Андрей Ильин

История высоты № 6725

(Повесть)

Рискну представить на суд читателя одну из самых любимых своих повестей. Это не детектив, но это же Ильин. Поэтому надеюсь, что мой читатель как минимум прочтет это произведение, а как максимум сможет оценить, за что заранее хочу сказать ему большое спасибо.

·

Потом меня убили. И это хорошо. Капрал говорит, что если всех нас не убьют, мы никогда не выиграем войну. А выиграть ее нам просто необходимо. Уже 30 лет наши женщины не рожают детей, потому что мужчины тискают в руках аркебузы вместо их бедер. Они не рожают даже когда полки проходят через деревни, потому что старухи, которые помнят, как это делается, уже не могут зачать, а молодухи шарахаются, как черт от ладана, от озлобленных и вонючих солдат, которые совсем не похожи на героев их романтических грез

— Наш род исчезнет, если женщины не станут рожать, — говорит капрал — Мы должны наконец победить, чтобы помочь женщинам, иначе армия не получит новобранцев! Кто станет защищать род, если он кончится?

Давно уже никто не видел зеленых сопляков-новобранцев, не знающих, с какой стороны держаться за арбалет.

Третий взвод вымер до последнего человека, не от мечей и осколков — от старости! Один только столетний лейтенант еще держится. Но он даже не может выйти из блиндажа. Лежит на раскладной походной кровати в парадном кителе и ходит в свои парадные штаны. Возможно, он бы и встал, если бы не бляхи медалей от плеч до живота. За сто лет их сколько накопилось!

Лежит лейтенант в собственном дерьме, как в перине, блестит золотом и воняет. Раньше денщик из-под него выгребал и медали бархоткой драил — да рассыпался от дряхлости. А сам лейтенант китель вовек не снимет по соображениям субординации. Он ждет присвоения очередного звания. Ждет императора, который должен прийти и лично пришить ему новые погоны и повесить еще один орден на самый низ живота, где еще осталось место как раз для одного ордена. Тогда лейтенант скажет: «Слава императору!» — брякнет медалями и помрет.

Он 50 лет лежит на посту и, если понадобится, еще 50 лет пролежит.

Как будто императору больше дел нет, как ходить по этому блиндажу, утопая в лейтенантских нечистотах. Но даже если он придет — кто их знает, этих императоров, — он не сможет пришить новенький погон, потому что китель сгнил и материал стал прахом и не рассыпается только оттого, что лейтенант лежит смирненько, неподвижно и даже не дышит. Он каждое утро открывает глаза и громко спрашивает:

— А что, не идет ли по траншеям мой император?

Когда полгода назад противник выбил нас в поле и мы несколько недель торчали под их орудиями, как вошь на зеркале, и когда наконец отбили свои позиции, никто и подумать не мог, что лейтенант жив. И капрал приказал занять блиндаж под лазарет. Второе отделение потащило раненых по окопам к блиндажу, но еще за полкилометра почуяли, что он занят.

— Закройте дверь! Я жду императора! — отчеканил лейтенант, сдув пыль с губ. У него уже сгнили волосы и зубы, и под кожей кое-где проступила желтая кость черепа, и все же он держался молодцом. Не мог он позволить себе умереть, не получив главной награды.

— Черт его знает, — почесал под каской капрал, — может, император его родственник или друг детства. Может, действительно он припрется к нам в окопы. Война — такая карусель…

И капрал распорядился вычистить блиндаж, и кровать, и лейтенанта до парадного блеска. А взводу, на всякий случай, пришить чистые подворотнички, надраить ботинки и написать домой письма, прославляющие победы императорской армии.

Полмесяца рота саперов выгребала из блиндажа дерьмо. Удивительно, сколько дерьма может помещаться в одном лейтенанте. Они носили его лопатами, потом носилками, потом смонтировали транспортер и подогнали бульдозер. Они ковырялись вокруг лейтенанта, обливаясь потом, и он постепенно появлялся весь, как новорожденный младенец из чрева матери — вначале голова, потом грудь, живот и колени.

Полковой цирюльник очистил золой медали, пуговицы и единственный сохранившийся во рту лейтенанта металлический зуб. Спрыснул воздух все заглушающим солдатским одеколоном. Пришел писарь, произвел опись имущества, пересчитал все награды, и тут выяснилось, что за последнее время на животе у лейтенанта прибавились две новые медали «Славься, император!». Но профиль на них был выбит незнакомый.

— Это не наша медаль, потому что это не наш император, — заявил писарь. — Его наградили те, — и он показал в сторону окопов противника. — Наверное, когда они заняли наши позиции, всем находящимся в окопах выписали награды.

— Но он же не их лейтенант! — удивился цирюльник.

— Это не важно! Главное, он на момент победы находился на передовых позициях, — объяснил писарь и оприходовал новые медали.

А саперы все ковыряли и ковыряли лопатами в блиндаже, и конца-края их работе не было видно. Отработанное дерьмо подавали на-гора, и специальные команды оттаскивали его в ближний тыл. За передней линией окопов постепенно вырастал бугор, потом целый холм и даже гора.

Противник три раза высылал своих разведчиков, чтобы выяснить, для чего возводится холм и нет ли в том какого-нибудь стратегического умысла. Три раза разведчиков вылавливали, допрашивали и расстреливали возле штабной стены, а тела, для острастки, сбрасывали с аэропланов в тылу врага.

Тогда обеспокоенный противник провел разведку боем силами четырех сводных когорт, но был отбит с большими потерями. О предпринятых противником атаках доложили командующему.

— Что это за высота? — спросил командующий, наблюдая на карте значок, обозначающий болото. — От-ве-чать!

— Так точно! — отвечал полковник. — Разрешите доложить! Это, извольте видеть, бугор из лейтенантского дерьма-с! — и рассказал о лейтенанте, 50 лет лежащем в блиндаже.

— Противник не станет из-за кучи дерьма класть под наши пулеметы пять тысяч своих солдат, — сказал генерал. — Это не может быть дерьмом! Это высота особого стратегического значения!

И написал на карте, где было обозначено болото: «Стратегическая высота № 6725». А в правом верхнем углу карты поставил гриф «Совершенно секретно. Один экземпляр!»

— И запомните, капитан, — сказал он полковнику. — В военном искусстве нет термина «бугор», но есть «высота». В распоряжении вверенной мне армии не может быть бугров! Ясно?!

— Так точно! — ответил полковник, разжалованный в капитаны.

Командующий спешно созвал военный совет.

— Нам стало известно, что в районе стратегической высоты № 6725 противник сконцентрировал значительные силы, по неуточненным данным до десяти когорт! — сообщил командующий, — Поэтому приказываю сосредоточить в указанном мною квадрате все наши резервы. Войска развернуть в боевые порядки. Всех писарей, поваров и сапожников поставить под ружье! Высоту держать до последнего солдата. За отступление расстрел на месте! Господа, я вынужден быть жестоким. Этого требует отечество!

— И еще, — сказал генерал. — В соседних населенных пунктах провести поголовную мобилизацию женщин для сбора осколков в прифронтовой полосе. Ни один осколок не должен достаться врагу! Я придаю этому особое значение! — вскричал командующий, и все встали.

— Стране не хватает металла. Не из чего ковать оружие для победы! Я первый подам пример патриотизма, — и командующий срезал со своего кителя металлическую пуговицу.

— Слава императору! Слава отечеству!

— Слава! — гаркнул военный совет, пораженный мужеством командующего.

Генерал вызвал свою жену и сказал:

— Дорогая, приготовься к худшему. Наверное, мы будем отступать, и тебе придется бросить наш спальный гарнитур. Я начал крупную, возможно, историческую битву. Мужайся! — И, поцеловав жене руку, генерал поехал к маршалу просить подкрепления.

* * *

Стратегическую высоту № 6725 в спешном порядке укрепили тремя линиями окопов. Саперы зарывались в высотку по самые забрала, сооружая огневые точки, наблюдательные пункты, ходы сообщений. На сдвоенные колья навешивали ряды колючей проволоки. В прачечной в огромных баках варили серу, чтобы поливать ею наступающего противника.

Командующий, заложив руки за спину, ходил по боевым порядкам и мрачнел с каждой минутой.

— Вы не понимаете всей серьезности момента! — распекал командующий бригадных командиров. — Я вас под военно-полевой суд подведу! Это высота чрезвычайного стратегического значения. Возможно, она определит ход всей летней кампании. Сам император, — командующий задрал вверх палец, одновременно щелкнул шпорами, — выразил свою заинтересованность разработанной мною операцией. Не исключено, что сюда для ознакомления с районом боевых действий прибудет генералиссимус! И что он увидит? Вопиющее разгильдяйство! Войска не готовы к приему высокого гостя! Позор! И что он сделает со мной? И что я сделаю с вами?

— Не можем знать! — отрапортовали командиры.

— Карту! — скомандовал генерал.

Адъютанты, незаметные и услужливые, как официанты, расстелили карту.

— Работы ведутся из рук вон плохо! Здесь! — командующий ткнул пальцем в бумагу, — до сих пор не заасфальтирована смотровая площадка. Здесь не покрашены бордюры, не сметена пыль с прогулочной дорожки! А если генералиссимус надумает собственноножно ознакомиться с диспозицией вверенных мне войск? Что он увидит?

— Не можем знать! — отрапортовали командиры.

— Грязь он увидит! Ржавую проволоку. Воронки. Не научились воевать культурно? Солдаты воняют, как портовые шлюхи! Почему до сих пор не высажена дубовая роща? Где, я вас спрашиваю, дубовая роща, в которой генералиссимус, согласно плану, сможет откушать из солдатского котла? От-ве-чать!

— Противник разбомбил состав с саженцами дуба! — доложил заместитель по транспортным перевозкам.

— А вы куда смотрели? — побагровел командующий. — Это война, голубчик! Не маневры! Не блины у тещи! Надо быть готовым ко всему! Противник коварен! Из чего теперь прикажете тень для его высочества сколачивать? И возле чего теперь будет располагаться пруд с лебедями? И где он вообще, этот пруд?

— Мой генерал! Саперы заняты на рытье окопов!

— Война выигрывается не длиной окопов, а мужеством солдат и умением командиров! — гаркнул генерал. — Немедленно снять все саперные части на копку пруда и строительство дубовой рощи! На полное оборудование боевых позиций даю сутки сроку! Все выскоблить под метелку! Лужи на дне окопов осушить шинелями. Воронки завалить землей. К штабному протянуть ковровую дорожку. Колючую проволоку вдоль всего фронта отшкурить до блеска, колья покрасить! Солдатам выдать по пол-литра одеколона. Трупы переодеть в чистое белье, кровь засыпать опилками. Все! Одеколон, дорожки, белье получить на армейских складах сегодня! — командующий повернулся на каблуках и пошел к своей боевой лошади, но вдруг остановился. — Вверенная мне высота выглядит отвратительно! Такую солдат защищать не захочет! Приказываю — по склонам высадить георгины и анютины глазки! Эта высота войдет в анналы военной истории! Следует обеспечивать ей надлежащий вид!

Обсудили еще некоторые мелочи С какой стороны следует вести наступление, чтобы генералиссимусу было удобнее его наблюдать. Какую позу следует принимать убитым солдатам. Остановились на позе «Воин, до конца выполнивший свой долг перед императором», описанной в параграфе № 17 Императорского боевого устава.

— Сверим время! — в заключение сказал командующий и вытащил известные всей армии песочные часы, — 530 песчинок после полудня! — объявил он, и все перевели часы на генеральское время.

Взвод вывели на чистку колючей проволоки. Солдатам выдали крупную шкуру и бархотки.

— Проволока должна блестеть, как задница у макаки! — кричал капрал, расхаживая вдоль строя. — Я не знаю, для чего должна блестеть проволока. Не мое дело знать, для чего отдаются приказы. Мое дело их исполнять! Если каждый капрал, тем более рядовой легионер будет знать, для чего отдан приказ, он не станет его исполнять! Армия погибнет!

Чем более непонятен приказ, тем больше в нем смысла! Тем больше усердия следует выказать при его исполнении. Если подчиненный будет понимать приказ командира, чем командир будет отличаться от подчиненного?

Зачитанный мною приказ вновь со всей очевидностью подтверждает полководческий талант нашего генерала, ибо он нам совершенно непонятен! С такими командирами мы не можем проиграть войну!

Слава императору! Слава командующему! Кру-гом! Шагом марш!

Солдатам выдали по 200 грамм солдатского одеколона и отправили на передовую под граммофонный марш «Умрем за императора!».

Противник беспрерывно кидал в боевые порядки взвода арбалетные стрелы и реактивные снаряды. Осколки визжали, ударяясь о проволоку, подрезали колья. Санитары утаскивали раненых, из спин и животов которых торчали черным оперением арбалетные стрелы.

Капрал, скрючившись, сидел в наскоро отрытом окопчике, плевался землей и матерился в мегафон.

— Веселей, ребятки!.. Не посрамим чести взвода… Умрем с честью!.. Слава императору!

Солдаты лежали под проволокой и, подняв руки, шкурили железо. Ржа сыпалась в глаза. Ширк-ширк, ширк-ширк. Вдоль всего фронта проволока шевелилась как живая.

— Зачем чтобы проволока блестела? — спросил младший легионер, отряхивая бархотку.

— Чтобы отблески солнца сбивали их с прицела, — предположил ефрейтор.

— И нас тоже? — спросил младший легионер.

Взорвался снаряд, и младшему легионеру осколком срезало руку. Она так и осталась висеть, зацепившись указательным пальцем за колючку.

— Обидно, — сказал младший легионер, — подыхать за кучу лейтенантского дерьма!

— Мы умираем за императора и отечество! — громко сказал ефрейтор и посмотрел, нет ли кого рядом. Но те, кто был рядом, капралу ничего доложить уже не могли.

— Мы умираем за дерьмо! — повторил младший легионер и умер.

К вечеру мы отползли в свои окопы, сдав бархотки писарю. Живых представили к наградам «За храбрость».

— Сволочь! — вспоминал ефрейтор легионера. — Вдруг его кто-нибудь слышал? Окопы кишат ушами. Покойника уже не достанешь. А я вот он, туточки! Сволочь! Надо доложить капралу!

Капрал, сидя на нарах, играл в карты с полковым капелланом на шмат свиного сала, присланного благотворительным обществом «Солдатское братство». На самодельных солдатских картах в совершенно реалистической манере, в самых соблазнительных ракурсах была намалевана жратва. Всякая. Качество изображенного продукта соответствовало достоинству карты. Шестерка бубей предлагала горох в стручках. Трефовый туз демонстрировал свиной копченый окорок.

— Господин капрал! Разрешите доложить!

— Пшел вон, дурак! — отмахнулся капрал. — Я занят!

В прикупе сидела вшивая маринованная селедка и картофельное пюре! Меню не составлялось. Капрал досадливо отбросил карты.

— Ефрейтор! Вы мне сбили игру! — возмутился капрал.

— Господин капрал! Разрешите доложить!

— Молчать, свиная рожа! — взъярился капрал, совершенно расстроенный видом капеллана, смачно пожирающего выигрыш. — Забыл устав, ублюдок? Забыл субординацию?

Капеллан лапал грязными пальцами белое сало, сочно чавкал, разбрызгивая жир по воротнику рясы.

— Я даю тебе одну минуту! Только одну! — орал капрал, поводя кулаком под носом ефрейтора. — За каждую лишнюю минуту болтовни ты отстоишь на бруствере по стойке «смирно». И я буду очень рад, если в твое брюхо, в твое вонючее брюхо засадят килограмм железа! Понял?! Одну минуту! Я слушаю и засекаю время!

Испуганный ефрейтор уложился в 26 секунд, чем сильно разочаровал капрала.

Капеллан сожрал сало, вытер губы подолом рясы и миролюбиво заметил:

— Пусть постигнет военно-полевая кара всякого, на императора хулу возводящего! Императора надо любить больше, чем свою мать! Мать зачала нас в грехе и ради греха, а он, не зная сладости греха, любит нас, как детей собственных, и заботится, и плачет денно и нощно о каждом убитом. И тем он выше матери и выше отца!

— Я молчал! Это он… — забеспокоился ефрейтор.

— Это еще надо доказать! — злорадно не поверил капрал.

— Я молча-а-ал! — вскричал ефрейтор.

— Слушающий хулу — подобен хулу говорящему. И каждый из них виновен в равной степени и подлежит одинаковому наказанию! — вздохнул капеллан, собирая с нар карты.

— Напишешь подробный рапорт о том, как младший легионер ругательски ругал армию, императора. Как подбивал взвод к бунту и дезертирству. Понял?

— Он не подбивал. Он сказал… — совершенно сник ефрейтор.

— Покрывающий хулу опаснее хулу возводящего! Ибо развращает говорящего хулу безнаказанностью! — сказал капеллан, тасуя карты.

Капрал вызвал караул. С ефрейтора сняли ремень, чтобы не убежал, и башмаки, потому что они были еще новыми, и заперли в карцер.

— Немой дурак — мудрец! Болтливый дурак — дважды дурак! — мудро заметил капеллан.

Рапорт и ефрейтора отправили по команде. Через ; трое суток капрала вызвали в штаб.

* * *

— В этой высотке что-то есть! — размышлял главнокомандующий войск противника, постукивая ногтями по серебряному наколеннику парадных лат. — Они отбили две наши атаки. Зачем? Если бы высотка для них ничего не значила, они бы этого делать не стали. Это ясно как божий день!

Но если она так нужна им, то еще в большей степени она необходима нам. Это согласуется с логикой войны. То, что противник всеми силами защищает, мы должны любой ценой захватить. Ибо противник всегда защищает то, что для него наиболее ценно в данный момент. Атакуя самый укрепленный участок фронта противника, мы неизбежно обнаруживаем самое уязвимое место в его боевых порядках.

Если указанная высота укреплена столь мощно, значит, она и есть самое слабое звено в их обороне! — главнокомандующий остался доволен ходом своих рассуждений и вызвал начальника службы дезинформации.

— Умелая дезинформация — это полпобеды! — с порога доложил начальник службы дезинформации. Отсюда вытекало, что целая победа — это лишь две умелые дезинформации, сложенные вместе. И даже не надо срывать пломбы с арсеналов и проводить всеобщую мобилизацию. Для того чтобы выигрывать войны, достаточно иметь одну утку для выдергивания из нее перьев, одного писца-шифровальщика и одну умную голову, которой как раз располагал начальник службы дезинформации.

— Противник должен считать, что нам не нужна высота, которая нам нужна, — поставил задачу главнокомандующий. — Приказ ясен?

— Так точно! Следует доказать, что интересующая нас высота нас не интересует! — повторил условия задачи начальник службы дезинформации.

И стал размышлять вслух.

— Для решения таковой задачи введем три условных обозначения. Икс — наши доблестные войска под вашим непобедимым командованием, игрек — противостоящие войска противника, зет — та самая высота.

Отсюда мы имеем два варианта решения поставленной задачи. Первый — доказать противнику игрек, что означенная высота зет нам вовсе и не нужна, при всем при том, что она нам все-таки нужна. Второй — убедить противника игрек, что высота зет все же нам нужна, но при этом сделать так, чтобы она нам была не нужна!

И в том, и в другом случае противник поверит в заведомую ложь, то есть мы достигнем поставленной перед собой цели, заключающейся в дезинформации противника.

— Он неглуп! — удивился главнокомандующий. — Он слишком неглуп для своего звания и должности. При первой же возможности отправлю его на передовую.

Командующий, как и всякий командующий, не любил держать при себе потенциально опасных умников. В одном штабе должен быть один командующий и один умник, совмещенные в одном лице.

— Благодарю! — поблагодарил главнокомандующий и приказал в спешном порядке созвать военных журналистов, аккредитованных при ставке. Главнокомандующий радел о своем народе, который должен узнавать о гениальности своих военачальников из первых уст, то есть из уст самих военачальников.

— Нам нельзя быть глупее нашего противника! — открыл главнокомандующий полевую пресс-конференцию. — В этом я вижу долг офицера императорской армии. Они думают, что нам нужна их высота. Болваны! Они сами роют себе могилу! Нам не нужна высота, нам нужна победа!

Я придумал гениальную военную хитрость. Господа, то, что я скажу вам сейчас, имеет историческое значение. Господа, вы присутствуете при рождении новой стратегической концепции, которая, поверьте моему опыту, произведет переворот в военном деле, — фельдмаршал переждал бурные аплодисменты приставленных к журналистам денщиков.

— Мы заставим поверить противника, что эта высота нам нужна. Более того, мы убедим их, что эта высота есть главная цель всей кампании, всей войны наконец! Что сама война началась из-за этой высоты! Мы убедим их в этом во что бы то ни стало! Они будут вынуждены концентрировать сюда войска, все больше и больше. Будут рыть окопы — тысячи километров окопов, десятки тысяч блиндажей. В конце концов они соберутся здесь все, до последнего солдата. Их станет настолько много на ограниченной площади, что управление войсками станет невозможным, а передвижение солдат затруднено, так как они будут стоять плечом к плечу и каблук к каблуку. И тогда будет достаточно одного нашего удара артиллерии, чтобы деморализовать и уничтожить противника. Мы будем давить их тяжелыми снарядами, как слизняков подошвой ботинок! Мы будем бить без прицела, но всегда попадать! В один час мы уничтожим всю их армию. Всю и разом! И войдем в столицу.

Победу в современной войне определяет массированный артиллерийский удар, господа! Это мое откровение!

— Как возможно убедить противника в стратегической важности этой безымянной высоты? — спросил редактор модного столичного журнала.

— О, это просто, — успокоил главнокомандующий. — Надо, чтобы каждый день возле этой высоты погибало 10 тысяч наших солдат. Каждый день и ровно 10 тысяч! Ни капралом меньше! Это будет грандиозная дезинформация, в которую невозможно не поверить.

Согласно моей концепции, нам в этой операции не нужны солдаты, здесь все будет решаться артиллерией и еще раз артиллерией! Залповым огнем всех стволов! Бабах! И все! Победа!

Силы противника будут скучены вот в этом квадрате, — и главнокомандующий очертил на карте квадрат, — Пушки установлены здесь, — фельдмаршал очертил еще один квадрат. — Согласитесь, это гениально!

— Но наша армия состоит всего из 100 тысяч солдат! Через десять дней ее не станет! — сильно удивился далекий от военной стратегии корреспондент.

— Ерунда! Мы проведем поголовную мобилизацию. Мы поставим под алебарды детей, женщин, если понадобится, даже кошек! Мы бросим их на окопы противника. Главное — сохранить артиллерию! Мы победим не числом, но выдержкой и превосходством в технике! Не надо быть сентиментальными, господа! Ради свободы страны можно пожертвовать ее населением. Свобода человека важнее жизни самого человека!

За двое прошедших суток мы достигли значительного стратегического превосходства. Противник уничтожил 20 тысяч наших солдат. И это меня радует. Это явный успех. Запишите военную аксиому, господа, — каждый убитый солдат приближает нас к победе! При неукоснительном проведении в жизнь моего плана мы победим в самые короткие сроки!

Денщики зааплодировали и закричали «Браво!».

— А теперь, господа, я вынужден вас оставить. Меня ждут неотложные дела! — извинился главнокомандующий и отбыл.

Журналистам выдали по пачке стенограмм речей главнокомандующего, по рюмке настоящего, довоенного коньяка и арестовали, посадив в холодную до конца операции, чтобы они не могли разгласить военную тайну.

За два последующих дня на до блеска ошкуренной колючей проволоке повисло еще 20 тысяч трупов.

* * *

— Мои солдатики молодцы! — сказал император и надел узорный слюнявчик. — Я люблю своих солдатиков, — и стал кушать манную кашу с земляничным вареньем.

Императору было 150 лет. Он впал в детство и поэтому очень любил играть в войну. Он впал в детство 50 лет назад, и 50 лет страна не вылезала из войн. 150-летний ребятенок отличался завидной задиристостью!

— Ваше величество! На юго-западном направлении ваши войска продвинулись на два километра в глубь обороны противника, — продолжил доклад дежурный офицер ставки. — Отбиты 4 хутора, 2 реки, 325 деревьев хвойных пород, 500 кустарников и два верстовых столба. Для дальнейшего развития наступления командующий просит подкрепления. Что ему ответить?

Дежурный офицер склонился над императором и вежливо подобрал пальцами длинную соплю, стекавшую из императорского носа в кашу.

— Дайте! — соблаговолил разрешить император.

Каша была вкусная, камни в почках остановились, император был в духе!

— На северо-восточном направлении ваши войска из тактических соображений спрямили линию фронта на 40 километров, — продолжил чтение оперативной сводки дежурный офицер. — Командующий просит подкрепления.

В каше попался противный комок непроваренной крупы. Император всхлипнул.

— Отказать! — понял офицер. Император заплакал, каша изо рта по бороде потекла на колени.

— Командующего отдать под трибунал! — наложил резолюцию офицер.

Император не утихал, плакал взахлеб, размазывая по щекам слезы.

— Дежурного адъютанта к императору! — наконец догадался офицер.

— Дежурного адъютанта! — закричали генералы.

— Дежурного адъютанта! — разнеслось по комнатам.

Дежурный адъютант, чеканя шаг, внес сухие ползунки. С лампасами. Император успокоился. Дежурный офицер ставки продолжил доклад.

— Противник запросил пятичасовое перемирие для сбора раненых и захоронения убитых.

Что-то случилось. В императоре на мгновение проснулся боевой здоровый дух.

— Никаких переговоров! — заорал он полевым басом и трахнул по столу кулаком так, что подпрыгнули фуражки на лысых макушках присутствующих генералов. — Никаких уступок врагу! Черт вас возьми! Никаких пленных! Артиллерийский огонь из всех калибров! Официант — водки!

Все засуетились, отыскали, налили холодной водки из запотевшего графина. Император хлопнул водки, крякнул, дождался отрыжки, крикнул:

— В атаку, орлы!

И снова впал в детство.

Офицеры переглянулись и тихо выдохнули воздух.

— На северном фронте отбиты две атаки на высоту 6725. Убито двадцать тысяч солдат противника… — успокаивающе забубнил дежурный офицер.

Император заинтересовался:

— Двадцать тысяч — это сколько?

— Это сто раз по двести, — объяснил офицер по особым поручениям.

Император не понял.

— Это если пальцы на руках и ногах у десяти рот, — наглядно показал генерал-каптенармус.

Генералы дружно растопырили пальцы. Император опять не понял и стал угрожающе хлюпать носом.

— Начальник караула! — шепнул дежурный офицер, гремя перед лицом императора орденами. Величество заворожено смотрел на блестящие звездочки и кружочки.

Во дворе спешно строились босые солдаты дворцового караула. Десять рот! Босые офицеры носились между взводами, придерживая эфесы шпаг.

— А ну быстро! А ну равняйсь!

— Ваше величество! Взгляните! — предложил офицер ставки и скомандовал в распахнутое окно: — Караул! Слушать меня! Делай раз! Делай два! Стоять!

Солдаты подняли, растопырили пальцы на руках и ногах.

— Много! — удивился император, подсчитав потери противника. — Я хочу их наградить! Тех, которые убили двадцать тысяч!

Адъютанты притащили ящик с наградами. Император двумя руками выгреб кучу медалей.

— Вот, — сказал он. — Мы любим наших солдатиков! Еще пошлите им нашего любимого варенья. Состав!

* * *

Состав с ананасовым вареньем из запасников дворцовой кухни загнали в 12-й пакгауз. Ржавые рельсы прикрыли шелковыми государственными флагами. Для высоких гостей соорудили просторную трибуну. К трибуне в назначенный час согнали толпу для выражения верноподданнических чувств, состоящую исключительно из женщин, потому что все мужчины были на фронте. Толпа чувства выражала слабо, и перед трибуной на всякий случай установили крупнокалиберные пулеметы.

Толпа оживилась.

Первым выступал генералиссимус. Он сказал:

— Милость императора не знает границ! Он жалует наших солдат двумя горстями медалей и вареньем из своих личных погребов! Вот оно, это варенье, — показал генералиссимус на 10 вагонов, стоящих у платформы. — Теперь император будет пить чай без варенья! Потому что он любит своих солдат больше, чем себя! Слава императору!

— Угу! — загудела толпа. В пулеметы загнали ленты.

— Воодушевленные вниманием государя и ананасовым вареньем, наши доблестные солдаты к зиме непременно закончат войну!

— Ура! — нестройно закричала толпа, косясь на пулеметы.

Триста специально подготовленных женщин завалили генералиссимуса поцелуями и венками из живых цветов.

Вторым выступал министр военных финансов.

— Наш любимый император выказал пример национального патриотизма. Он лишил себя сладкого! Он любит Родину! И вот тому доказательство! — министр финансов указал на 9 вагонов с ананасовым вареньем. Один отцепленный вагон дюжие фельдфебели откатывали на нужды генерального штаба. Для производительной работы лучших военных умов требовалось много сахара.

— Будем достойны нашего императора! Поможем армии. Поможем своим братьям, мужьям и сыновьям, проливающим кровь на полях сражений! Сделаем посильные взносы в фонд военных действий! Помогая армии, вы помогаете своим родственникам!

Солдаты с четырех сторон врубились в толпу, вытряхивая из зазевавшихся кошельки, срывая с простолюдинок серьги вместе с ушами. За трибунами, заглушая вопли добровольных пожертвователей, духовой оркестр грянул марш «Слава добрякам!».

Инспектора налогового управления сортировали обильные пожертвования.

Через четверть часа толпа стояла совершенно голая, прикрывая ладонями то немногое, что не могли оприходовать чиновники «Фонда помощи».

— Спасибо за ваш патриотический порыв! — прослезился министр военных финансов. — Земной вам поклон! — и министр наклонил голову к голубому персидскому ковру, на котором стоял После чего со словами: «И вам достанется от государевых щедрот!» — министр приказал всем присутствующим на площади выдать по одной упаковке трофейных противозачаточных таблеток и открытки с портретом монаршей особы.

От состава отцепляли второй вагон для нужд министерства военных финансов.

Толпа разошлась, сжимая в руках бесполезные таблетки и прикрываясь портретами императора.

Трибуну разобрали. Флаги сдали в арсенал. К составу подцепили паровоз.

Начальник транспортных перевозок вызвал военного кладовщика.

— Вот что, братец, — сказал он, — отдели-ка мне пару банок варенья. Как ни крути, я тоже имею отношение к этой знаменательной победе!

Кладовщик согласно кивнул. Кладовщик не может возражать вышестоящему начальнику.

Паровоз отцепили, состав загнали в тупик, где кладовщик выдал присланному ординарцу 50 ящиков ананасового варенья. Не давать же ему в самом деле две банки! Так можно загреметь из теплого тылового склада в продуваемые всеми ветрами окопы.

— Еще один, лично для меня, — попросил ординарец. — Моя подружка страсть как любит сладкое!

Кладовщик выдал еще два ящика и пять взял себе.

Десять ящиков унес отдел по борьбе с хищениями военного имущества. Этим не откажешь. Пять — комендант вокзала.

Наконец шепоток о разбазаривании стратегического груза дошел до ушей командующего государственными арсеналами.

— Безобразие! Какое право имеет начальник транспортных перевозок хапать наградное варенье! — возмутился командующий арсеналами. — В конце концов двадцать тысяч солдат противника убиты моими пулями! Я имею больше прав на эту победу, чем какой-то транспортник!

Возмущенный командующий позвонил начальнику армейского снабжения. Начальник долго не отвечал — оттирал с ладоней варенье.

— На каком основании поощряется расхищение наградного императорского варенья с подведомственных вам складов? — вскричал командующий арсеналами.

— Кто сказал вам эту ерунду? — возмутился начальник снабжения, отдирая от губ прилипшую телефонную трубку. — Состав в количестве десяти вагонов ожидает отправки на фронт!

— Но я доподлинно знаю, что начальник транспортной службы…

Итого минус еще пятьдесят ящиков. Военного кладовщика вызвал фельдфебель.

— Ты что думаешь, скотина! Ты думаешь, что если у тебя воруют генералы, я не осмелюсь сгноить тебя на чистке полкового сортира?

Сможет! — понял кладовщик.

Еще пять ящиков.

В пакгауз нагрянула санитарная инспекция.

— Голубчик! Во вверенном вам складе царит форменная антисанитария! — удивился главврач санитарной инспекции. — Здесь дурно пахнет! Здесь пахнет трибуналом!

Кладовщик полез в вагон.

Потом поехали генеральские жены, тещи и другие родственники с записками от генералов, их жен и тещ.

По городу пополз слушок. К пакгаузу потянулись простые смертные, то есть полковники, подполковники и даже штабс-капитаны.

К исходу недели состав был выбран дочиста, и его выпихнули с пакгауза в сторону фронта. На бортах вагонов крупными буквами выписали: «Подарок его величества!» Рядом оттиснули трафарет: «Опасно! Яд!» и белый череп со скрещенными костями, чтобы отпугнуть мелких станционных воришек. Большое начальство страсть как не любит, когда подворовывают низы. Потому что большое начальство знает, если все начнут воровать, то воров не станет, так как воровать будет нечего! И тогда придется жить на твердые генеральские оклады, что очень обидно.

К составу с императорским вареньем подцепили купированный вагон с кинохроникой и еще один — с журналистами. К вагону с журналистами — вагон-ресторан, потому что голодный журналист государству опасен, так как пишет под диктовку урчащего желудка и может понаписать черт знает что! За вагоном-рестораном поставили восьмиосную цистерну с чернилами при двух кладовщиках и трех точильщиках перьев. К ним подогнаны четыре вагона с военной цензурой. Без военной цензуры в военное время никак нельзя.

Военная цензура притащила с собой платформу с готовыми, отпечатанными на 105 языках правлеными и переправленными статьями, заметками, информационными сообщениями, телеграммами и письмами с мест, с подробным описанием предстоящих событий. Беспристрастность цензуры охранял воинский эшелон с тяжелой артиллерией и пулеметами. Эшелон, естественно, тащил свою кухню, ремонтную мастерскую, прачечную и всякую хозяйственную мелочевку в размере 16 вагонов.

Для поддержания боевого духа среди означенных войск предназначались восемь платформ с передвижным театром «Война-шантан».

Для осуществления контроля за состоянием воинской дисциплины среди личного состава охранного эшелона и передвижного театра следовали, каждый в своем вагоне, следственный отдел, отдел дознания, трибунал, специальный бронированный пульман для приведения приговора в исполнение, столярная мастерская с запасом утвержденного образца армейских гробов и писарь со 100 тысячами бланков — «С прискорбием извещаем…».

К вагону с гробами подцепили госпиталь с выздоравливающими больными, отправленными долечиваться на фронт.

За ними — полковую церковь с органом, работающим от паровозного пара, передвижной солдатский бордель, цирюльню, баню, еще одну церковь и еще четыре борделя.

И еще какие-то вагоны с непонятным содержанием, без которого на войне обойтись никак невозможно. И еще, и еще…

Состав вытянулся через всю страну на тысячу миль. Когда первые вагоны уже уткнулись в линию фронта, последние еще пытались вытолкнуть со станции с помощью маневрового паровоза.

Это был грандиозный состав, какого не знала история!

Один дошлый журналист, вознамерившийся достичь хвостового вагона и написать о своем путешествии книгу, шел четыре месяца без сна и отдыха, пересчитывая вагоны, платформы, тамбуры, но дошел лишь до 8376-го вагона, где и был повешен по приговору полевого суда за «уклонение от воинской службы, измену и сбор шпионской информации в пользу врага».

Рассказывают, что один солдат-наемник, заключивший договор на двадцать лет службы, сел в последний вагон и приехал на фронт глубоким стариком, до последнего дня исчерпав срок договора, но с двумя мешками аккуратно выплаченного жалованья. Которое, впрочем, ушло целиком на оплату обратного проезда.

Да, это был состав! Да ради него одного стоило затевать эту войну!

На передовой подарок императора встречали сводными оркестрами, почетным караулом и слезами благодарности. «Урр-рра!» — кричали растроганные полки, ради проведения торжественной встречи снятые с передовой. Солдаты были вымыты, побриты наголо и переодеты в новое обмундирование.

Кинохроникеры развернули прожектора. Журналисты, словно навозные мухи, облепили генералов. Генералы, польщенные вниманием, честно рассказывали о несомненных успехах на фронте, согласно последним циркулярам министерства пропаганды и поправкам военцензуры.

Под государственный гимн «Храни, о боже, что нам дороже» вскрыли первый вагон и тут же закрыли. Вагон, не считая 50 тысяч налипших на стены мух, был пуст.

Войска, во избежание ненужных разговоров, бросили в бой, предварительно переодев в грязное обмундирование. Торжественную встречу перенесли на неопределенный срок. В столицу отправили шифротелеграмму. Расстроенные журналисты разбрелись по ресторанам и солдатским борделям просаживать командировочные.

Скоро из столицы пришел ответ за подписью начальника военного снабжения: «Груз отправлен согласно накладной № 271711. Исчезновение груза возлагаю на вас лично. Урон возместить в двухсуточный срок. Виновных наказать. Результаты доложить по команде!»

— А что? — поинтересовался император. — Наши солдатики довольны нашим вареньем?

— Так точно! Ваше величество! Армия воодушевлена! Солдаты рвутся в бой! Киностудия проявляет отснятый материал. В ближайшие дни будет организован дворцовый просмотр! — доложил дежурный офицер.

На фронт послали еще одну срочную шифротелеграмму: «В кратчайшие сроки обеспечьте подробный отчет о проведении мероприятий по встрече императорского варенья!»

Солдат отозвали с фронта, вымыли в бане, переодели в новую форму, вычистили ложки, пуговицы и зубы мелким песком и выстроили вдоль путей с пустыми свежепокрашенными котелками. Киношников извлекли из ресторанов и борделей и приставили к киноаппаратам.

Генералы взяли в руки ножницы и подошли к парадным ленточкам.

Начальник интендантской службы сказал:

— Надо что-то делать! — и велел выписать с армейских складов 80 тонн ружейного масла. Масло с тупиковой стороны затащили в вагоны.

— …Нашего любимого императора! — закончил торжественную речь командующий.

Генералы дружно резанули ленты. Оркестры разом грянули марш «Славься, славься!». С вагонов сбили запоры, с грохотом откатили в стороны двери. Операторы кинохроники припали к киноаппаратам.

Из вагонов потекло варенье, которое, собственно, было ружейным маслом.

Первым, подавая пример войскам, от царской милости вкусил командующий. Он подставил под струю серебряный котелок.

Солдат повзводно погнали к вагонам. Ружейное масло, булькая, стекало в подставленные котелки и каски. Осатаневшие журналисты лезли с фотоаппаратами в проемы дверей, просили солдат сделать на лице оживление или умиление.

— Теперь умереть не страшно! Об этой минуте я мечтал всю жизнь!

— Отдам жизнь всего взвода за ложку императорского варенья!

— Если бы не доброта императора, мы бы никогда не узнали вкус ананасового варенья!

Солдаты давали скоротечные интервью.

Растроганные жены командиров просветленно плакали на широких погонах своих мужей. Армейский капеллан служил мессу — «Не пощадим за императора живота своего».

Солдаты хлебали ложками содержимое котелков, задумчиво катая варенье во рту. Оно чем-то напоминало ружейное масло.

— Странный фрукт ананас, — думали одни.

— Бедный император! Он каждый день должен есть такое варенье! — думали другие и плакали, жалея своего любимого государя.

Кинохроникеры снимали капающие скудные солдатские слезы крупным планом. Капралы строго следили, чтобы котелки опорожнялись дочиста. 50 солдат все же вырвало, за что они были немедленно преданы суду военного трибунала.

Рота художников императорской академии живописи совместными усилиями рисовала батальное полотно «Поедание варенья, присланного императором, войсками». Картина в натуральную величину изображала паровоз, генералов, лошадей, 300 тысяч солдат и окружающий ландшафт. Центральную композицию картины составляла группа генералов в парадной форме, с котелками в руках, с вымазанными вареньем лицами и манжетами. Сверху над картиной во множестве носились аэропланы, поливая из распылителей полотно голубой краской в том месте, где должно было располагаться небо.

Солдаты, доевшие варенье, сидели, выпучив глаза и зажав руками рты. Они опасались, не сдержавшись, выказать неблагодарность императору. Офицеры запивали варенье неразведенным одеколоном. На фронте царил энтузиазм.

Военно-полевой суд наконец вышел на максимальную расчетную мощность — восемь смертных приговоров в минуту.

— Важен не подарок — важно внимание! — бойко строчили в блокнотах журналисты.

В полковой церкви раздавали бесплатные свечки.

Даже ночью солдатский энтузиазм не иссяк. До самого утра солдаты и офицеры не спали — ходили по кустам, громко прославляя императора.

Торжество удалось! Император шесть раз смотрел смонтированный материал, где бравые солдаты, капая слезами, полновесными ложками вкушали ананасовое варенье, а потом с радостью шли умирать на окопы врага.

Император шмыгал носом и говорил:

— Я поеду к ним. Я сам поведу в бой моих солдатиков.

Все думали, что он шутит…

* * *

Через три дня после подачи рапорта по команде капрала вызвали в штаб.

— Нами раскрыт заговор! — зловеще сообщил начальник штаба. — Мы не знаем его масштабов. Мы не знаем, насколько глубоко в здоровое тело армии въелась гниль разложения. Но мы вырежем эту гниль. Мы выскребем ее железным скребком!

Возможно, мы прихватим немного здоровой ткани. Это не страшно. Мы готовы пожертвовать две трети здоровой ткани, если в этих двух третях будет хоть одна десятая часть гнилья. Более того, если ради спасения армии понадобится уничтожить всю армию, мы не дрогнем! Мы хирурги нации. Мы не можем быть ложно сентиментальными! Мы будем вырезать все, что дурно пахнет. На нас возложена миссия уничтожения скверны! Мир должен быть стерильным. И мир будет стерильным!

Пойми меня правильно, капрал. Ты честный служака. Ты — гордость армии. Позволь мне пожать твою честную руку, — начальник штаба пожал руку капралу. — И поэтому мы должны тебя расстрелять. Ради твоего спасения. Ради того, чтобы скверна не успела разъесть твой здоровый дух. Мы можем простить измену сопливому новобранцу, но мы не можем допустить измены среди старых, испытанных временем бойцов. Нас не пугают враги, ибо они известны. Нас страшат друзья, ставшие врагами, ибо они невидимы! Жертвуя соратниками по оружию, мы уничтожаем не их, но будущую измену! Предают только друзья! Если нет друзей, то не может быть предательства!

Мы должны остановить эпидемию капитулянства любой ценой! Кто-то считает, что для уничтожения эпидемий надо уничтожать саму заразу. Чушь собачья! Болит не зараза, а как раз здоровый организм. Нужно сделать так, чтобы вирусу заразы было не на чем развиваться! Надо лишить эту заразу пищи! Тогда она исчезнет сама собой.

Если бы все люди вдруг умерли от холеры, они никогда не смогли бы умереть от чумы! И значит, чумы просто бы не существовало! Вот в чем суть!

Постарайся понять меня, капрал, — начальник штаба обнял капрала за плечи. — Все это я говорю тебе лишь потому, что верю тебе, как самому себе! Но когда дело идет о судьбе нации, я вынужден сомневаться даже в самом себе. Я тоже подвержен разложению, ибо бациллы измены всюду. В воздухе, которым я дышу, в пище, которую я ем, в женщине, с которой я сплю! Поэтому я готов расстрелять себя, как изменника. Более того, я хочу расстрелять себя, как изменника, — начальник штаба вытащил именной маузер. — Но! Но кто тогда доведет до конца святое дело очищения армии? Кто возьмет на себя эту черную, ассенизаторскую работу? — и начальник штаба с видимым сожалением убрал маузер. — Поэтому я расстреляю тебя, капрал. И тогда я смогу верить тебе больше, чем себе! Потому что только в этом случае ты не сможешь изменить! Только так мы сможем сохранить нашу гвардию! Иди, капрал! Я обещаю тебе довести наше общее дело до конца!

Начальник штаба вытянулся и отдал честь капралу. И это было красиво. Ибо никогда еще начальник штаба не отдавал честь простому капралу!..

— Забудьте чушь, которую сказал вам начальник штаба, — вкрадчиво увещевал капрала следователь армейской разведки. — Он — дурак и демагог. И знаете почему? — следователь тихо захихикал. — Его бабушка по материнской линии была полукровка! Хи-хи. Она состояла в родстве с фрейлиной императрицы того, — следователь кивнул в сторону врага, — величества. Чувствуете, а? Теперь он надсаживает свой генеральский пупок, чтобы залатать гнилое дупло на своем генеалогическом древе! Хи-хи-хи. Всех готов на эшафот…

— А вы садитесь, садитесь, вы мне интересны, — сладко пропел следователь, усаживая капрала на стул, под резкий свет пятидесятисвечового массивного подсвечника.

— Вы меня не бойтесь. Все думают, что в контрразведке служат исключительно изверги. Признайтесь, вы тоже так думали? Ну, признайтесь, думали? Хи-хи-хи. Меж тем это не так! Мы — добряки. Мы настолько добряки, что это иногда попахивает изменой! — конфиденциально сообщил следователь. — Да-да, поверьте мне на слово! Иногда знаешь — сидит перед тобой шпион. Вот на этом самом стуле, на котором сидите вы. Ведь доподлинно знаешь! И рожа у него шпионская, и глазки бегают по сторонам, ну в точности, как у вас сейчас. То есть ну форменный шпион! А человек, напротив, хороший! До того хороший, что сердце, бывает, защемит, когда допрос начинаешь. И жаль его, просто искренне жаль! До того, что закричать хочется: «Что ты делаешь, дурачок? Что ты упорствуешь себе во вред?!» Ей-богу, отпустил бы, если бы не отчетность!

— Вы кушайте, кушайте, — пододвинул следователь капралу жареную индейку. — В тюрьме у нас еда скверная. То есть совершенно невыносимая. Знаете, все больше из отходов, из убитых на передовой лошадок. Сами понимаете, пока тех лошадей довезут до кухни-то, пока разделают… А на улице жара, солнышко греет. Крысы камерные, на что ко всему привычные, и то, бывает, отведают того супчика и маются животиками, сердечные, а то и дохнут. А уж арестантики, говорить не о чем! Мрут арестантики, как мухи мрут. Бывало, сегодня разговариваешь с человеком, как вот с вами сейчас, а завтра его, бедолагу, вытаскивают вперед ножками. А ножки худенькие, тоненькие, волочатся по полу.

И ведь что несправедливо — камеры-то эти не для виновных даже — для подозреваемых! Для настоящих шпионов, то есть для тех, которые признались, у нас отдельные помещения имеются. Шикарные хоромы, знаете ли! Коечки с матрасами, довольствие из офицерской кухни. К шпионам мы с уважением. Как же иначе! Это же не наш сермяга-солдат, ко всему привыкший. Шпиону обхождение требуется!

Конечно, бывает, вешаем шпионов, но не часто, то есть даже редко, то есть, когда совсем другого выхода нет! Шпиона беречь надобно. Это же не плотник какой-нибудь! Работа редкая, нужная.

Конечно, встречаются такие, что упорствуют. Не без этого. Сидит вот так на стуле, как вы сейчас, и упорствует. То есть ну вот ни слова не говорит, хлопает глазками и выдает себя за какого-нибудь там простого солдатика или капрала. Жаль такого! Не поверите, рыдаю внутри! Вопросы задаю, а сам рыдаю и думаю: ведь захочешь сознаться, все равно захочешь, — ан поздно! Уж и надумаешь в дверцу поскрестись, а силенок не хватит. Ручки поднять не сможешь. Так и отойдешь!

Покушали вы? Вот и ладно. Отдохните пока. А я сейчас бумажки разложу, вопросики задавать начну. Работа такая, знаете, неблагодарная. С утра до ночи вопросики задавать. И никто не оценит, не похвалит, слова доброго не скажет. Начальство сидит — все больше дураки. То есть дурак на дураке! Умного человека заприметят, счас его на фронт следователем сошлют, под пульки случайные. Жалованья едва-едва на кусок хлебца хватает. Обмундирования казенного и того нет. И пожаловаться некому. Себе дороже выйдет. Иногда нет-нет да и мелькнет мыслишка зловредная — бросить все и сбежать в тыл, домой, в тишину, в сытость! А то и вовсе, того, махнуть через линию фронта. Неужели там хуже, чем здесь, будет? Как вы считаете? Поди, тоже об этом подумывали? Думали? Ну скажите. Было? Было! Было-было!

А если с собой танк прихватить, или генерала какого важного, или документики штабные — так и вовсе корольком зажить можно! Документики-то, они всегда в цене! Как? Можно? Можно, поди? Во-от! Поди, так и думали. Думали — тюкну командующего своего по темечку, сгребу в охапку, да через окопы! Да противнику на блюдечке того генерала! Будьте любезны — кушайте, не подавитесь, сверхсекретные сведения!

А чтобы тащить сподручнее, еще кого подобью!

Кого? Как их фамилии, звания, номера частей? Что уж теперь молчать? Теперь уж поздно молчать! Половины ваших признаний, да-да, именно так, признаний, хватит на четыре петли! Измена — дело не пустячное! У нас изменников страсть как не любят — все жилки до казни повытянут, все ребрышки повыломают.

Другое дело шпион. Вот если бы вы шпионом, к примеру, были, тогда к вам со всем уважением, с подходцем! Ну признайтесь! Ну лично мне. Без протокола. Забросили? И явочки, поди, есть? И пароли? И агентики в генштабе имеются. А?

Ведь что такое дезертир — мразь, гнилушка, предатель. Тьфу! А шпион — работник умственного труда! Интеллигент! И благодарность за него другая, и денежное вспоможение, и рост по службе! Понимаешь?

Дезертиров — как поганок на навозной куче. А шпион — он брильянт! И цена ему другая. К шпиону я и сам со всей душой! Послабление где — одеяльце лишнее, табачку, свиданье с родственниками или еще чего — пожалуйста! В полное ваше удовольствие! Потому как я в нем тоже интерес имею. А? Опять же чистосердечное признание… Ну? Идите, подумайте, следственное дело спешки не любит. Подумайте… А через денек-другой я вам очную ставочку. Как положено. Может, узнаете кого из своих. Всяко случается… А чистосердечное признание-то получше выйдет…

На следующий день капрал во всем признался. Оказывается, он был никаким не капралом, а резидентом иностранной разведки. В заговоре участвовали 15 генералов, 140 полковников, 1500 средних и 2000 младших офицеров, 9 фаланг рядовых солдат, сводный кавалерийский корпус и 12 полковых кухонь!

Но это выяснилось потом, в ходе следствия. А вначале капрал показал лишь на командира своей роты, командира своего полка и полкового капеллана.

Лейтенанта, полковника и капеллана немедленно арестовали и доставили в контрразведку, где они, после недолгих препирательств, признались во всем — в том, что состояли в заговоре, что капрал был резидентом, что цепь заговора составляли убийство императора и сдача высоты 6725, а затем и столицы врагу. Подумать только, какое злодейство зрело в ближних тылах армии на фоне общих военных успехов! Лейтенант, полковник и капеллан указали еще на нескольких лейтенантов, полковников и капелланов.

И пошло и поехало!

Тюрьма заполнилась в полдня. Подозреваемые плотно стояли в камерах, дыша друг другу в затылок. Стояли по стенам коридора, на лестницах, стояли вдоль штабной стены, между окнами на улице и даже с внутренней и наружной стороны забора.

Для охраны бунтовщиков с фронта сняли две когорты солдат. Но так как было высказано подозрение, что споры заговора глубоко въелись в здоровое тело армии, к каждому конвоиру пришлось приставить еще двух конвоиров, для чего снять с передовой еще четыре когорты. Но так как до конца нельзя было доверять и этим конвоирам, у них отобрали оружие. Получилась форменная неразбериха. Охранники перепутались с подозреваемыми. Все торчали вдоль стен и заборов, жрали казенную баланду, ходили на передовую играть в карты и рассказывали похабные анекдоты.

Рядовых бунтовщиков расстреливали пачками, но перед казнью каждый успевал указать две-три фамилии сослуживцев, состоящих в заговоре. Толпа напирала, как вода в половодье… Вымотавшиеся служащие контрразведки для удобства в работе разбились на команды. Пять писарей записывали в толстенные гроссбухи фамилии вновь прибывших солдат и младших офицеров. Пять жандармских фельдфебелей готовили подозреваемых к допросу, выбивая передние зубы короткой зуботычиной. На языке следствия это называлось «акцией предварительного устрашения». Пять фельдшеров актировали выбитые «в результате случайного падения лицом на порог» зубы. Пять следователей раздавали бланки «чистосердечного признания», отпечатанные типографским способом, где подробно перечислялись преступления, совершенные подозреваемыми. В бланке оставались пустыми лишь графы «известные мне заговорщики» и «в чем и подписуюсь». В графе «в чем и подписуюсь» офицеры расписывались, неграмотные солдаты ставили крестики.

Упорствующих злодеев отволакивали в «Отдел специальных методов дознания», где показывали хромированный «испанский сапог». В действии. Упрямцы моментально осознавали бессмысленность дальнейших препирательств и, хромая, возвращались к следователю, где с удовольствием подписывали чистосердечное признание.

После скрепления подписью бланка «признание» подозреваемый превращался в обвиняемого и предавался военно-полевому суду.

Судья внимательно смотрел на бумагу — все ли подписи и печати проставлены, — потом на лицо обвиняемого. В зависимости от того, нравилось ему это лицо или нет, он приговаривал обвиняемого к расстрелу или повешению. Приговоренному вручали листок с утвержденным цензурой последним словом. Он говорил: «Я был плохой солдат… Спасибо императору!» Писал домой прощальное письмо по двум, опять-таки утвержденным, образцам на выбор. Говорил завизированный текст последнего желания «Покурить бы!», делал две затяжки, передавал горящую сигарету следующему и шагал в соответствии с приговором либо налево к кирпичной стене, либо направо под коромысло штабной арки. Без всякой волокиты. Пять капелланов бормотали «Аминь!» и снимали с покойников казенные нательные образки. Контрразведка действовала слаженно, обрабатывая до двух единиц заговорщиков в минуту.

Наконец в контрразведку заявился командующий.

— О чем вы здесь думаете! — заорал он. — На фронте не осталось солдат! Орудия стоят без прислуги! Воевать некому! Вся армия топчется в вашем дворе! За двое суток на передовой убито лишь четыре человека! Позор! Как я такие потери объясню генералиссимусу?

Служащие контрразведки засуетились. Подозреваемых, обвиняемых, приговоренных, конвоиров и конвоиров тех конвоиров перестроили ровными колоннами в поле.

— Кто воевать будет, мерзавцы! — буйствовал командующий, прохаживаясь вдоль строя. — Пригрелись под крылышком контрразведки. Развели каникулы. Разнежились, как гимназистки! А кто будет императору победы добывать, кто будет на передовой вшей кормить?

Сучьи дети! А? За легкой смертью подались? Сволочи! Культурненько хотите подохнуть? В чистоте, под музычку? А вот это видали? — показал командующий войсками кукиш. Все стали с почтением смотреть на кукиш его превосходительства.

— Я вам спокойно помереть не дам, мерзавцы! Такую смерть заслужить надо! Как орден! А ну, марш все на фронт! А ну-ка, быстро!

Войска повернулись кругом и разом с левой ноги зашагали на фронт, сильно сожалея, что не довелось умереть по-человечески.

— Но заговор. Но улики… — осмелился возразить начальник разведки.

— А воевать кто станет? Кто в окопах подыхать станет? Ты? — резонно спросил командующий.

Начальник разведки воевать, тем более погибать не хотел.

— Ты мне солдат не трожь. Ямы и офицерами заполнять можно. Такого барахла не жаль! А солдат не трожь! — приказал командующий.

Трое последних суток тюрьму контрразведки заполняли исключительно офицерами. Наверное, поэтому в последствии, во всемирную историю этот эпизод вошел под названием «Большой офицерский заговор».

* * *

Из столицы, почуяв крупную поживу, потянулись к фронту следователи по особо важным делам. Они толпами слонялись по контрразведке, выслушивали, выспрашивали, высматривали, вынюхивали, устраивали шумные свары при дележе перспективных — то есть обещающих очередной орден или звание — дел. Наибольшим вниманием пользовался капрал. Особо важные следователи увивались перед ним, как прыщавые юнкера перед театральной шансонеткой. Они доставляли ему в постель взбитые сливки, горячий шоколад и свежие армейские сводки, в которых он разыскивал фамилии заговорщиков. За предоставленные услуги капрал ежедневно расплачивался двумя свежими именами, на которые следователи набрасывались, как шакалы на обглоданную лань.

Если сливки были взбиты недостаточно или шоколад прохладен, капрал обижался и молчал до ужина.

— Что вы с ним цацкаетесь?! — поначалу сильно удивлялись местные следователи, не имевшие юридического образования. — Отдайте его фельдфебелям, они выбьют из него сто тысяч имен!

Капрал, каким-то образом узнавший о публично высказанном ему недоверии, страшно расстроился и незамедлительно вспомнил три фамилии внедренных в контрразведку агентов. Следователям заложили руки.

— Вы что, не понимаете, что он валяет дурака? — искренне удивлялись уличенные в связях с противником местные следователи.

— Вы что, с ума посходили? — громко возмущались они, когда на их телах закрепляли электроды.

— Мы все вспомнили! — все вспомнили они, когда через них пропустили электрический ток.

Честь контрразведки была спасена! Разговоры прекратились. И впредь местные следователи почитали за удовольствие разворачивать шоколад и взбивать сливки к завтраку.

Капрал входил во вкус все больше. Плотно откушав, он откидывался на заботливо подставленную дежурным фельдфебелем софу.

— Что-то мне твоя рожа знакома, — лениво пугал он побелевшего фельдфебеля. — Может, мы знакомы?

— Ваше благородие! Помилосердствуйте! — начинал мелко трясти нижней челюстью фельдфебель. — Сорок лет безупречной службы! Жена! Дети! Пенсия! Помилосердствуйте!! — грохался фельдфебель на колени, пытаясь поцеловать подошву капральского ботинка.

— Да ладно тебе, братец. Может, ошибся, — милостиво уступал капрал домоганиям фельдфебеля. — На, скушай пирожное!

Фельдфебель с готовностью жрал кусок кремового торта, не сводя медового взгляда с капрала.

— Ступай себе! Я спать хочу! — отпускал капрал перепачкавшегося в креме фельдфебеля.

«Пронесло!» — облегченно вздыхал фельдфебель, аккуратно затворив за собой дверь.

Капрала боялись больше, чем фронта. И капрал привыкал к собственной значимости.

Когда однажды начальник разведки позволил себе войти к капралу в час послеобеденного отдыха да еще без предупреждающего стука, капрал страшно возмутился.

— Подите вон! Хам! — закричал он на полковника.

— Что? — удивился полковник. — Что-о?! Ты мне будешь указывать? Мразь! Я тебя сам пристрелю, собственной рукой! Сию минуту! Без суда и следствия! — рассвирепевший полковник потащил из кобуры именной мушкет.

— Караул! Свидетеля убирают! — заверещал капрал, прикрываясь от направленного в глаза дула пуховой подушкой.

Агенты охраны ворвались в помещение, повалили полковника, вырвали мушкет.

— Раньше я боялся мести, а теперь скажу! Полковник должен был стрелять в императора из полевой гаубицы! — признался капрал, взбивая помятую подушку.

— Что?! Я? Императора?! — взревел полковник и стал вырываться. — Я приказываю отпустить меня! Я начальник контрразведки! Я приказываю!

— Если вы отпустите его, вы отпустите особо опасного государственного преступника, покушавшегося на жизнь императора, — предупредил капрал и повалился в постель досматривать прерванный сон.

— Вы уж простите, ваше благородие. Мы люди маленькие! — оправдывались следователи, выволакивая полковника из комнаты.

— Я разжаловал вас всех! Я вас на фронт всех! — все слабее вскрикивал полковник, хватая агентов за ноги.

Но уже на втором допросе бравый полковник размяк и стал исправно давать показания…

Вновь назначенный начальник разведки с капралом в конфликт не вступал, приходил в строго назначенное время, предупредительно стучал в дверь подушечками пальцев.

И вообще в ближних тылах армии жизнь текла спокойно.

Капрал выписал за казенный счет из деревни престарелую мать, тетку и еще 12 единиц дальних и ближних родственников.

— Пусть поживут на старости лет в тепле и сытости, — попросил он начальника разведки.

Родственников поставили на вещевое и продуктовое довольствие, а матери еще стали доплачивать полторы ставки уборщицы штабных помещений.

— Какой ты большой человек стал! Сын-ок! — умилялась мать, сидя в кресле-качалке, раскачиваемой двумя специально приставленными к престарелой родительнице фельдфебелями. Мать растроганно плакала, и фельдфебели утирали ей слезы большими казенными платками.

Прочие родственники, свободно бродившие по штабу, контрразведке, по армейской кухне и складам, уже не удивлялись, что капралы и даже подполковники отдают им честь.

«Наверное, наш оболтус совершил какой-то особый героический подвиг, раз ему такое уважение», — думали они.

Из следователей, работавших с капралом вначале, почти никого не осталось. Как оказалось, все они были перевербованными агентами врага, за что и понесли тяжелую, но вполне заслуженную кару.

Капрал шел в гору. Теперь по утрам возле комнат капрала выстраивалась длинная очередь разнообразных просителей. Ефрейторы просили о краткосрочном отпуске, растратившиеся каптенармусы молили о милосердии, капитаны ходатайствовали о присвоении очередного звания. По армии ходили устойчивые слухи, что капрал может все. Он и мог почти все.

После приема капрал вызывал заместителя командующего по тылу или еще какое-нибудь официальное лицо и строго спрашивал: «Ты, случаем, со мной не знаком?» — после чего получал все требуемое.

Заместители командующего пытались жаловаться, посылая на имя командующего бесчисленные рапорты о «вызывающем поведении капрала и попустительстве со стороны армейской контрразведки». Но командующий в конфликт не встревал, рапорты не читал, ссылаясь на то, что капрал находится под следствием и, значит, к армии прямого отношения не имеет. По-человечески его понять можно.

Рапорта переадресовывались начальнику армейской разведки, который в правом верхнем углу накладывал стандартную резолюцию: «Поведение капрала определяется интересами следствия!» Его тоже понять можно.

Изверившиеся в справедливости старшие офицеры составили заговор с целью уничтожения ненавистного капрала. Историки впоследствии классифицировали произошедшее как «офицерский заговор внутри большого офицерского заговора».

В один из дней хорошо вооруженный отряд офицеров (не ниже майора в звании), усиленный 12 бронетранспортерами и 7 тяжелыми танками, с ходу опрокинул, смял и рассеял караульную роту, окружил здание, где содержался капрал, заняв круговую оборону.

Ударная офицерская группа, которой предстояло привести приговор в исполнение, ворвалась в коридоры и там неожиданно наткнулась на гигантскую очередь просителей, тоскливо ожидающих часа приема.

Естественно, очередь сильно возмутилась нахальным поведением новых посетителей и стала оттеснять офицеров к выходу. Напрасно заговорщики пытались объяснить, что цель их визита составляет не подача жалобы, что им надо зайти лишь на одну минутку. Их не понимали, оттирали назад.

— Мы здесь шестую неделю выстаиваем! — злобно гудела очередь. — А эти норовят сразу пройти! Нашли простаков! Чем вы лучше других? Подумаешь, покушение! Если вам так приспичило его пристрелить, отстойте в очереди на общих основаниях, а дальше как хотите! Каковы наглецы! Может, мы по такому же делу стоим!

— Я здесь занимал! За интендантом с портфелем! — пытался схитрить во благо общему делу заместитель командующего.

— А врать-то, врать-то! А еще в каске! — заорала очередь. — Он здесь стоял! Видели нахала! Гнать их! В три шеи! — толпа угрожающе зашевелилась, придвинулась.

Тогда офицеры, обнажив клинки, бросились на приступ. Они порубали полета человек, вспотели, затупили палаши и, наконец, уперлись в непреодолимый частокол выставленных локтей.

— Вперед! — кричал заместитель командующего.

Но раздосадованные просители офицеров разоружили, надавали тумаков и воткнули в самый конец очереди, написав каждому на ладони химическим карандашом порядковый номер. Офицеры плакали, рвали волосы и знаки различия, три или пять заговорщиков застрелились. Но очередь была неколебима. И не такое видели!

Деваться было некуда. Офицеры выстояли в очереди положенные шесть недель. И все эти шесть недель горстка храбрецов сдерживала на подступах к приемной превосходящие силы правительственных войск. Давно были сожжены танки и бронетранспортеры. Давно кончились боеприпасы. Офицеры бросались в отчаянные штыковые контратаки. Израненные, истекающие кровью порученцы проталкивались к стоящим в очереди заговорщикам и спрашивали:

— Сколько еще народу осталось впереди?

— Уже скоро. Продержитесь еще хотя бы недельку, — просили заговорщики. Порученцы, оставляя на паркете капли крови, уходили, чтобы уже не вернуться никогда.

Очередь вздыхала, сочувствовала, но вперед офицеров не пропускала.

Еще несколько суток офицеры оказывали сопротивление в многочисленных комнатах и коридорах внутри здания. Но все же правительственные войска продвигались быстрее очереди. Заговорщики погибали один за другим, воздвигая из своих тел баррикады, затрудняющие движение. И когда наконец последний, изрешеченный пулями и осколками гранат заговорщик подполз к двери с зажатым в руке мушкетом, чтобы исполнить свой долг ценой собственной жизни, — прием был закончен.

— Пожалуйста, приходите завтра, — сказал секретарь.

Заговор провалился. Офицеры погибли все до одного. Некого было даже расстрелять за измену.

После неудавшегося покушения авторитет капрала возрос многократно. Если заговорщики для убийства одного капрала не пожалели несколько тысяч своих командирских жизней, значит, капрал был не просто капралом.

Контрразведку и прилегающие к ней здания оцепили пятью рядами колючей проволоки, по которой пропустили электроток, для чего пришлось обесточить четыре оборонных завода.

Капрала стали охранять с утроенной бдительностью. Просителей обыскивали, просвечивали рентгеном, а потом и вовсе перестали к капралу допускать. Достоявшие свою очередь писали стандартное заявление на имя капрала с кратким изложением существа дела и отдавали в секретарский отдел. Секретари передавали прошение в канцелярию. Канцелярия, в зависимости от чина жалобщика, в военные или гражданские арбитражные отделы. Отделы, в свою очередь, спихивали бумаги в следственные подотделы. Которые через две-три недели, ознакомившись с прошением, требовали справки и характеристики, необходимые для принятия беспристрастного решения. Проситель отбывал на фронт или в тыл собирать требуемые справки.

Благодаря таким крутым мерам слава о всесилии капрала распространилась повсеместно.

Посетители во множестве потянулись с передовой, из ближнего и дальнего тыла, с соседних фронтов, из городов, селений, приграничных государств. Отдельные жалобщики проникли даже с территории противника. Например, однажды походным маршем, под барабанный бой, при полной амуниции и оружии пришел полк абиссинцев жаловаться на притеснения, чинимые белыми офицерами, и отсутствие в солдатском рационе фиников, к которым они очень привыкли за годы проживания в Абиссинии. Но так как абиссинцы не знали нашего языка, они не смогли написать прошение и ушли ни с чем, кляня свою судьбу и осточертевшую луковую похлебку.

По семь раз на дню капрал избирался почетным президентом различных благотворительных и добровольных обществ и акционерных компаний, удостаивался профессорских и академических званий. Для приветственных адресов, дипломов и удостоверений пришлось в спешном порядке выстраивать специальный архив на 50 тысяч единиц хранения.

Группа слабо издающихся писателей-баталистов преподнесла в дар капралу 10-томное рукописное исследование «Роль капралов во всемирной истории», где со всей очевидностью доказывалось, что именно капралы, вышедшие из народной гущи, вскормленные народной грудью, а вовсе не погрязшая в благодушии и философском мелкотемье интеллигенция, являются носителями социального и технического прогресса. Последние два тома подробно перечисляли достоинства капралов на примере конкретной исторической личности. Эти два тома растрогали капрала до слез. Он черкнул записочку в военное издательство. Тиражи круто полезли вверх.

В четырех критиках, осторожно высказавших сомнение в художественных достоинствах опубликованного труда, сподвижники капрала немедленно опознали оппозиционеров, внедренных в ряды передовой интеллигенции. Критиков изолировали. Прочие их собратья по перу, избавившиеся от сдерживающих поступательное движение кучки отщепенцев, разразились монографией «Еще раз о достоинствах десятитомника „Роль капралов во всемирной истории“». Монографию, вслед за десятитомником, выдвинули на медаль «За боевые заслуги перед Отечеством». Десятитомник был рекомендован к распространению в войсках в качестве учебного пособия. Каждому солдату, сидящему в окопе, вручили по десять означенных томов, высчитав их номинальную стоимость из годового жалованья.

Выпущенных тиражей на всех солдат не хватило, что доказало популярность издания и необходимость массового переиздания.

Пользующиеся протекцией капрала или его родственников низшие чины, достигшие высших званий, повсюду выискивали крамолу и уничтожали ее, невзирая на лица, тем обеспечивая себе новые звания и должности.

Оставшиеся в живых после неудачного заговора высшие офицеры почитали за долг перед принятием всякого решения, будь то перегруппировка войск или оптовая закупка сапожных игл, советоваться с капралом.

Несколько раз капрал от скуки посещал линию фронта. Он прохаживался по склонам особо важной высоты № 6725, которую в бытность свою простым капралом защищал, не щадя живота. Он вздыхал и вдыхал знакомые запахи войны. Капрала одолевала ностальгия по недавнему прошлому. Он находил свой бывший окоп, на стенах которого армейские подхалимы успели понавесить мемориальные позолоченные доски: «Здесь с… по… героически отразил атаку противника…» или: «В этом месте с 17 часов 12 минут до 17 часов 27 минут капрал наблюдал в бинокль за противником».

Случалось, капрал сбрасывал с плеч шитый серебром китель, облачался в полевую капральскую форму и долго-долго сидел на точной копии армейских блиндажных нар, изготовленных из особо ценных пород красного дерева. Или играл с заместителем командующего в карты на щелчки. Или пил неразбавленный солдатский одеколон, закусывая присыпанной солью коркой хлеба. Или требовал принести живых вшей и с удовольствием забавлялся с ними, давя ногтем большого пальца.

Или спрашивал:

— А что, жив еще наш столетний лейтенант?

— А как же, жив! Лежит в своем блиндаже, ждет императора! — докладывали капралу.

— Да-а! — вздыхал капрал. — Он настоящий воин! Вот что, ребята, наградите-ка его еще одной медалью «За оборону».

И на ляжку лейтенанту, потому что свободное место в низу живота, предназначенное для императорского ордена, занимать не решались, цепляли очередную медаль.

Даже золотой блеск генеральских погон командующего мало-помалу тускнел в ослепительном сиянии капральской славы. Уже никто не слышал рыкающий глас командующего, распекающего подчиненных. Приказы заместители командующего бегали визировать к капралу.

Входящие циркуляры адресовались вначале — «Командующему. Дубликат капралу», потом — «Капралу. Дубликат командующему», потом просто — «Капралу».

Генералитет, поняв, что реальной властью командующий не обладает, обращаться к нему перестал и сносился напрямую с капралом. Скоро командующего перестали приветствовать даже лейтенанты. Он бродил по штабу, никем не замечаемый, никому не нужный. Пробегающие курьеры толкали командующего плечами, раздраженно кричали: «А ну, не мешай!» — и бежали дальше.

Единственное, что осталось неизменным в отношениях командующего с армией, это генеральский оклад с полевыми, боевыми надбавками, выслугой лет и т.п. накрутками. Наверное, именно это обстоятельство не позволяло боевому генералу принять волевое решение покончить с собой и выпавшим на его долю позором.

Иногда казалось, что капрал сравнялся ростом с самим императором!

На фронтах, в тылу, в столице, в генеральном штабе и даже при дворе упорно распространялись слухи, что, возможно, капрал — это и не капрал вовсе, но бог в образе капрала, сошедший на землю, чтобы вразумить свою изверившуюся паству.

Великий кардинал, пытаясь усилить позиции церкви, объявил капрала святым. Синодальные мастерские получили оптовый заказ на изготовление ста тысяч алюминиевых солдатских нательных образков с ликом «Святого Капрала» и тысячи фресок «Святой Капрал, благословляющий солдатскую братию на бой на склонах высоты № 6725» — для полевых молелен. Свечные заводики сотнями выпекали двухпудовые свечи, которые предполагалось запалить в честь утвержденного Священным Синодом нового церковного праздника «День святого Капрала».

Синодальные магистры, описывая родословную нового святого, вдруг обнаружили, что его мать совершенно не знает, кто мог быть его отцом. На настойчивые расспросы магистров пожилая женщина только разводила руками, ссылаясь на ослабевшую память.

Магистры проявили настойчивость.

— А может, и не было никого, — наконец призналась престарелая родительница. — Может, ветром надуло! Бог его знает!

Фраза «Бог его знает» повергла магистров в величайшее изумление. Они стояли, вылупив глаза на мать капрала, мысленно сличая ее морщинистое лицо с гладкими ликами многочисленных мадонн.

Святейший Синод созвал экстренное совещание по поводу вновь открывшихся фактов…

И всем и вся казалось, что ничто не может поколебать могущества капрала. Казалось, не было силы сильнее капральской силы. И назначено ему быть на небесах богом, а на земле вторым после императора лицом, а по смерти императора и первым… Так казалось всем.

Меж тем закат капральской карьеры был удивительно близок…

* * *

В это время главнокомандующий войск противника испытывал временные затруднения — он не мог наскрести десять тысяч солдат для очередной ложной атаки на позиции врага.

— Вы срываете важнейшую операцию! — выговаривал главнокомандующий начальнику отдела стратегических резервов. — Из-за вашего разгильдяйства мы можем проиграть войну! И слушать не желаю! Что значит не осталось солдат? В государстве не может не остаться солдат, если осталось население! В стране осталось население?

— Так точно!

— Значит, есть солдаты!

— Но невозможно поставить под ружье все население поголовно!

— Это еще почему? — искренне удивился главнокомандующий.

— Кто-то должен сеять хлеб, пасти скотину, иначе наступит голод! Кто-то должен ковать оружие!

— Вы говорите вздор! Сытость регулируется не наличием или отсутствием продуктов, а наличием или отсутствием едоков! Если уменьшить количество ртов, автоматически возрастет урожайность на душу населения! А что касается оружия, это меня волнует меньше всего. Согласно моей концепции, война выигрывается артиллерией, а не количеством винтовок. Что у нас с артиллерией?

— Артиллерийский парк развернут в боевые порядки! Артиллерийская прислуга получает усиленное питание!

— Прекрасно! Господа, мы сильны как никогда! Победа близка! А вы, — обратился главнокомандующий к начальнику стратегического резерва, — если не хотите попасть в штрафной батальон, обеспечьте пополнение!

— Будет исполнено! — ответил начальник стратегического резерва.

А что ему было еще ответить?

И потянулись к фронту свободные инвалидные, женские и детские батальоны.

Безрукие топали здоровыми ногами. Безногие делали отмашку уцелевшими руками. Глухие громко командовали. Немые молча исполняли. Слепые, ощупывая неровную дорогу подошвами ботинок, двигались на шум впереди шагающих батальонов. Парализованные катились на инвалидных колясках ровными механизированными колоннами. Буйнопомешанные браво маршировали в полосатых смирительных рубахах, яростно скрежеща зубами. Тихие сумасшедшие семенили бочком, блаженно улыбаясь. Умирающих от внутренних телесных болезней и собранных по обочинам надорвавшихся инвалидов валили в телеги и катили вперед ногами к фронту.

Женщины, затянутые в полевую форму, передвигались, как всегда, бесформенной толпой, громко судачили, боевые аркебузы несли на плечах как коромысла. На привалах грызли семечки, штопали армейские чулки, подшивали кружевные воротнички, сплетничали и говорили, что лучше помереть среди мужиков, чем жить среди одних баб.

Одни только детские батальоны шли как положено — плотно сомкнутым строем, печатая шаг. При каждом впечатанном в пыль шаге у каждого молодого солдата вздрагивали оттопыренные прозрачные уши и стальные шлемы съезжали на глаза. Маленькие капралы искусственным басом командовали:

— А ну, шире шаг! Мать вашу!

Дети играли в войну серьезно, потому что были дети и любили играть.

Все и вся двигалось к передовой, затыкать брешь в обороне.

Самыми последними брели 150-летние согнутые, сгорбленные подслеповатые деды — ветераны былых сражений. За ними по земле волочились тяжеленные мечи, кавалерийские пики и мушкеты. Старцы шумно кряхтели, хрипели, кляли судьбу и портили воздух. Из десяти тысяч стариков, отправившихся на войну, до фронта добрались лишь четверо, и те погибли от случайного фугаса, упавшего вблизи полковой кухни.

Но цель была достигнута. Всеобщая мобилизация обеспечила продолжение кампании еще на 17,5 месяца.

* * *

Инвалиды, женщины, и дети ожесточенно лезли на колючую проволоку, под кинжальный огонь пулеметов. Они сотнями повисали на железных колючках с пробитыми черепами, и густая шрапнель терзала и шевелила их мертвые тела.

Некоторые добегали почти до самых окопов противника. Очень близко. Уже можно было различить над черными дулами винтовок испуганные зрачки пехотинцев. Уже можно было достать их штыком. Но командиры свистели в ротные свистки отступление. Войска откатывались на исходные позиции, перебинтовывали раны, перезаряжали мушкеты и вновь бросались на приступ, отрешенно шагая по телам и костям погибших ранее. Войска накатывали на бруствер противника, как волны прибоя на песчаный пляж — сильно, равномерно, бесконечно и безнадежно…

* * *

В это время капрал прогуливался в сторону фронта в совершенном своем полевом виде, то есть в потрепанном кителе с капральскими лычками, галифе и кованых сапогах. Его мучила меланхолия. В полуверсте от капрала плотной кучкой передвигались ординарцы, денщики, офицеры по особым поручениям, военные журналисты, посыльные, колесная кухня с устричным супом, телохранители и полторы тысячи единиц войск специального назначения.

Капрал шаркал каблуками о землю, вздыхал, слушал успокаивающий шум фронта, чесал ногтями покусанные вшами подмышки и чувствовал себя совершенно несчастным.

Он был одинок и никому не нужен. Все его ненавидели, хотя вслух уверяли в обратном. Кругом зрели заговоры и покушения, как сорная трава — чем больше их уничтожали, тем бурнее они прорастали. Каждый в душе желал ему скорейшей смерти. Даже к родной матери нельзя было под ставиться незащищенной спиной.

И еще жизнь лишилась удовольствий. Солдатский хлеб стал горек, солдатский табак вонюч, игра в карты опротивела, потому что ничего нельзя было выиграть, все и так можно взять. По-другому развлекаться капрал не умел и потому сильно скучал. А еще от обильной еды и частого сидения на мягком прорезался мучительный геморрой. А еще…

Все было плохо до омерзения.

Навстречу капралу со стороны передовой линии походным маршем передвигалась когорта легионеров с зажатыми в руках тугими свертками чистого белья. Когорта следовала в баню по случаю близкого дня ангела его превосходительства. Позади, самозабвенно выстукивая каблучищами, шагал огромный фельдфебель.

— Идут в баню! — подумал капрал и позавидовал простой и честной солдатской жизни, к которой имел когда-то отношение.

Когорта, перемалывая землю в пыль, шагала мимо извивающейся серо-зеленой лентой. Начищенные в честь банного дня шлемы и кольчуги блестели на солнце.

Капрал стоял в стороне, на бугорке, легкими кивками головы приветствуя проходящие войска. Неожиданно замыкающий строй фельдфебель осадил шаг, развернулся и зашагал прямо на капрала, высоко вскидывая колени и пуча глаза.

Капрал приготовился выслушать очередной приветственный рапорт. Военные фотокорреспонденты из свиты навострили телеобъективы, чтобы запечатлеть для истории очередную встречу капрала с войсками.

Фельдфебель приблизился на два шага, сдвинул каблуки, выпятил грудь и гаркнул:

— Ты па-а-чему не приветствуешь старшего по званию? Свиная ха-ря!

Черт его разберет, этого фельдфебеля. То ли он был подслеповат и не узнал капрала, то ли прибыл час назад с пополнением с другого фронта.

— Вы мне? — не понял капрал.

— Хамло! — удивился фельдфебель поведению капрала и далее, не тратя время на беседы, закатал капралу такую плюху, что тот сел на дорогу в пыль.

— А ну, встать! — приказал фельдфебель, потирая ушибленные костяшки пальцев. — Встать, недоносок!

Капрал послушно вскочил на ноги. Старые окопные инстинкты оказались сильнее вновь приобретенных.

— Кто я есть? Быстро!

— Старший фельдфебель его величества! — отрапортовал капрал.

— Кто есть ты?

— Капрал его величества.

— Кто? — переспросил фельдфебель, угрожающе приподнимая кулачище.

— Недоносок! — поправился капрал.

— Правильно, — согласился фельдфебель. — Ты недоносок! Потому что отец твой был недоносок. И отец твоего отца был недоносок, и его отец тоже был недоносок! — объяснил фельдфебель. — Встать в строй!

Капрал сказал: «Так точно!» — развернулся на каблуках, шагнул в строй и… больше его никто не видел.

Подоспевшие ординарцы скрутили фельдфебеля, осмотрели строй, но опознать среди тысячи легионеров капрала не смогли. Когорту крутили и так и эдак, разбивали на роты, взвода, солдат осматривали, допрашивали, но никто ничего сказать не мог. Когорту выстраивали вновь, личный состав пересчитывали и всегда получали на одного легионера больше. Идентификация личности по фотографическим портретам и отпечаткам пальцев результатов не дала.

Капрал пропал, словно его не было вовсе.

* * *

Перед развернутым строем водили престарелую мать капрала и других близких родственников. Мать плакала, утирала слезы и опознавала сына в каждом третьем легионере, так как все они были на одно лицо — одинаково стрижены и грязны. Родственники пожимали плечами, говорили, что если бы им показали капрала на фотографии в газете или в приемном кабинете в парадном кителе, в окружении ординарцев и порученцев, тогда бы они его опознали непременно.

Приглашенные из столицы консультанты невнятно бормотали что-то насчет мимикрии, то есть свойстве живых существ в случае опасности принимать форму и цвет окружающей их среды. Например, бабочка, заметившая близко от себя птицу… Возможно, что капрал…

Безуспешные поиски продолжались две недели. В армии начались нездоровые шатания. Поползли слухи, что капрал жив, что его нарочно упрятали в каземат с глаз долой…

Оправившийся от потрясения командующий, подождав день-другой, сказал:

— Слава богу!

Вызвал караульный взвод и с его помощью арестовал, разжаловал и отправил в штрафные когорты всех ставленников капрала. Многочисленных родственников капрала он собственноручно выволок за волосья из офицерской кухни и, надавав затрещин, отослал на рытье окопов. Капральскую мамашу публично объявил старой шлюхой, а самого капрала сыном шлюхи и негодяем, водившим за нос армию. Бронзовые бюсты капрала были спешно переплавлены в плевательницы, парадные портреты и биографические книги пущены на нужды армии. Звание капрала специальным приказом по армии было упразднено раз и навсегда. Капралы спешно спарывали лычки. Их попросту не стало.

Когорту, в рядах которой затерялся капрал, командующий отправил на разминирование нейтральной полосы, после чего остаток когорты — пятьдесят легионеров — был расформирован.

На том история с капралом и закончилась. А скоро и вовсе забылась…

А потом началась форменная чехарда.

* * *

— Я поеду на войну-у! Я хочу на войну! Я счас пой-ду-у! — капризничал император, стуча ножкой о пол.

— Ах, что вы такое говорите, ваше величество! — ахали офицеры генерального штаба и не пускали императора на войну. — Посмотрите, на улице холодно, дождик!

— Я хочу-у-у! — плакал император и отказывался за завтраком от манной каши.

— Взгляните, ваше величество, что мы вам принесли, — интриговали старшие офицеры и показывали спрятанных за спиной оловянных солдатиков.

На несколько минут лицо императора прояснялось. Он с увлечением возил и переставлял солдатиков по полу, отдавал строевые команды, пытался отгрызть солдатам оловянные головы. Но потом обиженно надувал губы, хлюпал сопливым носом и жаловался генералиссимусу на генералов:

— Они не пускают меня на войну! Я хочу на войну-у! Генералиссимус промокал аксельбантами императорские слезы и говорил:

— Ваше величество! Мы обязательно отправимся на войну! Поспим часик и непременно поедем. Ну не плачьте, ваше величество!

Император доверчиво смотрел на обвешанного знаками воинской доблести генералиссимуса.

— Прогони этих противных генералов, — просил он.

— Вот я вас! — грозно кричал генералиссимус, топая ногами. — У-у-у!

Император счастливо смеялся, видя, как разбегаются испуганные генералы генерального штаба, и тихо засыпал на плече бравого генералиссимуса. Спящего императора осторожно переносили на кровать.

Но, видно, в императора вселился бес.

Во время второго завтрака, между земляничным киселем и фруктовым пудингом, император нахмурился и сообщил присутствующим родственникам, офицерам, иностранным послам, прислуге, денщикам и журналистам свою высочайшую волю.

— Мы отбываем на войну, дабы собственноручно возглавить наступление! Мы так хотим!

Засим, не откладывая ни на минуту, император через казну выписал себе царские прогонные для следования на фронт и обратно.

Иностранные посланники захлопали в ладоши, пораженные государственной сметкой императора. Адъютанты закричали:

— Браво! Брависсимо! — Аплодисменты перерастали в бурную овацию.

Офицеры штаба, расталкивая друг друга локтями, побежали в канцелярию выписывать командировочные.

Императорский каприз обрел форму приказа. Теперь отменить его не смог бы и сам император, потому что деньги были получены и застегнуты в кошельки.

В столовой раскатали оперативную карту.

— Какой участок фронта соблаговолит посетить его величество? — спросили генералы. Император не понял.

— Ваше величество, куда вы поедете? — перевел генералиссимус.

— Сюда, где зелененько, — соблаговолил выбрать император, ткнув оттопыренным пальчиком прямехонько в высоту № 6725.

Генералы разбежались по штабам готовиться к отъезду.

— Командующего на провод! — потребовал генерал связи.

— Усилить паек в боевых порядках! — распорядился начальник продовольственного снабжения.

— Обставить квартиры офицеров инкрустированной мебелью! — приказал главный квартирмейстер.

— Выслать вагон шпаклевки для текущего ремонта артиллерийского парка! — отдал распоряжение командующий артиллерией.

— Переместить в квадрат высоты № 6725 боевые крейсера и вспомогательные миноноски! — приказал адмирал.

Командующему фронтом была отправлена срочная, сугубо конфиденциальная шифрограмма: «Ближайшее время ожидается прибытие ряда высокопоставленных особ целью ознакомления дел вверенном вам участке фронта. Обеспечьте надлежащий прием. Готовность доложить!»

* * *

Командующий сдавленно ахнул и вызвал командиров когорт.

— Через 24 часа высота должна блестеть как золотой дублон! Я не знаю, как вы этого добьетесь, но если через 24 часа я сумею обнаружить в боевых порядках и ближнем тылу хотя бы одну пылинку, хотя бы одну соринку, хотя бы одного дурно пахнущего солдата, хотя бы одну свободно порхающую муху — можете считать, что война для вас уже закончилась!

Я не знаю, как вы умудритесь отловить мух. Меня этому в академиях не учили. Это не моего ума дело. Я не занимаюсь мухами! Я занимаюсь старшими офицерами! И знаете, как я ими занимаюсь? Вот так, вот так и вот так! — растер между сжатыми ладонями воображаемого офицера командующий. — Если у кого-то появились вопросы, прошу держать их при себе! Это армия, а не богадельня! Ваши проблемы — это ваши проблемы! Я командующий, я должен командовать, а не бегать по передовой задрав хвост, словно взбесившийся кобель! Я ясно выражаюсь?

Мое дело — раздавать медали или отдавать под суд. Остальное меня не касается!

Если кто-то сомневается в себе, если кто-то решил, что не способен за 24 часа исполнить приказ, пусть сейчас, здесь, не откладывая напишет подробный рапорт и… подотрется им в нужнике! Подотрется и застрелится! Мне не нужны капитулянтские бумажонки, которым грош цена! Мне нужна работа! Победа любой ценой! Если для достижения цели мне потребуется расстрелять 500 солдат, я расстреляю 1000 солдат. Если выполнению приказа будут мешать ваши паршивые жизни, я собственноручно пристрелю половину из вас, а вторую половину заставлю работать за двоих!

Все! Все свободны! Через 24 часа я провожу осмотр позиций!

Всю следующую ночь и весь следующий день солдаты выскабливали, надраивали свои окопы, свои блиндажи, свои мундиры. Назначенные командирами добровольцы под огнем противника бегали по нейтральной полосе, засыпая песком воронки, крася белой эмалью неразорвавшиеся снаряды и мины, полируя колючую проволоку.

Парламентеры от каждой из когорт под белыми флагами перешли в расположение противника с целью заключения суточного перемирия для производства работ. Чтобы отчетность у противника не пострадала, недобор потерь в живой силе и технике, случившийся в подразделениях за время перемирия, командиры обязались компенсировать в первый же день боев.

Но враг проявил принципиальность, на временное прекращение огня не согласился и продолжал захламлять нейтральную полосу трупами своих солдат и неразорвавшимися снарядами.

* * *

Ординарцы императора укладывали в дорожные чемоданы запасные ползунки, именное оружие, ордена, банки с ананасовым вареньем…

* * *

Генералиссимус пригласил начальника тайной полиции.

— Вы головой, нет, вы погонами, — поправился генералиссимус, вспомнив, что голова военных, в отличие от их погон, ничего не стоит, — вы погонами отвечаете за жизнь его императорского величества! И вам даю неделю…

— Я разжалую вас в рядовые и пошлю в окопы врага простыми диверсантами! — пугал начальник тайной полиции своих заместителей. — Если хоть один волос покачнется на голове нашего императора… Даю пять дней…

Замначальники вызвали десять своих помощников, из которых двоих тут же, для острастки, разжаловали в капитаны.

— Ни один волос… Три дня… — повторили они приказ вышестоящих начальников.

Восемь помощников вызвали начальников оперативных отделов.

— В двухдневный срок предоставить план обеспечения безопасности… За каждый волос…

Через сутки черновой план мероприятий был представлен. Предполагалось: из районов следования императорского кортежа выселить все гражданское население, в передовых войсках провести выбраковку неблагонадежных, в генеральный штаб войск противника заслать резидента для распознания коварных замыслов врага, в императорскую цирюльню внедрить своего человека с целью подсчета имеющихся у императора волос, перепроверить на лояльность окружающих его величество генералов и прислугу, поголовно, без всякого исключения, за исключением начальника тайной полиции.

Еще через сутки гражданское население было выслано в резервации, скот и имущество реквизированы в пользу армии, в штаб войск противника под видом уборщицы внедрен резидент, неблагонадежных перевешали, на императоре обнаружили и оприходовали согласно описи 99 волосков и еще, посредством разветвления сети платных осведомителей, установили, что: генералиссимус страдает ночным недержанием мочи, что командующий военно-воздушными силами втихую сожительствует с адъютантом командующего бронетанковыми войсками, что начальник штаба всецело находится под влиянием своей новой любовницы — танцовщицы столичного кабаре «У патриота», что адмирал по совместительству подрабатывает в штабе военно-морских сил противника, что начальник связи продал на сторону полевые АТС и телефонные аппараты без малого на 500 тысяч, что командующий артиллерией не имеет решительно никакого образования, что 25 лет он торговал пивом в розлив и свою должность с помощью тещи откупил в отделе кадров военного министерства за очень крупную сумму.

Отложив в сейф сведения, касающиеся недержания генералиссимуса, начальник тайной полиции представил генералиссимусу доклад «К вопросу об обеспечении безопасности его величества» с приложением, касающимся вновь раскрытых фактов из жизни ближайшего императорского окружения.

— Занятно! Очень занятно! — оживился генералиссимус, с удовольствием ознакомившись с приложением. — Но в общем ничего предосудительного. Так, юнкерские шалости. Хи-хи. Вот только адмирал?

Командующего военно-морскими силами вызвали к генералиссимусу.

— Так точно! — признался адмирал. — Служу!

— Как это понимать? — возмутился генералиссимус, силясь подсчитать, сколько денег гребет в двух кассах адмирал.

— Извольте заметить, я подавал в канцелярию рапорт о совместительстве, — объяснялся адмирал.

— Начальника канцелярии! — приказал генералиссимус.

— Согласно статье 17 поправки к уставу воинской службы офицер имеет право на работу по совместительству в свободное от основной службы время, при согласии вышестоящего командования, — отрапортовал начальник канцелярии. — Удержание налогов в таком случае осуществляется с основного и побочного заработка по установленным нормам.

— Кто подписал рапорт?

— Извините — вы.

— Но это невозможно! Работать на противника в момент ведения боевых действий! — возмутился генералиссимус.

— Фактическое нарушение закона в данном случае отсутствует, — заметил начальник канцелярии. — В уставе не оговаривается, где может, а где не может подрабатывать офицер. Это личное дело офицера.

— Это черт знает что! — совсем расстроился генералиссимус.

— Прошу меня понять! — оправдывался адмирал. — У нас почти не осталось боеспособного флота. Наши крейсера торчат у пирсов. Экипажи латают пробоины в сгнивших днищах. Офицеры от безделья запивают в портовых кабаках, заражаются сифилисом. Флот вырождается! Единственная возможность поддерживать боеспособность офицерского состава — это работа по совместительству.

— Офицеры тоже работают на них? — обалдел генералиссимус.

— Так точно! Но не в ущерб основной службе!

— Но почему не у нейтралов? — вскричал генералиссимус.

— Нейтралы не располагают современным флотом и не испытывают нужды в кадрах. Противник, напротив, при наличии наибольшего по численности корабельного парка испытывает острый дефицит в офицерском составе. Лично я считаю преступлением пренебрегать такой уникальной возможностью! Ценность морского офицера определяется, в первую очередь, его участием в боевых действиях с использованием самой передовой военной техники. Удерживая моряков на берегу, мы развращаем их, фактически уничтожаем военно-морские кадры!

— Но вы получаете деньги из рук врага! — единственное, что нашелся возразить генералиссимус. — Это же валюта! Это возможность вкладов в иностранные банки!

— Да! — согласился адмирал. — Но не получать деньги за исполненную работу было бы нарушением финансовой дисциплины. Кодекс офицерской чести не позволяет нарушать установленный порядок! Морской офицер обязан беспрекословно исполнять всякий закон, чего бы он ни касался. Иначе наступит анархия! Вы хотите анархии?

— Я не хочу анархии. Но я не хочу, чтобы офицеры находились на содержании иностранных армий, словно великосветские проститутки. Такое положение дел подрывает патриотическое воспитание армии!

— Я приказываю! — генералиссимус встал. — Первое. В целях поддержания боеспособности военно-морского флота и повышения квалификации офицерского состава совместительство признать целесообразным, а службу на иностранных судах засчитывать в качестве практической учебы с целью повышения классности. Лицам, успешно прошедшим курс учебы, присваивать внеочередные воинские звания.

Второе. С сего дня офицеры, стажирующиеся на иностранных флотах, обязаны в двухдневный срок сдавать валютные поступления лично мне, то есть главнокомандующему родов войск. В качестве компенсации таким офицерам назначается надбавка к основному жалованью в размере, равном иностранному содержанию в переводе на наши госзнаки, соответственно денежному курсу на день сдачи. Лица, уклоняющиеся от сдачи валютных поступлений, предаются суду офицерской чести с конфискацией имущества. Год. Число.

— А как быть с надбавками за успешно проведенные боевые операции? С орденами?

— Вас еще и награждают? — удивился генералиссимус. — За наши потопленные корабли? Нахалы! Просто-таки нахалы! — и генералиссимус отечески потрепал провинившегося адмирала по щеке. — Пишите дополнение к приказу.

Всякие награды, как-то: ордена, медали, золотое оружие, внеочередные отпуска, устные благодарности и т.п., а также денежные поощрения подлежат сдаче в пункты приема при генеральном штабе сухопутных войск и ВМФ и дальнейшему обмену на награды и поощрения аналогичного достоинства отечественного производства.

* * *

Через двое суток, когда на фронте не осталось пыли, воронок и мух, командующим была получена еще одна шифрограмма. «Не исключена возможность участия боевых действиях особ царской фамилии. Приказываю принять меры безопасности. Ответственность за возможные инциденты целиком возлагается на вас».

Царствующая особа в стране была только одна…

В боевые порядки под видом ротного интенданта прибыл начальник тайной полиции.

— Между нами, — строго конфиденциально сообщил интендант-контрразведчик, — император совсем плох. Маразм! — начальник тайной полиции многозначительно постучал себя пальцем по лбу. — Шесть раз на дню мочится в штаны. Пускает пузыри.

Командующий остолбенел.

— Если честно — старик давно выжил из ума. На последнем дипломатическом рауте он полномочного посла одной державы назвал бякой. Конфуз! Дипломат, конечно, не подал виду. Но лицо государства… Сами понимаете!

Ей-богу, республика лучше. Всякие там парламенты, палаты, конгрессы, оппозиции, дебаты — живое биение мысли. Всем чего-то надо. Всех чего-то не устраивает. Работать интересно! А у нас все согласны со всем. Самый серьезный антигосударственный проступок — мошенничество! Засунут руку в казну и хапнут, сколько в горсть влезло. Скукотища! Не поверите, лично сам организовал три покушения на императора, чтобы без работы не сидеть! Заговорщиков, конечно, схватили, я лично у одного из злоумышленников кинжал выбил. Но это же эпизодик! Развлечение!

Кстати, как вы собираетесь охранять жизнь его величества? — совершенно неожиданно перевел разговор начальник тайной полиции.

— Мой генерал! — выпятил грудь командующий.

— Мой лейтенант, — поправил начальник тайной полиции, показав на интендантские погоны. — Я здесь неофициально.

— Мой лейтенант! — поправился командующий. — Для обеспечения безопасности монаршей особы предполагается, — командующий развернул карту, — вдоль всего фронта по нейтральной полосе выставить охранный заслон в составе трех пехотных когорт и танкового батальона. В ближних тылах проводить силами сводного кавалерийского корпуса круглосуточное патрулирование. С целью нейтрализации авиации противника над высотой № 6725 растянуть двойную мелкоячеистую металлическую сеть для улавливания бомб и дальнобойных снарядов. Над сетью с помощью пиротехнических средств создать постоянную нелетную погоду в виде обложной облачности.

— А если его величество решит лично участвовать в наступлении? — задал начальник тайной полиции контрольный вопрос.

— Две когорты из охранного заслона, переодетые в форму врага, будут изображать упорное сопротивление, далее растерянность и отступление, переходящее в беспорядочное бегство. В качестве меры безопасности солдатам будут выданы холостые патроны, гранаты без взрывателей, штыки со сточенными лезвиями.

— Прекрасно! — воскликнул начальник тайной полиции. — А если противник в это время проведет массированную артподготовку с последующим прорывом обороны? Что вы предпримете?

— Я буду драться до последней капли солдатской крови! — кратко, как и положено настоящему воину, ответил командующий.

— Достойный ответ! — похвалил начальник тайной полиции. — Но в целом план никуда не годится. Будем говорить как профессионал с профессионалом. Ваш план совершенно бездарен! Вы не исключили случайность! Разведка — это в первую очередь учет случайностей. Вдруг противник прорвет оборону? Вдруг не сработает пиротехника? Вдруг среди сточенных штыков окажется один острый? Вдруг в сети-бомбоулавливателе отыщется слабое звено? Вдруг, вдруг, вдруг!

В деле охраны жизни его величества не может быть мелочей!

Вы мне симпатичны, а жизнь императора, говоря откровенно, ни черта не стоит. Но то, что я вам говорил в частном порядке, не избавляет меня от исполнения государственного долга! Случись что, я, не дрогнув, лично казню вас и ваших родственников вплоть до пятого колена. Хотя, повторяю, лично мне вы симпатичны.

Командующий побелел, слившись шеей с воротничком.

— Но не отчаивайтесь, — успокоил его начальник тайной полиции. — Пока моя голова на плечах, вашей ничего не угрожает. Ха-ха. У меня есть встречный план, исключающий всякие случайности. Признаюсь сразу — план гениальный. Как вы думаете, в чем он состоит?

Командующий стоял болван-болваном, что определенно льстило начальнику тайной полиции.

— Это очень просто! Это настолько просто, что об этом невозможно догадаться! Мы берем передовую линию, — начальник тайной полиции отчеркнул карандашом на карте последнюю линию окопов, — и… перемещаем ее глубоко в тыл! Император спасен! Конгениально!

У командующего отпала челюсть.

— Отсюда мы имеем… — продолжил начальник тайной полиции.

* * *

Ординарцы засунули в чемоданы ночные сосуды, застегнули ремни и доложили императору о готовности к отъезду.

— Ура! — вскричал император, вскочил на своего любимого деревянного коня и стал качаться, с упоением размахивая шашкой.

Ближайшие выпуски столичных газет выплеснули экстренное сообщение: «В опровержение нелепых слухов доводится до сведения населения и армии, что император бодр как никогда и в ближайшие недели собирается лично посетить передовые части, дислоцированные в районе высоты Икс. Пусть трепещет злобствующий враг! Дни его сочтены! Слава императору! Ура!»

Ниже печатались фотографии, изображающие его величество на коне с шашкой. Народ, естественно, возликовал.

Наконец двинулись в путь. Чтобы не причинять престарелому императору дорожных неудобств, в последний момент решили путешествовать, не выходя из дворца. С помощью десяти тысяч домкратов дворец оторвали от фундамента, закатили под него специальную платформу, опустили и повезли в сторону фронта вместе с обстановкой, прислугой, штабом, кухней и самим императором. Дорогу перед телегой выравнивал дивизион супертяжелых танков. Впереди шагал сводный тысячетрубный оркестр, без остановки исполняющий марш «Славься, славься!». В кильватере дворца катили два адмиральских крейсера и без счету миноносок. Сверху, дабы исключить нежелательные эксцессы, в шесть ярусов, соприкасаясь крыльями, плотно летели 15 тысяч аэропланов, создавая непреодолимую преграду для вражеских бомбовозов. Наконец, по обочине дороги, вдоль всего пути следования, были расставлены станина к станине пушки и плечом к плечу легионеры, которым вменялось в обязанность стрелять без предупреждения во все живое, приблизившееся к охраняемой зоне ближе чем на десять километров.

* * *

— К вышесказанному прошу отнестись со всей серьезностью! — обратился командующий к построенным войскам. — По соображениям секретности я не могу вам сказать, для чего это нужно, но это нужно Родине и императору и этого вполне достаточно!

— Армия-а! Слушай мою команду! К исполнению долга приступить! Раз-два!

Каждый рядовой легионер, каждый офицер и даже генерал наклонился в том самом месте, где стоял, поднял и положил в карман камень или горсть земли. То есть все 100 тысяч войск одновременно наклонились, подняли и положили в карман кусок почвы, на которой стояли. Таким образом каждый смог иметь при себе тот участок фронта, на котором воевал. Потом 100 тысяч войск наклонились еще раз и подняли еще по горстке земли. После чего генералы, полковники и подполковники отбыли на квартиры, а рядовой состав и младшие офицеры продолжали выгребать грунт. Они складывали землю вместе с попадавшимися в ней осколками, гильзами, костями и обрывками обмундирования в карманы, вещевые мешки, за пазуху, набивали в сапоги и кисеты. Лужи и ручьи заливали во фляжки и ротные бидоны-термосы. Таким образом к вечеру высота № 6725 была срыта до основания, а грунт вокруг высоты выбран на глубину до 1,5 метра.

Когорты по команде «Кру-гом!» развернулись лицом в сторону тыла и, сохраняя меж собой равное расстояние, разом, с левой ноги, замаршировали прочь от передовой линии. Причем каждый легионер маршировал в строгом соответствии с заданным ритмом, не отставая и не забегая вперед, что позволило фронту равномерно смешаться в заданном направлении. Саперы несли надолбы и блиндажи, пехотинцы — свои окопы, интенданты — склады вещевого довольствия, артиллеристы — пушки, танкисты — танки, санитары — полевые лазареты, капелланы — ручные органы, связисты — телеграфные столбы и катушки провода, похоронные команды — братские могилы, генералы — письменные столы… Специальная команда тащила блиндаж со 100-летним лейтенантом, лежащим на ржавой походной кровати.

Теперь достаточно было войскам остановиться в любом месте, указанном вышестоящим начальством, ссыпать из карманов, вещевых мешков и прочих емкостей землю, и высота — воронки, блиндажи, противотанковые рвы, колючая проволока, трупы, 100-летний лейтенант, то есть все то, что принято называть фронтом, — восстановилось бы в совершенном своем первоначальном виде. Каждый камень нашел бы свое место, каждый солдат обрел бы свой окоп, каждый генерал сел бы за свой стол. И никакой сторонний наблюдатель не смог бы отличить тот фронт от этого, ту местность от этой, потому что это были та же самая местность и тот же самый фронт.

Но случилось непредвиденное…

* * *

Главнокомандующему войск противника доложили, что, кроме жидкого арьергарда в боевых порядках врага, врага как такового не наблюдается.

— Вы что, с ума посходили? — удивился главнокомандующий. — Как это нет противника? Куда он мог деться?

— Не можем знать, — ответили генералы. — Только извольте убедиться в полном отсутствии противостоящих сил.

Главнокомандующий страшно обиделся по поводу неудачи, постигшей его концепцию массированного артиллерийского удара.

— Отыскать противника, чего бы это ни стоило! — приказал главнокомандующий начальнику особого отдела. — Идите и без врага не возвращайтесь!

Пятьсот разведчиков разбежались в разные стороны разыскивать пропавшего врага. Они осматривали лощины и овраги, ущелья и пещеры, леса и буреломы, погреба и чердаки, хозяйственные сумки и корсеты простолюдинок.

Наконец в штаб прибежал запыхавшийся разведчик и доложил:

— Так точно! Противник покинул свои позиции и в панике убегает в собственный тыл.

— Почему убегает? — возмутился главнокомандующий. — Ведь мы еще не нанесли решающего артиллерийского удара.

— Уж не знаю, почему, — ответил разведчик. — А только бежит так, что пятки сверкают!

— Значит, все-таки противник есть! — обрадовался главнокомандующий.

И подумал так: противник коварен. Наверное, он разгадал наш план и стремится выйти из зоны действия наших орудий. Этого допустить нельзя! Мы должны навязать ему нашу волю. Навязать противнику свою волю есть главное искусство войны. Раз они убегают, значит, им это выгодно и невыгодно нам. Значит, если мы их догоним, это станет невыгодно им, а мы получим стратегическое превосходство! Вывод? Мы должны догонять их быстрее, чем они будут убегать от нас!

— Наша тактика остается старой — залповый огонь из всех огневых средств! — объявил главнокомандующий. — Для чего я приказываю в самом спешном порядке передислоцировать имеющуюся в нашем распоряжении артиллерию на расстояние прямого выстрела до противника! Прочим войскам следует, проявляя настойчивость в пешем строю, догонять противника и исполнять свой долг в ранее означенном количестве — десять тысяч военнослужащих в сутки!

— Догонять и исполнять долг! — повторил главнокомандующий. — В этом суть нашей будущей победы! Ни один вражеский солдат не должен уйти от наших снарядов!

Инвалиды, женщины и дети, следуя приказу, маршевыми колоннами побежали догонять врага, чтобы умереть от его пуль на его же глазах.

Артиллеристы взвалили на плечи тяжелые орудия и базуки и побежали вослед остальным войскам, чтобы в нужный момент нанести всесокрушающий артиллерийский удар.

* * *

Командующему доложили:

— Наши войска преследуют войска противника. Причем наши доблестные войска лишены всякой возможности оказывать сопротивление, так как руки их заняты переносимым грузом. Что делать с грузом и противником?

— Приказываю: груз не бросать, скорость передвижения увеличить вдвое! Ног не жалеть. Необходимо оторваться от противника во что бы то ни стало!

* * *

Главнокомандующему доложили:

— Противник наращивает скорость отступления!

— Вы что, не помните приказа? — вскричал главнокомандующий. — Противника догонять и погибать в непосредственной близости от его позиций.

Войска и артиллеристы наддали ходу.

* * *

— Они нас догоняют! — на бегу кричали генералы.

— Если вас догоняет враг, значит, вы никудышные военачальники! — отвечал командующий, прибавляя шагу.

— Шире шаг! — закричали командиры, следуя примеру своего командующего.

Соседние армии, заметив такую беготню, дрогнули, решили, что противник прорвал оборону, и, опасаясь оказаться в позорном «мешке», бросились догонять отступающие части.

В свою очередь, соседствующие части противника, решив, что генеральный штаб, не поставив их в известность, начал решительное наступление, бросились вдогонку отступающим, чтобы успеть к дележу наград за взятие столицы.

* * *

Тридцать три армии и три отдельных корпуса, наддавая ходу, бежали друг за другом и друг от друга. В одно мгновение они перескочили линию фронта, ближние и дальние тылы, вырвались на оперативный простор и покатились по горам по долам в никому не известном направлении.

В пути они снесли сто городов и селений, расплескали сто озер, развалили встретившийся королевский дворец вместе с платформой, втоптали в пыль крейсера и миноноски, смяли и рассеяли императорский кортеж. Теперь впереди тридцати трех армий и трех корпусов, спасаясь от неизвестно откуда взявшейся обезумевшей толпы топающих солдат, бежали генералы, адъютанты, повара императорской кухни, горничные, экипажи крейсеров и миноносок. 1000-трубный духовой оркестр и даже сам император трусил, подгоняемый сзади острыми коленками дворцового караула.

Тридцать три армии, три отдельных корпуса, императорский кортеж и еще сорок тысяч неизвестного гражданского люда бежали через леса и поля, день и ночь, без сна и отдыха.

Бежали солдаты, офицеры, повозки, колючая проволока, фельдфебели, император, орудия, артиллерийская прислуга, высота № 6725, противотанковые ежи, братские могилы…

Все неслось бешеным галопом, потея, спотыкаясь и матерясь.

Конечно, армии могли остановиться, но для этого как минимум нужен был соответствующий приказ. Однако генералы, которые этот приказ должны были отдать, и канцелярии, которые этот приказ должны были завизировать и отправить в войска, и посыльные, которые должны были развести приказ по частям, — все они тоже бежали и, значит, не могли должным образом исполнить свои обязанности.

Тридцать три армии, три корпуса, императорский кортеж и 40 тысяч неизвестного гражданского люда пробежали из конца в конец всю страну, и соседнюю страну, и еще 115 государств и мелких княжеств. Война прокатилась вокруг земного шара, опустошая все на своем пути.

Черная, выжженная полоса осталась там, где пробежали войска.

И еще раз войска обежали землю.

А так как солдатам и офицерам хотелось кушать и пить, армии никогда не повторяли свой прошлый маршрут. Армии шли по сытым, обетованным землям, где родники давали воду, коровы — молоко, виноградники — вино, поля — хлеб, стада — мясо, пруды — рыбу.

И еще сто раз армии обогнули земной шар, разбросав вдоль меридианов смердящие трупы и разбитую технику.

Никто уже не мог сказать, какая местность к какому государству относится. Саперы срывали горные хребты, болота засыпали песком,, моря застилали гатями, ледники расплавляли огнеметами. Каменными городами мостили дороги, деревянными поселками топили полевые кухни. Тяжелые солдатские башмаки и колеса повозок давили насекомых и птицу. Рыбой и дичью набивали солдатские желудки.

И когда на земле не осталось ни кустика, ни травинки, ни листочка, когда земля стала голой, как бильярдный шар, и подошвы солдатских башмаков соскальзывали с ее поверхности, — все опомнились. И оглянулись по сторонам.

Земля лежала черная и мертвая, только кое-где зеленели пятна солдатских мундиров. И тогда все остановились. Без соответствующего приказа. Потому что не знали, куда идти. Потому что везде было одно и то же — тлен и пустота. И тогда все вскричали:

— О ужас! Что сотворили мы!

И стали пред тем ужасом все равны — и солдат, и генерал, и даже император. Все стали плакать и клясть судьбу. Потому что открылось им, что когда нет земли — нет жизни, и тогда некого убивать, некого завоевывать, некем править.

Тогда не нужны ни солдаты, ни фельдмаршалы, ни императоры.

И спросили они мудрецов:

— Что делать нам? И сказал один мудрец:

— Пусть построит дом тот, кто его разрушил. И в труде своем пусть обретет он истину. И пусть тот дом станет домом его, а та истина — его верой. И вместе пусть станут они его родиной.

И склонили пред тем мудрецом головы самые мудрые.

И возрадовались все и снова ужаснулись. Ибо никто не знал, где его руины, потому что не стало на земле ни морей, ни гор, ни рек, ни селений. Не стало дней и ночей. А был лишь сумрак от пыли, поднятой миллионами солдатских башмаков. И никто не знал, где он находится и где должно ему находиться.

И тогда разбрелись все в разные стороны, надеясь отыскать хотя бы один не затронутый войной уголок, хотя бы один целый город, цветущий лес или луг, хотя бы одно родящее семя. Чтобы от того города, леса, семени возродить землю. Но не было ни дерева, ни семени. Не было ничего, кроме пустоты и мундиров.

И тогда сказал мудрец:

— Пусть найдется человек и вспомнит, где он стоял. Пусть он найдет то место. И пусть встанет туда. И это место пусть станет Началом.

И снова разошлись все, куда глядели их глаза. Но не нашли то место, потому что глаза их были слепы, а уши глухи, так как нельзя ничего увидеть и нельзя ничего услышать, когда ничего нет.

И в третий раз сказал мудрец:

— Пусть найдется человек, который помнит то место, на котором стоял. И пусть он создаст его таким, как было оно. И пусть то место станет Началом.

И тогда человек, когда-то звавшийся командующим, вскричал:

— Помню!

И собрал вокруг себя людей, которые когда-то звались солдаты, и сказал:

— Пусть вспомнит каждый!

И каждый вспоминал свое место. И встал там, где должен был встать. И каждый вытащил из кармана горсть земли и бросил ее себе под ноги. И каждый открыл фляжку и вылил из нее воду. И появились земля и река. И каждый опорожнил вещевой мешок, и вывалил землю из-за пазухи, и вытряхнул из сапог, и высыпал из кисета. И каждый камень лег на свое место, каждая песчинка нашла соседнюю песчинку. И получилось то, что должно было получиться.

Получились окопы.

И люди, которых звали саперы, построили блиндажи и натянули колючую проволоку. И артиллеристы выкатили пушки.

И выросла высота № 6725.

И стала она Началом…

— Мы вспомнили! — сказали люди, звавшиеся «солдаты противника», и, вытащив старые карты, вырыли ходы сообщений, меря расстояние линейками от высоты, помеченной точкой на карте.

— Да, это было так! — сказали военные инженеры и, направив теодолиты на высоту, наметили стратегические дороги.

На дорогах соорудили мосты. Под мостами прокопали русла рек. Возле рек построили города. А так как карты были военные, в городах построили заводы для производства пушек, радиостанции для передачи военных сообщений, аэродромы для бомбовозов, убежища для генералов и призывные пункты для рекрутов.

И каждый вспомнил, кем он был раньше. Капралы вспомнили, что они капралы. Генералы — что они генералы.

И тогда император, вспомнивший, что он император, сказал:

— Я лично поведу своих солдат. И мы, наконец, выиграем эту войну!

И все возликовали…

И солдат вывели на чистку колючей проволоки…

И спросил 100-летний лейтенант:

— А что, не идет ли по окопам мой император вручить мне орден?

— Так точно! Идет! — отвечали ему вестовые, потому что действительно по ходам сообщений ходил император и разыскивал столетнего лейтенанта, чтобы вручить ему капитанские погоны и вновь учрежденный орден «Герой высоты № 6725».

И сказал капрал:

— Война такая карусель!..

И все вернулось на круги своя. И каждый стал делать то, что он умел. И стал император командовать, и стал генерал командовать, и стал фельдфебель командовать, и стал капрал командовать, и стал солдат убивать.

А потом меня убили. И это хорошо, потому что капрал сказал: «Если всех нас не убьют, мы никогда не выиграем эту войну…»

Content

Андрей Ильин
История высоты № 6725
(Повесть)

·