента до крыши разобрали по кирпичику и вывезли на свалку работники СМУ номер 17, чтобы построить на освободившемся месте новый дом. Если и была там дискета, то ее сровняли с землей гусеницами бульдозеров.

— Что у тебя?

— Ничего. Стерильная чистота.

— И у меня то же самое.

— Может, тогда передохнем?

Обессиленные поисками, Сан Саныч и Борис уселись на чужой кухне, сварили чужой кофе и выпили его из хозяйских чашек.

— Так долго мы не выдержим. Предлагаю спать. По очереди. По четыре часа. Как в карауле.

— А если вдруг вернется хозяин?

— Не вернется. Он за триста километров отсюда. Отдает священный долг. Под присмотром высшего офицерского состава. Это надежно. А на тот случай, если вернется, — дверь не сможет открыть. По причине выхода из строя замка.

— Ты постарался?

— Я. И завод-изготовитель, запускающий в производство подобную халтуру. Пока он ключом в замочной скважине ковыряется, пока дверью трясет и жалуется соседям, мы все здесь успеем привести в божеский вид и даже посуду помыть. А когда он, отчаявшись, пойдет за слесарем, мы по-тихому слиняем. В крайнем случае через окно. Здесь только второй этаж.

— Нам и одного много. Не молодые.

— Ерунда. Вниз падать — не вверх карабкаться. На это сил не надо. Только вес.

Следующие шестнадцать часов работали посменно, как и предлагал Борис. Один спал, другой осматривал помещение и через каждые несколько минут толкал спящего в бок, чтобы старческий храп и сонные вскрики не привлекли внимания прохожих на прилегающих улицах.

Последними пересматривали книги. Каждую обложку.

Ни-че-го!

— Будет, — сказал Сан Саныч. — Пора подводить итоги. Дискеты здесь нет. А если и есть, то найти ее мы не в состоянии. Продолжать поиски бессмысленно. Мы лишь в третий раз перещупаем то, что уже щупали дважды. Надо признать, что мы проиграли. Или ты имеешь на этот счет другое мнение?

Борис досадливо отбросил в сторону толстый том.

— Сколько нам, на твой опытный взгляд, потребуется времени на приборку? Борис оглядел комнату.

— Если на капитальную, чтобы комар носа не подточил — часа полтора. Если с поправкой на профнепригодность хозяина квартиры — можно не убираться. Вся мебель стоит там, где стояла, все вещи лежат на своих местах. А на мелочи он внимания не обратит.

— Тогда уходим сейчас?

— Тогда уходим.

Они проиграли не отдельный бой, они проиграли всю войну. Им нечем было противостоять напору преступников. Они остались безоружными против превосходящих сил атакующего противника. Они не смогли вернуть то единственное средство, которое могло перевесить чашу весов военной удачи в их сторону.

Они были обречены.

Их должны были убить если не сегодня, то завтра.

Затирая за собой возможные следы, остановились возле входной двери.

— Я первый, — показал Борис. — Ты следом.

На лестничной клетке было спокойно. Но все равно постояли, прижавшись ушами к замочным скважинам, еще минут пятнадцать.

Тихо!

Открыли дверь. Вышли не таясь — не в кино, чтобы протискиваться в чуть приоткрытые двери и по-пластунски красться вдоль стен. Теперь изображать злоумышленников было глупо и опасно. Теперь надо было действовать открыто и нагло, чтобы если кто что и заметил, ничего бы дурного не заподозрил. Уверенность в отличие от робости подозрений не вызывает.

В крайнем случае можно уверенно наврать, что они дальние родственники вот этому самому жильцу, который на время отъезда поселил их у себя. Или вообще сказать, что жилец скоропостижно, двадцать минут назад, помер и теперь, согласно новому ордеру, жильцы они. Будем знакомы.

Замки Борис закрыл так же, как они и были закрыты до их визита. На два оборота.

— Всё. Пошли, — махнул он, сделав шаг к лестнице.

Но вдруг остановился. И еще раз посмотрел на дверь.

— Ты что-то забыл? — спросил глазами Сан Саныч.

Борис не ответил. Он вновь подошел к уже осмотренной квартире.

И вытащил шило.

— Ты что? Решил с досады нахулиганить? Обивку ободрать? — тихо спросил Сан Саныч.

— Ага, обивку, — ответил Борис и ткнул шилом в пузырящийся на двери дерматин.

И еще раз ткнул.

И еще.

И еще сто раз через каждые два-три сантиметра.

Черт его знает, что заставило Бориса в последний момент изменить свое решение и вновь, уже с лестницы, вернуться к осмотренной квартире. Словно кто-то под руку его подтолкнул. Под ту, в которой было зажато шило.

Может, интуиция. Может, случай. Но вернее всего, опыт. Тот, который говорит, что если хочешь что-то отыскать, то начинай искать не за порогом, а до него, лучше даже от самых дальних границ объекта. Чтобы охват побольше был. В точности как у рыбаков: надеясь иметь богатый улов — распускай самый длинный трал. С самыми мелкими ячейками.

Немало огородов и дорожек, ведущих в чужие дома, перекопал за время работы сыскарем Борис. А тут поначалу маху дал. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Поторопился от посторонних глаз за дверью спрятаться. И только когда в самой квартире ничего не нашел — спохватился. Вспомнил о том самом пороге. И вернулся.

Почему бы в самом деле бывшему хозяину квартиры не устроить тайник не внутри, а снаружи своего жилища? Кому придет в голову искать его там, где он сам просится в руки. Истина старая, еще в классической литературе описанная: если желаешь надежно припрятать какую-нибудь особо ценную вещицу — оставь эту вещицу на самом видном месте. И тогда ее не заметят.

Борис споро ощупывал шилом невидимую ему поверхность, фиксируя на лезвии ногтем каждое новое расстояние от дерматина до двери.

— Есть! — напряженно сказал Борис.

— Что есть? — переспросил Полковник.

— Не знаю что, но оно на полсантиметра выступает над поверхностью двери.

— А форма?

— Квадрат. Примерно десять на десять сантиметров.

— Квадрат? — заволновался Сан Саныч. — Похоже. Очень похоже. Просто один к одному! Неужели нашли? — и на радостях ткнул Бориса кулаком под ребра. — Нашли ведь!

— Потише резвись. И вытащи бритву. Я дверь буду резать.

— Может, не резать? Может, аккуратней? Без следов, — насторожился Сан Саныч.

— Некогда аккуратней. И потом, о чем ты говоришь? Какой, к дьяволу, след? Мы же не внутри квартиры. Мало ли кто мог ободрать чужую дверь. Бритву давай!

Борис раскрыл опасную бритву и полоснул по дерматину. И еще раз — по утеплителю. Протиснул в узкую прорезь руку. Напрягся.

— Ну?

— Баранки гну!

Где-то на верхних этажах хлопнула дверь.

— Быстрее! — поторопил Сан Саныч.

Теперь, когда долгожданная добыча была уже почти в руках, не хотелось лишаться ее из-за случайного пустяка.

Борис резко выдернул руку из разреза и сунул ее в карман.

По лестнице вниз стучали шаги.

— Уходим! — потянул его за руку вниз Сан Саныч.

— Погоди! — приостановился Борис. — Тут еще одно дельце есть, — и, дотянувшись, наотмашь и крест-накрест резанул еще одну дверь. Для маскировки. Чтобы не думали, что хулиганов интересовала одна-единственная дверь.

— Ты бы еще весь подъезд испакостил, — проворчал Сан Саныч.

— И испакостил бы, кабы время было. Ветераны побежали вниз.

— Вот ведь паразиты, — услышали они голоса на площадке, где только что были. — Взяли двери изрезали. Кому они мешали! Сколько раз предлагал поставить замок на подъезд.

— Не замки надо ставить, а ловить и драть их как Сидоровых коз. А лучше уши обрывать и при входе в подъезд на ниточках развешивать. Чтобы неповадно было.

— Ну ты скажешь тоже — уши.

— А что, я бы так и сделал… Ветераны, словно нашкодившие школьники, выскочили во двор.

— Куда рвем? — крикнул на ходу Сан Саныч.

— Сигай налево. Во дворы. Там не догонят.

И пыхтя, переваливаясь и подгоняя друг друга, старики потрусили к ближайшей арке. Как будто кто-то мог покуситься на их уши. Как будто кто-то мог признать в двух почтенного возраста пенсионерах дворовых хулиганов.

— Ух! Все. Я больше не могу, — сказал Борис.

— Я тоже, — признался Сан Саныч. И удачно сбежавшие с места преступления ветераны без сил упали на первую же скамейку.

— Ты чего побежал? — спросил, отдуваясь, Полковник.

— Чего, чего? Там же народ спускался.

— Дурак ты, Борис. Кто бы на нас подумал? Постояли бы вместе с ними перед испорченными дверями, повздыхали, посетовали на нынешнюю молодежь. Потом бы спросили какой-нибудь адрес и пошли себе спокойненько. Что ты с места сорвался как ошпаренный?

— А ты чего?

— Потому что ты первый побежал.

— Я первый? Ты себя не видел. Полудурок старый. Так бежал, что собственный живот чуть не обогнал.

— Я?

— Ты.

— А ты…

— Ладно, старый, — поднял руки вверх Сан Саныч. — Капитулирую. И признаю свою вину. Во всем. Даже в том, что не совершал. Сегодня на твоей улице праздник. Сегодня ты герой дня. Глумись надо мной, как душе твоей будет угодно. Все стерплю. Скажешь — на колени по такому случаю перед тобой бухнусь. В знак особой признательности.

— Денежное вознаграждение было бы, конечно, предпочтительней. Но в крайнем случае согласен и на коленки, — милостиво согласился Борис.

— Будут коленки. И прочие возможные в рамках двухмесячной пенсии вознаграждения, — пообещал Сан Саныч. — Показывай. Не томи.

Борис заговорщически подмигнул. Вытащил из кармана изъятый им из-за обивки предмет. И раскрыл ладонь.

На руке лежала толстая металлическая табличка с выгравированным на ней порядковым номером квартиры.

С давным-давно проржавевшей цифрой 39.

Глава 42

— Все, — сказал Сан Саныч. — Теперь точно все! Можешь приклепать эту табличку на свой могильный камень. Тем более он не за горами.

— Ни черта не понимаю! — расстроился Борис.

— Чего непонятного? Ты оказался банальным подъездным хулиганом — обивки бритвой полосуешь, таблички вот с дверей добропорядочных граждан отдираешь. Резвишься, думая, что по причине твоего уже неразумного возраста тебе с рук сойдут твои безобразные художества. В общем, типичный балбес-переросток из неблагополучной семьи.

— А если без ерничества? Если серьезно?

— А если серьезно — то сидим мы в дерьме по самое горло. И не сегодня-завтра начнем хлебать. Пока не потопнем. До смерти.

Без той дискеты мы не жильцы. А искать ее больше негде. Вся надежда была на этот адресок.

— Может, ее здесь и не было?

— Может, и не было. А может, ее до нас нашли. Более удачливые конкуренты.

— И что же теперь?

— Сушить весла. И плыть по течению. Тут недалеко…

— Может, они еще где-нибудь есть?

— Есть. Одна точно. У генерала. Борис обреченно покачал головой.

— Генерал высоко сидит. До него нам не допрыгнуть. Пупки по дороге развяжутся.

— Может, и не допрыгнуть. Но идти больше некуда. Этот адресат последний.

Борис внимательно взглянул в лицо Сан Санычу.

— Ты что-то придумал?

— Ничего я не придумал. Кроме банального попрошайничества. Может, он поймет, что нам и так жить осталось недолго. Поверит, что о сути предмета осведомлен я единственный. Может, ему будет довольно одного меня? Зачем ему все жизни?

— Может, и поймет, — вздохнул Борис. — Но вряд ли. Генералы понимают только маршалов. Значит, пойдешь? — еще раз спросил Борис.

— Пойду!

— А нам как быть? Ждать у моря погоды?

— Наверное, ждать. Ничего другого не остается. На самый крайний случай я вам оставлю свои подробные показания. Обо всем и обо всех. От самого начала до самого конца. Кроме пионерского лагеря. Если я не вернусь, попробуйте с ними поторговаться. Попробуйте выторговать хотя бы Марину с дочкой.

— Попробуем. Чего ж не попробовать. Только вряд ли чего добьемся.

— Если не выторгуете жизнь, так хоть погромче хлопните напоследок дверью. Передайте все то, что я вспомню и напишу, журналистам. Свалить они их с постов не свалят, но, может, хоть перышки пощиплют. Ничего другого я предложить не могу. К сожалению.

— Может, передумаешь? Может, не будешь напрасно бисер перед лампасами метать?

— Я бы передумал. Я бы не метал. Если бы это касалось одного меня. А так — не могу.

— Когда пойдешь?

— Завтра. Сегодня все напишу, завтра тебе передам. И завтра же пойду.

— Ну что ж. Это твое решение. Удерживать тебя силой я не могу, — сказал Борис. — Жаль, что так все получилось.

— Жаль, — согласился Сан Саныч, вставая и уходя прочь. Все дальше и дальше.

— Эй, Полковник, — крикнул ему вдогонку Борис.

— Что еще? — обернулся Сан Саныч.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За эти последние недели. За драку. За возвращение в молодость. И, наверное, даже за смерть. За такую смерть. Не в богадельне, не в казенной постели, где до тебя тихо испустили дух полета человек. За смерть в бою! Конечно, хорошо было бы еще пожить. Но если умирать — то только так. Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда счастливо тебе, Полковник. И удачи!

Глава 43

— Генерал! Я прошу у вас аудиенции, — сказал Полковник по телефону.

— Кто это? Сан Саныч? Ты? Отчего ж так официально? Мы вроде бы не чужие. Можно сказать, не один пуд соли в ведомственной столовке скушали.

— Оттого и официально, что дело официальное.

— Ну, тогда заходи ко мне в приемную. Я распоряжусь. Ты по какому поводу?

— По поводу переданной вам дискеты. И смерти Михася.

— Дискеты? И смерти? Знаешь, давай сделаем так — здесь на службе у меня действительно суетливо, если я и смогу с тобой встретиться, то лишь на несколько минут. А вот после работы — хоть на всю ночь. Считай меня в полном твоем распоряжении. Поговорим. Повспоминаем. Коньячку попьем. Ты не против?

— Где и когда?

— В восемнадцать ноль-ноль. У бюро пропусков. Я вышлю за тобой машину.

В восемнадцать ноль-ноль машина была у крыльца.

— Давай, Саныч, забирайся, — распахнул дверцу генерал.

— Куда мы?

— На дачу. Дома у меня ремонт. Грязь и бардак. Там нормально не расслабиться.

Машина, мягко приседая на рессорах, катила по асфальту. Из города. Гаишники ее не останавливали. Они знали начальственные номера наизусть.

— Ну, как живешь? — спросил генерал.

— Живу, — ответил Сан Саныч. — Пока. Генерал усмехнулся и замолчал. До самой дачи.

— Машину подгонишь завтра с утра. К восьми, — приказал генерал водителю. — Ты не против, Полковник, погостить у меня до утра?

Сан Саныч неопределенно пожал плечами.

Зашли внутрь. Дача была скромненькая. По нынешним-то воровским временам.

— Располагайся. Вон кресло. Вон холодильник и бар. Уничтожай все, на что глаз упадет. Не стесняйся.

— Я не коньяк сюда пришел пить. И не икру лопать.

— Даже так? Ну, тогда рассказывай, зачем пришел. — Генерал упал в кресло напротив.

— За дискетой.

— За дискетой? За какой дискетой?

— За той, которую я вам передал. Из рук в руки.

— Да брось ты! Не помню такого. Убей, не помню.

— Убил бы. Но мне не смерть ваша нужна, а дискета.

— Может, ты чего-нибудь путаешь? По старости. Может, ты не мне давал, и не дискету, и вовсе даже не давал?

— Мне нужна дискета, которую мне передал покойный Иван Степанович и которую я передал вам в надежде на определенные следственные действия по заключенной в ней информации.

Генерал расстегнул китель, отбросил в стороны полы.

— Ладно, давай откровенно. Чтобы время не тянуть. Дискету я тебе не отдам. Даже если бы я очень захотел ее отдать. Это дело вышло за рамки моей компетенции. Если я пойду тебе на уступки — я подставлю под удар свою голову. А ей цена не маленькая. Единственно, чем я тебе могу помочь, — это из уважения к нашему совместному прошлому устроить тебя до конца дней в один очень закрытый пансион. Роскошеств там не обещаю, но нормальный уход и питание до самой смерти — вполне.

— А как же все остальные?

— Остальные — это остальные. А ты — это ты.

— Я не могу принимать решение, не имея гарантий в отношении моих товарищей. Я требую…

— Он требует! Не смеши меня! Что ты можешь требовать? Какие гарантии? Взгляни на себя. Ты немощный старик. Тебе утку через каждые полчаса надо подносить, чтобы штаны не намокли. А ты — «требую»!

Спустись на землю. Твои требования остались в прошлом. Сейчас даже я не могу себе позволить ничего требовать. С ними, — задрал генерал палец к потолку, — с позиции силы не разговаривают. Только просьбы.

— Ну и что, удовлетворяют?

— Кого?

— Просьбы удовлетворяют?

— Удовлетворяют. В полной мере. Ты это хотел услышать? Может, хватит из себя бескорыстного героя корчить? Ты думаешь, я очень рад принесенной тобой дискете? Думаешь, от восторга в ладоши хлопаю? Так вот, смею тебя уверить, — нет. Я из-за нее в такой переплет попал, что не знаю, как выпутаться. Мне теперь в пору не о благополучии думать — о сохранении жизни. Знал бы, еще тогда ее, проклятую, спалил, а пепел тебя сожрать заставил. Чтобы ты нормальных людей не баламутил и под удар вместо себя не подставлял.

— Ее и сейчас сжечь не поздно.

— Сейчас поздно. Сейчас все обо всем знают. Теперь я могу только торговаться за жизнь. И за соответствующее материальное вознаграждение. Потому что просто так, задарма, рисковать не хочу. Вот такую свинью ты мне подсунул. Жирнущую. Так что о милосердии к сединам теперь можешь не взывать. И на совесть не давить. Мне мой китель к телу ближе ваших пенсионных пиджачков! Уяснил?

— Как будто, — ответил Сан Саныч. Прав был Борис — сторговаться не получится. Потому что торговаться нечем.

— Вот что я тебе скажу, генерал. Сволочь ты. Первостатейная!

— А это как угодно. Если тебе так легче — можешь считать меня сволочью.

Сан Саныч поднялся, прекращая разговор.

— Куда это ты собрался? — ухмыльнулся генерал.

— Домой.

— Хочешь не спросясь покинуть давший тебе приют кров? Не выйдет. Нет тебе хода отсюда. Не могу я теперь оставить тебя без присмотра. Мало ли каких дров ты, по старческому маразму, надумаешь наломать. Мне рисковать нельзя.

— Угрожаете?

— Трезво рассуждаю. До тех пор, пока я не урегулирую свои отношения с известными лицами, тебе, Полковник, придется находиться на моих глазах. Или…

— Или что?

— Или то! Самое!

— Михась тоже попал под «или»?

— Михась, равно как и все прочие, попал под тебя. Как под танк. Кто просил тебя втягивать их в свои дела? Если себя не жалко, почему о других не думал?

— Значит, Михася ты?!

— Не я. Они. Но я, естественно, не протестовал. Вы сами вынесли себе приговор. Своей чрезмерной любознательностью. Что им делать, как не избавляться от вас по одному? Длинные, любопытствующие носы отсекают вместе с шеями!

— Следующий я?

— Ты последний. Ты свидетель. Ты мне нужен. Против них. Если вдруг дело дойдет до драки.

— А если я откажусь?

— Вот тогда и будет «или». Только не такое, как ты ожидаешь. Я запру тебя в следственном изоляторе по подозрению в соучастии в массовом убийстве на территории бывшего пионерского лагеря «Смена». До времени изолирую. И еще пару надзирателей приставлю, чтобы ты глупостей не наделал.

— Хотите удержать меня силой?

— Полусилой. Силы для тебя много. Как и чести.

Сан Саныч пошел к двери.

— Не делай глупостей, — чуть громче, чем обычно, сказал генерал.

В руке у него отсветил вороненой сталью табельный «Макаров».

— Будете стрелять?

— Буду! А потом вызову оперативников и оформлю проникновение в чужое жилище с целью ограбления.

Сан Саныч сделал еще шаг. Сзади клацнул затвор.

— Замри!

— Опусти пистолет. Несолидно генералу оружием баловаться, — раздался голос. Голос Бориса.

Он стоял снаружи, за приоткрытым окном. Генерал удивленно приподнял бровь.

— Так ты, Полковник, не один?

— А мы всегда вместе, — ответил Борис. — Саныч, забери у него пушку, а то мне надо в комнату зайти. Он генерал сугубо канцелярский, с оружием обращаться не умеет, еще бабахнет по неосторожности.

— Ну вы придурки, — удивился генерал, небрежно отбрасывая пистолет. — Устроили оперетку и думаете, что чего-то добились? Ну посижу я так с часок или три, а потом спецбригаду вызову.

— Не вызовешь, — сказал Борис. — Потому что эта бригада тебе еще более опасна, чем нам.

Генерал только головой покачал. Словно имел дело с неразумными, не ведающими что творят детьми.

— На что вы надеетесь, пенсионеры?

— Вот на это, — ответил Борис. — Слышь, Саныч, не в таких коробках твои дискеты хранятся?

В руках у Бориса была квадратная, десять на десять, запаянная с одного конца металлическая коробка. Такая же, как была когда-то в распоряжении Полковника.

— Где ты ее нашел? — не сдержавшись, ахнул Сан Саныч.

— Там, где теперь уж точно нет. Ты был прав, когда предполагал, что Иван Степанович не ограничится передачей в надежные руки одной только дискеты. Рук было несколько. Он страховался. Он не хотел доверяться случайности. Ну что, генерал, поторгуемся?

Генерал нервно заелозил на кресле.

— О чем нам торговаться? Разве что-то изменилось?

— Все изменилось. В корне. Теперь у нас есть то же, что и у тебя. Теперь наши шансы равны.

— Вы хотите сказать, что будете публиковать имеющуюся у вас информацию? Но это глупо. Вас сомнут.

— Мы не будем публиковать информацию. Вовсе нет. Мы будем шантажировать этой информацией твоих новых хозяев. От твоего имени.

— То есть?

— Вот сейчас, отсюда, мы позвоним по некоторым взятым наугад телефонам и скажем, что вы не согласны с ранее оговоренной ценой, что вы запрашиваете больше. Много больше. Пусть они решат, что вас обуяла жадность. Что договориться с вами затруднительно.

Или изобразим из вас борца за идею, который ни на какие компромиссы идти не желает. Но желает торжества закона и справедливости.

Или позвоним одним, предлагая информационный компромат против других.

Или…

В любом случае они быстро установят телефон, с которого прозвучал неприятный для них звонок, и убедятся, что находится он не где-то вообще, а непосредственно здесь, на вашей персональной, куда не так-то легко проникнуть постороннему, даче. И еще смогут легко узнать, что сегодня вы отдыхаете на ней.

Какие они после всего этого сделают выводы?

— Чушь, — рассмеялся генерал. — Я всегда смогу с ними договориться. Смогу объяснить, что произошло.

— Может быть, и сможете. Но после. Когда информация уже пойдет гулять по городам и весям. Вы думаете, они вам это простят? Хотя бы одно то, что вы тянули время?

Вы думаете, что вы успеете объясниться? Оправдаться? Что у вас будет время для конфиденциальных встреч?

Ведь они абсолютно уверены, что дискета осталась одна. Значит, откуда может исходить утечка информации?

С вами нянькаются только до тех пор, пока вы молчите. Ваша персональная цена без способной заговорить дискеты — копейка в базарный день. И даже меньше — когда информация выпорхнет наружу. Как только они узнают, что вы утратили монополию на тайну, — торговля кончится. И, как говорится в старинных романах, заговорят кинжалы.

Я правильно все излагаю?

— Вы блефуете! У вас нет дискеты. У вас есть только оболочка, — замотал головой генерал.

— Полноте. Разве мы похожи на шулеров? У вас есть в доме компьютер? Хотя, впрочем, он не нужен. Я успел просмотреть информацию. И даже кое-что запомнить. Например, дело номер 27. Депутат Абрамов В.П. Изнасилование несовершеннолетней в городе Ростове в 1971 году. Присвоение казенных средств в 1979-м. Сокрытие преступления в… Или небезызвестный всем нам Семушкин Г.А… Или…

— Довольно. Что вы хотите?

— Другую дискету. До пары.

— Но это лишь вдвое усугубит ваше положение.

— Зато вдвое облегчит ваше, генерал. Вы расскажете, что подверглись нападению отъявленных, в нашем лице, хулиганов, которые в рукопашной борьбе отобрали принадлежавшую вам дискету. Для пущей убедительности мы оставим на вашем теле следы многочисленных побоев и пыток. Я лично оставлю. С превеликим удовольствием. И Сан Саныч тоже.

— Но меня все равно вычистят.

— Если бы вы были простым пенсионером, то да. Непременно. Но облеченного властью генерала, я думаю, трогать не будут. Зачем им лишнюю пыль поднимать? Ведь без информации вы опасны не больше, чем упавший вчера кирпич. Им дискета нужна, а не ваша одиозная личность.

Они будут гоняться за нами. С вашей помощью. Они охотятся за владельцами информации. А не за всеми подряд. Неужели непонятно?

Изымая дискету, мы принимаем удар на себя, тем выводя из-под него вас.

Но мы не настаиваем. Мы можем оставить все как есть. И действовать по одиночке. Как кому заблагорассудится.

И потому я снова спрашиваю: есть ли у вас в доме компьютер? Потому что обзванивать клиентов с любого другого телефона наименее выгодно, чем с вашего, генерал.

— Зачем вам дискета?

— Затем же, зачем и вам. Для облегчения быта пенсионеров. И отдачи памяти погибшим в бою товарищам. Мы слишком пострадали во всех этих околобоевых действиях, чтобы не потребовать взамен хоть какой-то компенсации. Только в отличие от вас у нас аппетиты пенсионные. С нами сторговаться будет легче. Вы даже можете выступить посредником. Чтобы получить комиссионные. Ведь комиссионные — это лучше, чем ничего?

— Мои гарантии?

— Отсутствие у вас дискеты. Более надежных гарантий быть не может.

Борис бил наверняка. Не было у генерала другого выхода, как согласиться. Вернее, был, но неприемлемый для него — застрелиться, не перенеся позора капитуляции.

Дискета била дискету. Информация уравновешивала информацию.

— Черт с вами. Берите! — хорошо поставленным командным басом заорал генерал. — Что б вас разодрало! Идиоты старые!

— Только без истерики. Проигрывать надо со вкусом и чувством собственного достоинства. Если не знаете как, смотрите хронику второй мировой войны, посвященную капитуляции Сталинградской группировки немцев. Там все очень художественно показано. Учитесь у великих неудачников.

И еще одно маленькое одолжение. На прощание. Не будете ли вы столь любезны отдать приказ охране о беспрепятственном нашем прохождении за территорию ведомственных дач. На вашей личной машине. А то мне, признаться, пришлось испачкать штанишки, пока я сюда до вас, заборы преодолевая, добирался.

И не соблаговолите ли завернуть руки за спину, чтобы нам удобней было вас связать. Очень не хотелось бы до момента, пока мы не достигнем безопасного места, иметь дело с вашими, отправленными нам вдогонку, держимордами.

Заранее благодарен…

В лесу, на давно неезженной проселочной дороге, где Борис оставил автомобиль, на котором приехал, ветераны остановились.

— Ну что, Полковник, струхнул? — спросил, открывая дверцу генеральской «Волги», Борис.

— Не без того.

— И правильно. Впредь неповадно будет без приказа и необходимости голой грудью на пулеметы лезть. На то артиллерия имеется. Тяжелая. Хорошо, я подоспел. А то погиб бы смертью храбрых, но глупых.

— Как тебе удалось? — спросил все еще пораженный случившимся Сан Саныч.

— Молча, Полковник. Молча. Кто ищет, тот всегда найдет.

— Ты имеешь в виду дискету?

— Я имею в виду выход. Выход из создавшегося положения. Ну что, сел? Тогда поехали.

— И все-таки, где ты ее нашел? — еще раз поинтересовался Сан Саныч.

— Что нашел?

— Что, что? Дискету! Ну, хватит интриговать. Не томи.

— Нетерпеливый ты какой, Полковник. Прямо как курсант в краткосрочном увольнении. Все тебе до чего-то докопаться хочется.

Все влезть куда поглубже. А с того, знаешь, что бывает?

— Что?

— Преждевременный выкидыш. Плод, в том числе и мысли, созреть должен, оформиться, чтобы его населению показывать было можно.

— Ну все, считай созрел. Считай оформился. Говори, где дискету обнаружил?

— А я ее не обнаруживал.

— Как так не обнаруживал?

— Так и не обнаруживал. И не искал даже.

— А как же это? — показал Сан Саныч на металлическую коробочку.

— Ах, это? Это так, в свободное от работы время. Так сказать, народные промыслы. Это я сделал. По твоим описаниям. У тебя язык очень образный. Помнишь, ты объяснял — что искать, когда мы квартиру обыскивали. Красиво объяснял. Художественно. Как Новиков-Прибой.

— Погоди, погоди. А сама дискета?

— Какая дискета? Что ты ко мне привязался? Тебе оболочки мало? Смотри, какая работа замечательная. Ручная. Шов какой. И заклепочки…

— А дискета?!

— Ну что ты привязался ко мне с дискетой. Не было никакой дискеты. НЕ БЫ-ЛО!

— Не было? — как эхо повторил Сан Саныч. — Не было?! То есть, идя к генералу, ты ничего не имел на руках?

— Как это не имел? А коробочку ручной работы? Вот здесь шовчик, а здесь заклепки…

— Ты блефовал! — обалдел Сан Саныч. — Куклу подсовывал!

— Да, блефовал, — легко согласился Борис. — А что мне оставалось делать? С нормальной логикой из этой ситуации было не выпутаться. Вот я и подумал, отчего не помухлевать. Самую малость. Не умирать же в самом деле из-за того, что дискета одна и не у нас.

— Но как же информация? Ты же оперировал реальной информацией. С дискеты!

— Информация — да, натуральная. И именно с дискеты. Врать не стану. Но не с этой, пустой, как барабан. А с первой, которую еще ты читал. Из твоих показаний информация. Тех, что ты мне передал. На всякий случай.

— Так вот оно в чем дело! — хлопнул себя по лбу Сан Саныч. — Ведь точно. Все те же, известные мне фамилии! Ничего нового. Однако ты рисковал. Чертовски рисковал! Вдруг бы он подробности затребовал. Или какое-нибудь другое дело?

— Ну не затребовал же! Чего теперь рассуждать о том, что могло бы быть.

— А все-таки красиво ты сделал его, Борька. Как первоклассника!

— Я сделал? — переспросил Борис. — Нет, Сашка, не я его сделал. Одиночка в поле не воин. Это все мы сделали. И ты. И я. И Анатолий. И Семен. И покойный Михась. И даже те, кто там, в окопах, остался. Благодаря кому мы до дня сегодняшнего дожили.

Мы сделали! Сообща.

И никак иначе!

Машина вкатывалась в город. Ветераны молчали. Каждый думал о своем.

О том, что было.

И о том, что будет. Может быть, уже за следующим поворотом.

Глава 44

— Ты уверен, что поступаешь правильно? — еще раз спросил Борис.

— Нет, — честно признался Сан Саныч. — Но другого выхода не вижу. Если не поднимемся в атаку мы, это сделают они. Пассивная оборона исчерпала себя. Теперь кто первый успеет.

— Тогда запускать?

— Запускай!

Борис нажал на кнопку. Черная пасть факса зажевала первый лист бумаги.

— Принято.

Где-то за несколько километров от них из точно такого же факса выполз лист с фотографией хозяина кабинета. С очень старой фотографией. Может быть, даже двадцатилетней давности. С фотографией и обычными биографическими данными: родился, женился, окончил… И еще с не очень бросающимся в глаза серо-размытым штемпелем в правом верхнем углу.

Со штемпелем — «Секретно».

Едва начавшись, текст прервался. Буквально на полуслове. Вполне возможно, по техническим причинам. Вместо него начинался совершенно другой, касающийся тяжелой жизни ветеранов войны и труда. С какими-то их жалобами и просьбами. В общем, типичная, напрашивающаяся на благотворительность — мура.

— Тут ничего не понятно, — доложила секретарша. — Куски каких-то документов и еще что-то, не относящееся к делу. Скорее всего сбой на линии. Я хотела выбросить, но потом мне показалось, что на фотографии вы. В молодости. И фамилия та же. Я подумала, может, это ваши друзья. Шутят.

— Сколько раз я просил вас не отрывать меня по пустякам. У меня нет друзей. Тем более которые способны использовать для шуток официальные каналы.

Выбросьте это. Или хотя нет — оставьте.

Ступайте.

На фотографии действительно был хозяин кабинета. И действительно в молодости.

Потом этот самый хозяин хватался поочередно за сердце. За валидол. И за телефон.

— Слушай, я сейчас получил!..

— Уже знаю.

— Откуда?

— Оттуда же, откуда ты. Я то же самое получил.

— Что это? Кто это? Суки поганые! Кто санкционировал?

— Откуда мне знать.

— Слушай, ты прозвони. Провентилируй в верхах. Может, они…

— Не до нас сейчас верхам. Заняты они.

— Чем?

— Факсы читают.

— Да ты что?!

— То самое.

— Мать твою! Это что же такое происходит…

— Что, не скажу. Но то, что происходит — точно!

Борис заправлял в факс следующий лист.

— Поехали?

— Давай. Пауза.

— Принято!

Рядом с факсом лежала толстая пачка бумаги. Той, которую надо было отправлять. По всем известным адресам.

Глава 45

Зал был полон.

— …И я снова хочу повторить, что всем тем, что мы имеем сейчас, мы обязаны вам, уважаемые наши ветераны. К сожалению, вспоминаем мы об этом и говорим об этом зачастую только по большим юбилеям и праздникам. Сегодняшний день — приятное исключение…

Ветераны сидели в зале, сидели на почетных местах в президиуме и даже на приставленных к рядам стульях. Те, кому места не хватило. Сидели и только рты разевали от удивления. Такого представительного состава президиума они давно не видели. Вернее, вообще не видели. Если только по телевизору.

— Слово имеет депутат нашего высшего законодательного органа власти, приехавший специально для того, чтобы…

— …И мы не хотим отделываться пустыми обещаниями, исполнения которых вы, наши уважаемые ветераны, ожидаете десятилетиями и часто так и не дожидаетесь. Мы не болтуны и потому не будем кормить вас пустопорожними заверениями о недалеком счастливом будущем. Не завтра и не послезавтра, а сегодня, сейчас, с этой трибуны, я хочу сообщить вам, что наконец решен вопрос о предоставлении ветеранам вашего ведомства статуса и соответствующих льгот…

Представитель исполнительной власти говорил о самом больном — о жилье.

— …Рад сообщить вам, что наконец решен вопрос о бесплатном выделении ветеранам вашего учреждения двадцати квартир во вновь отстроенном доме. Более того, не далее чем завтра будет рассмотрен вопрос о строительстве целого дома в экологически благоприятном районе, предназначенного исключительно для решения квартирного вопроса работников, вышедших по возрасту и выслуге лет на заслуженный отдых.

Кроме того, в ближайшее время будет решен вопрос о выделении мест под гаражи и дополнительных садовых участков.

И кроме того…

От лица бизнесменов, частных предпринимателей и прочих коммерческих структур с безгранично ограниченной ответственностью взял слово президент бизнес-клуба, он же председатель правления ряда банков, он же соучредитель еще нескольких банков и акционерных обществ.

— …Наконец пора отдать долги, взятые у вас государством много лет назад… Мы готовы немедленно перевести на указанный нам счет деньги, предназначенные для бесплатного лечения и поправки здоровья двухсот ветеранов в лучших клиниках и домах отдыха страны… Можете считать эти деньги накопившимися за эти годы процентами…

Завершал торжественный вечер начальник управления.

— Мы рады, что наконец-то государство, его исполнительная и законодательная ветви, хозяйственники и частные предприниматели повернулись лицом к бедам и чаяниям незаслуженно забытых ветеранов. Наверное, что-то меняется в нашем Отечестве. Меняется к лучшему. Раз «сильные мира сего» вдруг безо всякого понукания вспомнили о тех, кто так нуждается в их заботе. И наша сегодняшняя встреча — лучшее тому доказательство.

В свою очередь, признаваясь в недостаточном своем и своих заместителей внимании к нуждам ветеранов, обещаю в кратчайшие сроки навести в этом вопросе порядок. Самым решительным образом. Невзирая на лица. Готов доложить уже сейчас, что за невнимательное отношение к ветеранам и по ходатайству совета ветеранов снят с занимаемой должности генерал…

Закончить свое выступление хочу еще одним приятным сообщением. Решением Коллегии нашего управления, при спонсорской поддержке ряда коммерческих и государственных организаций, пожелавших остаться неизвестными, мы из числа ветеранов создаем собственную профессиональную городошную команду. Со своей формой, эмблемой, кортами, обслуживающим персоналом. В общем со всем, что положено.

Уже через неделю вновь сформированная команда в полном составе отбывает на сборы в Канаду. Оттуда в Южную Америку. Оттуда в Европу. Для участия в товарищеских встречах по городошному спорту с любителями данного вида спорта на Западе.

Начальником команды назначен небезызвестный вам полковник в отставке Дронов Александр Александрович…

Послесловие

Несколько пожилых, отлично загоревших мужчин сидели в белых шортах в шезлонгах на пляже, на Канарских островах.

И пили пиво.

— Ну вот видишь, а ты не хотел факсы отправлять, — лениво сказал один, отпихивая ногой подбежавшего краба.

— Кто ж знал, что все так обернется? — развел руками другой.

— Хватит трепаться! Пейте пиво, загорайте и наслаждайтесь жизнью, — взмолился третий. — Ну сколько можно все о том же.

— Или сходите поищите нашу массажистку. Где она опять шляется? За что мы ей, черт побери, валюту платим? За то, чтобы она при живых нас перед импортными боями задницей вертела? Уволить ее! К чертовой матери, — возмутился четвертый. — Второй день без массажа! Куда уж дальше ехать?!

— На Азоры. А потом на Кипр, — лениво ответил первый. — Если силенок хватит…

Первым был Сан Саныч.

Вторым — Борис.

Третьим — Анатолий.

Четвертым — Семен.

Сборная команда по русским городкам.

Content

Андрей Ильин
До последней капли
(Законник — 2)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Послесловие