Андрей Ильин

Рассказы

Кровь за кровь

Рядовых Русакова и Пахомова хватились к обеду. Их послали набрать воды в ручье, и они исчезли, как сквозь землю провалились. Ручей был вниз по тропке, метров двести пятьдесят, не больше, и на все про все у них должно было уйти минут тридцать-сорок, не больше. Но ни через тридцать минут, ни через сорок они не вернулись. И через час не вернулись. И много позже.

— За каким… вы их туда послали?! — ругался матом лейтенант, выстроив личный состав под прикрытием стены, защищающей вкруговую блокпост.

Личный состав, прижимаясь спинами к бетонным блокам, тупо рассматривал серые от пыли носки сапог.

— За каким… я вас спрашиваю!..

Об исчезновении рядовых давно нужно было доложить вышестоящему начальству, но лейтенант все еще надеялся, что все как-нибудь само собой утрясется.

— Ну, чего молчите?

— Так вода же кончилась, товарищ лейтенант, а водовозка только завтра будет. Вот они и…

— А почему послали двоих? Почему не обеспечили прикрытие? Почему сами не пошли…

Старослужащие пустыми, ничего не выражающими глазами пялились на лейтенанта. И чего он тут разорался, как будто не понимает… Все он понимает… Нашел, блин, молодых! Еще им за три месяца до дембеля за водой бегать, когда «черпаки» есть!

— Может, они еще того, придут. Может, они за яблоками решили смотаться и заблудились. Тут недалеко сад заброшенный…

— Что? За какими яблоками? С флягами?.. Я разберусь!.. Я вас под трибунал! Всех!..

Рядовые Русаков и Пахомов воды набрать не успели, они лишь успели спуститься к ручью и по камням оттащить флягу на середину течения, когда из ближайших кустов высунулись автоматные стволы.

— А ну — руки! И тихо!

Отпущенная фляга, переваливаясь с боку на бок, стукаясь о камни, покатилась вниз по ручью. Сопротивляться было бесполезно, так как свои автоматы рядовые по глупости оставили на берегу.

— Иди сюда… — поманили пальцем. Их поставили на колени, обшарили карманы и повели куда-то, подгоняя прикладами.

Шли очень долго, или показалось, что долго.

— А ну — стой!..

Рядовые Русаков и Пахомов стояли возле выложенной из камня стены какого-то сарая и испуганно смотрели на обступивших их чеченцев.

— Ты кто?

Русаков и Пахомов молчали, втягивая головы в плечи и слегка подрагивая, словно от холода, хотя был разгар дня, не было тени, и было очень жарко.

— Говори, чего молчишь! — ткнул молодой чеченец пальцем в лицо Русакова. — Говори! Не то сейчас!..

Сдернул с плеча автомат, с коротким лязгом передернул затвор. Русаков с ужасом смотрел на автомат и на чеченца. Губы его тряслись, из глаз сами собой ползли, оставляя на грязных щеках светлые, извилистые полоски, слезы.

— Ну!

— Рядовой Русаков… — испуганно прокричал Русаков.

Чеченец уронил дуло автомата вниз, под ноги пленнику, и нажал на спусковой крючок. Пуля ударила в грунт в нескольких сантиметрах от носков сапог, по голенищам хлестнули брызги земли и мелкие камешки.

Русаков подпрыгнул от неожиданности, отшатнулся, но сразу же уперся лопатками в каменную стену. Отступать было некуда.

Чеченец сделал шаг вперед, ткнул еще дымящееся, теплое дуло в щеку Русакову. Надавил. Еще сильнее. Русаков запрокинул голову, больно, до крови ударившись затылком о каменный выступ.

Там, за воронено поблескивающим дулом, за кожухом затвора, за планкой прицела он видел чужие, черные, злые и одновременно насмешливые глаза. Видел, как напряженно подрагивает высунувшийся из скобы спускового крючка указательный палец.

Вот сейчас… сейчас…

Глядя вдоль дула в испуганно расширившиеся глаза пленника, чеченец, чуть повернув голову, что-то сказал на своем языке.

За его спиной одобрительно заговорили, засмеялись. И он тоже в ответ засмеялся.

Дуло автомата оторвалось, отодвинулось от щеки, от лица и остановилось против глаз.

— Молись своему богу, — сказал чеченец. — Сейчас я тебя убью.

Русаков в последнем, смертном ужасе сжался, замер, стиснул до боли веки, словно мог этим защититься от пущенной в упор пули…

Все!..

Чеченец надавил на спусковой крючок. Сухо и коротко лязгнул затвор.

И все. Выстрела не последовало. В рожке больше не было патронов.

Довольный собой чеченец отошел на шаг, презрительно взглянул на рядового Русакова, по штанам которого, между ног, расползалось темное, парящее пятно.

— А-а… ишак!

Все русские не были мужчинами, они не умели воевать и не умели умирать…

Ночью чеченцы окружили блокпост. На шоссе, не доезжая трех километров, установили фугасы, чтобы встретить возможное подкрепление, на ближние высотки посадили снайперов.

Командир боевиков вышел на армейскую волну.

— Эй, слушай, не надо глупостей, мы воины — вы воины, вы хотите жить — мы тоже хотим. Зачем стрелять — давай договариваться…

Бледный как полотно лейтенант слушал чужой голос, с силой прижимая к уху наушник, и думал не о тактике скорого боя, а думал черт знает о чем. О том, что нет, не пронесло, не повезло, хотя всегда везло и до конца командировки осталось всего ничего… Что зря пошел в училище, а не, как советовали, в политех. Что теперь, наверное, придется воевать и, вполне вероятно, умереть. А дома осталась беременная жена, с которой после выпуска он не прожил и полугода, и теперь его убьют, и он не узнает, кто у него родился. А она останется жить и, наверное, быстро найдет себе нового мужа, потому что очень красивая…

— Ну так что, командир, договоримся? Потому что все равно договоримся, но будет много крови. Нам не нужна твоя кровь…

Лейтенант отбросил наушники.

— Сахитов!

— Я!

Сахитов был бледнее лейтенанта, был бледен, как сама смерть. Он мало напоминал недавнего бравого, с ремнем, болтающимся внизу живота, дембеля, он стал тем, кем был — девятнадцатилетним пацаном.

— Ты гранаты раздал?

— Ага… То есть, так точно…

Сахитов выжидающе смотрел на лейтенанта. И все смотрели. Теперь от него, от их старлея, зависело, что будет со всеми ними дальше. Теперь он перестал быть занудой-взводным, которого старики-солдаты делили на восемнадцать, теперь он был офицером. Отцом-командиром. Почти богом. Потому что единственным, знающим, что делать в такой ситуации. Ну ведь учили же его чему-то в его училищах…

— Значит, поступим так…

— А мне что делать, товарищ лейтенант?

— А ты вызывай, вызывай Сотого. Беспрерывно вызывай. Все время вызывай…

Взять блокпост с ходу не удалось. Выставленные по флангам пулеметы резали местность длинными очередями, отзываясь на каждое подозрительное шевеление. Патронов у федералов было много. Единственное, чего было много. Даже больше, чем надежды.

Лейтенант метался по периметру поста, раздавая приказания. Теперь он не думал о жене, о будущих ее мужьях и своем неродившемся ребенке — некогда было. Теперь он думал о том, чем прикрыть наиболее вероятные направления атаки, о флангах, связи, боезапасе… Теперь он воевал…

Две атаки захлебнулись. Боевики оттащили в ближний лесок одного убитого и двух раненых. Что было для обычного блокпоста много.

— Скажи снайперам, пусть работают по офицеру.

Чеченцы говорили на одном с обороняющимися федералами языке, потому что служили в одной армии, обучались в одних и тех же воинских училищах, жили в одной стране.

— Пусть выбьют офицера!

Во время очередной перебежки лейтенант получил пулю в бедро. По инерции он пробежал еще несколько шагов и упал за бруствер из сложенных друг на друга мешков. Тонкие струйки песка из пробитой пулями мешковины сыпались ему на погоны и за шиворот. Правая штанина густо набухала кровью. Но лишь с одной стороны. С другой ткань была сухой. Ранение было слепым. И значит, пуля могла раздробить кость.

Лейтенант попробовал пошевелить ногой. Резкая боль ударила куда-то в пах. Комок тошноты подкатил к горлу.

Все — отвоевался.

— Что с вами, товарищ лейтенант?

— Сержанта Сахитова ко мне. Быстро.

Сахитов приполз на животе.

— Вы ранены, товарищ лейтенант?

— Ранен. Теперь командовать тебе.

— Мне?! — испугался Сахитов. Потому что сразу же вспомнил, что командиров чеченцы не жалуют, и если кто-нибудь из них погибнет, то отдуваться за это уже не лейтенанту, а ему. И тут же заканючил:

— Товарищ лейтенант, я не смогу…

— Это приказ! Повтори!

— Я не сумею…

— Повтори!.. твою мать!

— Есть командовать, — обреченно повторил Сахитов.

— Следи за тем вон леском. В следующий раз они скорее всего пойдут оттуда. И скажи, чтобы никто не высовывался. Меня, кажется, снайпер…

— А как же вы, товарищ лейтенант?

— Я ничего, я здесь.

Боль наполняла сознание, вытесняя из него все прочие мысли и чувства. В том числе вытесняя даже страх. Теперь лейтенант ничего не боялся и ни о чем не сожалел. Теперь ему было почти все равно. Только больно. Только больно, и все…

Боевики в атаку не шли. Они чего-то выжидали.

Сахитов сидел, навалившись спиной на мешки с песком, и внимательно смотрел на радиста, который беспрерывно и безнадежно вызывал Сотого. Он сидел и смотрел, и больше ничего не делал. Потому что не знал, что делать. И не хотел ничего делать.

— Смотри-ка, это же Русаков и Пахомов! — удивленно ахнул кто-то.

— Где?

— Да вон же, вон!

Рядовые Русаков и Пахомов стояли на коленях посреди поля. Руки их были связаны за спиной ремнями. Сзади них маячили фигуры боевиков.

— Эй, — крикнул один из них. — Где ваш командир? Я хочу сказать ему. Мы не будем стрелять.

Все лица развернулись к Сахитову. Сахитов посмотрел на лейтенанта.

Лейтенант лежал, прикрытый плащ-палаткой. Он был жив, но был безразличен к происходящему. Он уже не был командиром, командиром был Сахитов. Взгляды поднимали, толкали его вверх, взгляды требовали, чтобы он что-то сделал. Только что, полчаса назад, он был такой же, как все, только что он так же смотрел на лейтенанта, а теперь все смотрят на него.

Теперь спрос с него.

Сахитов нехотя поднялся на ноги.

— Ты, что ли, командир? — ухмыльнулся боевик.

— Ну я, — ответил Сахитов, и голос его сорвался.

— Давай сдавай оружие, а то я их убью, — показал боевик на Русакова и Пахомова. — Ну, что скажешь?

Сахитов стоял столбом, ничего не говоря. А что он мог сказать…

Глухо звякнул металл, и над головами пленников взблеснул на солнце тесак.

— Эй, ты что? Я сейчас буду резать!..

Рядовой Русаков увидел взблеск тесака и увидел, как он, описав полукруг, замер возле головы Пахомова.

Значит, его, значит, не меня, — взметнулась отчаянная, безумно-радостная, предательская мысль. Его — не меня! Его! Его!!

Боевик опустил тесак вниз, к груди Пахомова, придвинул, прижал лезвие к его шее чуть ниже кадыка, ухватил левой рукой за волосы, с силой оттянул голову назад и вопросительно посмотрел в сторону блокпоста.

Но Сахитов молчал — он стоял ни жив ни мертв, его била крупная дрожь.

Чеченец ухмыльнулся и без дополнительных предупреждений, без угроз и почти без паузы, резанул тесаком слева направо, глубоко врезая бритвенно заточенную сталь в живую плоть.

Голова рядового Пахомова откидывалась все дальше, удерживаемая чужой рукой за волосы, откидывалась уже противоестественно, как не могла, переламываясь назад. Из широко расходящего в стороны разреза упругими толчками, вперед и в стороны выхлестывала кровь.

— Мамочка моя… — испуганно всхлипнул кто-то рядом. Сахитов стоял окаменев, не сводя глаз с падающего вперед безголового туловища Пахомова. Туловище упало, заскребло в агонии ногами о землю.

Голова осталась в руке боевика. Он держал ее за волосы, высоко подняв вверх, и ухмылялся. Лицо на отсеченной голове еще не было мертвым, оно было розовым, почти живым, казалось, что оно еще гримасничает, еще пытается закричать.

— Нате, держите.

Боевик размахнулся и бросил голову в сторону блокпоста. Она ударилась о землю, прокатилась несколько десятков сантиметров, пачкая траву красным, и замерла. На боку. На щеке.

— Если вы не сдадитесь, так будет с каждым! — крикнул боевик, отступая за Русакова.

Возможно, если бы лейтенант не был ранен, он смог противостоять охватившему всех ужасу. Но он был ранен, он был под плащ-палаткой, и ему было все равно.

— Скажи им, Сахитов, скажи. Скажи, что мы согласны! — пробормотал кто-то, озвучивая общую мысль. — Скажи…

Сахитов ничего не сказал. Он не мог ничего сказать — у него спазмом перехватило горло. Он кивнул. И опасаясь, что его не поймут, закивал часто и быстро.

Блокпост сдался.

Боевики собрали оружие и боеприпасы, притащили на плащ-палатке лейтенанта.

— Он командир?

Солдаты кивнули.

— Хороший у вас командир. Лучше своих бойцов.

Лейтенант открыл глаза, увидел рядом бородатых боевиков с автоматами. И совершенно не испугался. У него не оставалось сил на страх.

Он открыл глаза и тут же закрыл их.

Его не стали мучить. К нему проявили милосердие. В единственно возможной на войне форме. Один из боевиков приложил к голове лейтенанта дуло автомата и нажал на спусковой крючок. Голова лейтенанта дернулась в сторону, и его не стало. Где-то там, на Тамбовщине, осталась его беременная жена, которая, возможно, очень быстро найдет себе другого мужа, который воспитает его ребенка. Но лейтенанту до этого уже не было никакого дела.

Пленников построили в две шеренги.

— Там кто был? — спросил командир боевиков, показывая куда-то влево.

Все молчали, глядя в землю.

— Кто оттуда стрелял? Или мы сейчас всех!..

Кто-то глазами указал на стрелявшего слева пулеметчика.

— Это ты? Ты знаешь, что ты убил моего брата? Знаешь?!

Пулеметчик, насупившись, молчал. Пулеметчик был еще почти мальчик, с коротко стриженной головой, тонкой, болтающейся в широком воротнике шеей и большими, ярко-розовыми губами. Его призвали, всучили в руки пулемет и приказали прикрывать огнем левый фланг.

— А ну — пошел! — толкнул боевик пулеметчика из строя и ударами приклада в спину погнал к ближайшим кустам.

— Не надо, пожалуйста, не надо, — одними губами шептал пулеметчик. — Я не хотел, я не знал…

Они скрылись за листвой. Звука выстрела слышно не было. Были слышны какие-то неясные вскрики и хрипы. Через несколько минут боевик вышел, вытирая нож о листву.

Его брат был отмщен. Кровь смыла кровь.

— А ну — пошли!

Пленных разобрали по семьям. Русаков достался боевику, который стрелял ему под ноги, который убил Пахомова.

Боевика, который стрелял ему под ноги, звали Мурат. В деревне его встречали как героя. Ему жали руку старейшины, на него заглядывались девушки. Он защитил свою Родину, убил нескольких неверных и остался жив.

Мурат подарил своего пленника своему отцу.

— Будешь смотреть за скотиной и помогать в огороде, — сказал отец Мурата. — Работать будешь много. Будешь работать хорошо, будешь хорошо есть. Если попытаешься сбежать — умрешь.

Сергей работал хорошо. Но тем не менее через полгода его продали другому хозяину. Новый хозяин строил дом, и ему нужен был подсобный рабочий. Нанимать рабочие руки со стороны выходило дороже, чем если купить себе русского пленника.

Сергей копал ямы, мешал раствор, убирал мусор. Постепенно он научился довольно сносно класть кирпичи и штукатурить стены. И хозяин стал посылать его работать на стороне.

А потом на ту же сторону продал, причем дороже, чем купил, так как продавал уже строителя. Новое место было не сахар. Вкус которого Сергей давно забыл. На новом месте Сергей работал в бригаде себе подобных. Они работали в горах, сооружая бункеры и какие-то укрепления. Новое место было плохо тем, что за невыполнение нормы здесь били. Били публично и жестоко. Несколько раз били и Сергея. За то, что он заболел и работал вполсилы, за то, что допускал в работе брак.

В бригаде поговаривали, что после того, как они закончат работу, их убьют, чтобы они никому ничего не могли рассказать. Но Сергей в это не верил. Они не могли никому ничего рассказать, так как не знали, где и что строили. А самое главное — они стоили денег, а чеченцы деньгами не разбрасывались, деньги уважали.

Они не убьют их. Они их перепродадут.

И так и случилось. Зимой, когда работать стало затруднительно, бригаду распродали. Сергей попал в высокогорную деревню, где помогал пасти стадо баранов. Здесь ему нравилось, здесь он был почти один и почти предоставлен сам себе.

О событиях, происходящих в стране, Сергей ничего не знал. И ловил себя на том, что знать не хочет. Зачем бередить душу. Надо жить. Пусть даже так, как он живет.

Надо жить одним днем и быть им счастливым.

На исходе осени за Сергеем приехали на машине, засунули в багажник и повезли в неизвестном направлении.

«Значит, опять продали, — понял он. — Жаль, здесь было хорошо. Интересно, каким окажется новый хозяин?»

Машина несколько раз останавливалась, хлопали дверцы, кто-то кого-то приветствовал, приглашал в гости. Потом все уходили в дом и долго не возвращались. Все это время пленник лежал в багажнике. И даже был рад, что о нем забыли.

Вечером багажник открыли.

— Выходи.

В стороне стояли дети и смотрели на худого, заросшего русского, неуклюже выбирающегося из багажника.

— Пошли.

Сергей пошел, куда ему указали. Он давно уже привык подчиняться.

— Стой здесь.

Сопровождающий зашел в дом. Сергей стоял во дворе один и думал, будут ли его сегодня кормить и где устроят на ночь. Если в сарае со скотиной, то, наверное, будет холодно.

— Иди сюда.

Сергей поднялся в дом, прошел по коридору, шагнул в открытую дверь.

В комнате за столом сидели два молодых чеченца и… Сидела его мать.

— Сынок… — тихо сказала мать.

Сергей стоял, не испытывая никаких чувств. Он отучился от чувств, потому что только так можно выжить. Он лишь спросил:

— Это ты?

— Я. Это я, — всхлипнула мать, испуганно оглядываясь на чеченцев.

Один из них приподнялся и махнул рукой в сторону двери.

— Забирай его. Забирай, пока я не передумал.

На столе лежали какие-то цветные бумажки. Зеленые бумажки. Много зеленых бумажек.

Мать подбежала, вцепилась в сына, поволокла его на улицу.

— Пошли, пошли, сынок, — быстро говорила она. Побежали, сели в какую-то полуразвалившуюся, с дырами от пуль и осколков «Ниву».

— Поехали побыстрее.

— А они разрешили? Точно разрешили? — спросил Сергей. Потому что мать могла не знать, что без разрешения хозяина нельзя покидать двора его дома. Что за это могут убить.

— Разрешили, сынок. Разрешили.

Машина тронулась с места.

— Почему они меня отпустили?

— Я выкуп за тебя дала.

— Откуда у тебя деньги?

— Мы гараж продали и бабушкину квартиру. Теперь она живет у нас. И ты будешь…

И мать снова расплакалась…

Дома Сергею вначале было немного непривычно, типовые пяти- и девятиэтажки казались ему неестественно высокими, потому что за последние несколько лет он не видел зданий выше двух этажей. Звук повизгивающего на поворотах трамвая был странен. Мужчины с чисто выбритыми лицами и женщины в мини-юбках вызывали оторопь.

Но все равно ему было хорошо. Он спал, сколько хотел, и ел, сколько влезет. В военкомате ему вручили новый военный билет, медаль «За отвагу» и какие-то, причитающиеся за участие в боевых действиях, деньги. В городской администрации подарили ценный подарок и обещали похлопотать насчет квартиры.

Говорили с ним все очень ласково. Как с тяжело больным человеком.

Прошлое отступало. Хотя довольно часто он просыпался в ужасе от того, что проспал, что не вышел на работу или что хозяйская корова по его вине сломала ногу. Но потом быстро соображал, что лежит дома в своей постели, и успокаивался.

Он — здесь. Назад возврата нет.

И можно жить. Просто жить…

Потом он стал замечать какое-то легкое, еле уловимое раздражение близких. Слышал, как часто стала о чем-то вздыхать и плакать мать. Слышал их перебранки с престарелой бабушкой.

— Куда ты девала мой платок? Он тут был. Вот когда я жила одна, у меня все лежало на своих местах. И не надо было искать. Зачем только квартиру продали…

— Ты бы хоть за хлебом сходил, — порой просила его мать.

— А разве я не ходил?

— Нет, ни разу.

И действительно не ходил. Хлеб появлялся на столе сам по себе. Равно как борщ, колбаса и сигареты.

Он спал, ел, курил, слонялся по улицам. Он считал себя вправе жить так, а не иначе, потому что такого хлебнул… На всю жизнь хлебнул!

Однажды мать привела в дом какую-то девушку. Они долго сидели на кухне и пили чай с печеньем. Потом мать показывала ей альбом с фотографиями. Сергей все это время сидел, уставившись в телевизор. Ему не было дела, что это за девушка и почему мать показывает ей фотографии.

— Сережа!

— Что?

— Проводи гостью, а то поздно.

Сергей оделся и пошел провожать девушку.

— Ты поласковей с ней, она хорошая, — тихо сказала мать, когда он выходил на лестничную площадку.

Тогда Сергей понял, что она хочет его женить.

А почему бы нет?

Сергей проводил девушку до дома и на следующий день сделал ей предложение.

Несколько месяцев он был счастлив. Он вставал, ел приготовленные женой суп и котлеты, курил на балконе и ждал, когда она вернется с работы.

Жена возвращалась с полными пакетами и сразу шла на кухню.

Потом они ужинали и ложились спать.

Через полгода жена ушла.

— Он все время молчит, — жаловалась она своим подругам. — И ничего не делает. Только лежит на диване и смотрит телевизор.

Сергей не понял, что произошло. Ведь им было так хорошо вместе. И вдруг…

Он вернулся к матери. Которая теперь плакала больше, чем раньше. И больше молчала.

— Ты на меня сердишься? — периодически спрашивал ее Сергей. — Почему ты на меня сердишься?

— С чего ты взял?! Я рада, что ты здесь, что ты со мной, — успокаивала его мать.

И Сергей успокаивался. Потому что это было удобнее, чем что-то понимать.

Но однажды вышел крупный разговор.

— Мне трудно тянуть бабушку и тебя на одну зарплату. А скоро будет невозможно, мне отказали в подработке.

— Ты разве подрабатывала?

— А как бы я смогла тогда тебя кормить? Ты цены в магазинах видел?

— А военкоматовские деньги?

— Они давно кончились. Ведь прошло уже два года.

— Разве два?

— Два года и два месяца.

Он не заметил этих лет и этих месяцев. Он все еще думал, что плен закончился вчера.

— Хорошо, я устроюсь на работу, — сказал Сергей. — Завтра же.

Если бы это было так просто. «Завтра» Сергей на работу не устроился. И послезавтра тоже.

— Какая у вас специальность?

— У меня много специальностей. Могу каменщиком, могу штукатурить, плитку класть.

— А какие-нибудь дипломы, разряды есть?

— Дипломов нет.

— Тогда извините.

Иногда соглашались взять без диплома. Но когда узнавали про участие в боевых действиях и про плен — отказывали.

— Почему вы не берете меня? Потому что я воевал? — горячился Сергей.

— Ничего подобного. Просто… просто вакансий больше нет.

Сергею были неприятны отказы, и даже не тем, что он не получал работы, а тем, что его, как он подозревал, считали человеком второго сорта. Даже когда не считали, а действительно не было вакансий.

— Почему они нас не любят? — спрашивал у таких же, как он, никому не нужных ветеранов необъявленных войн.

— Потому что зажрались, пока мы там…

А может, действительно? Пока они шкуры под огнем дубили, их места на гражданке всякая шваль позанимала.

И это была правда. Но не вся правда.

Ветеранов не любили за вздорный характер. За оголенные нервы, за то, что они предпочитали любой спор решать глоткой и кулаками. А умел и мало, умели только ходить в атаки, спать в чистом поле, укрываясь бушлатом, и умирать. Они ушли из той военной жизни и не пришли в мирную.

— Ты бы побрился, причесался, костюм надел, — советовала мать. — Может, тогда тебя возьмут.

— Ничего, и так сойдет. Им сойдет. Когда я в окопах гнил, я устраивал их в любой одежде.

— Но ты должен понять…

— Я никому ничего не должен! Это они должны. Мне! За то, что я там, за них…

Он не умел пригибаться, не умел нравиться. И не хотел.

Каждый новый отказ злил его, как быка красная тряпка, пляшущая перед ноздрями. С каждым новым отказом у него уменьшались шансы на удачу. За него похлопотали друзья.

— Пойдешь грузчиком на рынок, мы договорились. Работа там, конечно, не сахар, но платят хорошо. Покажешь себя с лучшей стороны — может, даже в завсклады выбьешься…

Народ в бригаде был разношерстный — опустившиеся мастера спорта, сокращенные из оборонки итээровцы, отставники-офицеры, недавние зэки. Были и «ветераны». Правда не этой, той, давней, десятилетней войны.

Работали, что называется, на износ. Наваливались скопом на вагон или рефрижератор и растаскивали груз в считанные минуты. Потом разбредались до следующего вагона. Кто-то шел спать куда-нибудь в подсобку, кто-то слонялся по рынку в поисках случайного заработка.

Сергей слонялся. Ему нужны были деньги. Для того, чтобы купить отдельную квартиру. Хоть даже комнату. Где можно будет избавиться от назойливой жалости матери и начать жить самому. Начать жить сначала.

— Эй, Серега! Надо прицеп разгрузить. Две сотки. Берешься?

— Берусь…

— Сергей! Покараулишь арбузы часок? Лады?

— Лады…

— За прилавком постоишь?

— Постою…

Серега был безотказен. Серегу любили.

Серега не любил никого. За эту свою безотказность, за готовность браться за любую работу, за то, что его безотказностью пользовались.

Он работал за деньги, но работал как тогда, в плену, без удовольствия, без радости, словно повинность отбывал. Чеченцы отбили у него любовь к труду.

— Серега! Там мясо привезли, поможешь разгрузить?

— Помогу.

Во дворе рынка стояло несколько рефрижераторов с мороженой бараниной. Возле них озабоченно сновали кавказцы. Поодаль, в ожидании халтуры, переминались с ноги на ногу знакомые грузчики.

Сергей не любил работать на «черных», но они платили больше других.

Ну и черт с ним, не все ли равно! Он же не так просто, он за «бабки». Если он откажется, то все равно ничего не изменится. Если откажется он, согласится кто-нибудь другой. А он имеет больше права на эти деньги. Он им еще тогда отпахал.

— Ты работаешь? — крикнул какой-то кавказец. — Тогда чего стоишь — подходи.

Сергей подошел к грузчикам.

— Берете здесь — таскаете сюда, — показал рукой кавказец. — Если успеете за час — всем по полштуки и одну тушу.

Грузчики оживились.

Распахнули двери рефрижераторов. Дохнуло холодом.

— А ну, давай, живей подходи!

Сергей принял на плечо ледяную, твердую, как камень, тушу.

— Пошел!

Шагнул в сторону. И увидел…

Увидел быстро приближающегося к рефрижераторам молодого чеченца. Хорошо одетого чеченца. Хорошо знакомого чеченца.

Это же… Это же… Мурат!

Это был Мурат!

Он!..

Мурат, уверенно раздавая какие-то приказания, мельком взглянул на Сергея, встретившись с ним глазами.

И тут же сработали те, старые, забытые рефлексы. Сергей испуганно втянул голову в плечи и, сам того не замечая, заискивающе улыбнулся.

Но тут же очнулся, одернул себя. Он был не там, он был здесь, у себя дома!..

Испытанное унижение потянуло за собой воспоминания, о которых он предпочел забыть. Он вспомнил выстрел между ног, мокрые, горячие, липнущие к коже, парящие штаны. И вспомнил вскинутую вверх мертвую голову рядового Пахомова.

Мурат!

Здесь!

Откуда?!

Мурат прошел мимо рефрижераторов, мимо снующих туда-сюда грузчиков, мимо застывшего неподвижно с ношей на плечах Сергея.

— Чего стоишь, давай работай! — бросил на ходу.

Он не узнал рядового Русакова. Если бы тот был в форме и если смотреть на него через узор прицела, то, может быть, и узнал. Да, впрочем, и тогда бы тоже не узнал — мало ли у него было русских рабов.

Но почему, откуда? Откуда?!

Мурат прибыл из Чечни. Прибыл утром. Он не хотел ехать в Россию. И долго не ездил. Не то чтобы боялся, но не хотел рисковать. Слишком много чего за ним числилось.

Но потом ему понадобились деньги. Большие деньги. Потому что он надумал жениться.

— Нужно перегнать в Россию рефрижераторы с мясом.

— Сколько?

— Десять штук.

— Нет, мало.

— И еще двадцать, если прихватишь с собой попутный груз.

— Ладно, согласен…

Какой груз, Мурат уточнять не стал. Не все ли равно. Обманывать его не станут — побоятся, что может дороже выйти.

Юг России прошли гладко, соря на постах деньгами. В машины никто не совался. За отдельно оговоренную плату. Командиры продавались, как продавались во время войны.

Мурат не любил русских. Но мирился с ними. Потому что кормился с них. Если бы не Россия, чеченцы давно бы вымерли от голода.

В средней полосе Мурат сбросил попутный груз. Оставалось сдать мясо…

— Ты чего, Серега, неси! — крикнули сзади.

Сергей оторвал ноги от асфальта, понес.

Мурат здесь…

Здесь…

Рядом…

Мурат, который отрезал голову его сослуживцу. Живому отрезал.

Он здесь!

Злость тошнотой подступила к горлу. А может быть, это просто попалась тяжелая туша.

Может быть, просто туша…

Сергей таскал мороженую баранину, вспоминая задранную вверх голову, вспоминая ямы в земле, заменяющие пленникам камеры, вспоминая побои и унижения.

Вспоминал.

Вспоминал…

Он закончил работу, получил деньги, не глядя, скомкав в горсти, сунул их в карман.

— Серега, есть халтура, надо машину разгрузить.

— Что? Нет, я не могу. Сегодня не могу…

Сергей быстро уходил, почти убегал с рынка. Он даже не понимал, куда и зачем спешит. Он просто не мог стоять на месте, ему надо было что-то делать, надо было куда-то бежать…

Недалеко от своего дома Сергей остановился.

Зачем он пришел домой? Не надо домой.

А куда надо?..

К Витьке. Надо идти к Витьке!

Сергей развернулся и побежал назад.

Только бы он был дома, только бы был…

Витька был дома.

— Дай мне ствол. Я знаю, у тебя есть ствол. Ты показывал, — сказал Сергей с порога.

— Зачем он тебе?

— Надо. Очень надо!

Витька не хотел давать пистолет. Сергей был явно не в себе. Мало ли что он может вытворить, а его потом по судам затаскают. Да и посадить могут за незаконное хранение…

Зря он показывал пистолет. И зря притащил его из Приднестровья.

— Ну дай, дай. Мне только попугать.

Сергей действительно хотел только попугать. Вдруг захотел увидеть, как его мучитель струсит, как будет ползать на коленях и мочиться в штаны…

Ни о чем другом он не помышлял. Только увидеть, как он ползает и молит о пощаде.

— У меня нет пистолета, — притворно вздохнул Витька.

— Как нет? А где он?

— Выбросил.

— Не ври! Он у тебя! Я все равно его найду! Лучше дай добром!

Сергей шагнул в комнаты. Он готов был перевернуть весь дом!..

— Ладно, только я тебе его не давал и ничего о нем не слышал.

— Не слышал, не слышал…

Витька вытащил из платяного шкафа пистолет, тщательно обтер его со всех сторон, чтобы стереть отпечатки пальцев.

— На. И помни…

— Да помню, помню.

Сергей схватил пистолет, не глядя сунул его за пазуху.

— Ты кого попугать хочешь?

— Да так, одного… Он мне деньги не отдает.

Сергей бежал к рынку бегом. Он даже не догадался поймать машину.

Только бы успеть. Только бы не опоздать… Рефрижераторы стояли на месте. Возле них никого не было. Чеченцы сидели в кафе. Но Мурата среди них не было. Все равно никуда не денется, все равно придет. Надо только подождать. Только дождаться…

Сергей встал у забора, спрятавшись за машинами. Миновать его, если идти к рефрижераторам, было невозможно.

Только бы он пришел…

Что будет потом, Сергей не думал — ничего не будет, он только попугает, и все…

Мурат появился неожиданно. Он уверенно завернул в открытые ворота и направился к машинам.

Сергей шагнул из своего укрытия ему навстречу. И остановился, вновь почувствовав отозвавшийся спазмом внизу живота страх.

Мурат заметил замаячившую в тени рефрижератора фигуру и остановился.

— Чего тебе? — спросил он.

Сергей растерялся и сделал шаг назад. Он боялся Мурата, он всегда его боялся, и теперь тоже! Но еще он его ненавидел.

Мурат пошел дальше.

— Стой! — не своим, чужим, неузнаваемым голосом просипел Сергей.

Мурат снова остановился.

— Уйди с дороги! — довольно миролюбиво сказал он.

И попытался пройти мимо. Он даже не обиделся на приставшего к нему русского пьяницу. Потому что не видел в нем противника.

— Эй, погоди!..

Сергей потянул из кармана пистолет. Мурат ухмыльнулся. Чеченца видом оружия не испугать. Чеченец видит оружие с рождения.

— Уйди, дурак!

Сергей дослал патрон в ствол.

«Пьяница» умел обращаться с пистолетом, Мурат это отметил и слегка напрягся. Но виду не подал.

Он стоял в распахнутом белом плаще, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на своего преследователя.

— Ты узнал меня? Помнишь, блокпост. Ребят. И лейтенанта, — невнятно, как в горячке, бормотал Сергей, распаляя свою ненависть. — Помнишь отрезанную голову?..

Мурат не помнил блокпост, лейтенанта и отрезанную голову. На его веку было много блокпостов и лейтенантов. И было много отрезанных голов.

— А помнишь, как я у вас нужник чистил?

Нужник?..

Теперь Мурат, кажется, узнал его. Теперь — вспомнил. Это был тот, обмочившийся от страха солдат… Впрочем, они все мочились, когда их убивали… Но этого он не убил, этого он подарил своему отцу.

Это был его раб.

— Ах, это ты? — произнес Мурат.

— Я.

— Чего ты хочешь?

— Убить тебя.

Мурат не испугался, он никогда ничего не боялся. В том числе смерти. Смерть страшна для неверных, их души попадают в ад. Его душе уготован рай. Он давно заслужил его. Тем, что отправил в ад не одного такого…

Мурат стоял, широко расставив ноги, зло ухмыляясь в лицо Сергею. Он не верил, что тот выстрелит. Иначе давно бы выстрелил, а не болтал… Это не так просто, как кажется, — выстрелить в безоружного человека. Для этого надо быть мужчиной. Надо быть воином.

Русские не были воинами, они не умели стрелять в безоружных людей. Он — умел. И поэтому всегда побеждал.

— Убери пушку, я дам тебе денег.

Мурату не нужна была драка на чужой территории. Он действительно готов был дать деньги, чтобы уйти отсюда.

— Сколько тебе надо?

Сергею надо было много денег. Он собирался купить квартиру. Или хотя бы комнату. И теперь он мог получить эти деньги.

Так, может, получить?

К чему ворошить старое? Была война, они убивали чеченцев, чеченцы убивали их.

Но лейтенант… Рядовой Пахомов!.. И мокрые, парящие штаны!..

А впрочем, дело даже не в лейтенанте. И не в Пахомове. Дело в нем самом, которого не убили, но которого все равно что убили, потому что лишили жизни.

Он вдруг решил, что во всех его бедах виновен Мурат. Виновен тем, что однажды поставил на колени. Что под страхом смерти заставил чистить нужник. И что Сергей его чистил.

А Мурат бы не стал. Никогда бы не стал! Потому что не боится смерти. И теперь не боится! А Сергей боится. Всего боится! Боится умереть, боится остаться без денег, боится дать в морду тому, кому надо дать, боится убить…

Боится!

И поэтому живет не так, как Мурат. Живет хуже.

В армии.

В плену.

После плена.

Всегда…

И не за унижения, испытанные у блокпоста, не за отрезанную голову рядового Пахомова хотелось поквитаться Сергею — за собственную несложившуюся жизнь.

Потому что кто-то должен за это ответить!..

Если по справедливости, то, наверное, не Мурат, по справедливости — кто-то другой, кто допустил эту войну и эту жизнь… Но где он? А этот — вот он. Этот — рядом.

— Я убью тебя, — вдруг совершенно спокойно сказал Сергей. И понял что пришел сюда не пугать, пришел — убивать. Потому что напугать будет мало. Потому что все равно не напугать и на колени не поставить! Можно только убить. И нужно убить!..

Сергей поднял, ткнул дуло пистолета в чужие глаза.

И увидел на мгновенье всколыхнувшийся в них страх. Значит, он тоже боится. Боится! Значит, он тоже, как все…

Сергей выстрелил. Выстрелил в лицо безоружному человеку.

Мурат откинулся головой назад и упал. Упал — как стоял, не вынув рук из карманов.

Грохот выстрела эхом отразился от близких стен. Вспорхнули испуганные голуби. В кабине одного из рефрижераторов мелькнуло небритое, удивленное лицо. Сергей вскинул пистолет и выстрелил не целясь. Выстрелил, повинуясь армейской привычке реагировать пулей на любое движение и повинуясь страху.

Лобовое стекло лопнуло паутиной трещин. Кто-то вскрикнул.

Сергей выскочил на улицу и побежал, сам не зная куда. Он не прятался и не прятал оружие. Он бежал с пистолетом в руке, словно в атаку. В атаку на прошлое.

Через четверть часа его взял случайно проезжавший мимо милицейский наряд…

На суде Сергей пытался втолковать судье, что не сделал ничего плохого. Что сделал то, что делали с ними чеченцы и что делали с чеченцами они. И за что им давали медали. В том числе ему.

Пытался доказать, что чеченцев надо убивать раньше, чем успеют убить они. Что это такая мера безопасности — убить первому.

— Но вы не на войне, — прерывал его судья.

— Но он убил моего друга. Он отрезал ему голову! — возражал Сергей. — Он отрезал моему другу голову и убил еще много наших, а я должен был отпустить его с миром? Чтобы он вернулся к себе и снова убивал? Разве это справедливо?

— Но здесь не война!

— Там война. А он здесь.

Сергей не понимал, за что его судят. Он не нападал первым, он только защищался. Первым напал Мурат! Тогда, на войне. Неужели он не имел права ответить ему, пусть запоздало, но ответить? Всего лишь ответить!

Просто эти судьи никогда не были на войне. Никогда не убивали. И никогда не видели отрезанных голов. Им просто надо объяснить, что отрезанные головы, рабство, ямы прощать нельзя. Нельзя! Потому что простить — значит показать свою слабость и утвердить их в их силе. В их правоте. И значит, согнуться и уже никогда не распрямиться.

Нельзя прощать! Сила боится только силы! И уважает только силу!..

Судья внимательно слушал обвиняемого и что-то писал на листе бумаги.

Потом говорил прокурор. Говорил о социальной опасности военнообязанных, прошедших горячие точки, о недопустимости мести как инструмента справедливости, о диктате закона, который должен смотреть не на личность, но, в первую очередь, на совершенное им деяние.

Адвокат строил свою защиту на психических травмах, полученных подзащитным во время боевых действий, на его тяжелом социальном положении и обостренном чувстве справедливости.

Свидетели-чеченцы твердили, что убитый потерпевший никогда не воевал, не брал в руки оружия, что был экспедитором и сюда тоже привез мясо.

Очевидцы преступления рассказывали, как на вид опустившийся, потому что грязный, заросший, в сальной телогрейке обвиняемый стрелял в потерпевшего в белом плаще и очень дорогих ботинках…

Прокурор требовал пятнадцать лет.

Адвокат просил, учитывая состояние аффекта и расшатанную психику подзащитного, пять.

Сергею дали восемь.

Но восемь он не отсидел. Отсидел только год.

Его направили в колонию строгого режима, где, кроме прочих зэков, отбывали наказание несколько десятков чеченцев. Кто-то шепнул им, за что сидит Сергей.

Чеченцы написали о нем домой. Им ответили, что отец Мурата обещает двадцать баранов тому, кто смоет с его семьи позор.

Но дело было даже не в баранах…

Чеченцы обратились к сидящим на зоне авторитетам и потребовали у них жизнь обидчика. Потому что этого требовал их обычай.

Сергей был простым работягой, и авторитеты за него не вступились. Авторитеты отдали его жизнь за десять пачек чая.

Сергея подкараулили на выходе из столовой и полоснули поперек шеи заточкой. Как когда-то Мурат полоснул по шее рядового Пахомова.

Он упал на затоптанный пол на бок и, умирая, согнулся калачиком, как когда-то в детстве, когда засыпал в своей кровати. Мимо него шли зэки, направлявшиеся на обед. Они торопились и поэтому не обращали на него никакого внимания.

Начатое по факту убийства следствие ни к чему не привело. Убийц видели многие, но свидетелей не нашлось.

Дело закрыли.

Близкие за телом не приехали. Мать покойного лежала в больнице, бабушка была слишком стара. А больше у него никого не было.

Сергею привязали к ноге картонную бирку, засунули в полиэтиленовый мешок и похоронили на тюремном кладбище, воткнув в холмик свеженабросанной земли колышек с фанерной дощечкой. Которая через полгода истлела, и уже нельзя было разобрать, что на ней написано.

Мурата тоже похоронили. На родине. В его деревне на родовом кладбище, рядом с могилой прапрадеда. Который тоже был героем. На той, очень давней, еще с Российской империей, войне.

Награда за трусость

В газете Трепова (и дал же бог такую журналистскую фамилию) ждал неприятный сюрприз.

— Вот что, Серега, оставляй все дела и собирайся на выезд, — с порога огорошил главный. — Петрович в больнице. Срывается командировка в …стан. На сборы три часа.

«Шел бы ты со своей командировкой и со своим больным Петровичем», — сказал Трепов. Про себя.

— У меня материал на выходе, день рождения на носу и больная собака на руках, — сказал он. Вслух.

— С днем рождения поздравляю, с собакой сочувствую, с материалом помогу, — быстро разобрался шеф. — Письма, командировки, билеты у секретаря. В субботу жду материал.

— Но это же ни в какие ворота… — возмутился Трепов. «Черт с ним, сутки туда, сутки обратно, сутки там. В четверг — дома», — прикинул в уме расклад. Потянет.

— Вот и договорились! На шедевр не надеюсь, но без «горячего» не возвращайся. Будь!

Шагая по коридору, Сергей соображал, что с собой взять. Белье, полотенце, мыло-пасту-щетку, обязательно запасную одежду — уже не дурак, научен «теплым» югом, булку хлеба, палку колбасы, консервов в сухпай, пол-ящика водки для поддержания знакомств, жвачки для гонораров пацанам, которые обычно знают много больше взрослых…

— Здорово, Серега! В …стан?

— В него, родимый.

— Ни пуха!..

— А шел бы ты… туда же!

— Репортерам пламенный привет! В поход за сухофруктами?

Ну, журналюги! Ну, народ! Ну все-все знают. Никаких секретов!

— Когда обратно?

— Когда загорю…

Успеть позвонить матери, Тамаре, Семену. Не забыть оставить ключ соседям — собаку гулять. Закрутить все краны, выключить все утюги…

— Свежий анекдотик.

— Валяй.

— Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось? Ку… А почему так ма…

— Ха-ха-ха.

— Трепов, с тебя полтинник на общий стол.

— После, после. Нет меня здесь. Это не я. Я в …стане.

— Тогда полтинник и кило груш!

В бухгалтерии женщины, как обычно, завидовали подвижной жизни журналистов.

— Поедешь, погреешься на солнышке, поешь фруктов. Там лето, там цветы…

— Погреюсь, — соглашался Сергей, получая прогонные.

— Букет не забудь привести.

— Непременно. В родную бухгалтерию без презента не вернусь.

В буфете, как всегда, гомонила журналистская братия. Обсуждали чужие сюжеты, разбирались в хитросплетениях внутриредакционных интриг, просто забивали вчерашний похмельный синдром крепким кофе.

Здесь Трепов себя чувствовал своим среди своих. Здесь он был дома.

— Прекрасно выглядишь…

— Коньячок надо кофейным зерном зажевывать…

— Дерьмо передача. Но фамилия…

— Дома спать надо. Дома…

Перехватив бутерброд с чаем, Сергей снова прорезал гомонящую толпу, как горячая спица масло.

— Будь.

— Чао.

— До пятницы.

— Прекрасно выглядишь…

Ночью Трепов летел в самолете, лихорадочно соображая, что он забыл сделать. Выходило, что немало. Не в жилу шла командировка. Но он уже летел, и расстраиваться о том, что осталось внизу и сзади, было глупо. Ладно, оставим трагедии до возвращения.

Сергей был хорошим репортером, потому что умел переключаться. Ерунда — сутки туда, сутки там, сутки обратно. Три дня погоды не сделают.

В аэропорту подфартило. На площади, возле стоянки такси, стоял «рафик» местного телевидения с бригадой коллег-телевизионщиков центральных «Новостей».

— Куда? — спросил Трепов, по очереди здороваясь со всеми.

— Хрен его знает, — честно признался оператор Костя, в техсреде просто Костя-фокус, — сами разобраться не можем.

— Тогда мне с вами, — нагло напросился на «постой» Сергей.

— Валяй, — кивнул редактор. Было видно, что ему все и вся надоело и все до лампочки: и «рафик», и Сергей с его командировкой, и бесконечные знакомые, от которых не спрячешься даже на краю света.

— Новый анекдот, — сразу предложил Сергей. — Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось…

— Ха-ха.

Прибежал задрюченный корреспондент местного телевидения.

— Сейчас водила отметит пропуск и подойдет, — пообещал он. — Сейчас. Минутку еще…

— Как там, на местах? — спросил Сергей.

— Обычно.

— Постреливают?

— Случается.

— А насчет пожрать? — встрял Костя-фокус.

— Там полевые кухни развернуты. Водитель знает. Покажете бумаги — накормят.

— Дело, — воспрял Костя.

— Бардак, — лениво возмущался редактор, — мир бардак, война тоже бардак! Нигде порядка нет, — вышел, закурил, привалившись к борту «рафика».

Сергей от нечего делать, рассыпая бисер речей, пытался понравиться симпатичной звуковичке Марине из телевизионной бригады. Та смеялась, строила глазки. Командировка обретала некоторые положительные аспекты.

В кабину ввалился водитель.

— Поехали? — встрепенулись все.

— Счас, за талонами сбегаю…

Опять ждали полчаса или час. Костя-фокус задремал, навалившись на кофры с аппаратурой. Редактор тихо злился про себя, выстукивая дробь костяшками пальцев по стеклу окна. Сергей, давясь хохотом, нашептывал на ухо Марине очередную байку. Местный корреспондент сидел потупив взор, видно, чувствуя себя г чем-то виноватым перед заезжими столичными коллегами.

— Ну, скоро? — в очередной раз спросил редактор.

— Наверное, — пожимал плечами прикрепленный корреспондент.

Снова пришел водитель и, тихо ругаясь под нос, запустил мотор.

Ночью остановились в небольшом поселке. Самого поселка не увидели, было темно, электричество не работало. В местном клубе, превращенном в казарму, туда-сюда слонялись люди в военной форме с напрочь отсутствующими знаками различия. В ушах стоял ровный гул голосов, бряцали котелки, кружки, оружие. В дальнем углу играли в нарды на вплотную составленных коротких «пионерских» койках, поверх одеял прямо в одежде и обуви спали люди.

— Э-гей! Киношники! — крикнул издалека какой-то чрезвычайно знакомый тип.

— «Столичные ведомости», — представился он.

— Ты же был в… — припомнил Сергей.

— Был, был. Я везде был, — хохотнул журналист. — Айда из этого содома.

— Фронта как такового здесь давно нет, — на ходу разъяснял он, — бродят толпы непонятных вооруженных людей. Все стреляют, все мародерствуют, все никому не подчиняются, все называют себя регулярной армией. Вертеп. Вчера шарахнули «Градом» по овечьему стаду, приняв его в темноте за противника. Сегодня все жарят и жрут шашлыки. Черт его знает, может, перепутали, а может, проголодались… Надоело все хуже горькой редьки — ни помыться, ни белье сменить, ни выпивки добыть. У вас водка есть?

Сергей вытащил презентационную бутылку. Журналист оживился, сбегал и раздобыл стаканы, хлеб, тушенку.

— Посижу еще недельку, а потом все брошу к чертовой матери. Надоело. Стрельба с утра до вечера, а материала — кот наплакал. Какой-то спектакль для мирового сообщества, а не война. Оперетка, честное слово. Шантан!

Журналист пил, хмелел и откровенничал.

— Конечно, есть изюминки. Есть. Не без того. Представляете, объявились какие-то местные коммандос, кто такие, откуда, за кого — ни черта не разобрать. Никому не подчиняются, ни с кем не общаются. Днем спят как хори, ночью встают, обвешиваются оружием, оборачивают обувь войлоком и уходят. Где бродят, что делают, опять никто не знает. Только утром — пожалуйста, на поясах болтаются свежие ожерелья из человеческих ушей. Да, да. Такой у них обычай. Я же говорю, содом! Пытались с ними разговаривать из военной прокуратуры — они только молчат и ухмыляются. Доказать ничего невозможно. А боятся их больше, чем других полков. Мне иногда кажется, что только на них военное равновесие и держится. Местные в них защитников видят, мстителей, Робин Гудов, любят чуть ли не до истерики, поят, кормят, в обиду не дают.

Понять что-нибудь — мозги сломаешь! Все с ног на голову. Обрезатели ушей — защитники, армия — не понять что. Еще водка есть? Если хотите живой материал, пробивайтесь в …амский район. Там горячей всего. Туда все едут, и наши, и фирмачи. Только на дороге осторожней. Там сам черт ногу сломит. Не фронт — слоеное пирожное. За иностранными журналистами охотятся все — и свои, и чужие. Похитят и требуют выкуп. Заработки как в СП. Одного испанца три раза выкрадывали. А с нашим братом, безвалютным, не церемонятся. Вертеп! Честное слово, вертеп!

Утром двинулись в горы. «Рафик» трясся на разбитой дороге, сползая колесами в свежие воронки. Костя вначале возбужденно бегал с камерой, снимал остовы давно сгоревших автомашин, разбросанные гильзы, потом устал, поуспокоился, но аппарат на всякий случай держал наготове.

Два раза случайные военные предупреждали об опасности, о том, что дорога дальше, вон от тех кустов до того мостка, простреливается и ехать надо как можно быстрее или ждать ночи. Ждать не хотелось, а хотелось, набрав материал, скорее попасть домой. Опасные участки проскакивали с чувством какого-то детского восторга. Словно в казаки-разбойники играли. «Рафик» мотался из стороны в сторону, в днище колотили камни из-под колес. И казалось, вот сейчас, через минуту хлестанет по окнам автоматная очередь. Даже хотелось, чтобы была очередь и даже, возможно, легкое ранение. Но было тихо. Война спала. И поэтому страшно не было. И еще не было страшно потому, что это была чужая война и убивали на ней чужих людей, не меня, не моих знакомых. Чужая война всегда представляется немного несерьезной, игрушечной. Пострадать в ней кажется невозможным.

— Привал! — объявил водитель, — вода в радиаторе закипела.

Непонятно откуда к остановившейся машине вышли несколько вооруженных людей.

— Табак есть? — спросили они.

Журналисты поделились сигаретами. Бойцы, или кто они там, сели прямо на дорогу, закурили, изредка поглядывая в сторону машины, спросили:

— Вы кто?

— Журналисты, — ответил редактор, рассчитывая на дальнейший разговор, но бойцы курили, молчали.

Костя вытащил камеру и украдкой, из-за «рафика», начал снимать. Его заметили.

— Выключи камеру, — тоном приказа потребовал один из военных.

Костя, дружелюбно улыбаясь, вышел из-за «рафика», продолжая снимать.

— Я сказал, выключи камеру! — с угрозой повторил военный и поднял автомат.

— Да брось ты, — остановили его, — пусть снимает.

Говоривший опустил автомат к земле, отвернулся, выругался.

— Можно спросить? — еще раз попытался раскрутить интервью Сергей.

— Спрашивай, — согласился самый старший.

— Вы кто?

Военные переглянулись, хмыкнули и ответили односложно:

— Солдаты.

Где-то недалеко сыпанула автоматная очередь. Военные инстинктивно пригнулись, развернули оружие на звук, попрыгали в кювет. Оттуда раздалось несколько одиночных выстрелов.

— Поехали, поехали, — заторопился водитель.

Костя еще некоторое время шел по обочине, ловя уходящих в объектив.

Прогремело еще несколько выстрелов. И снова стало тихо. Поехали

Через несколько минут война придвинулась вплотную. Поперек дороги стоял изрешеченный пулями медицинский автобус. Возле него вплотную друг к другу лежали несколько трупов. Под обочиной сильно кричал раненый, которому оказывали первую помощь. Его лицо, одежда, волосы были густо залиты кровью.

— Что здесь произошло? — пытались дознаться журналисты, но на них не обращали внимания — бегали, вытаскивали из автобуса вещи, переносили раненых, сносили в кучу убитых.

Костя перебегал от одной группы к другой, снимал крупным планом пулевые пробоины в бортах автобуса, кровь на сиденьях, застывшие лица мертвецов.

— Не мешайте, отойдите, — толкали, отодвигали его в сторону.

Но Костя честно выполнял свой профессиональный долг, на толчки внимания не обращал, отодвигался и придвигался снова, не думая о том, что снимает, а думая только о фокусе, освещенности, аккумуляторах и качестве «картинки».

— Вы что, сами не видите? — огрызались на вопросы участники недавней трагедии. — Ну, стреляли. Из автоматов. В Красный Крест. Конечно, видели…

Телевизионщикам и Сергею вдруг вспомнилась случившаяся минутами назад встреча: неразговорчивые военные с автоматами, сигареты, привал… Неужели?

Со стороны гор подкатила военная машина. Из нее попрыгали солдаты, выстроились цепью, пошли от дороги, расходясь веером.

— Поезжайте, — потребовал подошедший капитан, — быстрее, здесь небезопасно.

— Мы группа телевидения, — начал редактор.

— Плевать. Я сказал, уезжайте. Еще за вас отвечать не хватало, — повторил капитан и стал громко отдавать какие-то приказания. Снова повернулся и, взмахивая рукой, словно подталкивая киношников в спину, крикнул:

— Давайте, давайте проваливайте!

За последующие двое суток журналисты переполнились информацией — плохой и хорошей, трагической и смешной, «горячей» и совершенно ненужной — под завязку. Костя забил все взятые кассеты, Сергей заполнил блокноты. Казалось, прошли не часы — недели. Все устали и стремились домой.

— Приеду, сдам материал, нажрусь водки и все забуду, — грозился Сергей.

Водитель, довольный завершением экспедиции, хохотал в голос, пел песни, крутил баранку.

— Водки ты, конечно, нажрешься, а забудешь вряд ли, — не верил редактор.

Костя озабоченно протирал объектив. Марина прижималась плечом к плечу Сергея.

Возвращаться решили другой, более короткой дорогой. К сожалению, человек не всегда может предвидеть последствия своих, на первый взгляд, незначительных поступков. А жаль. Насколько менее трагической была бы жизнь каждого человека и насколько менее печальной история всего человечества, умей мы заглядывать вперед.

С одной разбитой грунтовки «рафик» свернул на другую, точно такую же. Никто не заметил никакой разницы — те же воронки, та же пыль. А между тем эта развилка необратимо изменила ход судеб и телевизионщиков, и Сергея, и водителя.

«Рафик» мотался от обочины к обочине, пассажиры дремали, бились головами об окна, друг о друга, но все равно спали, измученные последними практически бессонными сутками.

— Какие-то люди впереди, — сказал водитель, — машину останавливают.

— Плюнь и поезжай, — посоветовал редактор. Прозвучал одиночный выстрел.

— Стреляют, — сказал водитель.

— Ну черт с ними, остановись. «Рафик» притормозил. Редактор, ворча, полез к выходу.

— В чем дело? — привычно начал он, наполовину высунувшись из приоткрытой дверцы, — мы группа телевизионных журналистов…

— Выходите, — приказал военный в офицерском бушлате.

— Вы не поняли…

— Я сказал, выходите, — громче приказал военный и за воротник буквально выдернул редактора из машины.

Редактор не испугался, скорее удивился неожиданной грубости. Костя потянул из кофра камеру.

— Что вы себе позволяете?! — возмутился редактор.

— Идиот, — как-то даже сокрушенно произнес военный и, вскинув автомат, поверх «рафика», поверх головы редактора дал очередь. — Даю полминуты!

Все вышли, выстроились у обочины. Молодые парни в форме и гражданке вытаскивали из «рафика» кофры.

— Вы будете отвечать, — не очень уверенно угрожал редактор. — Какой вы части? Кто ваш командир?

Военный в полушубке не обращал на него никакого внимания. Парни вскрыли кофр, вытянули камеру и, потешаясь, стали наводить ее друг на друга.

— Вы что, охренели! — закричал Костя. — Это же аппаратура! Она состояние стоит! Эй, кретины!

— Оставь, Костя! Ты же видишь, — попыталась успокоить его Марина.

— Да ты что! Мне до конца жизни за нее платить! Эй, придурки, оставьте аппарат!

Костя шел прямо на военных, не обращая внимания на автоматы, на их недовольные лица.

— Оставь, я сказал! Оставь! — Взял камеру у парня, почти мальчишки, одетого в гимнастерку и джинсы. — Убери руки, дикарь!

К объективу потянулся другой солдат. Костя ударил его по руке. Солдат отшатнулся, ругнулся и, приподняв автомат, выстрелил. Выстрел бухнул как-то негромко, отстраненно, словно сухой сучок переломили. Костя отступил на шаг, прижимая к груди отвоеванную камеру, и вдруг стал оседать на землю.

Парни отошли в сторону и, казалось, потеряли к нему всякий интерес. Костя лежал на боку, и под его животом расползалась черная лужа.

— Что вы стоите! Его надо перевязать! — вскрикнула Марина и бросилась к раненому. Водитель потянул из нагрудного кармана перевязочный пакет.

— Дурак. Вот дурак. Выстрелил, — отрывисто говорил Костя, словно не веря, что это именно ему в живот вогнали пулю. — Больно…

— Ты потерпи, потерпи, — совершенно не своим, а каким-то удивительно медицинским, сестринским голосом уговаривала Марина, а по щекам ее часто ползли и капали в пыль дороги слезы.

Остальные стояли в растерянности, не зная, что предпринять. Бросаться с кулаками на бандитов? Возмущаться? Взывать к их человечности? Все глупо. Нелепо. Фальшиво.

— Вот так, доигрались. Вот так, — бормотал редактор, сам не слыша, что говорит.

Солдаты и офицер в сторонке о чем-то разговаривали, похохатывали, искоса поглядывая на высоко задравшуюся юбку Марины. Снова хохотали. Похоже, говорили скабрезности. Они хохотали, никак не реагируя на умирающего рядом человека. Наверное, они привыкли к смерти. Наверное, она стала для них бытовым явлением, таким же, как принятие пищи, оправка, сон. Завтра точно так же могли погибнуть и они. К тому же умирающий не был их товарищем, а так, прохожим, который сам, по собственной глупости напросился на пулю.

Они хохотали не от ненависти, не из желания досадить жертве, просто от хорошего настроения, от того, что они молодые, сытые и живые.

Костя слабел с каждой минутой. Его лицо серело, покрывалось испариной, глаза закатывались, но он еще был в сознании.

— Глупо. Глупо. Глупо, — бормотал он. — И больно. Только не оставляйте меня, не бросайте. Я не хочу.

Марина, исполнившая доступные ей медицинские функции, теперь рыдала просто как баба, на глазах которой угасает близкая ей жизнь.

— Ладно, хватит, — сказал военный, — надо идти. Собирайтесь!

Солдаты перестали скалиться, начали подниматься, строиться в колонну.

— Мы никуда без него не пойдем, — дрожащим голосом, но твердо заявил редактор.

— Быстрее, мы не можем ждать, — настаивал «офицер», угрожающе поводя дулом автомата.

— Вам придется нас убить, но мы никуда без него не пойдем, — повторил редактор, и лоб его покрылся испариной.

— Он уже не жилец, — попробовал объяснить «офицер», но тут же махнул рукой. — Ладно, потащите его сами.

Из случайных палок и пиджака быстро соорудили импровизированные носилки. Двинулись. Колонна шла напрямую, продираясь сквозь кусты, перешагивая через канавы, карабкаясь на камни. Первые несколько сотен метров Костя крепился, только мычал сквозь стиснутые зубы. Потом закричал. Он кричал при каждом неудачном шаге неопытных носильщиков и потому кричал почти беспрерывно.

— Быстрее, быстрее, — торопил «офицер», — быстрее.

Пленники выбивались из сил и оступались все чаще. Костя мотался на носилках, иногда замолкал, теряя сознание.

— Ну дайте же кто-нибудь промедол! У вас есть, я знаю, — просила Марина. Но военные шли не останавливаясь, держа оружие на изготовку. Наконец объявили привал.

Марш притупил эмоции. Редактор и Сергей уже ощущали не только ненависть к убийцам и сострадание к раненому, но и усталость, и боль в перенапряженных руках. Они с трудом представляли, что смогут спустя минуту встать и прошагать с носилками еще километр, пять или десять. И, наверное, кому-то из них уже пробиралась в голову зловредная мысль: ну зачем он полез к камере? На кой черт она ему сдалась…

«Офицер» подошел к носилкам, взглянул на раненого, сказал:

— Все. Дальше его понесут другие. Мы не можем идти так медленно. — Он крикнул кого-то из отряда. Подошли двое гражданских парней, взяли носилки.

— Сидеть! — предупредил «офицер», поводя стволом автомата. Пленники застыли, заворожено глядя в зрачок дула. Они уже знали, что таит эта черная дыра, окруженная вороненой сталью. Они уже знали, что здесь не только угрожают.

Костю унесли.

— Его понесут другой дорогой, — объяснил «офицер». — Всем подъем!

Через час носильщики догнали отряд, что-то коротко доложили «офицеру», козырнули, влились в строй.

— Сволочи! — все поняв, закричала Марина.

— Молчать! — рявкнул «офицер» Журналисты остановились, сбились в кучу.

— Продолжать движение!

Пленники стояли, как ягнята на заклание, переминаясь с ноги на ногу, пятясь, заступая друг за друга.

— Стрельнуть их, и всех дел, — предложил средних лет бандит в полковничьей папахе, перекладывая карабин с плеча в руку.

— Не сметь! Мы армия! — гаркнул «офицер».

Солдаты открыто заухмылялись.

— Предлагаю в последний раз, — предупредил «офицер».

Пленники отрицательно качнули головами. «Офицер» мотнул автоматом и несколько раз выстрелил под ноги пленникам. Пули рикошетом взвизгнули в небо, расплескав каменную крошку.

Дымящееся дуло поднялось, уперлось в лица, в глаза.

— Ну?!

— Надо идти, — сказал водитель, — наша смерть никому не поможет.

К вечеру, миновав кордоны, колонна пришла на базу. Журналистов заперли в сложенной из камня овечьей кошаре.

— Что они могут с нами сделать? — напряженно гадали пленники.

— Все, — ответил водитель, — здесь идет война.

— Но мы не воюем. Мы нейтральны! — возразил редактор.

— Им все равно!

— Не забывайте, теперь мы свидетели, — разъяснял не столько другим, сколько себе Сергей. — Мы свидетели убийства журналиста. Нас не выпустят отсюда.

— Но убийство всех еще большее преступление!

— Убийства не будет, потому что не будет свидетелей. Будет исчезновение. Пропажа без вести. Как груз на железной дороге — нет и нет, и виновных нет!

Утром пленников повели на допрос. Они шли по деревенской улице цепочкой, с руками за спиной. В затылок им дышал вооруженный охранник. И все это: плен, кошара, превращенная в тюрьму, охранник, воняющий чесноком и перегаром, угрозы, допросы — напоминало им пародию на плохой военный боевик из времен Гражданской войны.

И, наверное, все это могло быть занятным и увлекательным приключением, как тот кинофильм, если бы автоматы не стреляли настоящими пулями.

Допроса, как такового, не было. Низкий, плотного сложения человек в камуфляже, но с майорскими погонами, то ли начальник контрразведки, то ли самозваный прокурор, бегло проглядел документы пленников, бросил их на стол и, презрительно щурясь, сказал:

— Допрашивать я вас не стану. Я и так все знаю про вас. Вы шпионы нашего сверхсоседа. Ваша цель — посеять среди наших народов ненависть и вражду. Вы раздаете советы и оружие, чтобы мы убивали друг друга. Брат — брата, отец — сына. Вот видите этот автомат? Он сделан на ваших заводах.

— Мы журналисты Центрального телевидения, — возразил редактор.

— Вы шпионы. Враги. Вы рассказываете небылицы о моем народе. И вам верят, потому что вы имеете телестудии, спутники, деньги. А мы не имеем ничего. Но мы победим, потому что это наша земля. А вы умрете, как шпионы и враги земли, на которую вас не приглашали.

— Вы совершаете ошибку, — замотал головой редактор, — разберитесь, вникните в суть дела…

— Перед кем вы мечете бисер? — перебила его Марина. — Он издевается над нами, потому что чувствует свою безнаказанность. Тренирует смелость на беззащитных! Дерьмо на коротких ножках!

«Майор» подскочил к Марине и отвесил ей оплеуху.

— Все равно дерьмо, — взмахнула головой Марина, — дерьмо! Дерьмо! — И, со смаком человека, нащупавшего у врага больное место, добавила, проговаривая каждое слово: — На очень! Коротких! Ножках!

«Майор» снова замахнулся, но ударить не успел. Марина отпрянула и очень профессионально пнула «контрразведчика» острым носком туфли в пах.

— С очень короткими ножками, — смачно повторила она, — и… с отбитыми яйцами.

«Майор», воя, катался по полу. А пленников били ногами и прикладами, а затем, окровавленных, снова бросили в «тюрьму».

— Простите, не сдержалась, — извинялась Марина.

— Ничего, случается, — галантно отвечал Сергей, разбитыми губами изображая улыбку, — но лучше, если бы не с нами.

Редактор только махнул рукой, похоже, у него была сломана челюсть.

— Я так понимаю, что после всего этого нам уже не жить, — произнес водитель. — Наверное, все кончится завтра.

Все замолчали. Свою смерть каждый встречает сам, даже находясь среди огромной толпы. Дело это сугубо и исключительно личное. И все же умирать не хотелось. Хотелось жить. Долго.

— Может, попытаться бежать? — вслух подумал Сергей. — Глупо ожидать смерти, ничего не предпринимая.

— Делать подкоп? Вырезать охрану? Вызывать вертолеты поддержки? — сыронизировал водитель. — Хорошо бы, но только жизнь не Голливуд. Нас перестреляет как перепелок любой придурок, имеющий автомат.

Редактор только хмыкнул и тут же застонал от боли. Опять все замолчали. Каждый думал о своем и все об одном и том же — о всей своей жизни и завтрашнем дне.

Ночью никто не спал.

«Почему мы не роем подкоп, не простукиваем стены, не вооружаемся тем, что под руку попадет? Почему мы пассивно ждем своей кончины, словно согнанные на бойню животные? — думал Сергей. — Почему я не копаю, не простукиваю, не грызу стены зубами, не ищу других, пусть самых фантастических, путей спасения? Оттого, что мне стыдно выказывать мою слабость? Оттого, что я не верю в положительный результат? Оттого, что я устал и просто не хочу шевелиться? Но неужели сегодняшний покой мне важнее завтрашней жизни? Неужели человеческий организм настолько глуп, что выбирает ближнее благо в ущерб дальнему? Нет, нет и нет!

Я потому не копаю и не грызу камень стен, что в глубине души надеюсь на спасение. Не верю, что завтра меня поведут к стене и, приставив дуло к затылку, нажмут на курок. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Это может случиться с кем угодно, но только не со мной. Возможно, меня поведут, возможно, поставят, но в последний момент помилуют, и даже если не помилуют, если нажмут курок, у автомата случится осечка. Другого просто быть не может!

Вот что удерживает меня от действия — безумная надежда и обычный страх. Я надеюсь, что все обойдется, что меня побьют, возможно, искалечат, но оставят в живых. И я боюсь попытки к бегству, чреватой случайной пулей. Боюсь подарить охраннику право выстрела! Вот если бы я знал наверняка, на сто или, лучше, на сто двадцать процентов, что пощады не будет… Но узнать свою судьбу на все сто я смогу лишь, когда освобожденный боек пробьет медную кожу капсюля, воспламенит порох и толкнет свинцовую чушку пули навстречу моей неразумной голове. Но тогда будет поздно…»

Так думал Сергей и ждал, ждал, ждал утра. И, наверное, так же или почти так же думали все остальные пленники. И… ждали утра.

— Выходи! — крикнул в распахнутую дверь охранник.

В глаза ударил дневной свет.

— Хороший денек, в такой и помереть приятно, — мрачно пошутил водитель, щурясь на солнце.

— Что с нами будет? — спросила Марина.

— То, что заслужили, — ответил охранник, щелкнув пальцем по цевью автомата. — Сами нарвались!

Все разом увидели прислоненные к стене овина три штыковые лопаты. Тоскливо заныло под ложечкой. Ночные надежды рассеивались в ярком свете дневных реалий.

— Берите инструмент и шагайте побыстрее.

— А нам спешить некуда.

— Зато мне есть куда!

Обошли овин, потянулись вдоль длинного забора то ли фермы, то ли склада. Навстречу попалась группа вооруженных людей. Взглянули безразлично, прошли дальше.

Как просто, как бытово приближается собственная смерть. И не меняет цвет небо, не перестает пахнуть трава, не прекращают готовить обеды хозяйки, играть дети.

Жизнь, кроме единственной твоей жизни, идет своим чередом.

— Погодьте, — скомандовал конвойный, остановился, потрепался с молодой девчонкой, посмеялся, сыпанул из кармана семечек. — Шагай дальше!

Не вязалась вся эта идиллическая мирная картина с войной, смертью.

Сейчас они подойдут к штабу, им скажут приговор, конвойная команда отведет их в овраг… Или все-таки пугают? Резвится охранник, подпуская страшные намеки? Строит из себя всезнающего человека?

И тут произошел неожиданный перелом, который решил все. Наперерез, через дорогу, метнулась какая-то странная, ободранная собака.

— Вот она где! Вот! — вскрикнул охранник и не целясь, от бедра, выпустил ей вслед длинную очередь. Собака взвизгнула, отлетела в сторону, пачкая землю кровью, забилась в агонии.

«Вот так и нас. Через минуту», — подумал каждый. И страшная в своей реалистичной беспощадности смерть живого существа родила протест.

Не хочу!!

Подчиняясь мгновенному чувству, не думая, что он делает, какие последствия будет иметь его поступок, Сергей повернулся, вскинул лопату и опустил ее на голову конвойного. Тот охнул и снопом свалился на землю. Все замерли в секундном замешательстве, глядя на труп, на Сергея, на лезвие лопаты.

— Убили-и-и! — заверещал где-то близко женский голос.

Раздались выстрелы. Охнув, осел водитель. Перепрыгнув низкий забор, Сергей и редактор бросились к ближним кустам. Быстрей, быстрей — торопились они, уже не думая, не сомневаясь. Быстрей! Они бежали, пригибая головы, прыгая из стороны в сторону, укрываясь за стволами деревьев, словно всю сознательную жизнь провели не в тиши редакторских кабинетов, а на передовой, под шрапнельными залпами противника. Наверное, в генной памяти каждого человека прочно сидит беглец-профессионал, воспитанный опытом десятков предыдущих поколений, убегавших от диких животных, конников монгольских орд, тевтонских рыцарей, голубых французских кирасир. Человечество пережило столько войн, что стало профессионально в области самоспасения.

Они бежали и каждое мгновение ждали удара пули между лопаток.

Ждали.

Ждали.

Наверное, это было унизительно — бояться, прыгать вот так, словно зайцы среди пулевых фонтанчиков, падать лицом в грязь, вскакивать и снова бежать, спасая собственную шкуру. Но в этой неуклюжей, нелепой, комичной, если смотреть со стороны, гонке ставкой была жизнь! Возможно, кто-то из представителей белой офицерской косточки последней братоубийственной войны предпочел бы пулю в глаза унижению спонтанного бегства под любопытными взглядами случайных свидетелей и презрительное улюлюканье своих палачей. Возможно. Но это были другие люди, другая война, другая жизнь.

Им повезло. Они ушли. Проскочили. Высокая трава, густой кустарник скрыли их.

Редактор и Сергей сидели близко, но не видя друг друга. Они тяжело дышали, напряженно слушали топот погони, но слышали только оглушительное буханье загнанного сердца. Они боялись двинуться дальше, боялись высунуться, потерять спасительную тень густого кустарника.

— Где они? Где?

— Вон там! Там! — доносились голоса. — Левее!

Длинные пальцы слепых очередей ощупывали стену кустов, разыскивая тела живых людей. Срезанные ветки сухим горохом сыпались на землю.

— Не видно? Нет?

— Надо прочесать заросли.

— Выкурить их, сволочей! Поджечь кусты с трех сторон.

— С ума сошел. Деревню спалить хочешь?

— Эй, беглецы! — перекрыл разноголосицу погони чей-то усиленный мегафоном голос. — Слушайте меня внимательно! Здесь, возле меня, находятся ваши друзья. Я даю вам пять минут. Через пять минут, если вы не выйдете, они умрут. Я не шучу! Пять минут! Думайте!

Сквозь кусты было видно, как на окраине деревни, на близком к зарослям пустыре, какой-то приземистый человек, ухватясь за волосы, нагибал к плечу голову женщины, тыкал ей в лицо ствол пистолета. Другой, стоящий рядом, держал у лица мегафон. Между ними, держась рукой за бок, полусидел на земле водитель. Еще чуть дальше, возле распластанного в пыли тела охранника, убитого Сергеем, толпилось несколько десятков вооруженных людей, мрачно наблюдавших причитания бьющейся в истерике пожилой женщины.

— Четыре минуты!

— Три!

— Две!

— Не слушайте! Уходите! Уходи-и-те! Они все равно всех убьют! — напряженно, срываясь на болезненный хрип, кричал водитель.

— Одна секунда! — завершил отсчет бандит с мегафоном.

Другой неожиданно опустил пистолет и выстрелил водителю в голову. Марина громко завизжала, обхватила голову руками, упала на колени.

— У вас остался шанс проявить человечность! — кричал бандит. — Я жду! Следующая пуля в затылок женщине!

Марина стояла на коленях, плакала, а ее затылок сверлило дуло пистолета.

— Отпусти ее, сволочь, — услышал Сергей знакомый голос, — вот он я!

Рядом, придерживая поврежденную руку, поднимался редактор. Поднимался медленно, нехотя, обреченно.

— Ага, вон он! — оживленно закричали бандиты. И почти тут же, поперек туловища редактора, шевеля и раздирая одежду, резанула автоматная очередь.

— Не стрелять! — гаркнул мегафонный голос. Редактор рухнул в траву лицом вниз. Он уже не слышал последних слов. Его уже не было.

— Прекратить огонь! Там еще второй, — и, обращаясь к Сергею прокричал: — Я знаю, ты меня слышишь. Мое предложение остается в силе. Твоя жизнь против жизни женщины! Я считаю!

Встать — значило спасти, а может быть, и не спасти женщину. Встать — значило мгновенно умереть самому, ткнуться лицом в траву вдали от своего города, своих близких, друзей. Сгнить в чужой земле.

Нужно было встать.

Не было сил встать…

Трудно, долго поднимал Сергей свое тело, не желавшее отрываться от спасительной близости земли. Выпрямлялся, разгибая согнутую страхом спину. Напрягал вдруг пересохшую глотку.

— Здесь я!

Поздно! Крик его слился с хлопком выстрела. Голова Марины дернулась вперед, и звукооператора Марины не стало. Одновременно струи очередей хлестнули со всех сторон, срубая ветки, буравя землю.

Неизвестно, что это было: случайность, злой умысел палача или подлая мудрость Сережиного тела, протянувшего время до последней, критической секунды.

В последнее мгновение Сергей успел упасть, скатиться в небольшую ямку и, переждав шквал огня, снова пополз, побежал, подчиняясь инстинкту страха. Теперь он наконец никому не мог помочь. Только себе.

Теперь его жизнь не была нужна никому. Только ему. Он был свободен в выборе. И выбрал жизнь.

Его не нашли. Помешали быстро густеющие южные сумерки. Всю ночь Сергей бежал не разбирая дороги, падая и снова поднимаясь. Прочь! Подальше от пережитого ужаса и стыда!

Все утро он бессильно плакал и выл, вспоминая крик водителя, визг Марины, шевелящийся под ударами пуль свитер на груди редактора и свое медленное, отяжелевшее тело. Весь день он прятался в кустах и ненавидел себя за трусость.

«Почему он встал, а я не смог? Он смог, а я нет! Почему он не испугался пули, а я, словно куча дерьма, валялся на земле? Почему? Я — трус? Разменял свою жизнь на чужие? Выжил по чужим векселям? За чужой счет? Я смог! А он нет? Почему?!»

Он жил, а его товарищи валялись там, под чужими, безразличными и ненавидящими взглядами. Он жил, но в ушах его навек застыл крик водителя, а в глазах замер по-живому шевелящийся свитер редактора. В беспрерывном, бесконечном повторе. Снова и снова! Как в кошмарном сне!

Следующую ночь Сергей шел вперед, шел куда глаза глядят. К утру он наткнулся на трупы недавно убитых солдат и гражданских. Люди были убиты дважды: когда были живыми и когда они умерли. Их кололи штыками, разбивали выстрелами в упор мертвые лица. Палачи не щадили даже саму смерть, обезображивая ее вечный лик. И смерть перестала казаться ужасной. Ужасны были люди, ее приносящие.

Сергей собрал разбросанные по земле перевязочные пакеты, несколько уцелевших ампул с йодом. Он вытащил из карманов убитых остатки сухпайков — галетное печенье, сахар в «аэрофлотовской» упаковке, полуобглоданные плитки шоколада. Трепов не мог себе позволить ни брезгливости, ни угрызений совести по поводу трупного мародерства Это была война. На которой, для сохранения своей жизни, надо было есть. Внешний вид еды и способ ее добычи отходили на второй план. В конце концов границы общепринятой морали и чистоплотности он преступал не чревоугодия ради.

Целой одежды Трепов не обнаружил. Вся она, вместе с телами жертв, была растерзана автоматными очередями, изрезана штык-ножами, залита кровью.

К полудню, двигаясь вдоль свежепроторенной тропы, Сергей вышел на небольшой военный лагерь — две до половины обложенные мешками с песком армейские палатки, крытый автомобиль, полевая кухня и даже аккуратно сбитый из досок сортир в стороне.

Ему навстречу выбежали какие-то люди и, угрожая оружием, уложили на землю лицом вниз. Они матерились и требовали у него документы. Это были свои..

Вернувшись в Москву, Трепов уволился из редакции и запил. Или вначале запил, а потом его уволили… За три недели он спустил все имевшиеся у него деньги и задружился с сотней собутыльников, адресов и лиц которых не помнил.

Он пил, но когда засыпал, видел войну. Он просыпался и снова пил…

Обратно на работу его не приняли — его место занял молодой, только что окончивший журфак «борзописец». В другие газеты, ссылаясь на отсутствие вакансий, тоже не взяли.

Целыми днями Трепов слонялся по городу в поисках работы. Теперь ему хотелось не только пить, но и есть.

Довольно быстро он докатился до «желтой прессы», где оценили его «фронтовой опыт». Оценили втрое ниже против прежних гонораров

Он написал несколько материалов, которые никуда не пошли. И ему предложили съездить в командировку в одну из «горячих точек», по которым он почему-то считался большим специалистом.

Трепов съездил.

И съездил еще в одну…

Его статьи наделали шума и даже получили какие-то премии. Его нашел его прежний редактор и предложил вернуться в газету с повышением. Он отказался. Почему, никто не понял — таких предложений два раза не повторяют.

Трепов поехал еще в одну командировку и привез серию еще более сенсационных статей.

Через год он умер — погиб при до конца не выясненных обстоятельствах. Кажется, его подстрелил снайпер, потому что он имел дурную привычку носить в зоне боевых действий армейский камуфляж. Его смерть никого не потрясла и даже не удивила — кончить добром он не мог, потому что лез на рожон. Иногда казалось, что он ищет смерти…

Только зачем?..

Может быть, затем, что мертвые сраму не имут…

Тело Трепова привезли в Москву. Привезли на военном транспортнике с «грузом двести», запаянным в армейский «цинк» В аэродромном ангаре его отделили от других «двухсотых» и на редакционном «бычке» отвезли домой. Гроб с телом и свидетельство о смерти вручили родственникам. В свидетельстве о смерти было написано — «умер в результате несчастного случая»…

Наверное, эту формулировку можно было оспорить, но некому было оспаривать. И незачем…

«Цинк» оплакали и закопали.

В статистику жертв войны Трепов не вошел…

Как мужик счастье искал

Прожил мужик пятьдесят лет как один день. Спины не разгибал, сытости не видел, а видел только хлев, борозду да лошадиный круп. Женился, детей зачал, родителей схоронил в перерывах между работами. Горе полновесной ложкой хлебал, а счастья щепотки не наскреб.

Может, его счастье сквозняком выдуло? Может, он дом не так поставил — на ветродуе на самом? Может, окна не с той стороны прорубил? Бог его знает. Но только не было счастья, и все тут.

Пошел мужик к попу и говорит:

— Пятьдесят годков мне нынче вышло, а счастья не видел, где оно?

Поп с попадьей капусту квасили. Приход — нищий, прихожане — голь перекатная. Пожертвований на свечи не хватает. Голодал поп. А чтобы вовсе с голоду не помереть, на зиму сто кадушек капусты квасил. Пятьдесят кадушек в церковных подвалах хранил, а пятьдесят за алтарем. Тем и жил.

Вытер поп руки об рясу, стряхнул капусту с бороды и сказал так:

— Счастье на небесах. По всему выходит.

Вернулся мужик домой и стал лестницу строить. Так решил — в лепешку расшибусь, а счастье добуду. Хоть самый махонький кусочек. Хоть вот такусенький. Хоть еще меньше. А напоследок порадуюсь.

Сколотил мужик лестницу выше храма, а поднять не может. Лежит на земле лестница невиданной длины, тянется через всю деревню, через реку, через базар. Одним концом в мужиков порог упирается, другим в погост. Кликнул мужик соседей в помощь — лестницу поднимать.

Селяне возражают:

— Ни к чему нам пупы надсаживать, к твоему счастью тебе же дорогу мостить. Какой нам с того навар? У нас своих дел невпроворот. Коровы не доены, поля не вспаханы, жены не обласканы.

— Глупый вы народец, ей-богу! — удивляется мужик. — Счастье — оно для всех. Я только тропинку разузнаю. Осмотрюсь самую малость. А после мы его всем миром за уши с небес стянем и поровну поделим!

— Совсем ты, мужик, заврался! Как же это такая лестница всех выдержит? — опять возражают селяне.

— Ну, не дурни вы? Я же пока один слажу. А вы погодя…

— А коли ты один полезешь, ты один ее и подымай. Твое счастье — твои заботы, — ответили селяне и по домам разошлись.

И даже дети родные мужику сказали:

— Нам эта лестница вовсе ни к чему. А от нечего делать мы лучше на гармошке поиграем да девок пошшупаем. Перестал бы ты, тятька, людей смешить, а пошел бы ты лучше в сарайку, борову отрубей задал.

Отец, конечно, осерчал очень, но виду не подал, смолчал — пошел сам лестницу к небу прилаживать.

А сыны, как обещались, надели красные рубахи, понасыпали полны карманы семечек и пошли гармошку теребить и девок шшупать.

И так мужик, и так прилаживался, то конец лестницы поднимет, то середину, а всю никак осилить не может. Измучился совсем. Вспотел. И спать пошел.

А ночью соседи лестницу его на куски порубали и по дворам растащили. И каждый свой кусок к делу приспособил. Один к чердачному окну подставил, другой к сеновалу. А некоторые хоть и посчитали мужика дураком, даже похвалили — хошь не хошь, а обществу доставил некоторую пользу.

Проснулся мужик — лестницы нет! Поплакал, погоревал и стал строить другую лестницу, сразу вверх. Очень уж ему хотелось до счастья добраться. Вкопал в землю две жердины, поперечины приколотил. И еще приколотил. И еще…

Лезет и колотит. Лезет и колотит. Высоко забрался. Деревню сверху увидел, поля, реку, и колокольню соседней деревни, и еще село и реку. Здорова земля!

До облаков уже кончиками пальцев дотягивался, ну просто совсем рядом счастье ходило, уж за бочок можно было ущипнуть. А не давалось!

Сыны внизу топчутся, матерятся в бороды на непутевого папашу, а убрать его с глаз селян долой — боятся Высоко уж больно. Голова кружится и коленки дрожат.

А папашка на последней перекладине тюк-тюк молоточком. Тюк-тюк молоточком. Еще жердину приспосабливает. И уж видно его под облаками махонькой точкой, как орла парящего или еще какую птицу.

Сыны совсем озлобились. Ругательски ругаются. Отца вслух полудурком прозывают.

Мать сынов боится, днем их ругань слушает, поддакивает, а ночью картохи отварит и с чугуном наверх лезет. Все-таки свой мужик, не чужой!

Лестница шатается, ветер свистит, подол юбки треплет. Темнотища крутом, как в погребе, звезды в самые глаза заглядывают, а под ногами, совсем далеко внизу, огоньки деревни светятся ма-а-ахонькие. И всю-то деревню ноготочком прикрыть можно. Вот как высоко. Страсть! Аж сердце захолаживается!

А мужику все нипочем. Он вниз не смотрит, он вверх смотрит, счастье среди звезд выглядывает. Картоху съест, усы оботрет, поплюет на руки и за топорище. Тюк-тюк. Тюк-тюк. Спорится работа. Сосной пахнет, смолой и звездами. Стружка кудряшкой крутится и на землю, как снег, сыплется. Долго летит, ох долго!

Жена посидит так на перекладинке, щеку ладонью подперев, посмотрит на муженька, повздыхает, да и вниз полезет, сынам завтрак варить. А вниз путь и еще страшнее. Уж ветер воет, чугунок из рук рвет, за волосья дергает — того гляди свалит. И видно, как далеко солнце красным боком из-за холмов вылазит. А внизу совсем ночь и деревни не видно, а только чуть слышно, как собаки в темноте брешут.

А мужик ни ветра не чувствует, ни солнца не видит — считает, сколько до счастья вершков осталось. Так бы, наверное, и долез, не случись однажды беда. Не уследили сыны, как подрылся под жердины кабанчик. Знать бы мужику об том, может, исхитрился, ухватился бы за какое облако, подвязал бы лестницу. А так только и успел, что «ой» сказать да руками взмахнуть. И полетел вниз кувыркаясь. Летел и все думал — всего-то чуточку, всего-то полжердиночки до счастья не долез!

Упал мужик прямехонько в глубокий овраг, в самую стружку. А насыпало ее там видимо-невидимо! Тем и спасся. Только синяков да шишек наставил, да бок сильно зашиб. Но жив!

Пришел домой, а сыны попрекают:

— Говорили тебе, папашка, — задай корм кабанчику. А ты не внял, на небо полез. Через то и пострадал! — и за общий стол папашку не пускают. — Ты, — говорят, — пашеничку не сеял, не убирал, за скотинкой не ходил. А в лесенке твоей вовсе никакого проку не оказалось! Вот и не обижайся!

И стали ему еду на специальную лавочку-приступочку ставить, за печкой. Да не то, что все едят, а то, что от обеда осталось.

Отец не протестует — послушно бултыхает ложкой в пустой жиже и все какие-то чертежики на печи палочкой выскребает. Залезет на печку, бороду чешет и чертит, и чертит. Сыны рисунки смотрели — ничего не поняли, но инструмент плотницкий весь на всякий случай на зады снесли и в огороде, в скрытном месте, зарыли.

Отец выздоровел — хвать за топор, а топора-то и нету. А сыны говорят:

— Вот что, тятька! Хватит печку боками вылеживать. Захребетника нам в хозяйстве держать вовсе даже без пользы. Может, ты пахать да боронить по хворости своей не можешь, а за скотинкой ходить, да двор мести, да баньку топить, похлебку варить — исхитрись! А будешь сызнова лестницы колотить — так мы тебя со двора взашей погоним, хоть ты и батька наш. Так и знай. Наше слово крепко!

Батька сказал:

— Ага, — и стал справно из-под скотины выносить и двор мести. Только нет-нет, да на небо посмотрит. А в самое лето опять к попу отправился. Говорит:

— Строил я лестницу, да упал! Как же мне до неба добраться?

Поп квашеной капустой хрупает и молчит. А когда целую миску схрупал, отвечает:

— Дурень ты, мужик. Разве ж так на небеса попадают? Кто же в царствие небесное по жердинам да немытый-нечесаный, в лаптях лезет? На небеса легким, бестелесным ангелочком вспархивают. Душой сизокрылой возносятся. И за то получают вечную благодать. Вечную! Понял?

— Ага! — сказал мужик.

Пришел домой, лег на сундук, руки на груди сложил пучочком и стал ждать, когда душа из него сизокрылым ангелом вон выпорхнет. Лежит так день, лежит два. От еды отказывается, на двор не ходит, про себя терпит. И вот-вот уже, кажется, за счастьем отлетит. Уж нисходит душа на самый на краешек язычка и на цыпочки привстает. Кажется, дыхни легонько, и с дыхом тем последним воспарит душа в синеву небес, навстречу вечному блаженству.

Но никак не дают папашке последний дых изо рта выпустить.

— Дедунька! Ты мне помочь пришей! — просит внук и теребит мужика за ус.

— Бабка пришьет! — отвечает дед и снова в потолок смотрит.

— Дедунька! Помочь пришей! — канючит внук.

— Кышь отседа! Проклятушший! — кричит дед. Душа соскакивает с языка, ныряет в самое нутро и долго не хочет оттуда вылазить.

— Ну-ка слезь с сундука. Че разлегся — не кровать чай! — требует невестка. И тащит со дна сундука льняные мужнины шаровары.

А то соберутся со всей деревни старухи и такой вой учинят, что любой покойник, даже при жизни глухим бывший — не выдержит. А еще мыши ноги топчут, котище когти о голые пятки дерет, тараканы под рубахой да под штанами туда-сюда шастают, мухи глаза засиживают, клопы под мышками ворочаются, кровь сосут — спасу нет. И целый день, целый день галдеж. Дети орут, коты орут, бабы ухватами гремят, сыны жен-молодух по углам жмут, а те ну визжать во всю глотку. Тьфу! Маета одна!

Не выдержал мужик таких измывательств — встал и пошел сызнова к попу.

— Что же мне делать? — говорит. — Где счастье сыскать?

Долго поп книги толстые листал.

— Вот, — говорит. — Там хорошо, где нас нет!

— А где это? — спросил мужичонка.

— Не знаю. Про то в книге не писано! — отвечает поп. — Наверное, где нас нет.

— Ну и ладно, — сказал мужик и шапку оземь кинул.

Пришел домой, взял котомку и айда куда глаза глядят!

Только из ворот вышел, догоняют его сыновья и говорят:

— Вот что, тятька. Ты свои лапти новые сымай. Они тебе без надобности. Тебя все одно волки задерут. А в лаптях лыко новое, им сносу не будет. В них хошь в поле, хошь в церкву пойти можно. А мы тебе за лапти сала кусок дадим, — и дают кусок сала с ладонь.

Снял мужик лапти и босиком пошел.

Только внук за ним бежит и гундосит вслед:

— Дай, деда, сальца куснуть, а то у меня пузо рычит! Да-а-а-ай! Деду-у-лька! — и за штаны сзади дергает.

Ладно, дал деда внуку сала куснуть. А у того зубы с пол-аршина и остры, что ножики. Раз — и нету сала, еле пальцы уберег.

Пошел мужик дальше без сала, а его другие внуки догоняют и криком кричат:

— Ага! Ты Ваньке целую шматину сала дал, а нам фига! Отдавай нам тогда котомку, — а сами глазищами зыркают и с дороги камни подбирают.

Отдал дед котомку и рубаху снял. Только штаны да нательный образок оставил.

А внуки тут же котомку и рубаху делить стали — галдеж подняли, друг дружке в ухо кулаками бьют и ругаются в точности как их тятьки под праздник. Посмотрел на это мужик, и так ему счастья отыскать захотелось, что хоть тут же ложись и помирай!

Долго шел мужик, не день, и не два, и не десять. На три раза пятки стоптал. И пришел в деревню. Деревенька, прямо скажем, неказистая, то есть до последней степени. Избы покосившиеся, солому с крыш ветром повыдергало, заборы из земли, как гнилые зубы, торчат. И никого не видно — ни собак, ни индюков, ни кур. Даже мухи не летают! Что за напасть?

Вдруг видит путник — на крайней избе, на стрехе, сидят, обвив ногами стропила, мужики в драных-передраных тулупах. Сидят и молча перед собой смотрят.

— Эй, дядьки, вы чего на крышу забрались? — спрашивает путник.

Мужики ухом не ведут.

— Эге-гей! — в другой раз спрашивает путник и кидает в крайнего мужичка комом сухой земли.

— Тьфу! Привязался! — с досады сплюнули дядьки себе на бороды и выслали парламентера.

Крайний дядька сполз пузом по бревну, подвернул подол тулупа, перекрестился и — скок вниз.

— Че надоть? — спрашивает мужичок, сойдя на землю, а сам глазом на дорогу косит.

Путник в него пальцем тычет и говорит:

— Тулуп-то зачем? Лето чай!

— Тулуп-то? — отвечает мужик и — хлоп — вытряхивает из тулупа целую тучу моли. Моль, понятное дело, улетать с насиженных мест не желает, на ветру вьется, мельтешит и норовит ткнуться обратно в теплое нутро меха. — Зима скоро, вот и тулуп, — отвечает мужик. — А тебе чево?

— А на крышу зачем залезли?

— Так жрать охота.

— А-ааа…

Тут мужики на крыше зашевелились, загалдели разом.

— Никак сняслась! — всплеснул ручками дядька и в дом побежал.

Мужики, подобрав полы тулупов, один за другим скок-поскок — попрыгали на землю.

Давешний мужичонка пыхтит, тащит из избы огромную чугунную сковороду. Сковорода в дверь не пролазит, упирается в косяки краями. Мужичонка с разгону толкает ее тощим животом — того гляди развалит всю хату. Остальные мужики отковыривают от стен щепу, разводят костер. Наконец косяки подрубили, сковороду выдернули, поставили на огонь, расселись кружком, глазами блестят, ладонь о ладонь потирают.

— Вота какое! — говорит старшой из дядьков и торжественно показывает зажатое меж пальцев воробьиное яйцо.

— У-у-у!! — радостно гудят мужики. — Крупное! Ого-го! Ташши его скорей на огонь! Терпежу нету!

Старшой берет ножичек и аккуратно так разбивает яйцо в самую середину сковороды.

Стали ждать. И путник стал ждать.

— А ты че ходишь? — спрашивают дядьки путника, не отводя, однако, глаз от сковородки.

— Так, счастья ишшу.

— А зачем оно тебе? Шшастье-то? /

— Так всю жизнь тока и делал, что спину гнул, а счастья не видал вовсе! Хочу на старости лет порадоваться, житья вольного попробовать!

— А-а-а, — поняли мужики. — Тоды оставайся. Радуйся. Шшастья у нас завались!

— А где ж оно?

— Так тута вот, — показывают мужики на деревню, на себя, на тулупы, на сковороду.

— И где? — никак не верит путник. — Чей-то не видать!

— Да ну? А ты глазки-то разуй! Чай землю не пахать, скотину не пасти, избу не чинить! Живи в полное свое удовольствие. Ночью спи, днем дремли. А можешь наоборот. Делай что хочешь, что не хочешь не делай! Волюшка вольная!

— А тулуп зачем? — опять спрашивает путешественник.

— Так белье стирать неохота. Золы нету, река далеко, а зима близко. Тулуп, он от грязи толще становится, теплее.

— Ага, — понял путник. — Ну, тогда я остаюсь.

— Кажись, готово, — сказал старшой.

Мужики вынули из-под шуб большие деревянные ложки. Сковороду стащили на землю, расселись на облепленной гнилушками приступочке.

— Приятного аппетита, — сказал старшой. Дружно стукнулись деревянными ложками.

— Соли мало. А так хорошо, — сказали мужики и отвалились от сковородки, рыгая и поглаживая животы.

— А теперь чего? — спрашивает путник.

— А чево пожелаешь. Хошь спи, хошь в лапту играй. Полная воля и счастье!

— Чей-то мне такое счастье не нравится, — засомневался путник. — Больно уж жрать охота.

— Это по первости, потом пообвыкнешься. Ты тока больше спи и меньше о еде думай. И вообще думай меньше, это для живота самое распоследнее дело! А то можешь карасей на реке половить. Мы не против. Тока река далеко, а червяков нету.

— А куда ж они делись, червяки-то?

— Так прошлым годом еще съели. Мужики попадали в лопухи спать. Руки под ухи подстелили, тулупами накрылись.

— Ты если карасей добудешь — буди!

— Не, не подходит мне ваше счастье, — сказал путник. — Какое-то оно голодное. На пустое брюхо счастья не бывает!

— А это как знаешь. Мы тебя силить не станем. Счастье не хомут — силком не надевают. Ступай, коль хочешь. А только большего счастья, чем у нас, за сто лет не сыщешь. Так и знай! А хошь, в скит к отшельнику сходи. Глядишь, чево присоветует.

И пошел путник к отшельнику. Через реки, через горы, через болота, через чащобы лесные. Не близкий путь. Пришел. Видит.

Сидит отшельник за большущим столом, уставленным мисками да чашками, подносами да бокалами, чугунами да лоханями. Тут тебе и огурцы моченые в кадках, и налимы в сметане, и поросята под хреном, и селедка в шубе свекольной, и блины в масле, и шаньги-бублики разные. Вина хоть залейся, грибов, ягод — за год не переешь, а уж медов сладких да варенья — без счету.

— Да какой же ты отшельник? — удивляется мужик. — Отшельник гусеницами питается да кузнечиками толчеными, а у тебя вона, живот по полу стелится, а щеки до колен отвисли, как брыли у кобеля!

— А вот и врешь ты, мужик! Самый я что ни на есть чистопородный отшельник! Чистопородней не бывает!

— Брехать-то! Отшельник человек святой, постом себя морит да обетами! В дерюге из крапивы плетеной ходит. А ты на перине сидишь и паскудство разводишь — порося с хреном жрешь!

— Глуп ты, мужик, и чтишь глупость свою добродетелью. В том ли суть, чем тело прикрываю я, чем питаю плоть свою. Ты вот послушай.

И сказал отшельник так.

— Схимник страданием жив. Он в страдании веру обретает. Ибо ад и рай не в глубинах земных и не на небесах заключены, а в нас самих. И ад наш — наша плоть. А рай наш — душа наша!

Попробуй, мужик, севрюжку. Прелесть — не севрюжка. Во рту тает! В горлышко маслицем проскальзывает.

Душа заповеди чтит — оттого, что бестелесна и выгоды с нарушения тех заповедей иметь не может.

А плоть?

Она от холода зубами лязгает и, о спасении своем радея, с ближнего своего тулуп тащит! А как же «Не укради»? А?

Кушай, кушай. Не стесняйся.

Или вот еще — «Не возжелай жены ближнего своего!» А плоть возжелает, и все тут! Потому что знает, какую сласть с того иметь будет. И все! И валит братову жену на неостывшие супружеские пуховики.

А когда вор в темном переулке с дубиной вслед крадется, вспомнит трусливая плоть заповедь «Не убий»? Или тоже дубинку возьмет?

Ты холодца, холодца бери. Чудо что за холодец. Поддевай его ложкой, и в рот. Да сразу не заглатывай, покатай его во рту. Побалуйся.

Плоть чем сильна? Тем, что следует сиюминутному вожделению, хотению то бишь. А душа вопиет к бесплотной химере иллюзий и тем слаба. Глоток влаги жаждущему сегодня слаще вечного блаженства завтра. Не так ли?

Ты сальца, сальца бери.

Человек о душе когда вспоминает? В старости. В дряхлости. Когда плоть поизносилась, ни к чему не способна, никаких желаний не рождает. Вот тогда мирянин все заповеди припоминает. Но опять-таки не о душе радея. О плоти! Да-да. Потому что те заповеди ему в пользу обращаются. Навар с них прямой! Когда чужую жену возжелать уже не дано, свою, заповедь блюдя, за подол держат. Когда в подвалах сундуки золотом краденым забиты, чужую руку воровскую заповедью прихлопнуть кстати. Оттого и шлюхи в старости ханжами становятся. А транжиры скрягами. Это, брат, философия!

Икорку бери. Что за прелесть икорка!

Ты, конечно, спросишь: «А есть ли выход из сего затруднения?» И я тебе отвечу — есть!

Смири плоть свою! В угасшей плоти дух стократ сильнее! Убей тело свое, и возродится душа твоя! И возлюбишь ты врага своего, как брата. И отдашь сытому последний кусок, одетому — последнюю рубаху и тем приблизишься к счастью! Ибо не тело твое будет вести душу твою, но душа подчинять себе тело.

— Как же так, — не понял мужик. — Ты говоришь о смирении плоти, а сам ублажаешь ее чревоугодием?

— И опять ты не прав, сын мой. Страдание не может быть единоподобно по форме. Ты замечаешь внешность — обрюзгшего обжору, пожирающего яства, но не хочешь замечать суть его. Гнев застит твои глаза, не дает увидеть, что страдания мои уподобимы страданиям умирающего от голода!

Когда-то и я ходил в рубище, жил в пустыне под палящими лучами солнца, утолял жажду ослиной мочой, а голод — лепешками из сушеной саранчи. И сейчас так бы жил, но сошло на меня озарение.

Я спросил себя: можно ли отнести к страданиям истинным страдания, чинимые во благо самого страдальца? Можно ли причислить к лику святых больного, во имя спасения грешной жизни своей претерпевающего муки лечения?

И я ответил себе — нет! Ибо цель такого страдания греховна и эгоистична.

И тогда я задал себе другой вопрос. Возвышает ли меня, отшельника, страдание, переносимое во благо мне самому? Я голодаю, но пост благостен своему организму, ибо в худом теле дух здоровеет. Потому что хворь помещается не в костях и коже, но в жире и мясе. В них ее прибежище и наша смерть.

Свою скудную пищу я добываю в поте своего лица. Но тем я и крепок. Катящийся камень не обрастет тленом и плесенью! Чем мне хуже — тем лучше мне! Страдания мои поверхностны, потому что телесны, а жизнь длинна!

Меж тем мирская жизнь дарит страданиями стократ большими. Что мои мученья в сравнении с муками обжоры, страдающего запорами? Или скопидома, потерявшего полушку? Что мой голод пред глубиной отчаяния бессильного завистника? И что моя готовность умереть рядом со страхом ожидания смерти себялюбца?

Так подумал я. И нашел, что страдания мои смехотворны и что всякий вор и распутник больше свят, чем я.

И тогда я понес крест свой!

Я предался обжорству и блуду. С утра до вечера и с вечера до утра я только и делал, что ел, пил и блудил. Я ублажал себя дорогими яствами, редкостными винами и разноцветными публичными девками. Я не щадил себя, я не давал себе отдыха и чувствовал, как по капле покидает меня здоровье, скопленное в пустынях Аравии. Мне стало трудно ходить и дышать. Во мне поселился сонм болезней. Я кашлял и мучился изжогой.

Я покрылся струпьями и язвами от стыдных болезней, привезенных матросней со всех сторон света. Каждый день у меня болели зубы и брюхо. Я быстро пресыщался и страдал от того, что не могу насыщаться более. Я изнывал от зависти к здоровым, сильным. Я боялся врагов и ненавидел друзей. Это была кошмарная жизнь. Не однажды, поддавшись искушению, я хотел снять с себя добровольно принятый обет и вернуться в блаженные пустыни Аравии. Но я смирял свою гордыню, помня, что страдания плоти приближают меня к свободе духа!

Я полнел не меньше чем на фунт ежедневно. И в жире моем, как черви в гнилом мясе, заводились все новые страшные болезни. Меня лечили сто лучших докторов, и от их пилюль и клистиров я страдал еще больше. Мои страдания произрастали как ком. Сам кардинал посетил меня и, видя муки мои, плакал. И произвел меня в святые.

Десять учеников пришли ко мне и, приняв обет, стали страдать подобно мне.

Первый умер через неделю от заворота кишок. Второй через месяц от вставшей поперек горла рыбьей кости. Третьего задушили пьяные проститутки. Четвертый просто умер. Двоих зарезали цыгане. Двое спились и теперь попрошайничают на церковной паперти. Еще один набросился на кардинала, приняв его, с пьяных глаз, за эфиопку. Его убили солдаты охраны. Последний умер вчера от внезапного разрыва желудка. Я остался один.

Иди ко мне в ученики.

— Ладно, — согласился мужик. — Я остаюсь.

И подумал так: я искал счастье, а нашел муку, которая лучше лучшего счастья. Так не все ли равно мне, как оно будет прозываться? Пусть сахар хоть дерьмом кличут, лишь бы он сладким был. Кто же от сытости добровольно уйти захочет!

В первый день мужик еды съел больше, чем за всю свою жизнь. Даже если от мамкиного молока считать. Во второй съел больше, чем в первый. А в третий больше, чем в первый, во второй и за всю свою жизнь.

В первый день был счастлив мужик безмерно. Во второй день — очень счастлив. А в третий просто счастлив. На четвертый день у мужика заболел живот. Сидел он в кустах возле скита и удивлялся.

— Какая-то ерундовина получается. Лебеду пополам с крапивой жрешь — брюхо пучит. Поросят с индюшками — тоже пучит. Понятно, там с голодухи кишка кишку ест. А здесь с чего?

Посидит мужик в кустах, повздыхает и опять за стол идет. Посидит за столом — и опять в кусты. Избегался совсем, измаялся, ноги истер. Перенес стол в кусты. Сидит. Ест. Остановиться не может.

— Ну что, мужик, — кричит из скита отшельник, — хорошо тебе?

— Ой, худо мне, — кряхтит мужик в ответ. — Ой, худо! Уж так худо, что сказать не могу…

И хлоп, отправляет в рот фазанье крылышко.

— Ой-ей, счас кишка из брюха выскочит! Ой-ох… И хлоп, еще одно крылышко съедает.

— Ну все, — говорит отшельник, — быть тебе святым.

— Ой, не хочу быть святым, ой, не хочу… — орет мужик и живот обеими руками держит.

А зубами со стола окорок копченый тащит.

— Ой, да что же это за счастье такое погибельное! Ой, да лучше умереть мне на этом месте… А сам окорок жрет.

— Ой, отпусти меня, барин, домой, силушки моей нету…

И окорок квасом запивает.

— А вот когда поешь все, когда выпьешь все, тогда отпущу, — говорит отшельник.

Мужик бух на колени.

— Помилосердствуй, барин! Да разве же мыслимо все это одному съесть, не околевши! Ты лучше отпусти меня, я до деревни доскачу, мужиков да баб кликну — мы миром зараз управимся.

— Экий ты дуралей, — отвечает отшельник. — Это тогда не мука будет, а обжорство. Мне продукт для святого дела даден, а не для того, чтобы рвань голопузую откармливать. Мне кардинал за такое мотовство голову свинтит. На-ка вот, лучше откуси.

И пихает мужику в рот мармеладину — холодец такой сладкий.

— Что же ты надо мной измываешься? — плачет мужик слезами горючими. — Что же мучишь меня, ирод? И что я тебе такого плохого сделал?

— Ты же сам хотел, — отвечает отшельник, — сам обет принял, сам же за стол сел, я тебя не неволил.

— Так я же через то изобилие счастье желал добыть. Я же думал — в брюхе оно, счастье-то.

— Ну?

— А какое же это счастье, когда я второй день срамом сверкаю по причине полной невозможности порты надеть. Неправильное оно, твое счастье.

— Знал бы я, что ты такой нытик, ни за что бы тебя в ученики не взял, — заявляет отшельник. — Наше дело усердия требует, труда большого. А ты мало что дурак, еще и лентяй первостатейный.

Тут совсем мужик взбеленился.

— Ах ты, — говорит, — сучий валенок! Ах ты поросячья харя! Наел щеки, что глаз совсем не видать, и меня попрекаешь! Страдальца из себя корчишь. Удумал же такое — «Чем больше продукта переведу и девок перепорчу — тем святее стану»…

А вот хрен тебе, а не святость!

И показывает мужик святому отшельнику кукиш.

— Ну а это уж вовсе неприлично, — говорит отшельник и нос свой от фиги воротит.

— Нет, ты посмотри, — орет мужик и сует ему фигу в самые что ни на есть глазки.

— Я, вижу, в тебе ошибся, — говорит отшельник. — Ступай отседа. Не дано тебе через муки счастье познать.

— А видал я твое счастье, — говорит мужик и такое заворачивает, что на бумаге уместить нет никакой возможности.

Отшельник аж затрясся весь.

— Я, — кричит, — с тебя обет снимаю. Пшел вон! А ложку серебряную с. вензелями, что ты со стола слямзил, — верни!

— А вот еще раз хрена тебе, — говорит мужик. — Не получишь ты ложки через вредность свою. Я ее внукам снесу в подарок.

И хлоп дверью.

Отшельник совсем в злобство впал. Щеками трясет, встать хочет, только ему живот мешает.

— Ах так, мужик, — кричит вслед. — Тогда именем господним я тебя, и детей твоих, и внуков, и правнуков до восемнадцатого колена проклинаю на веки вечные! Аминь!

Тут, конечно, мужик не стерпел, вернулся. Голову в окошко засунул:

— А на проклятье твое мне три раза тьфу, — говорит. И плюет отшельнику прямехонько на макушку.

— А если ты еще какую пакость мне учинить вздумаешь, я тебе, несмотря на твою святость, здоровенных плюх навешаю, так и знай!

Повернулся и пошел себе.

А у отшельника, говорят, случилась от пережитого потрясения полная потеря аппетита. Месяц он вовсе не ел, животом и щеками опал. И через то совсем потерял свою святость.

А мужик все шел и удивлялся: странная штуковина жизнь — ничего нет — плохо, все есть — опять плохо! Где оно, счастье?

И дошел он так до царства одного. Небольшое премиленькое царство. Деревеньки чистые, хаты черепицей крыты. Навоз и пьяные на дорогах не валяются. Скотина гладкая, и на каждой колокольчик висит. Прелесть что за царство. Только порядки в нем совсем странные. Едва мужик за шлагбаум пограничный зашел, его с боков два жандарма хвать и в околоток сволокли. А в околотке не пристав сидит, не квартальный, а сам царь.

— Здорово, мужик, — горит царь и корону приподнимает. — Как тебе мое царство-государство понравилось?

— Так не видал я твово государства, — отвечает мужик. — По причине того, что мне твои держиморды оба глаза подбили и я, кроме своих синяков, ничего разглядеть не могу.

— Это чего это вы так гостя встречаете? — удивляется царь. — Это просто даже свинство — так гостя встречать!

— Никак нет, — рапортуют жандармы, — это сам мужик о пограничный столб споткнулся и обоими глазами на кочку упал.

И хрясь мужика кулаком по уху да по второму. Чтоб не болтал лишнего.

— Ну вот, видишь, — говорит царь. — Что ж ты на жандармов моих понапраслину возводишь? Они у нас ребята воспитанные, с душой нежной, ранимой. Зачем их расстраивать?

— Чего-сь? — переспрашивает мужик, потому что в ушах у него звон стоит. И через то он, что царь говорит, не слышит.

— Ну вот ты и слушать меня не желаешь, — обиделся царь. — Разве ж так добрый гость поступает? — и говорит жандармам: — Оттащите-ка вы его в подвал, а после во дворец. Мы с ним поближе потолковать желаем.

— Будет сделано! — отвечают жандармы и выволакивают мужика вон из околотка.

Бросили мужика в подвал. А в подвале народу разного — пруд пруди. Как на ярмарке. Тут тебе крестьяне, тут и мастеровой люд, и студентики, и купчишки, и кого только нет.

— Что это за государство такое, и как вы только в нем живете? — удивляется мужик.

— Не, — отвечают ему, — государство у нас хорошее, справедливое. Нас побьют-побьют да отпустят, да еще пряник с собой дадут сладкий.

— А бьют-то за что? — спрашивает мужик.

— Для порядку. А если не бить, порядка не будет. Будет беспорядок. Как тогда жить? Без битья никак нельзя. Без битья разбалуется народ, веру забудет, власть чтить перестанет. Смута пойдет, разор. Народ силы боится, а сила в кулаке. Так всегда было: старшие дети младших бьют, старших детей — родители, родителей — жандармы.

— И часто бьют?

— Это смотря где живешь. Если на четной стороне улицы — по вторникам, четвергам и субботам. А если на нечетной — по средам, пятницам и воскресеньям.

— А по понедельникам?

— А по понедельникам нельзя. По понедельникам жандармы домашними делами занимаются — жен и детей порют и в церкву ходют.

Тут жандармы заходят в камеру.

— Те, которые четные, — выходь!

И вручают каждому большой пряник с глазурью.

— А я-то как же? — кричит мужик.

— А тебя пущать не велено, — отвечают ему жандармы и пихают его обратно в камеру.

А один студентик, выходя, вежливо так говорит:

— Кислое твое дело! Лучше сам на портянке повесься!

День сидит мужик, второй, неделю, месяц. Бояться устал, пообвыкся. Кормят сносно, баланду два раза на дню дают, а работать за то не просят. Стены в тюрьме толстенные, оконца махонькие, народу много — тепло. Раз в неделю в баню водят, белье меняют, что уж совсем мужику в диковинку. Сидит мужик, толстеет и думает — вот если бы бабу его, да детишек, да родственников в камеру допустить, да всем бы тут зажить кучей, так вот, наверное, счастье и было бы. И искать его боле не надобно.

Только приходит однажды главный жандарм.

— Аида! — говорит. — К царю!

И волокет его прямехонько во дворец.

А во дворце злата, серебра — в глазах рябит! Цветного холста на стенах, на окнах понавешено — тышшу портов сшить можно! И на каждом шагу каменные бабы и мужики стоят, голяком, срамотищу листками прикрывают.

— Это что, родичи царевы? — спрашивает мужик. А жандарм его по роже — хрясь!

— Молчи, дурак!

Замолчал мужик. Идет, во рту зубы перекатывает, выплюнуть боится. Пол кругом, что твое зеркало, ни пылинки! Ох и справная, наверное, у царя жинка, что такую огромаднейшую избу в чистоте содержит.

Заходят в залу. Царь сидит на здоровенном троне. Вокруг министров, генералов, охранников толпится видимо-невидимо.

— А вот и наш мужичок, — кричит царь. — Здравствуй, мужичок! Понравилось тебе у нас?

— Ниче, — отвечает мужик. — Тюрьма у тебя, величество, справная, теплая, и тюфяки мягкие.

— Ха-ха-ха, — смеется царь. — А им не нравится, — и показывает на свиту. — Ха-ха-ха!

— А зачем вы, мужичок, в царствие наше пришель? — спрашивает первый министр и смотрит на него через моноклю.

— Так счастье ишшу! — отвечает мужик.

— Ха-ха-ха, — снова смеется царь. — Нет, мужик, на свете счастья.

— Как это? — удивляется мужик. — Есть счастье! Мне дед сказывал, а моему деду — его дед!

— Нету счастья! Я лучше знаю. Я сто стран проехал и сто морей!

А мужик смотрит — у царя рожа гладкая, пальчики белые, к работе не приучены, и весь-то он в дорогом сукне, и сразу видать, что жизнь у него распрекрасная. Набрался мужик храбрости да и бухнул:

— Ты, величество, потому своего счастья не видишь, что на нем сидеть изволишь. А на заду Глазьев нету!

— Ты как с царем разговаривать? Дрянной мужичонка! — ахнул первый министр и ну мужичку ухо на палец вертеть. Да больно так!

А царь — топ ногой.

— Отпустить его!

Министры поклонились, от мужика отошли.

— А хошь, — говорит царь, — на мое место сесть? Садись!

И с трона встает.

— Спасибо, конечно, — отвечает мужик, — только мне твоя сиделка без надобности. И на трон показывает.

— Ая-яй! — стыдит величество. — От подарка отказываться нехорошо! От подарка отказываться нельзя!

И толкает мужика к трону. И министры, и генералы тоже толкают. Так и втолкали.

— Вот тебе, мужик, корона, — говорит царь. — Правь! А я возле постою… Ваше величество!

И, ножкой дрыгнув, кланяется мужику, как всамделишному королю! И министры с генералами, глядя на него, тоже ножкой дрыгают и кланяются.

Сидит мужик дурак-дураком, чего делать, не знает. Нету у него царского опыту. Полчаса сидит. Час. Вспотел, ногами затек, а шевельнуться боится.

Наконец подходит к нему первый министр.

— Чего ваше величество изволют?

И открывает здоровенную книгу государственных приказов.

— Ась? — спрашивает мужик.

— Говори, что желаешь, не стесняйся, — толкает его в бок бывшее величество.

— Ага, — понял мужик. — Значит, так! Изволю я. Изволю… Хочу редьку со сметаною! Быс-с-стро!

— Что есть рэдка? — удивляется первый министр и на министров с генералами оглядывается. А министры да генералы глаза отводят. Откуда им знать, что такое редька. Это же не ананас какой простецкий.

— Что есть рэдка? — еще раз спрашивает министр.

— А это вам царь отвечать обязан? Это не его дело, — подает голос бывшее величество. — Вам сказали — вы извольте подсуетиться! А нет — голова с плеч!

Заплакал министр и пошел «рэдку» искать.

Очень такая жизнь мужику понравилась. Устроился он поудобнее на троне, корону на затылок сдвинул и говорит:

— А раз я царь, то пусть ко мне подойдет главный жандарм!

И пальчиком его подманивает.

Подходит жандарм, склоняется почтительно. А мужик его еще ближе зовет. Пододвинулся жандарм.

— Вот что я тебе хотел сказать… — говорит мужик и — ба-бах — вышибает жандарму державой железной ровнехонько четыре зуба! Жандарм в крик, за шпажонку хватается, хочет ею мужика с трона сковырнуть.

А старый царь:

— Ха-ха-ха! Да — ха-ха-ха. Ай да мужик! Ай да царь! И министры тоже:

— Ха-ха-ха!

— Я, грешным делом, сколько раз хотел жандарму по роже съездить, да все не решался, — признается бывший монарх. — А он — раз! Ой, уморил! А тебе, — говорит он жандарму, — если ты его величество ненароком шпагой оцарапаешь, точно головенку оттяпают за покушение на монаршую особу. Так и знай!

Жандарм шпагу в ножны:

— Р-разрешите быть свободным? — и топ-топ из залы.

А утром на всех заборах — «Манифест». Так, мол, и так, по причине недовольства народных масс старый царь сдал корону, трон и бразды новому, который из натуральных из мужиков. Да здравствует новый царь! Ура!

И пошла у мужика жизнь — слаще не бывает.

Но если совсем по правде, и тут без неудобств не обошлось.

Во-первых, вынули мужика из дерюжки и облачили в самые что ни на есть царские одежды. И столько их оказалось, что если утром одеваться начать, то только к ночи закончишь. А ночью спать хочется, значит, одежда вроде ни к чему. В общем, перестал мужик вовсе раздеваться — спал в полной парадной амуниции: в сапогах, шпорах и при короне.

Но опять неудобство — швы, пуговицы, резинки, застежки, потайные карманы разные в тело впиваются страшней волков. В дерюжку бы обратно! Так, говорят, царю не положено по чину! Он послов иноземных принимает, увидит посол ту дерюжку, осерчает и войной пойдет.

По той же причине нельзя было в носу пальцем ковырять, под камзолом чесаться и на обеде званом из общего фарфорового чугуна ложкой хлебать. Мучился мужик на таких приемах шибко. И ведь как специально: только посол на порог — у мужика зуд по всему телу. Он уж и спиной о спинку трона трется, и державкой под мышки тычет будто случайно, а зуд только пуще. Маета! И как только цари живут?!

А после и вовсе горе приключилось. Привели министры мужику даму. Снаружи вроде ничего — справная. Щеки толстые, румяные, одних подбородков штук шесть, но только больно уж злюща!

— Вот, — объявляют мужику, — тебе королевна!

— На что она мне? — возражает мужик. — У меня в деревне своя баба есть. Я к ней привыкши.

— Тебе, ваше величество, по чину и званию полагается. Тебе без королевны никак нельзя. Иначе выйдет международный конфуз!

А королевна стоит и, на мужика глядя, кривится, видно, что неохота ей с мужиком-лапотником женихаться. Мужик говорит:

— А раз так, я согласный! Но только если я ей муж, пущай она титьки спрячет! А то срамотища глядеть!

— Фи! — говорит королевна. — Ты хошь и царь, а все равно чурбан неотесанный! Это вовсе не срамота, а Декольте. Так все самые приличные дамы ходят!

Мужик отвечает:

— Мне до других баб дела нет, а своей я неглиже ходить не дам! — и запихивает обеими руками женины формы обратно в платье, как вылезшую квашню в кастрюлю.

Королевна кричит:

— Да что же это такое делается! Караул! Хватает мужика за бороду и ну из нее волосья драть, как пух из одуванчика.

— Ой-е-ей! — вопит мужик. — Меня нельзя! Я величество! О-ей!

— Это ты для них величество, а для меня супруг! — приговаривает королевна и выщипывает из него все усы.

Насилу мужик отбился. Сел на трон и плачет. Что за жисть такая, когда что хочется делать нельзя, а что не хочется — надо. Лучше бы я в деревне остался!

Тут подбегает к мужику главный генерал и докладывает рапорт.

— Так, мол, и так, все в государстве спокойно. Только две волости бунт чинят. Околотки рушат, генералов боевых розгами порют, грозятся столицу спалить, а царя с колокольни сбросить!

Испугался мужик.

— Отчего же так-то?!

— А, говорят, в лавках соли нет. Говорят, новый царь хуже прежнего и через то ему надо кровь пущать!

— Так что же я им такого сделал? — чуть не плачет мужик.

— А народ, он завсегда царем недоволен, — пожимает погонами главный генерал. — Быдло-с! Прикажите стрелять?

— А иначе нельзя? — сомневается мужик.

— Никак нет! По-другому не обучены-с! Только если бунтовщикам потакать, они сюда придут и непременно державу порушат!

Крепко задумался мужик. А тут к нему сзади главный жандарм крадется. И шепчет в самое ухо:

— Раскрыт нами страшный заговор среди знатных фамилий. Желают они вас до смерти извести, а как, мы знать не можем, очень уж они скрытные! Только лучше вам теперь, ваше величество, не пить, не есть, в бане не мыться, по темным залам не ходить, в окна не выглядывать, с прислугой и министрами зазря не болтать. В противном случае мы за вашу жизнь полушки дать не сможем!

И началась у мужика жизнь — хуже придумать нельзя. Всюду-то ему заговорщики с кинжалами мерещатся, всюду еда-питье травленые. Ночами мужик не спит, возле двери тихонько стоит, слушает, кто в коридоре ходит. Днем в самом дальнем подвале за сундуком хоронится. Все ждет, когда его убивать будут.

В тюрьме лучше жилось. Ей-богу!

И вот слышит однажды мужик наисекретнейший разговор. Говорит главный жандарм первому министру:

— Осталось нашему дураку самую малость править. Денька два, а то и менее. Народ по стране бунтует, старого царя на трон требует! Старый царь придет, мужика низложит и головенку ему оттяпает. Снова пять лет спокойно жить будем. А как народец забузит, нового дурака сыщем и на царство поставим. И ему потом голову снимем!

— Это есть очень большой мудрость! — говорит первый министр. — Народ любит, когда царю голова рубят. В моя страна тоже так делают.

— Только я ему перед тем свои четыре зуба припомню, — обещается главный жандарм.

Тут все мужик и понял.

«Ах я дурак-раздурак! Я думал, мне трон уступают, а на деле выходит — плаху! Псу под хвост его, счастье такое царское!»

И бочком, бочком, да по стеночке в палаты царские. Хвать дерюжку из сундука и ходу!

А на улицах народу полно, и все говорят:

— Новый царь хоть и из нашенских, из мужиков, а злыдень. А старый даром что голубых кровей, а добряк! Видно, и впрямь царская должность не для простолюдина!

Три дня мужик бежал без сна и отдыха, пока из царства того совсем не выбежал. И все ему сзади погоня мерещилась — жандармы да генералы. А как выбежал, сил лишился, упал на траву и встать не может. Все, думает, хватит счастья искать, пора домой идти!

Отлежался и пошел домой.

Но только совсем не вовремя домой он пришел. Государство его как раз в ту пору сызнова воевать собиралось.

Генералы как мужика увидели, обрадовались шибко, даже в ладоши захлопали.

— Очень, очень кстати, — говорят. — Нам как раз вот таких крепеньких мужичков не хватает. Генералов у нас огромадное количество. А командовать некем, солдатиков нет. Поубивало всех. Так что вступай, мужик, к нам в армию! Мы тебе обувку выдадим, шинелку на меху и картуз железный.

— Не могу я, — вздыхает мужик, — я домой спешу. Я дома, почитай, годков десять не был. Соскучился!

— А домой тебе спешить без надобности, — усмехаются генералы. — Сынов твоих на войне поубивало. Внуки от голода попухли, да и дома твоего нет, мы из него блиндажей понаделали. А остались у тебя только сарайка, жена старуха да таракан под завалинкой. И того мы вскорости мобилизуем и противнику в тыл зашлем, для поедания фуража и учинения вредных болезней среди солдат, скотины и населения.

Заплакал мужик, запричитал:

— Ах, зачем я из дому ушел, сынов, внуков не уберег!

— А насчет того, что ушел, это ты правильно напомнил, — обрадовались генералы. — За это после войны, если, конечно, жив останешься, непременно ответишь по всей строгости закона! Как самый что ни на есть злостный дезертир, который Родину свою и генералов в самый трудный час одних оставил. Мы через то только, может, войну и не выиграли!

— Я же не за просто так ушел. Я же счастье искал! За что же меня судить? — возражает мужик.

— А счастье искать не надо, счастье тебя само отыщет, — отвечают генералы и приказывают фельдфебелю поставить мужика на все виды довольствия, выдать секиру и разъяснить в самой доступной форме, что есть счастье для простого солдата!

— Будет исполнено! — козыряет фельдфебель и гонит мужика на склад.

Одели мужика, обули и выгнали на плац. Фельдфебель перед ним туда-сюда вышагивает, орденами да шпорами звенит, цигарку курит.

— Значит так, дубина. Слушай и запоминай! Я два раза не повторяю! Счастье есть служение отчизне своей до последнего вздоха и до последней капли крови! А служение отчизне есть полное и безоговорочное подчинение своему вышестоящему начальнику. То есть мне! Понял, деревенщина?

И что бы я ни приказал, должен ты не щадя живота исполнить в наилучшем виде! Это и есть твое счастье! Понял?

— Я только хотел спросить.

— Понял?!

— Я…

— Пятьсот приседаний до полного уяснения, что такое солдатское счастье! Па-а-апрашу! Ать-два! — приказывает фельдфебель и бьет мужика сапогом под коленки. — Сесть-встать. Сесть-встать…

Приседает мужик, ноги трясутся, черные круги перед глазами кувыркаются.

«Мне бы, — думает, — только. До вечера. Уф. Дожить. И до. Нар. Доползти. Уф. Мне бы. Того. Счастья. За глаза. Уф-ф. Хватило».

— Понял, что такое счастье? — спрашивает капрал.

— Так точно! — орет мужик в ответ. — Служение вам, господин фельдфебель, до последней капли крови!

— Ну, правильно понял, — говорит фельдфебель. — А теперь ступай в медпункт, в столовую, в туалет и в полевую церкву. И на все про все тебе пятнадцать минут. Я проверю. И если хоть полсекунды… Смотри у меня! — и показывает здоровенный кулачище.

Пришел солдат в церковь, упал на скамейку дух перевести.

— А-а-а, мой добрый прихожанин, — говорит поп в капитанской форме, его увидевши. — Что привело тебя в храм? Ответствуй.

— Тень, — честно признается солдат.

— А что заботит тебя, сын мой?

— Где счастье хоронится.

— Счастье есть доблесть. Убей врага, и ты испытаешь блаженство отмщения.

Счастье есть победа, угодная всевышнему. Победи врага, и счастье твое будет безмерно.

Счастье есть смерть на поле брани. Умерший в бою свят и безгреховен, как новорожденное дитя.

— Что-то много счастья у вас, святой отец, — удивляется солдат.

— Милость и щедрость господа нашего безгранична. Ступай и помни слова мои. Ибо это слова господни, вложенные в уста рядового пастыря его! Уяснил?

Пошел мужик обратно к фельдфебелю, и радость его распирает. По всему свету счастье искал, под каждую корягу заглядывал — ничего не нашел! А тут счастья — всю жизнь черпай, не вычерпаешь! Чудеса!

Обучил фельдфебель мужика приемам рукопашного боя и тому, как сподручней из вражьего солдата душу вынимать. И отправил на передовую.

— Ну вот теперь-то я счастье раздобуду непременно! — обрадовался мужик и побег в атаку.

Один.

А на пригорке сто генералов стоят и смотрят, как солдат согласно их стратегическому плану станет победу добывать.

Бежит солдат, через воронки перескакивает, «ур-ра!» кричит, штыком сверкает, хочет счастье за хвост изловить.

— Славная у нас армия, — говорят меж собой генералы. — С таким молодцом мы всех врагов в пух-прах разделаем.

И идут в блиндаж кофию пить.

Добежал мужик до окопов, а ему навстречу такой же мужик поднимается, только шинелка на нем покроя иного и погоны ненашенские. У мужика аж руки зачесались.

— Ну, счас счастье добуду!

И р-р-раз — всаживает штык прямехонько тому солдатику в грудь. Солдатик охнул и сел. Руками за штык ухватился, а с пальцев у него кровь капает. И глаза у него такие жалостливые, ну в точности как у больной собаки. Мужик штык к себе тянет, а тот не отдает и что-то по-своему быстро-быстро лопочет. Выдернул мужик штык, солдатик и помер.

Стоит мужик, винтовку держит и понять ничего не может. Что же это за счастье такое пакостное? Жил себе мужик, поди, бабу имел, детишек, а он его зарезал. Какая же радость с того?

Плюнул и поплелся обратно в тыл.

А его генералы встречают, да с подносом. А на подносе водки стакан.

— Ты, оказывается, очень хороший солдат и даже герой, — говорят генералы. И вешают ему на грудь медаль «За самую великую военную храбрость!» и спрашивают: — Ну что, счастлив ты наконец?

— Точно так, — отвечает мужик. А голос у него тихий, еле слышный.

— Если ты еще кого убьешь, мы тебе еще медаль дадим, — обещают генералы, а сами от щедрости своей пыжатся.

— А можно мне теперь домой? — просит мужик.

— Никак нет! — отвечают генералы. — Врагов у нас еще множество, планов стратегийных и того больше, а ты один. Вот войну согласно нашей диспозиции выиграешь, тогда и отдохнешь.

И пихают мужика в спину, чтобы он, значит, сызнова в атаку шел, победу добывать.

— Иди, иди, солдат. Мы тебе артиллерийскую подготовку сделаем.

И палят из пищали.

— Не пойду я, — мотает головой мужик. — Врете вы все. Нету в вашей затее никакого счастья, а только злоба одна и глупость.

— А тогда мы тебя судить станем, — вздыхают генералы. — И непременно к повешенью приговорим.

И зовут трибунал.

Прибегает трибунал, прибегают охранники, фельдфебели да писаря. Народа собралось — в окопе не помещаются. И каждый при деле!

— Эх, сколько вас по щелям прячется! А воевать некому, — удивляется мужик.

— А воевать не наше дело, — возражают ему. — На войне у каждого свое место и назначение. Солдату — в атаку бегать, генералу — командовать, а нам — суд вершить. А иначе случится кавардак.

И вяжут мужика по рукам и ногам.

Судья говорит:

— Отказ от убиения супротивника на бранном поле есть выражение крайней нелюбви к своему царю и отечеству, то есть фактически есть измена и злостное дезертирство. А за это повесить мало!

И так и пишет в приговоре — «Повесить мало!».

Тут генералы, судьи и писаря всем скопом на мужика набросились и ну к нему петлю прилаживать.

— А мне, — кричит мужик, — помирать за счастье, тока бы ваши рожи противные не видеть!

А про себя удивляется. Смотри-ка, и там счастье сыскалось, где его вовсе быть не может!

Так бы и повесили мужика, если бы вдруг противник в наступление не пошел.

Бежит от чужих окопов чужой солдат и по-своему «ура» кричит. Испугались генералы. Развязали мужика и приказывают:

— Защищай нас! Мужик! Контратакуй! И развивай наступление до полной победы! А за это мы тебе повешенье отсрочим!

— Не буду я больше воевать. Вешайте меня поскорей, — отказывается мужик и глаза закрывает.

— Да он же всех нас в плен возьмет, страну захватит и бабу твою и сарайку в контрибуцию запишет! — объясняют генералы.

— А ну и ладно, — не пугается мужик.

Видят генералы — не станет мужик воевать ни в какую! А противник совсем уже рядом. Глазищами сверкает, палашом грозит, сейчас изрубит!

Расстроились генералы.

— Из-за тебя, мужик, мы, может, всю эту войну вдрызг проиграли, — говорят. На все пуговички застегиваются, строем встают и шагом-марш — идут навстречу противнику поскорее в плен сдаваться.

Остался мужик один.

Лежит на земле, на шинелке, и ни вставать ему, ни счастья искать, ни жить неохота. Устал мужик. Лежит и ждет, когда смертушка подойдет и глаза от солнышка заслонит.

А только не идет смерть — ни к чему ей мужик-беспортошник. Мороки с ним много, а навару никакого.

Полежал мужик, озяб да и пошел домой.

Только нету у него дома — один забор торчит, кусок ворот да сарайка. Разор. И деревни нету — лишь трубы печные остались.

— Ну, что, сыскал счастье? — спрашивают соседи и с надеждой на мужика смотрят.

— Всю землю исходил — нету счастья, — отвечает мужик. — Нигде нету!

Сел и руки опустил.

Постояли соседи, повздыхали и каждый к своей печке отошел.

Сидит мужик, голову руками обхватил, горюет.

— Шестьдесят годов прожил! Дом не уберег, сынов потерял! Счастья в глаза не видел…

Долго сидел.

Но только подходит к нему жена, сама худущая, как щепка, руки что былинки. Еле-еле топор по земле волочит.

— Вот, — говорит, — топор. Я его в огороде откопала.

— На что мне топор? — удивляется мужик.

— Так лестницу мастерить, — отвечает жена и глаза отводит. — Вдруг не врал поп. Вдруг на небе счастье сыщется. Хоть самый махонький кусочек. Хоть вот такусенький!

— И то верно. Чего без толку сидеть? — говорит мужик.

Голову запрокинул, глаза прищурил и долго сквозь ресницы на небо смотрел. А потом взял топор и вбил две жердины в землю…

Тюк-тюк — стучит топор. Стружка кучерявится. Сосной пахнет. Холодно наверху, ветер свистит, лестницу шатает, и звезды в черноте совсем рядышком, словно дырки от пальцев.

И кажется, что совсем скоро, что вот-вот счастье будет. Через две жердиночки.

Хорошо-о…

— А может, и не в самом счастье — счастье-то, — думает мужик. — Может, оно в этих двух последних жердиночках, что до него остались? А?

И тюк-тюк топором, тюк-тюк. Колотит лестницу.

А лестница-то в небо ведет…

Балалайка

Женился мужик. Худо-бедно прожил с женой двадцать лет. И за эти двадцать лет народилось у него двадцать сыновей, и все, как один, в сентябре. Младший еще титьку сосал, а старший уже вовсю с девками женихался. А когда младший по девкам бегать начал, у старшего уже борода до пояса выросла и своих десять сынов ложками по столу стучали.

Тут батька их помер. Утром заболел, заохал, а к вечеру и помер. Сыны тятьку на двор вытащили и стали наследство делить. По столу кулачищами стучат, усами шевелят, ругаются. А тятька тихонько на дворе в деревянном гробу лежит, ручки на груди сложил, в кулачках свечку держит.

Старший сын говорит:

— Я самый старший, поэтому мне земли самый большой кусок положен!

— А вот врешь, — говорит седьмой сын, — меня тятька больше всех любил, на коленях качал и свистульку вырезал. Моя земля!

— Это как же так? — удивляется третий сын, — у меня детей всех вас больше. Что им, с голоду попухнуть? Отрезайте мне клин на косогоре! А то я хату подожгу!

— За что тебе клин?! Ты три года ногами маялся, на печке вылеживался, а мы в поле хребтину ломали! — отвечают братья. — А если ты хату подпалишь, мы всех твоих детей как котят перетопим! Так и знай.

Шумят братья, глазами сверкают, зубами скрежещут. А мать сидит тихонько в уголке, плачет по умершему. Но плачет молча, в ладошку, чтобы сынам не помешать.

А сыны-то уже не кричат — кулаками дерутся, из голов волосья пучками рвут, валят друг дружку на пол и ногами топчут. И ни один другому своего куска наследства уступать не хочет.

Только младшой возле матери сидит, в разговор старших не встревает, по батьке горюет.

Били-били друг дружку братья — устали. Сели на лавку передохнуть. Кровь да сопли, по лицу размазанные, рукавами да подолами изорванных рубах вытирают, друг на дружку глазами зыркают.

— Ну, тогда так, — говорит старший брат, — тогда по справедливости делить станем.

— Станем, — соглашаются братья.

— Мне поле за оврагом и индюков.

— Мне сарайку i огород.

— А мне соху, бычка и телегу. Дошла очередь до младшего брата.

— Чего ты хочешь, Ванька? — спрашивают его.

— А ничего мне не надо, — отвечает младший брат, — только разве балалайку отцову отдайте.

— Ладно, забирай балалайку, — соглашаются братья, — все одно от нее проку в хозяйстве никакого нет.

Взял младший брат балалайку, у окошка сел, ногу на ногу закинул, голову склонил и стал пальцем по струнам тренькать.

Братья еще маленько пошумели, чугуны-ложки поделили и потащили отца на кладбище. Гроб несут, а сами на небо поглядывают — гадают, будет дождь или нет. Пропадет сено или выстоит? Донесли гроб, закопали по-быстрому, повздыхали да и в поле пошли. А крест да оградку ладить младшенького брата оставили. У него все равно ни хозяйства, ни забот нет — одна балалайка.

Поставил младший брат крест, поставил оградку, пот с лица утер и отправился на реку окуней ловить на ужин. Сидит на бережке, ноги в воду свесил, удилом дергает, окуней на кукан наздевывает. Солнце в спину печет, речка в камушках журчит, на лугу кузнечики трещат, перед глазами мотыльки-стрекозы туда-сюда мельтешат. Травой пахнет, ягодами и рекой. Хорошо.

«А батька ничего этого больше уже не увидит, не услышит», — думает младший сын, и от этого ему чуть-чуть грустно. Но все равно хорошо. Подергает окуней, упадет навзничь на землю, руки в стороны раскинет. Трава лицо щекочет, небо перед глазами синее, веселое, и кажется, что завтра все непременно хорошо будет, а сама жизнь длинной, длинной…

Вечером братья с поля вернулись, стали дом делить. Сруб по бревнышку раскатали, печь по кирпичику расколотили. И каждый себе по бревну унес и по кирпичу. Заложили новые девятнадцать срубов и перво-наперво заборами их обнесли. Хошь без стен, без окон, без крыши, а своя хата, свое хозяйство!

Когда последнее бревно сковырнули, нашли в земле полтинник серебряный, который еще отец отца на счастье под избу заложил. Стали полтинник делить и младшенького, Ваню, не забыли — дали пятак на чарку водки.

Сидят братья, каждый возле своего бревна, а возле них на узлах, на сундуках с добром жены и дети. Сидят, мечтают, какая у них жизнь распрекрасная выйдет при своем хозяйстве.

Час сидят, два. Уж вечер настал, занепогодилось. Ветер задул-засвистел. Дождь закапал. По земле лужи растеклись. Холодно, мокро. Хоть бы навес какой сколотить на четырех шестах. Но боязно свое бревно в общую кучу снести. Бревно — оно только с виду бревно, а на самом деле начало новой жизни! Как его лишиться?! Дети к матерям жмутся, озябли, зубами, у кого прорезались, стучат, а у кого нет — криком заходятся. А ночь дли-н-ная…

— Ну хоть печку давайте сложим. Похлебки горячей поедим, кишки согреем, — предлагает младший брат и тянется к кирпичам.

— Не трожь кирпичи! — кричат братья. — Не твои они! Мы, может, тех кирпичей да бревен двадцать лет дожидались, а ты их за здорово живешь хочешь в общую кучу снесть! Не бывать тому! — и бьют Ванюху по рукам.

— Я же для всех хотел, как лучше! — удивляется Ваня.

— А нам для всех «как лучше» не надо! Нам бы так лучше, чтобы каждому хорошо. Тогда мы тебе спасибо скажем и в ножки поклонимся.

— Чудаки вы, ей-богу! Если всем хорошо, значит, и каждому хорошо!

— Это ты брось! Все — это все, а каждый — это каждый. Так всегда было. Хорошего в жизни такая малость, что на всех, как ни растягивай, хватить не может.

— Да у вас же дети померзнут, — совсем удивляется младший брат.

— А это не твоя забота. Мы дождь переждем да зиму пересидим, а там такие хоромы отгрохаем — любо-дорого! Ты еще нашим детям завидовать станешь!

Плюнул Ванька на братьев и в трактир пошел.

А в трактире грязно и тепло. Народу битком набилось — не протиснуться. На лавках сидят, на столах сидят, на окошках, на земле, на собственных подогнутых ногах. Постные щи ложками хлебают, семечки лузгают, бражку пьют, усы ладонями отирают, жизнь ругательски ругают, смеются, ссорятся, обнимаются, плачут, в губы целуются, кости бросают, девок за ляжки щиплют — весело. Гул стоит, дым от самосада глаза ест. А в окнах темнота, капли о стекло, словно мухи, бьются и ветер в трубе воет, что волк голодный.

Втиснулся Ванька в уголок, согрелся, повеселел.

— Пить, есть будешь? — спрашивает хозяин.

— Буду, — отвечает Ванька и ест и пьет вволю на весь пятак, без сдачи.

А как бражки выпил — подобрел, соседей угощать стал. Соседи бражку пьют, сальцем закусывают, Ваньку похваливают, по плечу стучат, в грудь толкают, другом прозывают. От того Ваньке совсем хорошо.

— Раз вы такие друзья распрекрасные, я вам на балалайке сыграю, — говорит.

— Давай! — соглашаются друзья.

Берет Ванька балалайку и ну струны теребить-дергать.

— О, ты мало что добряк, еще и музыкант первостатейный, — удивляются все.

Руку об руку хлопают, ногами о пол стучат — танцуют, кто еще на ногах стоять может. Бабенок за бока хватают, вкруг себя вертят. Бабенки визжат, руками толкаются, но видно, что им это страсть как нравится. Тут веселье пошло, что трактир ходуном заходил. И все-то пляшут — ногами дрыгают, а кто не может, ложками о стол в такт стучит да каблуками о половицы. Э-э-эх!

До утра гуляли!

А утром Ванька проснулся — зябко, никого в трактире нет. Пусто. Только грязь, чашки битые да три дюжины пьяных под лавками валяются. Голова у Ваньки гудит, будто ее в пустой чугунок всунули и по чугуну тому палками колотят. В ногах слабость, в животе бурчание, а на балалайке одна струна оборвана. Встал Ванька, голову ладонями обхватил и к выходу поплелся.

— Это ты куда? — спрашивает хозяин трактира. — А платить кто станет? Друзей своих поил-кормил, одной посуды на гривенник расколотили.

Шарит Ванька по карманам, а там только дыры да нитки гнилые.

— Нет у меня, дядька, денег, — вздыхает он.

— А раз нет денег, отдавай балалайку. Балалайка справная, ручной работы, я ее весной на ярмарку свезу и весь твой долг покрою.

— Э нет! — не соглашается Ванька. — Это балалайка тятькина. Я ее в наследство получил и тебе не отдам, хошь бы ты со злости лопнул! — И балалайку к груди жмет.

— А это как хочешь. Но только если ты мне балалайку не отдашь, я тебя к приставу сведу! — пугает хозяин.

А пристав в округе личность известная — рожа что помидор, усы колечком, а кулаки твердые, как копыта лошадиные, и весь разговор его — тем кулачищем по зубам хрясь и в кутузку!

— Не-ет! — мотает головой Ванька. — Не хочу к приставу.

— Ну, а тогда ступай ко мне на всю зиму работником! — предлагает хозяин.

Куда деваться — некуда! Стал Ванька работать на трактирщика за харчи да постель. Спал в хлеву на бревне, укрывался соломой. Ел что от посетителей осталось. А работал за семерых. Утром скотину кормил да чистил, снег разгребал. Днем дрова колол, печь топил, полы ножиком скреб. Вечером бутылки, тарелки чистил. Тогда же и ел. Ночью трактир сторожил.

Чем больше работал, тем больше в долг попадал.

— В убыток мне такой работник, — попрекал его хозяин, — работает чуть, а жрать горазд! Раньше у меня кабанчик с тарелок питался да жирел по пуду в неделю, а нонче так худ, что хребтину видать! И все через твое брюхо бездонное! С тарелок куски да со столов крошки подчистую метешь, скотине дать нечего!

— Ну тогда отпусти меня на все четыре стороны, — предлагает Ваня.

— Как же, отпусти! Я что, миллионщик какой, долги прощать?

Вредный хозяин Ваньке достался. Он уж и так и эдак старается, уж не знает как извернуться, чтобы трактирщику угодить. А хозяин все недоволен. И ешь-то ты много, и спишь как хорь, и рожа-то у тебя не умыта, и голова нечесана. А где ее, рожу, умыть, если хозяин Ваньку в баню не пускает — пар впрок бережет.

Совсем Ванька загрустил. Ну что это за жисть такая, когда ни на балалайке поиграть, ни с девкой на скамейке посидеть, ни поспать вдосталь. Ходит Ванька смурной, с посетителями лается, и свет ему не мил.

И вот говорит ему однажды один знакомый мужик:

— Совсем ты, Ванька, осатанел! На людей бросаешься, посудой гремишь. Чего с тобой делается?

— Мочи больше моей нету, — отвечает Ванька, — совсем меня хозяин заел.

— Так брось ты его, и весь сказ.

— А как же я его брошу, когда у меня долг — десять гривенников и полушка?

— Да, — чешет в голове мужик, — погибельное твое дело, парень. Всего-то две дорожки тебе и осталось: одна в петлю да на погост, другая — в церкву к алтарю!

— Это как это понимать? — спрашивает Ванька.

— А так и понимать! Либо удавиться тебе, паря, с горя, либо жену брать, да таку, чтобы приданого поболе. Приданым долг закроешь, а жену к лету изведешь. И будет тебе полная воля и удовольствие.

— Да ну! — удивляется Ванька.

— В твоем положении женихаться наипервейшее дело! Я сам восемь разов под венец ходил. Тем только и жив.

— А жены где?

— Так по-разному. Одна в колодец свалилась да утопла, другая в сарайке с сеном сгорела, еще одна мухоморов жареных наелась, еще одну медведь в лесу задрал. А остальные уж не упомню как, но тоже все померли.

Ты меня слушай, я плохого не посоветую. Бабу себе подыщи поплоше — рябую да хромую, да годков чтобы сорок, а то и поболе. За некрасивую да хворую приданого больше дадут. Понял?

А как женихаться будешь, меня на свадебку пригласи, да накорми, да чарку водки поднеси, да серебряным рублем одари, это и будет благодарность за мою добрую службу!

— Ладно, — согласился Ванька. — Женихаться, чай, лучше, чем на березе, язык высунувши, висеть!

И стал себе жену искать. Но только не везло Ваньке. Все-то ему девки попадались справные — румяные да грудастые, кровь с молоком! Сколько за такую дадут — грош ломаный, не больше!

Ванька от них воротится, а девки вкруг него вьются, юбками шуршат, плечиком толкаются, бровками играются, хохочут и говорят:

— Аида, Ванюша, в лес грибы искать…

Ну, не дуры ли?! Какие в лесу грибы в феврале?

Ванька от них в чулане схоронится, дверь на крючок закроет, сидит в темноте тихонечко. А сердце тук-тук, тук-тук, счас из груди выскочит.

Девки возле чулана ходят, половицами скрипят, семечки лузгают и так меж собой разговаривают:

— Тятька с маманькой на неделю на хутор к родичам уехали. Дома никого. А зимой ночь длинная-предлинная, холодная-прехолодная. На околице волки воют, в подполе мыши скребутся, на чердаке кто-то когти о бревно точит. Страшно — спасу нет! Всю-то ночь глаза не сомкнуть! Хоть бы кто пришел да нечистую силу прогнал. Я бы его за то уж так обняла, уж так к себе прижала крепко, что все-то ребрышки повыскакивали бы.

Ванька слушает, дышать боится. Сердце тук-тук, тук-тук, а уши и лицо огнем полыхают, чуть не светятся в темноте. К чему бы это?

«А может, пойти, прогнать нечистую силу с чердака?» — думает Ванька. Но нет, нельзя! Ему жену искать надобно.

Пошепчутся девки, заскучают, да и домой пойдут. А Ванька еще долго в чулане в темноте сидит, вздыхает и сопит.

Так и зима кончилась. А только весна началась, Ванюшка невесту себе сыскал подходящу. В самый раз невеста. Один глаз ячменем зарос, ручки коротенькие, торчат врастопырку, передних зубов вовсе нет и одна нога вполовину другой. Но прожорлива и капризна невеста, как самая что ни на есть писаная раскрасавица. Совсем родителей измучила. Уж те не знают, как ее с рук сбыть. И корову за ней давали, и пол-избы, и свах медом да пряниками задабривали, а все понапрасну! Сговорятся с женихом, уже по рукам ударят, но только войдет невеста в горницу — женишок побелеет весь и скок в дверь, только его и видели.

Стал Ваня в невестин дом ходить. За столом сидит, с тятькой брагу пьет, намеки строит. Мол, у вас товар, у нас купец. Тятька ни жив ни мертв от радости, что жениха сыскал. Бражку без конца подливает, сальца да капустки не жалея на стол тащит. В глазки женишку заглядывает, спугнуть боится. Жених-то нонче совсем редок стал!

— А жить я хочу своим домом. И чтобы все как у людей. Чтобы и скотинка, и сарай, и огород, — рассуждает Ванька.

— Это правильно, что своим, — соглашается тятька, — мужику без дома нельзя! Только вот какая закавыка — хозяйство больших денег требует, а где их взять?

— А я так разумею, что родители невесты должны помочь, потому они перво-наперво интерес имеют, чтобы их дочь в достатке и сытости жила.

— Так-то оно так. Но только прошлым годом недород был. Пшеничка полегла, скотинка с голодухи пала. Сами еле концы с концами сводим.

— Ну тогда я пойду, — говорит Ванька, — у меня дела в трактире имеются. И встает.

— Куда же ты, Ванюша, — уговаривает его тятенька, — у нас еще сальце осталось и водочки графин. Прелесть что за водочка — кишки угольком жжет! Останься, Ванюша, еще хоть на чуть-чуть!

Ванька ломается, на дверь поглядывает, шапку в руках мнет, вот-вот шагнет. Испугался тятька, засуетился и говорит:

— Уж хоть и тяжелый нынче год вышел, уж я не припомню, когда такой был, а все же жениху последнее отдам, то есть и бычка, и лошадь, и телегу, и даже землицы малость отрежу! Останься, Ванюша!

— Ладно, — соглашается Ванька. Шапку на стол кидает, на скамейку садится.

А в соседней комнате мать с дочерью на коленках у двери стоят, ухи к щелке приложили, слушают.

Ванька водку пьет и так думает:

«Ну и что, что жена кривая да без зубов. С лица воды не пить. Крестьянская жизнь известная — с утра до вечера в поле. Домой затемно приходишь. А ночью да в темноте все бабы одинаковы и даже симпатичны. А лучину можно и вовсе не запаливать. Зимой, опять же, в город на заработки податься можно, а жену при хозяйстве оставить. Такую даже спокойней. Уж сюда точно кумовья в гости не заявятся хозяйское сало жрать да хозяеву жинку лапать».

Пьянеет Ванька, и тятька пьянеет.

— А еще я тебе борону дам и перину пуховую, так ты мне, Ванька, понравился. А еще пуд сухого гороху и самосаду сколько в карманы влезет…

Мать в соседней комнате с досады коленками о пол стучит и в щелку кашляет:

— Ну их, баб этих противных, — машет тятька рукой на дверь, — дуры они раздуры, чтоб их на куски разорвало всех! — и льет себе еще водки в кружку.

Так и сговорились.

Под лето свадебку сыграли. Всю ночь мать невесту белилами да румянами мазала, да в холсты цветные выряжала. В общем даже ничего невеста вышла, не хуже других. Гости, как положено, пили, ели, «горько» кричали, каблуки об пол отбивали. А как разошлись — хозяева стали приданое считать. Тятька хоть и пьян был до бесчувствия, а дело помнил. Лишней ложки не дал, ни на зернышко не просчитался. Выволок приданое во двор, сбросал на телегу. «Будьте счастливы», — сказал молодым, перекрестил, да и вытолкал со двора. А мать причитает, слезами обливается, очень ей жалко в чужие руки бычка да перину отдавать.

Поехал Ванька по главной улице. А как до трактира доехал, так ничего у него не осталось, только жена, деревянный плуг, порты да балалайка.

Поплелся Ванька обратно, чтобы жену родителям возвернуть. А те открывать не желают, из-за ворот кричат:

— Ты ей теперича законный муж, ты с ней и возись. А нам она хуже горькой редьки надоела. Ступай себе.

— Да куда я пойду? Хозяйства у меня нет, дома нет, одна жена уродина, плуг да балалайка!

— А это уже нас не касается. Прощевайте покеда. А как народится у вас дите, приходите, мы ему медовый пряник подарим и погремушку из рыбьего пузыря.

— А вот никуда мы отседа не пойдем! — озлился Ванька. — Вы, тятька, мне землицы обещались отрезать, да обманули. И я через то жениться отказываюсь! Забирайте свою уродину обратно или давайте земельки обещанной.

Жена Ванькина ревмя ревет, кулаками да коленками в забор стучит, неохота ей от родительского двора, от сытой жизни уходить.

Испугались тятька да мамка, а ну как дочка через забор перескочит! Где второй раз такого дурака сыщешь, который бы ее замуж взял. Отворили ворота.

— Что с тобой сделать, бери землицу, — говорит тятька и сыплет Ваньке полну шапку отборного чернозему да дюжину зернышек пшеничных сверху кладет. А мать рядом с тятькой стоит, охает и вилы зубьями вперед держит, дочь в дом не пускает. Дочь и в дом хочет, и на вилы напороться боится.

— Ладно, — поклонился Ваня родителям в пояс и в лес пошел.

Шалаш построил и стал жить-поживать и горе наживать. Жена в лесу корешки-ягоды собирает, на зиму сушит. Волки да медведи ее не трогают, боятся, в чащобе хоронятся. А Ванька отыскал место тихое да приветливое, поставил на пенек шапку с дареной землицей, стоит, смотрит, что делать с ней, придумать не может. Плуг есть, да велик, а лошадь была, да вся вышла. Постоял, поскреб в затылке ногтями, да и выстругал из сучка елового махонький плужок. Он хоть и махонький, но все у него как у настоящего — и лемех и держалки.

Поймал Ванька на болоте комара, узду на него набросил, в плуг запряг и стал землицу свою пахать. Туда-сюда плугом ездит, пальцем вглубь борозду пробует, пот с лица рукавом утирает. Хорошо своя землица пахнет, вкусно! Попашет так час, попашет другой, комар притомится, запищит жалостливо. Ванька вожжи натянет, остановится, к комару подойдет, даст ему кровушки своей пососать и сызнова кнутом погоняет. Комар лапками в землю упирается, хоботок вверх задирает, еле-еле плуг тащит. Так и работают. Овса да сена комару не надо, а крови Ваньке не жалко — дармовая она. Так и вспахали землицу. Бросил Ванька в борозду зернышки и стал урожай ждать.

А год тот, надо сказать, выдался хороший — теплый, влажный, урожайный. Взошло зерно тугими колосьями. Собрал Ванька пшеницу в горсточку, смотрит — налюбоваться не может. Зернышки крупные, тяжелые, налитые, на солнце светятся, словно золота крупинки. И так Ваньке хорошо, так весело, что не передать. Не удержался он, смолол одно зерно в муку. А жена лепешку выпекла махонькую, глазом не увидать. Но такую вкусную, что иного пирога слаще. Потому что свой хлебец, не на дрожжах — на поте-кровушке да на беде замешан!

А остальные зерна Ванька в мешочек холщовый ссыпал и на грудь к образку привесил до будущего года.

Худо-бедно пережили зиму. И холодно-то было, и голодно. Берестой ноги кутали, от вьюги-метели друг дружкой укрывались, сухие коренья да грибы грызли, снегом запивали. Может, от того только и не померли, что хранил Ванька под рубахой мешочек холщовый. А в мешочке не пшеница была — сама надежда.

Весной полегче стало: жучки-паучки появились, из реки раки полезли, на деревьях кора новая наросла — белая, сладкая, что репа. С голоду не помрешь. Весна да лето крестьянину в облегчение. И жить-то веселее стало. Солнышко припекает, в лесу птахи поют-щебечут, травка густая, мягкая, как перина. А уж как тронет Ванька струны балалайки отцовой, так и совсем хорошо, век бы так жил да радовался.

А к осени новый урожай вышел. Из зерен, что в первых колосьях были, новые колосья поднялись — один другого краше! В то же время народилось у Ваньки первое дите — мальчик. Ванька колосья обтряс, пшеничку собрал, да и сызнова спрятал. Ни зернышка не потратил.

А тут зима подоспела, да такая, что хуже старики не припомнят. Лютует мороз, снег в лицо кидает. Птицы на лету в сосульки замерзают и к ногам падают. Жена, конечно, воет. Дите тоже воет — есть просят. Надоели им гусеницы да корешки сушеные, с которых в брюхе одна маета. Хочется им хлебца мягкого да душистого, чтобы тепло по жилкам разлилось.

А Ванька знай думает о своем: «Орите не орите, хошь удавитесь с досады, а хлебца вам не видать ни вот такусенькой крошечки! В той пшеничке, может, счастье мое схоронено, и детей моих счастье, и внуков, и правнуков.

Раньше я был дурак беспортошный, горе мыкал, за полушку спину гнул, со столов объедки таскал, и все-то через свою бестолковость. Ничего не имел — и ничего и не надо было. А теперь я хозяин. И пшеничка у меня, хоть маленько, а есть, и земля своя! И через то я стал гордый и в побирушки сызнова идти не желаю. Хошь убейте меня, хошь жилки по одной из живого повыдергивайте. Лучше еще десять лет лебеду да лягушек лопать, чем к трактирщику или к братьям на поклон идти!»

А метель воет, а дите орет, а женушка носом хлюпает, мальчонку пожалеть просит. Ванька сосульки на усах пальцем пообломал и говорит:

— Ума в тебе, баба, ровно как красоты. Прикинь сама-то. Зима люта да длинна. Дите корми не корми, все одно помрет, а пшеничку съеденную не возвернешь. Малец помрет, мы другого народим, да бог даст, с новым урожаем следующую зиму переживем. А не будет пшенички — и следующего мальца схороним. Зачать да родить дело нехитрое, сытую жизнь найти — вот задача!

Малец еще покричал-покричал да затих, и парок из дырки, что напротив рта была, идти перестал. Закопали сынка в сугроб возле самых ног. А сами закутались в тряпье да ветки еловые и стали весны ждать. Сидят, кашляют, на пальцы дышат. Ни о чем не думают, ничего не желают, смерти, что за плечами стоит, не боятся, о детеныше загубленном не вспоминают — что его вспоминать, если его уже нет. Видно, вовсе съежилась, замерзла душа. Превратилась на холоде да на ветру в ледяную, звонкую сосульку. Тронь — расколется на мелкие куски.

И, наверное, вовсе извел бы мороз Ваньку с женой, если бы не тлел внутри них махонький теплый огонек надежды на добрую сытую жизнь, что зерна спрятанные обещали.

Так и дотерпели они до новой весны. А весной совсем глупо помирать — солнышко светит, травка растет, жить хочется.

Наверное, в ту зиму пересилил Ванька беду-кручину. Отступилась она от него, рукой махнула. Беда да смерть шебутных да настырных не любят. Хлопот с ними много, а пользы — чуть. Беда со смертью к тихим, к смирившимся льнут и еще к счастливым, кому есть что терять, о чем расстраиваться. А с Ваньки какой навар? Хуже, чем жизнь его нынешняя — беды не бывает. Смерть ему избавление, а жене радость — вернется в дом родительский, заживет всласть на всем готовом.

В общем, отступилась беда от Ваньки. И пошли у него дела на поправку. Что ни год, то в прибыток, что ни день, то в пользу! Дом справил хоть неказистый, махонький, а свой. Лошаденку купил — старую, дряхлую, но опять-таки свою. И зерно в амбаре завелось, и куры в сарайке закудахтали, и даже мыши с тараканами по углам заскреблись, зашуршали, а разве в пустом доме, где крошки не сыщешь, листа капустного не найдешь, мыши с тараканами заведутся?

Сядет Ванька на приступочку на солнышко и сам своему достатку удивляется. И откуда все взялось? И сыт, и обут, и даже медные денежки в сундуке имеются! И уж не верилось ему, что это он когда-то сидел в сугробе нищий да голодный, зубами стучал, не знал, как следующий день пережить, и рад был распоследней сухой заплесневелой корочке.

Чудеса!

Но вот только долго сидеть на солнышке греться Ваньке нельзя. Большое хозяйство большой заботы требует. Забор поправить, погреб углубить, крышу перекрыть, в огороде навоз разбросать, скотину накормить-напоить, мальцу (а народилась к тому времени у Ваньки детей целая дюжина) сопли подтереть, с огорода соседского кабанчика прогнать, да и мало ли что еще. Дело за дело цепляется, как звенья в цепочке. Одно за другим, одно за другим — до бесконечности. Срослись вместе — не разорвешь. Выпало одно звено — вся цепь распалась. Вот и крутится Ванька, и тут и там успевает. Суета. Но не в тягость. Потому что для себя старается!

Весь день в бегах, в заботах, а вечером запрется в комнате, окна занавесочками задернет, лучину запалит и пересчитывает медяки. Звяк-звяк, звяк-звяк — одна к другой монетки. Тяжеленькие, литые на раскрытой ладошке лежат. А если в столбик уложить, высо-о-окий столбик получается, под потолок! Аж дыхание спирает. Такое удовольствие.

Рядом жена на коленках стоит, нижнюю губу оттопырила, на монетки таращится и думает о своем, о самом что ни на есть сокровенном, — вот бы отрез на платье купить или младшему сынку обувку справить, настоящую. А то у него ноги стынут, а скоро холода…

А Ваньке слов и не надо, известное дело, о чем может баба думать, увидав деньги? Молчит Ванька и только злобно сопит.

«Баба она и есть баба. Ума что у курицы. Только одно и знает — дай да дай! Я, почитай, до самой женитьбы в лаптях бегал, не помер. И отец мой, и дед, и прадед, кроме лаптей, ничего не знали. Настоящая обувка на коже, да на подметке, да на каблуке дорогих денег стоит, а пятки всю жизнь три — не изотрешь.

Отрез на платье и вовсе блажь. Платье справной бабе к лицу, а мою что в шелка наряжай, что в дерюгу — краше не станет. Нет, платье для дела мужицкого вещь бестолковая, так — тряпка. Лучше борону новую купить или маслобойку. Масло на рынке в цене…

Только вот к маслобойке корова нужна, а на нее этих медяков не хватит. Какие тут к бесу платья! Поясок подтянуть, поднапрячься, глядишь — для базара масло, для детишек молоко выйдет. Чем плохо? Нет, непременно корову куплю. Корова телка принесет.

Глядишь, опять приварок. Пупок надорву, а куплю…»

Размечтался Ванька. Мечта, она главная мужикова радость. Она при случае и хлеб, и чарку, и жену заменит.

Черпай полными горстями, не жалей — не оскудеют запасы.

И всего-то надо полгода хлеба не поесть да год мяса! А еще можно старшого сына в работники отдать. Нечего ему задарма харчи переводить. С виду — пацаненок малахольный, а жрать горазд. Ох горазд! Трех мужиков за пояс заткнет. Сплошной убыток с него.

Отдать старшого на год мельнику за пуд муки. А на той муке, глядишь, зиму протянем. Отдать, и дело с концом! Одним ртом меньше, одним пудом муки больше. С младшенькими-то попроще. Они как трава растут, тихо, незаметно, сами по себе. Рыбу удят, раков да голубей ловят, тем и сыты. А то к церкви пойдут, корочку выпросят или украдут. Ручки у них маленькие, ловкие, в любую щелку прошмыгнут. А если и поймают мальца, в околоток не потащат. Какой с него спрос? Вожжами поперек спины вытянут да и отпустят.

Никаких забот с младшими.

Считает Ванька, пересчитывает, в затылке пятерней чешет. И так прикинет, и эдак. И тут урежет, и там. Растягивает медный пятак, как резину, хочет им все дыры в хозяйстве прикрыть.

И ведь исхитрился! Купил-таки Ванька через полгода корову. Правда, молока парного мальцам попробовать не пришлось. Молоко Ванька до капли попу сносил за гривенник в месяц. Вьются детишки возле крынки, норовят незаметно руку внутрь запустить да облизать по-быстрому. Ванька на них цыкает, хворостиной гоняет — кышь, проклятые! Стегает по пальцам, как кипятком обожжет. У пацанов глаза слезами набухнут, но вслух не плачут, боятся, что прогонит тятька из сарайки.

— Милая ты моя. Родненькая. Хорошая. Кормилица, — ласкает Ванька корову, в мокрые теплые губы целует, морду гладит.

— Брысь отседа, говнюки! Вот я вас… — орет Ванька на детей. Хворостиной вжик-вжик — куда ни попадя. Только успевай уворачивайся.

Корову ласкает, детей гоняет, а сам по сторонам глядит, прикидывает, куда бы бычка поставить. Очень ему бычок запонадобился. Нет, мала сарайка. Всех не уместишь…

И что вы думаете, купил Ванька вскорости бычка. Совсем добрым хозяином стал. Соседи с Ванькой за ручку здороваются, пристав под козырек берет. Уважают Ваньку. И Ванька себя уважает. Потому что есть за что. И дом у него, и корова, и бычок, и амбар, и денежка медная. Да и то сказать, не с неба благодать свалилась. Вон они, мозоли на ладошках, что копыта у вола, иглой не проткнешь. У других пятка мягче.

Идет Ванька по деревне в новом картузе, и душа у него поет. И, понятное дело, брюхо поет, бурлит под натянутой, как барабан, кожей, булькает, урчит. Почитай, неделю Ванька с семейством одной шелухой картофельной кормится. Но это пустяк, Ванька еще год готов очистки есть, лишь бы человеком себя чувствовать.

Ходит Ванька по пыльной дороге как пава, в лавки заходит, покупать ничего не покупает, но к товару приценивается. Приказчики вкруг него ужами вьются, в глазки заглядывают, пылинки с сюртука сдувают, головами напомаженными вертят, кланяются.

— Ах, какой дорогой покупатель к нам пожаловал! Ах, как мы рады-разрады!

А сами промеж себя думают: ну, куркуль, ну, скряга! Удавится за копейку! Курицын сын! Дать бы ему хорошего леща!

— Чего изволите? Сукна у нас исключительно несносимые. А вид-то, вид-то какой! Или вот топор, извольте взглянуть, кованый, с клеймецом, не топор — бритвица! Хошь дрова коли, хошь щеки скобли!

И от такого обхождения Ванька на седьмом небе. Разве так с ним раньше говорили, с беспортошным-то? Уж как хорошо, слов нет. Просто мед по душе разливается! Спел бы, сплясал бы на радостях, на балалайке тятькиной сыграл бы!

Только вот незадача, не может сыграть Ванька на тятькиной балалайке. Руки у него от работы, от земли, от навоза загрубели, пальцы стали толстые, неуклюжие. Соху, лопату, топор держат, а вот балалайку не могут. Шейка у балалайки махонькая, не ухватить. Струнки тонюсенькие, что паучья паутинка, пальцем не нащупаешь. Начнет Ванька играть — ткнет ногтем раз-другой да все струны пооборвет. Дз-зынь! Отбросит балалайку с досады. Да и дело ли на балалайке тренькать, когда работы невпроворот!

А младший сынок балалайку изломанную поднимет, струнки натянет, ногу на ногу заложит и заведет плясовую. Трень-трень, там, тара-рам, там. Трень-трень… Да складно так, да сладко! Не хуже Ваньки в молодости, а то и лучше. Ноги сами в пляс идут.

Там-та-рам, там-та!..

Только плясать Ванька тоже не может. Не к лицу ему коленца выделывать. А раньше мастак был. Притопнет пяткой, тряхнет кудрями, раскинет руки по сторонам, в круг войдет и ну выкаблучивать, ногами землю лущить. Девки визжат-заходятся, бабы головами качают — ловок чертушка. Ох ловок! Э-эх! Любого переплясать мог. Может, и сейчас бы смог, да нельзя.

Повертит Ванька товар, потрет меж пальцев сукно, проведет ногтем по лезвию топора, вздохнет. Хорош товар, да дорог. Нахлобучит Ванька картуз на голову и айда за порог.

— Милости просим. Приходите еще. Мы завсегда гостям рады, — рассыпаются приказчики, сальными глазками по лицу мажут. А как дверца хлопнет, выматерятся вдогонку с досады, под ноги плюнут да каблуком растопчут.

— Ну, скряга. Ну, куркуль! Чтоб ему ни дна ни покрышки!..

Но Ванька этого не слышит и шагает себе дальше, от счастья и довольства лопается. И, честно говоря, идти ему домой не очень чтобы хочется. Что дома — печка стылая, жена нелюбимая да чугунок пустой! Правда, еще бычок, корова да медяки…

Придет Ванька домой, а на дворе, за плетнем, мальцы его по пыли да лопухам катаются, кулаками друг дружку мутузят — только холстина трещит да кровь во все стороны брызжет.

— А ну, цыц! — кричит Ванька.

Да разве его услышишь! Ругаются мальцы, хрипят, головами стукаются, глазищами сверкают. Совсем озверели. Посторонний не суйся — зашибут. Что делать?

Возьмет Ванька дрын потолще, поздоровей и ну кучу наколачивать — по плечам, по спинам, по головам дурным. Куда попадет. Только треск стоит. Заорут пацаны, известное дело — тяжела отцова рука. Распадется куча.

— Чего бузите? — спрашивает Ванька, а сам на младшего сына глядит, у которого рубаха в двух местах исполосована. И рубаха, главное дело, почти новая — трех годов еще не носит.

— Мы это, играли, а я монетку нашел. Вот. А они, это, монетку забрать захотели. Зуб мне совсем вышибли… — жалуется младший, на дыру от зуба пальцем показывает и кулаком братьям грозит.

— А чево он врет-та? — ругаются братья. — Чево врет?! Это мы монетку сыскали возле церквы. Это наша монетка. А зуб он сам себе вышиб, когда из-под кур яйца воровал! Мы точно знаем!

— Кто воровал? Я? Да? — ревет, воет младший во всю глотку.

— Где монета-то? — спрашивает Ванька строго. Братья стоят, насупились, исподлобья на отца глядят. Жалко монетку-то.

— А ну, покажьте!

— Вот она. Всего-то полушка, — говорит старший и дает отцу полушку.

Точно — полушка. И цена ей по нынешним временам — горсть леденцов. Смотрит Ванька на денежку, и сыны смотрят. Отдать, что ли, думает Ванька. Пускай ватрушку себе купят, порадуются. Дети, они тоже небось люди. Какой мне навар с полушки? Дом не построишь, скотину не купишь. Одно слово — полушка!

Хочет отдать, да не может. Больше, чем детишек порадовать, охота ему денежку в дом снесть да в сундук положить. Что ей пропадать? Может так статься, что полушка эта его собственная. Терял же он годков пять тому назад точно такую же. Может, ее мальцы и нашли, если, конечно, не украли у зеваки на базаре или не вытряхнули из кармана у пьяного.

Лежит монетка на раскрытой ладони грязная да мятая, а все одно — монетка, не железка какая-нибудь! Вздохнул Ванька, да и закрыл ладонь. Раз — и нету монетки, только и видели ее братья.

— Ты это, поди сюда, — говорит Ванька младшенькому, — поди, поди. Спрошу чего. — И пальцем манит.

Подошел младшенький. Положил ему отец руку на голову, вздохнул тяжко.

— Ты зачем рубаху разорвал? А? Рубаха новая, ее еще пять годов носить можно было. Э-эх, не напасешься на вас!

Берет младшенького за волосья покрепче и ну туда-сюда таскать да вицей по ногам голым стегать. У того только слезы из глаз брызжут.

— Аккуратным надо быть. За вещами смотреть. Отца-мать любить!

— А-а-а! — орет, извивается младшенький. Больно ему и пуще того обидно. Братья били-колотили, и батька бьет-колотит. — А-а! Не надо, тятенька! Больно! Бо-о-ольно! Не буду больше. Тя-а-тенька!

А Ваньке тоже мальца жалко и еще почему-то стыдно, что он полушку у пацанов отобрал. И оттого, что стыдно, он бьет еще сильнее, с оттягом, до крови. И чем сильнее бьет, тем в большую злобу входит.

Братья гогочут:

— Так его, так! Наддай посильнее, чтобы впредь неповадно было!

А младшенький уж кричать перестал — кулем в руке отцовской обвис.

— Я праздников не знаю, глаз не смыкаю, пашу да бороню, каждую копейку берегу. А ты рубахи рвать? У родного тятьки курьи яйца воровать?! Да?! Задавлю-у-у!! — и уж кулаками младшего тычет куда попадет.

Тут и старшие братья примолкли. Забьет тятька сына до смерти за рубаху.

Опомнился Ванька. Бросил мальца на землю, утер вспотевший лоб и в избу пошел. Стал с рук кровь смывать, глядит — полушка. Взять бы ее да зашвырнуть в бурьян, с глаз долой, куда подальше. Но нельзя — рука не поднимается. Пошел сундук отпер, положил вместе с другими денежками. И так подумал:

— А что ж поделать. Как добреньким быть, если сама жизнь зла, словно пес цепной? Сегодня полушку подаришь, завтра наешься от пуза, послезавтра нищим останешься, по миру с протянутой рукой пойдешь. Какой же я хозяин, если для блага своего и детей своих каждую копейку экономить не буду? Это я раньше молодой да глупый был. Думал, счастье за просто так дается. Думал — птички щебечут, солнышко светит, трава растет — вот она, радость! А поголодал, помаялся, похлебал лиха, так понял, что настоящее счастье — это когда все есть. Когда и амбар полон, и погреб, и в сундуках добра несметно. Когда в любую лавку пошел и что хочешь купил. Когда не надо унижаться перед каждым за полушку да за миску супа.

Но только без того, чтобы каждую полушку считать, счастья не построишь. Большое счастье из малого дохода складывается!

Мальца, конечно, жаль. Переусердствовал маленько. Теперь помрет. А может, того не лучше — к лекарю снесть придется. Только лекарь, христопродавец, непременно мазь пропишет, а за мазь сала шмат запросит или яиц три десятка. Где ж их взять?! Нет, не пойду к лекарю. Пущай дома на лавке полежит, бог даст, сам поправится, а не поправится — значит, судьба такая. Но только иначе все равно нельзя. Иначе порядку не будет!

Однако не помер младшенький сынок Ванькин. Живуч оказался. Полежал недельку, поохал, поплакал, да и встал. А как не встать — батька дармоеда кормить не станет. Хочешь есть — иди работай. С голодухи пухнуть, хоть ты больной, хоть здоровый, одинаково неинтересно. В общем, поднялся младшенький, словно ничего и не было, снова весел, снова за любую работу берется. Только прихрамывать малость стал и правым ухом слышать вполовину прежнего. Зато и самому, и братьям урок впрок пошел. Теперь как найдет кто денежку, скорее батьке несет. А батька за то приласкает, приголубит, по голове погладит и леденца (красного петушка на палочке, что год назад на ярмарке купил) даст лизнуть. Потом снова леденец в тряпицу завернет и в сундук запрет.

Так помаленьку, по полушке, по копеечке и не заметил Ванька, как богатым стал. И коров у него уже не одна, а целых пять, и бычки, и лошади, и свиньи, и сарайка иного дома краше — ворота на железных петельках, крыша новой дранкой крыта. И в доме не один сундук стоит, а десять. А что в них, одному хозяину ведомо. В общем, всего вдосталь!

А вот землицы почти что и нет. Всего-то огород да клин на косогоре. А землица для мужика наипервейшее дело. Выше нее ничего нет!

Пробовал Ванька землю под урожай брать. Посеет, пожнет, половину урожая отдаст, половину себе оставит. И радостно вроде — вот он, хлебушек, в амбаре, и грустно. Год поле своим потом поливал, пахал, бурьян да траву сорную дергал, каменья выковыривал и в ближайший лес сносил. На своем работа в радость, а тут — чужое. Выхолишь землицу, поймешь душу ее, каждую складочку узнаешь, каждую ямку запомнишь, как дите родное полюбишь — и тут ее хозяевам возвращать срок приспеет. Словно полную ложку мимо рта пронес.

Сколько слез Ванька выплакал ночами темными, о землице-кормилице мечтая! Только земля не ложка какая-нибудь, не хомут — в лавке не купишь. Совсем Ванька отчаялся. А тут возьми и случай подвернись.

Надумал сосед Ванькин помирать. Надоело ему на свете жить-поживать. Скучно стало. Все одно и то же — зима, весна, лето, осень и снова зима. Вначале на печи лежнем вылеживаешься, потом с темна до темна пашешь, потом урожай собираешь и снова на печи валяешься. И каждый день, каждый день — ешь да спишь, спишь да ешь. Из года в год… Сил нет как скучно. Обиделся сосед на свою непонятную жизнь и решил помереть.

А надо сказать, жил он один, как перст, ни жены, ни детей, ни родичей, ни собаки. А вот земля была. Много земли. Жирная, как масло, мягкая, как пух, желанная, как молодая невеста. Что ж ей пропадать, землице? Стал Ванька к соседу захаживать. Тот посреди горницы в гробу лежит, не ест, не пьет, на двор не ходит. Обрыдло все. Лежит и потихоньку помирает.

— Слышь, сосед, — тормошит его Ванька, — ты погодь помирать. Задержись на чуток. Я тебе сказать что хочу.

Вздохнет сосед, к стенке повернется. Умирать и то скучно, аж скулы сводит!

— Слышь-ка, сосед, отпиши землицу. Тебе она больше ни к чему. Тебе два аршина за глаза хватит. А мне сынов поднимать надобно. Отпиши землицу, век помнить буду!

Опять вздохнет сосед, опять на другой бок перевернется.

— Земле присмотр нужен, уход, забота. Землица что дите малое, чуть не уследил — пропала. Слышь-ка, не уходи, задержись.

— Надоел ты мне хуже самой жизни! — говорит сосед. — Зачем тебе земля? Что тебе, горя-несчастья не хватает, что ты у меня занять хочешь?

— Какое же это горе — земля? Земля — радость!

— А такое. У меня всего вволю было — и еды, и земли, и мануфактуры всяческой, а жить невмочь. Тоска смертная. Каждый день солнце, каждую ночь луна. Измаялся.

— Ну отдай землицу-то, отдай, — канючит Ванька и соседа за руку теребит.

— Извел ты меня вконец, — говорит сосед, — будь по-твоему. Забирай землю. За сто рублей серебром!

— Да где ж я их возьму? — ахнул Ванька. — Я за всю жизнь таких денег не видал! Смилуйся, зачем тебе деньги? Ты же помрешь завтра!

— А это не твоя забота, — отвечает сосед, — мои деньги, что хочу, то и делаю. Захочу — в печке спалю, захочу — в нужнике попользую, захочу — тебе подарю. Понял? Слово мое последнее, другого не жди. Желаешь землицу задарма получить — поди поищи дураков, может, и сыщешь.

— Ну сбрось хоть маленько, — просит слезно Ванька.

— Я сброшу, а ты первый надо мной посмеешься, недоумком на весь свет ославишь. Не будет такого. Земле своя цена. Не хочешь — не бери. Неволить не стану. И перестань мне на рубаху слезами капать, не зли.

— Ты хоть до урожая нового погоди, — взмолился Ванька.

— А ждать мне некогда. Мне к завтрему помирать. Значит, деньги сегодня нужны. Вынь да положь. А нет — ступай!

Побежал Ванька домой деньги считать. Все сундуки отпер, все кубышки раскрыл. Перебирает медяки, в кучки складывает. Все перечел — трех червонцев не хватает. И даже если все продать — и дом, и сарайку, и скотину до последней курицы, все равно чуток не хватит. Совсем чуток, может быть, одной копейки.

Мечется Ванька по избе, в углы залезает, под лавки заглядывает, ищет, что бы еще продать можно. И тут слышит — на дворе трень-трень, балалайка играет, младший сынок струны теребит. Выскочил Ванька за дверь, хвать балалайку и к себе тянет. Вот и слава богу, нашлось что продать. На что балалайка доброму хозяину? Поди, не плуг, не соха, не моченый огурец. Ни поработать ей, ни укусить. Бестолковая штука. Баловство, одним словом. Красная цена — пятак. Дадут копейку, и на том спасибо!

Тащит Ванька балалайку на себя, а младший сынок не отпускает, к себе жмет.

— Не продавай, тятька, дедову балалайку. В ней такой звук — краше сыскать нельзя. Лучше я ее тебе отработаю.

— Дурак ты раздурак! — отвечает Ванька. — Отработаешь ты ее мне когда еще, а деньги сегодня нужны. Отпусти балалайку!

— Не продавай, тятенька. Мне без балалайки не жить, — плачет сынок.

— А это как знаешь. Но только балалайку я продам, хошь бы вы все перемерли в одночасье. Я, может, ту землицу всю жизнь ждал. И за здорово живешь отдавать ее не собираюсь.

— Отпусти балалайку, — орут старшие сыны и колотят брата под бока, — мы через твою дурость землицы лишаться не желаем! Балалайкой сыт не будешь, богатства с нее не наживешь!

И уж так бьют-колотят, что ребрышки хрустят-ломаются. Чуть вовсе не забили. Упал сынок младший.

Ванька балалайку поднял, в холстину завернул и на базар свез. И скотину свез, и сундуки пустые, и ложку распоследнюю. Продал все, подчистую. Скотину да ложки за сто рублей, балалайку за копейку. Пошел к соседу. Забирай деньги!

Сосед в гробу ворочается, деньги считает, каждую бумажку против свету смотрит, каждую монетку на зуб пробует. Привередничает — что это здесь за пятнышко, что это монетка не блестит? Боится, что обманут. На три раза перечел, в платок завернул, бечевой перевязал и в гроб, в уголок, под суконную обивку засунул. А к утру, как обещался, помер. Скучно ему жить было, что с землей, что без.

Только вот денег при нем не оказалось. Ванька с сынами весь гроб перетряхнули, каждую досочку простукали, соседа-покойника пересмотрели-перещупали. Не нашли денег. Куда делись — неизвестно. Хоть лопни с досады!

Закопали соседа по-быстрому и пошли землю мерить. Вышли в поле. Большущее оно, с одного конца другого не видно! Связал Ванька две палки концами, поставил между ними распорку и ну шагать, мерку крутить. Сзади сыны идут, в затылок дышат. Полдня мерили, столько земли! Умаялись. Сели на траву передохнуть. Сидят. Ванька с прищуром на поле глядит, комья земли между пальцами растирает, нюхает, на язык пробует. Хороша землица! В такую воткни палку сухую, она корни пустит, листом зашелестит. И, главное, не чужая она теперь, не дядина — своя!

Год Ванька счастливей счастливого жил.

И еще год.

И еще.

В поле дневал, в поле ночевал. От радости задыхался. А еще через год пообвыкся. Привык к тому, что богатым стал, что уж не медяки в сундуках, а злато-серебро. И случилась тут с ним нежданная беда.

Стало нутро Ванькино непонятная тоска-кручина точить, словно червяк какой нехороший в кишках завелся. Точит, точит — житья нет! Все-то у него имеется, что только может мужик желать. Дом — полной чашей, поле — конца-края не видать, кошельки, амбары — полней полного! Сейчас бы и пожить всласть, а как — Ванька не знает. Забыл. Всю-то жизнь к счастью стремился, жилы рвал, наконец словил его за хвост, а как использовать, придумать не может. Все доступно и ничего не надо. Захотел, к примеру, борща — пожалуйста, бери ложку, хлебай хоть три чугуна. Но только скушал полмиски — и сыт по горло. А счастлив? Нет! Задумал патефон купить — вон он стоит в углу, пылится. За день надоел хуже горькой редьки.

Пробовал Ванька, как раньше, по лавкам ходить — народ смотреть, себя показывать. Скукотища! Зайдет в лавку, приказчики с мест повскакивают, вьются, ластятся, как псы бездомные, только разве не скулят да хвостами не виляют. Ванька рук из карманов не вынувши стоит, смотрит и знает, что все купить может, все подчистую, вместе с полками и приказчиками. Только неохота. Товар ему не нужен, а на приказчиков смотреть тошно — рожи сытые, ручки белые, головки напомаженные, точно у девок на выданье. Тьфу, пакость.

Вздохнет Ванька и выйдет из лавки вон. Постоит на улице. Народ идет, шапки за квартал скидает, в пояс кланяется, спину не жалеючи.

— Как жизнь ваша драгоценная, Иван Батькович? Как хозяйство?

Надоели. Льнут, словно мухи к дерьму. Как будто нужен им Ванька и хозяйство его.

Домой Ванька вернется, никто ему не рад, никто слова доброго не скажет. Сыны либо в поле работают, либо по девкам гуляют, либо на печи спят. Попросишь чего — исполнют. А так не любят. Да и то посудить — за что его любить? Всю жизнь на них Ванька ездил, как на скотине худой. На них пахал, на них сеял, на них урожай собирал. Скотину, бывало, погладит, приласкает, а их не кулаком, так кнутом. Слова доброго не скажет, куска лишнего не даст.

Со скуки еще дом построил, еще земли купил. Стал он богаче самых богатых, а радости не прибыло. Ну нет радости. Пока покупаешь, торгуешься, рука об руку стучишь — вроде весело, а как купил, тоска-кручина вдвойне горше. Извелся Ванька одиночеством да скукой. Хоть бы недород какой случился или пожар, чтобы за горем да за работой о мыслях дурных позабыть…

Вот до чего Ванька дошел! Можно бы хуже, да некуда уже!

Одна только радость и осталась — трактир. Пристрастился Ванька в трактир ходить. Хорошо в трактире, тепло, людно, шумно. За гулом голосов собственную грусть не расслышишь. Возьмет Ванька бутыль бражки, сядет в уголке, пьет да смотрит, пьет да слушает.

Что говорят, понять невозможно. И не надо. Народ шумит, что ветер в лесу, дым самосада как туман колышется. Никому до тебя дела нет, никто тебя не любит, но никто и зла не желает.

А то, бывало, сдвинет Ванька столы и станет всех подряд бражкой потчевать. Все-то с ним чокаются, обниматься лезут, целоваться. Все своим парнем называют, по плечу хлопают, руки жмут, про свою жизнь непутевую рассказывают, самым сокровенным делятся. И от этого почему-то Ваньке радостно и тепло на душе. Что-то это ему напоминает, а вот что, никак он вспомнить не может.

До позднего вечера сидит Ванька в трактире. А потом бредет домой по темной деревне. По дворам собаки брешут, под ноги луна светит.

Придет Ванька домой, на лавку ляжет и долго-долго ворочается под тулупом, слушает, как сыны храпят. И совсем ему не хочется, чтобы скорее утро наступило. Потому что ждет его длинный-предлинный день, наполненный тоской да работой опостылевшей, в которой ни страсти, ни радости. И зачем он тогда, день этот?

И вот однажды в трактире подсел Ванька к трем странникам. Сидят странники, вчерашние щи из чугуна ложками хлебают, от одной краюхи хлеб пальцами отщипывают. И все-то они на вид разные. Один — голь перекатная, на заплате заплата, а на той заплате — дыра. Другой — в теле, но не толст, в сукно добротное одет, на ногах справные сапоги. Третий — что первые двое вместе взятые, в кафтане шитом, на пальцах перстни золотые с печатками.

Едят странники, на Ваньку косятся да меж собой переглядываются.

— Ты чего, мужик, невеселый такой? — спрашивает один.

— А с чего мне веселиться, если кругом жизнь тошней тошного, — отвечает Ванька да и рассказывает вдруг странникам всю свою жизнь с самого сызмальства до вчерашнего дня.

Послушали странники, покачали головами и говорят:

— Кислое твое дело, мужик. И коровы у тебя есть, и дом, и хозяйство, и сыны, а радости нет?

— Нет, — вздыхает Ванька.

— И не будет, — говорит первый странник. — Был ты беден да несчастен, стал богат и опять несчастен. И в том сокрыта истина. Ибо счастье есть умеренность, а умеренность — счастье.

— Вот, к примеру, я не худ, но и не толст, не весел, но и не мрачен, не женат, но, скажу по секрету, и не холост. Всего у меня в достатке и всего чуть-чуть не хватает! Понял?

Нет, не понял Ванька.

— Ну вот смотри, стоит на столе чарка. Беру я и лью туда бражку. Вот лью и лью. И чем больше ее там, тем мне радостней. Потому что для меня она предназначена, мне ее пить. Но только меру знать надобно. Перелил через край, потекла бражка на стол да на колени. Вроде и много ее, а радости — чуть. Только обидно и ногам мокро. А почему? Потому что хоть и моя бражка, а мимо рта прошла. Теперь понял?

Бедность унижает, изобилие подавляет. А в середке уютно. Ни холодно, ни жарко. Ни горько, ни сладко.

Все в меру. И горе и радость.

— А как же угадать эту серединку?

— Проще простого. Вот, к примеру, захотелось тебе что-то. Так захотелось, что удержу нет. Не отказывай себе, поди и возьми. Только не все возьми — половинку. А другую оставь. Тогда у тебя и «что-то» будет, и что желать останется.

Слишком большой кусок откусишь — непременно подавишься да помрешь или изжогу заработаешь. Совсем не откусишь — голодным останешься. А помаленьку-полегоньку любой пирог можно одолеть.

«Может, верно, — подумал Ванька, — прорву добра нажил, а радости не нашел. Раньше меньше имел, а жил веселее…»

Тут говорит второй странник:

— Половинкой жив не будешь. Зачем половинкой довольствоваться, если можно взять все целиком? Запас карман не тянет. Только дурак от богатства откажется, которое в руки прет. А он, — и пальцем на Ваньку показывает, — на дурака вовсе не похож.

Ты его, мужик, не слушай. У него ничего нет, вот он половинке и рад. Ты когда-нибудь собаку видел, которая бы свою кость отдала, пусть даже она сыта-пересыта? Нет! Она пойдет и ту кость зароет до лучших времен. Еще найдет — еще зароет. Десять раз найдет — десять раз зароет и никому не даст. А отбирать станешь — глотку перегрызет!

Что, человек глупее пса? Нет, самой природой заложено желать много, а сверх того много еще больше. На том весь свет стоит. Недаром говорят — рыба ищет где глубже…

Царь на что богат — богаче не бывает, и то от копеечки лишней не откажется. Вот скажи, зачем ему твоя поборная полушка, годовая? У него злата-серебра подвалы полны. К чему ему медяха стертая да грязная?

— А действительно, зачем? — удивляется мужик.

— А затем, что всякое благополучие, богатство всякое на полушке стоит. В ней главная сила. Она первопричина всего. У царя в малолетстве тоже копилка глиняная была. Я точно знаю — была. Он денежку найдет да туда положит, выпросит у отца с матерью — опять туда положит, выменяет и опять положит. А научился складывать — царем стал. Вот как.

Вот копейка, — вытащил странник копейку, на ладонь положил, — тьфу, пустячный пустяк. Потерял — не жалко. АН нет. Не копеечка это вовсе — основа основ. Все на ней стоит, все за нее держится. И я там, и ты, и деревня твоя, и еще тыща деревень и городов, все на ней уместилось, на этой кругляшке. Умные люди эту денежку придумали. Сила в ней огромадная и польза немалая. Не будет копейки, ничего не будет. Держава порушится.

Вот, положим, стала не нужна тебе копейка. Не нужна, и все тут. Счастлив ты стал тем, что имеешь. Все-то у тебя есть, ничего-то тебе не нужно. Стал бы ты спину ломать, пахать да сеять, косить да скотину холить? Нет! И сосед твой не стал бы, и сосед соседа. Разор бы пошел, голод. Ты думаешь, это тебе богатство нужно? Нет, державе! Когда каждый богат, и держава богата. Когда всякий нищ, и держава что пустая котомка! Богатство — благость!

Опять же богатый человек за державу грудью встанет, живота не пожалеет, потому что ему хозяйство свое, потом, кровью да годами нажитое, на потребу ворогу отдавать горше, чем жизни лишаться. А голи перекатной что швед, что татарин — все едино. Нет у него ничего и, значит, нет ему смысла на чужую пику животом лезть. Нищему при любой власти одинаково плохо живется.

А посему живи и приумножай богатства свои в полное свое удовольствие. Чем больше ты богатства наживешь, тем больше пользы сотворишь для себя, для детей, для страны своей!

Третий странник хохочет-заливается: ха-ха да ха-ха!

— Чудно вы рассуждаете. Не может быть радости в копейке — железка она! В свободе радость! В том, что живешь как хочешь, делаешь что хочешь, а что не хочешь — не делаешь!

Разве счастлив богатей? Он к своему богатству, словно цепной кобель к будке, привязан. Хоть сытно живет, да скучно. Каждый день на вчерашний похож, а вчерашний на позавчерашний. Для богатея копейка, что колодки для каторжника. Денежка к денежке — вот тебе и цепь, вот тебе и кандалы. Чем больше богатства, тем крепче цепь держит.

Птаху божью засади в клетку хоть в серебряную, хоть в золотую, она в одночасье помрет. Ей волюшка вольная да небо синее злата-серебра да сытости сто крат слаще.

И кто только придумал, что богатый живет в радости? Богатый не ест, не спит, с женой не милуется, все сундуки свои сторожит, каждый день денежки свои пересчитывает, не украл ли кто полушку. Ему сундуков своих лишаться горше, чем самой жизни, потому что они и есть жизнь его. Точит его подозрение да страх, словно жуки-короеды живое дерево. Какое же это счастье — мука вечная!

Никого богатей не любит, кроме богатств своих, и его никто не любит, никто не приголубит. В деньге, хоть в медной, хоть в серебряной, сердца нет — не пожалеет она, не приласкает, слова доброго не скажет. А как без ласки, без взгляда доброго жить?

Трудно, а то и вовсе нельзя. В них самая радость и есть. А что ж это за жизнь, когда дети волками дикими глядят и мечтают, чтоб тятька поскорей помер да перестал сундуки сторожить?!

И в середке счастья чуть. Имеющий половину вдвойне несчастен. Он, как и богатей, страдает, что не волен своей жизнью распоряжаться, что не любят его за скаредность да злобу, и от того, что больше соседа иметь не может. Он и бедности стыдится, и зависть его гложет. Каждый день ему наказанье. Хочется ему к своей половинке еще половинку заполучить, да сверх той половинки еще половинку заполучить, да сверх той половинки еще. Маета!

В чем же тогда радость? — спросите вы. Так я отвечу. В нищете! Да-да, именно так — в нищете!

— Вот уж дурость так дурость, — сказал Ванька, — какое же это счастье, когда ни кола ни двора?

— А такое, — отвечает странник, — свободней нищего только покойник. Ничего я не имею, ничего мне не жаль. Ты завтра до солнышка встанешь, а я до полудня просплю-проваляюсь. Ты встанешь да в поле пойдешь, а я на речку рыбку удить да плескаться. Кому лучше?

Тебя люди за богатство любят, да и то не любят, а притворствуют, а меня за просто так, за то, что я на свет народился. Отбери у тебя богатство — и жизнь твоя станет горше горького. А у меня нет ничего, а потому и забрать нечего. Вся моя радость со мной, ни украсть ее, ни силой отобрать!

Мотылек вольней вольного живет, счастливей счастливого. А спроси — есть у него хозяйство, есть денежки в кошельке, да и сам кошелек? Нет! Ничего у него нет — одни крылья. Где его ночь застанет — там и дом. А только вольней да счастливей его не сыщешь!

Богатый сегодня богат, а завтра богатство растерял да и помер с расстройства. А мне терять нечего, можно только приобретать. Сума моя бездонна, плеч не тянет, к земле не клонит. Дом мой велик да вечен. Не сгнить ему, не сгореть. Крыша — небо. Печка — солнце. Стены — леса да горы. Семья моя — все люди. Богаче меня не сыскать.

Ну, кто счастливее?

— А ведь тоже правда, — подумал Ванька. — И тут правда и тут. Кругом правда. Кому верить? На что решиться?

Хлопнул Ванька с досады кулаком по столу да как крикнет на весь трактир:

— Что ж мне делать, люди добрые? Как быть?

— Раздай богатства свои. Оставь порты, посох да суму. Ступай по миру за счастьем вслед. Радости твои разбросаны по дорогам да тропинкам, развеяны по полям да лесам. Попьешь водицы ключевой — вот тебе и радость. В полдень знойный сядешь в тень, под куст придорожный — снова радость. Подадут люди добрые хлебца кусок с головкой чеснока — опять радость.

Пройдешь сто дорог, сто полей да сто лесов, соберешь радость в котомку, и выйдет тебе счастье!

Правда, и холодно тебе будет порой, и голодно, и побить могут люди недобрые, но от того счастье твое только слаще будет. Когда только сахар один есть, и он горьким хреном покажется. Вот так.

Второй говорит:

— Оставь все как есть. От добра добра не ищут. За богатством не гонись, нищеты стыдись. Проживай ни много, ни мало. И будет у тебя жизнь не хороша, но и не плоха. И в этом найдешь ты счастье свое. Третий говорит:

— Купил ты дом, да возрадовался. Купил землю, опять возрадовался. Сильна была твоя радость, да недолга. Купил, да через день привык. А посему приобретай беспрерывно, и станет беспрерывной твоя радость. Главное — не допускай перерыва. Одна рука кусок схватила, а другая к новому тянется. Одна схватила — другая тянется… И станет тогда тебе каждый день в радость, каждый год в удовольствие. Остановишься хоть на миг, догонит тебя тоска-кручина.

— А что выбрать — сам решай!

Сказали так странники, отерли губы ладонями, встали да и пошли за порог.

А Ванька сидеть остался. Сидит, голову руками обхватил, не знает, на что решиться. Хорошо быть богатым, но и плохо. Плохо быть нищим, но и хорошо. А в середке ни хорошо, ни плохо — никак. Так и не решился ни на что. Плюнул себе на сапоги да и домой пошел.

До самой новой весны жил Ванька в недоумении. Все-то у него из рук сыпалось, все через пень-колоду выходило. Сегодня деньги копит, экономит, как самый распоследний скопидом. Завтра — мотает, направо-налево раздает. То с цыганами кутит, хрустящими червонцами камин топит, то плачет, слезами обливается, грозится в монахи постричься, а хозяйство все на чудотворную икону сменять.

По дому бродит задумчивый, ничего вокруг не замечает, никого не слышит, только иногда встанет, замрет столбом, губами шевелит, руками в воздухе вертит — сам с собой о чем-то рассуждает. Пользы от него в хозяйстве вовсе не стало, один сплошной убыток.

То по рассеянности в квашню сядет, то кабанчика за ворота выпустит, то в горницу угару печного напустит. Два сундука с деньгами опростал начисто, а куда деньги ушли, вспомнить не может.

Вечером сыны за стол усядутся, ложки в руки возьмут, а Ванька вдруг чугунок в сторону сдвинет и давай про жизнь рассуждать, про то да про это. А картоха стынет…

Совсем смурной Ванька стал. Все думает да думает. И чем больше думает, тем более тошнехонько ему жить становится. Мужику думать — себе вредить. Мужик пахать должен, навоз грести, избы рубить, щи хлебать, в церкву ходить, деньги копить, по праздникам гулянки гулять. К умственному делу он не приспособлен. Если начал мужик задумываться, значит, совсем ему худо!

Надоел всем Ванька хуже самой горькой редьки. И стал замечать, что сыны сами на себя похожими быть перестали — песен не орут, матом не ругаются, в кулачки не играются, а только переглядываются, перешептываются, друг дружку плечами подталкивают, тихие, что омут под ветлами. Что такое?

И вот однажды, на покосной делянке, старший сын говорит:

— Ты это, тятька, не серчай, а только отпиши нам землицу, дом да скотинку.

Так бы и упал Ванька от изумления, если бы на пеньке не сидел.

— Как так отпиши?

— Да так и отпиши. Поделим землицу по справедливости, чтобы каждому по куску досталось. И каждый свой кусок пахать-сеять станет!

— Да как же так? При живом-то отце!

— Ты сегодня жив-здоров, а завтра помер…

Хотел Ванька старшего сынка проучить, хотел по уху кулаком стукнуть. Размахнулся. А сын ту руку поймал и пальцы сжал.

Волком смотрит, зубами от злости скрежещет, счас в глотку вцепится.

— Ты это брось, батька. Наши кулаки поболе твоих будут. Будя над нами измываться. Будя деньги мотать!

Дергает Ванька руку — выдернуть не может. Ни сдвинуть, ни пальцем шевельнуть, словно на нее валун стопудовый накатили! Сыны придвинулись стеной, кулаки сжали, глазищами сверкают — того гляди бросятся, растерзают. Только младшенький в сторонке сидит и грустно так про себя улыбается.

Видит Ванька — некуда деваться. Либо земли лишаться, либо жизни. Он бы и жизни не пожалел, зачем она ему без радости, но только земли от того все одно не прибудет. Сник Ванька, лицом посерел, молчит. Только слезы по усам и бороде текут, капают.

— Так-то лучше, — говорит старший сын, — ступай теперь домой, на печку залазь да спи себе, покуда мы обратно не возвернемся. Там теперь твое место! А вы, братья, берите мерку и идите поле делить. И пусть каждый получит ровно столько, сколько ему годов. И будет это справедливо, потому что кто старше — тот на землю нагорбатился больше. По страданиям и награда!

Отправились братья поле мерить, межи пахать, а отец домой побрел.

Пришел Ванька домой, взял в руки черпак, воды испить, заглянул в кадушку да и обмер. Кто ж это из воды глядит? Лицо в морщинах, что поле в бороздах, седина паклями торчит, глаза слезами сочатся. Неужто он? Мотнул головой — отражение отозвалось.

Точно он! В минуту постарел. Был мужиком крепким, борода лопатой, голова черна что смоль — стал дряхлым старцем.

Сел Ванька на скамейку, руками щеки обхватил, заплакал горько. Поплакал-поплакал да и полез на печку, где ему жить определили.

Вечером сыны пришли. Шумят, галдят, пятками о половицы стучат, скамейки двигают. Землей от них пахнет, травой и ветром. Вытащили на середину избы стол, достали бутылку самогона-первача, капусты квашеной, огурцов соленых. Едят, чавкают, рыгают, горилкой запивают, хохочут, батьку ругательски ругают.

— Кабы не кротость моя — зашиб бы батьку до смерти, — говорит старший брат. — Сколько он крови нашей попил, сколько шишек-синяков понаставил — не перечесть!

— И мы бы зашибли, — одобрительно кричат братья и кулаками по столу колотят.

Ванька на печке в дальний угол схоронился, старым тулупом накрылся, преет и так думает:

— Вот ведь как получается, я ж для них жил, для них старался, и они же меня забить до смерти хотят. Я копейку к копейке богатство добыл, а они стервозятся, страданий моих не принимают. Где справедливость? Как же можно, чтобы дети единокровные отца жизни лишить могли!

А только чувствует Ванька — не пугают сыны, не шуткуют, всерьез говорят.

Братья пьют да хмелеют, хмелеют да в злобу входят, в злобу входят да на ком ее сорвать ищут.

— А вот неправильно это, что старшему земли больше, — говорит средний брат, — неправильно, и все тут! Поровну земли всем! По-ров-ну!

— Точно! Поровну! — кричат братья. Закипает в них кровь, на горилке замешанная, в голову бросается, глаза застит пеленой черной.

— Не бывать по-вашему, — говорит старший брат, — я теперь заместо батьки буду, вы меня слушать-почитать должны!

— А вот мы тебя взашей! — грозят братья, да уж и не грозят, а скамейки роняют, рукава закатывают.

— А вот мы счас посмотрим, кто здеся главнее.

Пошла потеха! Только кости хрустят да кровушка брызжет.

Попортят избу, расстраивается Ванька, разнесут по бревнышку.

Только слышит вдруг, кто-то ногой стенку скребет, на печку лезет. Замер Ванька, затаился. Как ни горька жизнь, а помирать боязно. Счас вниз стащут и забьют!

Тычет его кто-то пальцем через овчину.

— На-ка, тятька, покушай, — подает младший сын хлеба кусок и огурец соленый.

Взял Ванька и хлебца и огурец, а есть не может.

— Ничего, тятька, образуется. Братья пошумят да утихнут, — успокаивает его младший сынок, — до сего дня жили и завтра не помрем.

Так и просидели они на печке всю свою ночь.

И пошла у Ваньки жизнь — ни хорошая, ни плохая, а не понять что. Работать не заставляют, но и есть не дают. Из дома не гонят, но и в дом не приглашают. Прошмыгнул незамеченным — живи, а нет — не взыщи. На сене в сарайке Ванька спит, сеном укрывается, с огорода питается. Когда сынок младшенький хлебца корочку украдкой сунет, когда соседка борща плеснет. Целыми днями лежит Ванька, в потолок смотрит, про жизнь свою вспоминает. А жизнь тоже не понять какая была — то ли плохая, то ли хорошая. То ли была, то ли не было вовсе. Вроде жил как все, а как жил, не помнит.

Полежит Ванька день, а вечером украдкой к дьяку пойдет. Дьяк в их деревне был хоть молодой, да умный.

— Как же так, — спрашивает мужик дьяка, — богатство нажил, а счастья нет? Для сынов жилочки рвал-надсаживал и ими же бит. В чем же причина?

— Так в гордыне твоей, — ответствует дьяк. — В гордыне беда твоя сокрыта. Был ты беден, да по гордыне своей милости не просил. Стал богат, да вдвойне горд — руки ближнему не протянешь, слова доброго не скажешь, хоть прохожий это, хоть сыны твои единокровные.

Жить тебе было некогда, ты сам с собой войну воевал — то с бедностью своей, то с богатством. За войной радость просмотрел, жизни не заметил.

Послушает Ванька дьяка да и опять в сарайку пойдет, прошлое, словно сено прелое, ворошить, года-годинушки перебирать. А вспомнить особо нечего. Все только земля перед глазами, круп лошадиный, жена нелюбая да копейка медная. И все.

В молодости смеялся вдосталь, да беден был. Какая же это радость? В старости богат стал, да грустен. Весь смех куда-то подевался. Казалось, сейчас бы и радоваться жизни, а не выходит, обрыдло все.

Промается Ванька всю ночь, утром на приступочку сядет, на солнышко, отсидит день, дождется ночи и опять думает. Всю-то жизнь свою по минутке переберет, по крупинке перещупает. Когда же промашка вышла? Когда от счастья своего отвернулся? И по всему выходит, что радостней всего Ванька жил, когда ни хозяйства, ни портов лишних не имел, а имел только в карманах ветер, в руках балалайку да перед глазами небо синее. И все-то ему тогда было трын-трава, все-то весело да интересно.

Сидел он на кочке на речном бережку, пальцем по струнам тренькал, и такая мелодия выходила тоненькая, такая сладкая, что сердце от восторга заходилось. Тень-тень-трень-тень… И ничего не надо было, только бы музыку играть да слушать, запахом травы, реки, земли дышать, в даль синюю глядеть и знать, что жизнь длинная-предлинная.

Да неужто в балалайке дело? Или в молодости? В чем радость сокрыта?

И так Ваньке захотелось вернуть те денечки золотые, хоть на часок, хоть на минутку малую, что хоть счас ложись и помирай с тоски-кручины.

И отправился тогда Ванька к купцу, что балалайку у него отцову купил когда-то. Поклонился в пояс и попросил:

— Продай, добрый человек, мне балалайку отцову обратно. Нет мне без нее радости. А я тебя за твою доброту век помнить буду.

Почесал купец в затылке, повздыхал, полез на чердак, где всякая рухлядь да хлам валялись, нашел балалайку, принес, тряпицей обтер и говорит:

— Чего не отдать, коль хороший человек просит. Отдать можно. Бери. За рубль серебром.

Ванька так и ахнул.

— Я ж тебе ее за копейку отдал.

— А это как желаешь. Наше дело купеческое, торговое. Нам себе в убыток торговать не резон. Была цена балалайки копейка, а теперича рубль. Кому товар нужен, с того и спрос. А не хочешь — ступай. Мой товар, моя воля. Как хочу, так и верчу.

— Сбрось хоть гривенник, хоть пятачок, — просит Ванька.

— Нет, — отвечает купец, — балалайка штучная, ручной работы. Звук в ней серебристый, за душу трогает. Счас таких не делают. За копейку ее продавать — мастера срамить.

Поторговался еще Ванька, повздыхал, да и пошел к сынам. Пришел и говорит:

— Все я вам, сыны, отдал — и дом, и скотину, и землицу. Остались у меня рубаха, лапти да крест нательный. Живите в радости, сытости и довольстве, а мне, будьте добреньки, дайте денежку, балалайку отцову обратно купить. А больше я вас ни о чем до самой смертушки просить не стану. И даже на гроб для меня тратиться не надо — закопайте как есть, потому как мне все едино будет, что доски сосновые, что земля сырая.

Растрогались сыны, пожалели тятьку.

— А сколько тебе денежек надобно, батька?

— Так рубль серебром и еще полушку, чтобы струнки новые поставить.

Посудили братья, порядили.

— Нет, — говорят, — кабы ты борону купить удумал или бычка, на худой конец самовар медный, мы бы со всей душой. Ты помрешь, мы их в дело наладим. А балалайка — это баловство. От ней в хозяйстве прибытку никакого. Нам на балалайке тренькать некогда. Нам надобно хлеб растить, детей кормить, медь-серебро копить.

— Да на что мне борона или самовар? Мне балалайка надобна. Нельзя мне без балалайки, — чуть не плачет Ванька, — я бы детишкам вашим играл, частушки потешные пел.

— Нашим детям частушки ни к чему. Им надобны каша погуще да порты покрепче. Твоей музыкой голый зад не прикроешь и брюхо не набьешь. Вот так.

— Что ж вы, сыночки, отца родного не жалеете?

— Вовсе ты, тятька, в глупость впал! Ну зачем тебе балалайка? Тебе помирать не сегодня-завтра, а ты музыку играть наловчился. Ступай себе на печку шептунов в овчину пускать. А нам боле по пустякам не надоедай. А то зашибем.

— Да как же так? Как я без балалайки? Нельзя мне без нее, — хнычет тихонечко Ванька, слезами в бороду капает, сынов за подолы рубах тянет. — Помилосердствуйте, сыночки. Пожалейте старика. Дайте денежку на балалайку. Нельзя мне без нее…

Надоел совсем. Стукнули сыны тятьку кулаком в ухо да и в другое, чтобы не канючил, душу не теребил. Схватили под микитки и забросили на печь, с глаз долой.

Больше Ванька с печки уже не слазил. Враз одолели его болячки да хвори разные. Стали у него ноги дрожать и руки дрожать, да так, что самокрутки скрутить нельзя, корки хлебной удержать невозможно. Глаза бельмами заплыли, видеть перестали. По коже шелуха да короста пошла. Совсем дряхлый Ванька стал. Лежит, охает да стонет целыми днями:

— Ой да ой. Оо-о-ох! Жизь моя горемычная…

Но среди стонов и охов нет-нет да вспомнит про балалайку заветную. Нельзя ему без нее. Никак нельзя!

Как затихнет Ванька, сыны на приступочку встанут, овчину толкнут, крикнут:

— Помер, что ли?

Ванька поднимет голову да и снова упадет. Сыны сплюнут, выматерятся и дальше пойдут. Ну живучий тятька! Уж как скелет высох, в гроб краше кладут, воняет, как рыба тухлая, — а все живой!

И только младшенький сынок то воды ковшик принесет, то хлебца. Но только Ванька ни хлебца не ест, ни воды почти не пьет. Видно, совсем помирать собрался.

— Может, тебе репы пареной или пряника медового? — спрашивает сынок младшенький. — Может, тебе соломки под бок набросать для мягкости?

Ничего Ваньке не надо, только балалайку отцову услышать, струнку пальцем тронуть.

Отправился тогда сынок младшенький к купцу.

— Дай балалайку хоть на денек. Помирает батька, балалайку просит. А как он помрет, я тебе ее верну.

— Я бы дал, да убыток терпеть не могу, — отвечает купец, — вот кабы у тебя рубль серебром был, тогда я всей душой.

— Нет у меня денег. Ничего нет.

— Не может такого быть. У каждого человека что-то да отыщется. Не деньги — так мануфактура какая, не мануфактура — так знакомцы в суде или околотке, не знакомцы — так сестрица-раскрасавица, не сестрица — так руки собственные. Пойдешь ко мне в услужение на год — отдам балалайку. Работать будешь за харчи да за спасибо. Если согласный — бери балалайку сегодня на день, а через год насовсем.

На том и порешили.

Взял сынок Ванькин балалайку, в тряпицу завернул, под рубаху сунул и понес домой.

Ночью, когда братья уснули, развернул и стал тихонечко пальцем по стрункам тренькать. И такая музыка у него нежная, такая сладкая выходила, что даже мыши в подполье скрестись перестали.

Услышал Ванька на печке балалайку, замер, думал — померещилось. Вынул голову из-под овчины — нет, точно, играют струнки, переливаются звуком, словно звездочки в небе.

Тень-тень-трень-тень-тень…

Защемило, защипало глаза. Хорошо-то стало, спокойно. Вернулась тятькина балалайка. Плачет Ванька, слезы на печку капают, и будто горечь с ними выходит. По капельке. По капельке.

Да как же можно было балалайку продавать? Как без сладости такой щемящей жить можно?

А сынок Ванькин уж не слышит и не видит ничего. Припал щекой к балалаечке, щиплет струнки, перебирает пальцами, и так у него ловко, так славно выходит — слушал бы и слушал. Будто не балалайка это играет, а ветер луговой шумит, речка в камнях журчит, птахи лесные щебечут, девки на околице хороводы поют. Тянет Ванька голову вверх, встать пытается. Хочет он сынку своему младшенькому сказать, чтобы не отдавал он дедову балалайку хоть за бычка, хоть за дом, хоть за тыщу рублей. Нельзя балалайки лишаться. Непродажная она. Счастье в ней. Жизнь в ней. Дедова жизнь, Ванькина, сына его и его сынов и внуков. Нельзя без балалайки. Пытается встать Ванька, а не может. И страшно ему, что не выскажет он думу свою заветную, не успеет главного передать. Кричит Ванька, а выходит сип глухой. Перехватило ему глотку тоской смертной, будто удавкой.

— Не продавай балалайку. Не продавай, — шепчет, хрипит Ванька.

И тоскливо ему, что склонилась смертушка над изголовьем, давит костлявыми пальцами на горло, на глаза, на грудь, и сладко оттого, что звучит балалайка, что играет на ней сынок его младшенький, надежда его.

— Не продавай балалайку. Счастье в ней. Не прода-ва…

Вздохнул Ванька, вытянулся и помер. Нету Ваньки.

А сын не видит ничего, не знает, играет, как мед пьет. И кажется ему, что нет на свете ничего слаще музыки этой, что завтрашний день непременно будет хороший, а послезавтрашний еще лучше, что жизнь ждет его длинная-предлинная и все-то в ней будет сплошной праздник.

Все громче играет, все настырней.

Проснулись от того братья, глаза кулаками трут, головами крутят.

— Ты чего, дура стервозная, балалайкой шумишь? Чего, говнюк, спать мешаешь?! — заорали, затопали босыми пятками о пол.

Оборвалась музыка, сжался, затих младший сын Ванькин.

— Нам что ни день в поле горбатиться, хозяйство поднимать, а ему на балалайке тренькать, — гудят братья, — в кусочки ее, чтобы меньше шуму. В щепки, да и в печь!

— Я же не для себя, для тятьки старался.

Тут про батьку-то и вспомнили.

— Ну слава богу, — обрадовались братья, — преставился наконец папашка. Теперь хоть избу от смрада проветрим.

Сволокли братья отца с печки, вытащили в сенцы, там и бросили. Пущай до утра полежит в прохладце.

Лежит Ванька на полу земляном между кадкой с водой и поганым ведром. Ноги завернулись, руки раскинулись, бороденка вверх задралась. Лежит не дышит. Ни горе его не трогает, ни счастье не тревожит. Сидит рядом с ним сынок его младшенький, к груди балалайку прижал и тихо плачет, то ли от жалости к тятьке, то ли от побоев братовых. Капают слезы на балалайку, позвякивают струнки, словно капель весенняя. Дзинь-дзинь-дзинь. Прощай, тятька, прощай навек.

Утром встали братья, позевали, почесали подмышки, завернули батьку в рогожу старую, сволокли на погост, закопали и пошли в поле работать. Некогда им, хозяйство у них, дети, заботы. А теперь одной заботой меньше стало…

А балалайку, как обещались, в щепу расколотили да щепу ту сожгли. Ни к чему им балалайка, и детям их ни к чему, и внукам. Им пахать-сеять-боронить надо, хозяйство поднимать, доход умножать — жить сытно да счастливо. А балалайка для того инструмент бестолковый. Одно слово — музыка. Тьфу!

Content

Андрей Ильин
Рассказы

Кровь за кровь

Награда за трусость

Как мужик счастье искал

Балалайка