Андрей Ильин

Игра на вылет  [= Секретная операция]

(Обет молчания — 4)

Часть I

Глава первая

Я — разведчик и потому каждое первое число следующего месяца я натягиваю поверх рукавов бухгалтерские нарукавники и усаживаюсь за письменный стол. Не придумай чья-то умная голова этих матерчатых тубусов, разведки просто бы не существовало, так как всякого разведчика можно было бы запросто опознать по истертым на сгибах рукавам одежды. Есть дыра на локте — вот он и вражий агент. Хватай и тащи его в кутузку, и не бойся ошибки. Не будь у меня таких нарукавников, и я бы давно истер свои костюмы и рубахи до дыр, а локти до кости. А пожалуй, что и кости бы исшаркал. Такая работа.

Я сажусь за стол, я беру в пальцы ручку и начинаю писать бесконечные отчеты, сводки, сметы, докладные, объяснительные, разъяснительные, пояснительные и т. д., и т. п.

Для разминки начинаю с самого легкого.

«…На ваш запрос номер… от… отвечаю… …В дополнение к ранее данной информации… …Требуется уточнить следующие положения представленного перечня… …Высылаю подтверждение… Прошу подтвердить получение… Прошу подтвердить получение подтверждения…»

Голова вспухнет от всей этой входяще-исходящей бюрократии. Ладно бы просто отписки накатать, так ведь еще каждую строчку, каждую букву и запятую надо зашифровать, черновики, если таковые есть, уничтожить не позднее чем через пять минут после написания. Чистовики замаскировать под обыкновенное письмо — «посылаю тебе весточку от дяди Пети…», «картошке нынче вышел неурожай, собрали чуть не меньше, чем посеяли…», «соскучилась ужасно, с нетерпением жду встречи…», — а его, это письмо, еще придумать надо, выверять стилистически, насеять убедительных орфографических и синтаксических ошибок и написать левой рукой незнакомым, еще иногда и женским почерком!

Ну что, не заболят пальчики и то место, на котором творишь от такой неблагодарной — на одно полезное слово полета отвлекающей шелухи — писанины? Льва Толстого бы в мою конспиративную шкуру. Посмотрел бы я, как великий прозаик, скрипя зубами, водил бы ручкой по бумаге, изображая каракули второклассника Левочки: «…А вчера, Вовка, я ходил в киношку…» Это тебе не «Анну Каренину» жену заставлять набело переписывать. Здесь самому трудиться надо. И форма, то есть почерк, ошибки и кляксы, никак не может быть хуже содержания.

И это еще не все. Интересно, как бы любимый классик отнесся к тому, что каждый написанный им лист надо брать исключительно пинцетом и перед отправкой окунать в раствор «самоликвидатора», запечатывать в специальный, но внешне совершенно обыкновенный конверт и каждый такой конверт вскрывать в лучах особой лампы или, если требуется особая секретность, в сложного состава газовой среде. А если вскрыть просто, то на письме останется только: «Погода у нас хорошая, люблю, целую, жду, Маша…» — и ничего больше.

Так что слизывай, Резидент, клей с конвертов, не ленись. А иначе нельзя, в другом виде наша почта конспиративную корреспонденцию не принимает — только в стандартных, с маркой конвертах и разборчиво написанным индексом. Будь ты хоть трижды суперагент.

И все оттого, что нет у Конторы денег посылать по каждому пустяку курьеров на места. Смета, видите ли, не позволяет. Контора не милиция, не прокуратура и не Безопасность. Нет у нее лишних ставок, так же как и самой нет. Выдумывать специальные шифры, чернила, самоликвидаторы и липовые адреса, заставлять Резидентов кропать идиотские «народные» письма — средства есть, а пустить почтальона — нет!

Хотя, с другой стороны, курьер тоже не подарок. Когда пишешь письма — трудишься руками, когда идет спецсвязь — все больше ножками. Отыщи тайник, продублируй тайник, сохрани тайник, отследи окрестности. Минута в минуту уйди, минута в минуту приди, и чтобы, не дай Бог, не увидеть курьера даже со спины. Но чтобы опять-таки, не дай Бог, не допустить к контейнеру постороннего любопытствующего зеваку. И снова, но уже в другом месте, отследи, сохрани, изыми встречный контейнер.

И на каждом этапе возможны как случайные, так и запрограммированные вражьей стороной и коллегами по плащу и кинжалу проколы. Чем больше цепочка контактов, чем большее количество людей в ней завязано, тем выше вероятность провала. Известен случай, когда конторского почтальона, подозревая в нем иностранного шпиона, пасла местная Безопасность и в момент закладки «посылки» взяла под белы ручки, предвкушая большой успех, повышение по службе, награды, денежные поощрения и прочие блага. Самоликвидатор, конечно, сработал, превратив внутренности контейнера даже не в пепел, а в стерильную пустоту. Почтальон, конечно, изобразил глухонемого олигофрена, выполнившего просьбу незнакомого, первый раз им виденного прохожего, но дело получило нежелательную огласку.

С тех пор начальство предпочитает пользоваться обычной почтовой связью. Дешево и сердито. Ни новых и потому опасных своей осведомленностью людей, ни связанных с командировками и конспиративными мероприятиями дополнительных расходов. Бумага, ручка, Резидент и немного техники — все что надо для успеха. А каково Резидентам кропать многостраничные, ради двух предложений собственно информации, письма несуществующим родственникам и любимым, их волнует мало.

Но все эти входящие-исходящие еще ничего. Это, как я сказал ранее, только прелюдия. За ней следует бухгалтерия. Сколько выдано наличных денег на период текущих операций? Сколько истрачено? Сколько в остатке? Сколько отдельно по статьям?

Удивительное дело — организации нет, работников нет, а бухгалтерия есть! Фантасмагория современной забюрократизированной жизни. Говорят, на заре Конторы обходились без всякой отчетности. Получали денег сколько требовали, использовали как хотели. Но потом здравый государственный смысл восторжествовал. Как это может быть? Средства, и немалые, выделяются, тратятся, а кто их приходует, учитывает? Кто контролирует? Так можно докатиться до черт знает чего! Так можно себе зарплату начислить выше министра, что очень обидно для министра. Не пойдет! Развитая экономика — это учет и контроль за тем учетом! Получите главбуха и пять расчетчиков! И пусть все будет как положено.

Но секретность? А это как угодно. Можете их под одной крышей не селить и не знакомить. Вы же разведчики. Что вы, ничего придумать не сможете?

Вот так и объявилась в нашем почтенном учреждении бухгалтерия. Не убереглись. Уж как мудро задумывалась Контора — официально не существующая, укомплектованная исключительно живыми мертвецами, призванная исполнять внутри страны особо конфиденциальные задания без оглядки на мораль и закон, и потому истинно действенная организация, а и ту перемололи жернова бюрократической машины.

Первоначальные единицы исполнителей превратились в десятки. Эти десятки обросли чуть ли не сотнями хозяйственной и вспомогательной обслуги. Обслуге потребовался начальственный надзор, а тому начальству свое начальство. И каждая из этих дополнительно возникших штатных единиц, естественно, возжелала сладко кушать, тепло одеваться, мягко спать и иметь крышу над головой. И что занятно, они, слуги народа, все эти блага получили, а агенты, ради которых и создавалась Контора, — нет. Оно и понятно, спецы были предусмотрительно вычеркнуты из нормальной жизни, лишены фамилий, имен биографий и на том основании лишены еще и всех гражданских прав. Может ли давно захороненный покойник, ссылаясь на параграфы Конституции, требовать себе жилье и пенсию? Нет! А вот живой бюрократ может. И не без успеха.

Случился очередной парадокс — кто дело делал, кроме дырок в теле от вражьих ножей и пуль, ничего не заимел. Кто был призван их обслуживать — ест-пьет с серебра, голландским сыром в вологодском масле катается и в ус не дует!

Удивительно только, как при всем при этом удалось, совмещая несовместное, и интересы чиновников от разведки соблюсти, и Тайну существования Конторы охранить, и еще службу сладить?

А вот так и удалось. Успели умные, болеющие за дело больше, чем за личное благополучие, конторские головы понять неизбежность проигрыша в борьбе с государственной машиной. Поняли, погоревали да и сдали без боя бюрократам самый жирный кусок, оставив себе лишь не пользующиеся спросом работу, риск и право на смерть. Тем и спасли Контору от жадных посягательств. А начни они борьбу за штатное расписание и дополнительные субсидии, выяснение отношений на ведомственных коврах неизбежно потянуло бы за собой разглашение Тайны, и превратилась бы Контора в заурядное, каких десятки, подразделение Министерства безопасности или МВД.

А так выстояли, оберегли суть, отбросив, словно почуявшая опасность ящерица, финансово-хозяйственный хвост. Без издержек, конечно, не обошлось. За право свободно работать пришлось платить дополнительной кучей ежемесячно требуемых отчетов и отписок. Чиновники, они тоже люди честные, за просто так деньги получать не желают. Вот и выдумывают новую, в лучшем случае бесполезную, а в худшем мешающую делу, работу. Но к этому все уже почти привыкли. Смирились, как лошадь, тянущая тяжелогруженую телегу с сидящими на ее хребте слепнями.

Так постепенно сложилась удивительная, но, в общем-то, обычная для закрытых учреждений ситуация: Контора живет отдельно, ее обслуга и материально-техническое начальство — отдельно. Но как бы вместе. Первые знать не желают вторых. Вторые очень желают знать, но не имеют права, потому что знать о Конторе не может никто, кроме трех-пяти избранных лиц в руководстве страны. Вот и приходится бедным чиновникам не покладая калькуляторов и скоросшивателей трудиться под вывеской различных жэу, СМУ и конструкторских отделов липовых учреждений на организацию, о существовании которой они не подозревают, но контроль над работой которой успешно осуществляют! Спроси их: есть Контора? Только глазами растерянно заморгают. С ума свихнуться можно!

Отсюда и некоторая комичность во взаимоотношениях Конторы с… Конторой.

Скажем, выписывает Иванов командировку в город А. Но сам в бухгалтерию за командировочными не идет, так как на прошлой неделе он же получал причитающуюся ему для поездки в город Б. сумму, но под фамилией Петров. А в позапрошлую — Кузнецов. И так до бесконечности. Не может он явиться в кассу лично, потому что собственной личности у него нет или, наоборот, их чересчур много. Поэтому деньги бухгалтерия никому в руки не отдает, а помещает в специальный кофр, который курьер (вот еще одна штатная единица для начальственных отпрысков) везет в соседний район или город и оставляет в условленном помещении. Утром деньги из кофра исчезают а взамен их возникает соответствующая роспись в ведомости. И все к этому привыкли, и ни у кого такой порядок не вызывает удивления. Ну просто так принято, чтобы работу бухгалтеров облегчить, чтобы у окошечек касс очередей не отдавать.

Или вот, скажем, сижу я, заполняю для неведомого мне бухгалтера бланк списания материально-технических средств. Или, напротив, рисую требование на получение со склада изделия 325 УГКМ-7 в количестве шесть штук. Но это я знаю, что изделие 325 УГКМ-7 есть не что иное, как обыкновенная, любимая всеми граната «Ф-1» с приданными ей, укороченного — односекундного и замедленного — десятисекундного действия, запалами. Но бухгалтер-то этого знать не может! Не положено ему этого знать. Он может лишь подозревать в данной позиции строительный мастерок, или бетономешалку, или повышенной разрешаемости осциллограф. А может, ничего не подозревает. Может, ему это все глубоко безразлично. Бумажки со стола на стол перекладываются, зарплата начисляется и исправно выдается, чего еще надо? Может, этот бухгалтер, сам того не подозревая, усвоил главную заповедь Конторы: меньше знаешь — спокойней и, главное, дольше живешь.

Но даже если бы он был сверхлюбопьгген, ничего бы выяснить все равно не смог. Как можно догадаться, что скрывается за очередной аббревиатурой ДГСП-217-ШГК, не заглядывая в расшифровку? По стоимости? Так цифры в графе «цена» истинной цене не соответствуют! Все они изначально умножаются или делятся на сменяемый раз в квартал коэффициент, о котором знает только оперативное конторское начальство.

И выходит из всего этого замечательно веселая карусель, когда начальник снабжения вдруг требует срочный отчет по использованию изделия АПС-7-17 (всего-то патроны к пистолету Макарова), не подозревая, что это за изделие, для чего и откуда оно было получено и куда и с какой целью использовано. И получается, что этот начальник нужен как пятое колесо в двухосной телеге. Но все же нужен. Иначе кто вместо него будет получать зарплату, ежемесячную и квартальную премии, выслугу и профсоюзные путевки в Крым и подарки детям на Новый год? Некому. Потому что агенты делом заняты и в профсоюзе по понятным причинам не состоят. Только на него одного и надежда. Только он единственный и выручит.

Ходит в стенах Конторы устойчивая легенда, что попыталась как-то раз хозобслуга ввести в обиход табелирование и нормирование неведомых им работ, производимых неизвестными же работниками. Чтобы все чин чином: чтобы табели, договоры подряда, ОТК, соцсоревнование и пр.

Скажем, последовал сверху приказ пресечь деятельность одного особо вредного и неухватываемого законными методами мафиозника. Нормировщик выписывает научно обоснованный наряд на производство работ. Кладовщик выдает соответствующий инструмент — ну там пистолет с глушителем, кило пластиковой взрывчатки или поллитровую банку с ядом. Нарядчик отмечает по сдаче и выемке пропуска время начала и окончания работ. ОТК, отсматривая изрешеченный пулями или отравленный труп, принимает или бракует исполненную работу, грозя заставить переделать ее во внеурочное время. Бухгалтерия начисляет зарплату… Так, что ли?

И ведь, самое поразительное, я не иронизирую! Было нечто подобное. Не раз обслуга пыталась ставить вопрос «об упорядочении работы отдельных производственных подразделений и повышении роли отчетности и производственной дисциплины…». Ставился! Ей-Богу не вру!

Говорят, тем только и смогло уберечься от предложенной разрушительной реорганизации оперативное начальство, что допустило разглашение части служебной информации, удачно подставив под удар нескольких наиболее рьяных и тем опасных хозяйственных администраторов. Узнали хозяйственники то, что узнавать им было никак нельзя.

Закон сохранения Тайны развязал мудрым оперативникам руки. И как ни морщились высшие правительственные кураторы, пришлось им для восстановления режима секретности давать добро на применение чрезвычайных мер безопасности.

Администраторы еще не успели сообразить, какую выгоду можно извлечь из вновь узнанных фактов, не успели ими с женами поделиться, а Контора уже и следствие провела, и меру пресечения определила.

Так и не нашли хозяйственники, где применить свои знания. Не успели. Кончился их чиновничий век. Вместе с человеческим. Каждый защищается как умеет. Контора умеет то, что умеет. Причем умеет это много лучше других. Поехали хозяйственники на какую-то случайную — по обмену опытом — конференцию да и свалились с моста на железнодорожный путь. Отказало что-то в машине. Погибли. Один водитель каким-то чудом остался жив.

А вы как хотели? На войне, как на войне, хоть мировой, хоть бюрократической. Самое замечательное в этой истории, что смету на свою ликвидацию, и складские требования на получение соответствующего количества и назначения изделий, и даже премии за использование этих изделий они подписали сами! Собственными руками! Ну, не знали они, что такое УПСТ-д-1518 и для чего предназначено. Ну, не догадывались, с чем связана очередная хоздоговорная работа Петрова с Ивановым. Поинтересовались только:

— Вы уверены в необходимости именно такого количества изделия и именно такого наименования?

— Да, — ответили им. Они и подписались. Наверное, это был самый полезный для дела приказ из всех подписанных ими за долгие годы безупречной, на ниве администрирования, службы.

Вот такая грустная история. По крайней мере так ее рассказывают. Может, кое-что и приврали, но в общем и целом дух бюрократических войн, бушевавших внутри Конторы, передали точно. Я сам тому свидетель. И еще мой стол и быстро истощающиеся в ручках чернила! Короче, сказка — ложь, да в ней вполне определенный, вполне конкретным молодцам намек.

Чиновники почили, но заведенные ими порядки остались. За что нам, рядовым исполнителям, и приходится ежедневно отдуваться. Ну не вырезать же в самом деле всю бухгалтерию и складскую обслугу.

Все с бухгалтерией. Сил больше нет! Пора переходить собственно к делу. Что у меня там сегодня? Обзор состояния легальных и законспирированных политических течений и партий? Это просто. Продублируем данные, представленные в прошлом отчете. Партии не тараканы, быстро размножаться не умеют. На досуге, если такой представится, разберемся подробней. Строго говоря, это вообще не нашего ведомства дело. За это голова должна болеть у Безопасности.

Обзорная информация по соседним регионам. События (естественно, не те, о которых пишут в газетах), перегруппировка наиболее влиятельных политических и хозяйственных фигур, планируемые мафиозными кланами крупные операции, опасные ниточки, уходящие в подведомственный мне регион… Обычная оперативка. Эти листочки надо будет посмотреть повнимательней.

Разрешение на запрос номер… от… А если говорить по-простому, на физическую ликвидацию двух, особо вредных, много раз проскакивавших меж пальцев милиции и Безопасности, наркобанд. Давно я его ждал. Эти ребятки, по совокупности совершенных ими преступлений, уж лет пять лишку гуляют по этому свету. Да еще на три недели пережили сами себя благодаря нерасторопности конторских бюрократов, уточнявших, не будет ли подобная операция в ущерб интересам моих коллег в соседних регионах и не задействованы ли преступники в какой-нибудь хитрой, неведомой покушающемуся на них Резиденту, но очень важной для Конторы интриге. Оказалось — нет. Чистенькие бандиты, стерильные, в связях с Конторой не замеченные. Так что теперь им недолго осталось. Я судебную процедуру затягивать не собираюсь. Сегодня приговор, завтра, в крайнем случае послезавтра — исполнение. Операция давно распланирована и подготовлена, единственно возможная апелляция отклонена. Так что — пожалуйте бриться!

Я год потратил, разводя одну удачливую и сплоченную банду на две конкурирующие. Я голову сломал, как их стравить друг с другом. Пять сценариев перепробовал, пока за живое не задел. Зато теперь страсти накалены, дальше некуда — шерсть на загривках дыбом, пасти оскалены, хвосты землю метут. Не хватает только спорной кости, брошенной в середину стаи, чтобы они глотки друг другу перервали. И такая косточка у меня есть. Сладкая косточка, сахарная, от такой отказаться невозможно. Завтра я ее и брошу. А через несколько дней баланс подведу — сколькими преступниками меньше стало и вообще остался ли кто-нибудь. Крысиные драки, они кровавые. Это не наш самый гуманный в мире суд. На тех разборках меньше вышки не дают и раньше, чем последние кишки из брюха противной стороны выпустят, не останавливаются. На то и расчет. И перегруженным правоохранительным органам, которые одной рукой бандитов ловят, а другой отпускают, реальное вспоможение. Этих моих клиентов они уже ловить и амнистировать не будут.

Вот этим я и займусь. А оставшиеся конторские бумажки после, на досуге, досмотрю. Больно уж их много для одного, не обремененного секретарским аппаратом Резидента.

Я вышел на улицу, сел в первый подошедший трамвай, отъехал восемь остановок (в следующий раз отъеду пятнадцать и в другую сторону, уводя возможную — всегда возможную! — слежку подальше от логова) и из отдельно стоящего телефона-автомата позвонил по известному мне номеру. Я сказал только одну условленную фразу: «Это база? Простите, ошибся». Ее было достаточно, чтобы находящийся по другую сторону телефонного провода мой помощник все понял.

Этот помощник, с которым я работал уже пять лет, никогда не видел меня и никогда не видел завербовавшего его промежуточного агента. Человека, который с ним работал, не стало через неделю после подписания «контракта». Таковы правила Конторы — посреднические звенья убираются, разрывая цепочку конспиративных связей на отдельные, трудно состыкуемые звенья. Такой подход обеспечивает сохранение Тайны. Нет, посредник убит не был, лишние, необоснованные необходимостью трупы Контора не поощряет. Каждая насильственная смерть — это впечатанный в чью-то память и потенциально ведущий к Конторе след. Если насилия можно избежать, его лучше избежать. Но даже самой призрачной возможности утечки информации тоже следует избежать. Парадокс. Если следовать взаимопротиворечащим законам Конторы, то посредник не должен быть убит, но и не должен жить, так как только смерть носителя информации может гарантировать сохранение Тайны. Как выпутаться из подобного положения?

Очень просто. Контора для посредничества вербовала живых покойников. Она тщательно просеивала архивы онкологических клиник, выявляла безнадежно больных бывших работников служб Безопасности, знакомых с основами конспирации, накачивала их сильнодействующими, но не затуманивающими сознание наркотиками и отправляла на последнюю в их жизни операцию. Взамен после успешного завершения задания посредники получали квартиры для своих близких или все желаемое, что могло хоть как-то скрасить последние дни их жизни. Осечек не было. Вербовщик выполнял свою, как ему внушали, необходимую для безопасности государства, которому ой много лет верой и правдой служил, работу и умирал навек унося с собой опасную информацию. Цепочка прерывалась.

В дальнейшем все контакты со вновь завербованным агентом носили обезличенную форму. Он через тайники получал четко сформулированные задания, по телефону — подтверждения, по исполнении — заработанные деньги. Деньги были обязательным условием игры. Деньги выдавали, даже если агент от них, по идейным или еще каким соображениям, отказывался. Фанатизм в привлеченных работниках Контора не приветствовала. Фанатизм, в отличие от материальной заинтересованности, хуже поддается прогнозированию, так как замешен не на расчете, а на эмоциях. Кроме того, выплаченные за услуги деньги служили дополнительным рычагом давления на взбунтовавшегося агента. Его всегда можно было подставить, продемонстрировав соответствующие ведомости людям, против которых он работал, но которые продолжали считать его своим добрым приятелем.

Через четыре-пять лет агент консервировался и по возможности, — а возможности у Конторы были неограниченными, — переводился в максимально удаленный от места его деятельности регион, под присмотр служившего там Резидента, или скоропостижно умирал от какой-нибудь случайной хвори.

Мой агент выхаживал свои последние перед сменой географии месяцы, хотя об этом не догадывался. Если я хотел его использовать с толком, мне надо было спешить.

Вечером в городе прозвучали первые выстрелы. Трое вооруженных автоматическим оружием неизвестных расстреляли автомашину «волга», в которой находилось несколько человек. Двое скончались на месте, один умер по дороге в больницу.

Наживка сработала, операции был дан ход. Согласно моим расчетам, следующие потери должна была понести противная сторона. Глубокой ночью взлетел на воздух известный, расположенный вблизи вокзала и торговавший импортной аудио— и видеотехникой павильон. Страсти разгорались. В ближайшие день-два смерть должна была дойти до средних командиров, а чуть спустя вывести на дуэльный поединок главарей. Так задумывалась интрига.

Ежеминутно по своим каналам я ждал подтверждающей информации. Но ее не было. Дело застопорилось, ограничившись громкими, но не нанесшими серьезного урона преступной верхушке автоматными очередями и взрывом павильона. Я ничего не понимал.

Разъяснение пришло с двух сторон — с очередной «подслушки» и с донесением агента, переданным через тревожный почтовый ящик. Информация, если ей верить — а как ей не верить, когда она подтверждена двумя независимыми друг от друга источниками, — была в высшей степени удивительной. Начавшееся было кровопролитие было остановлено волей вдруг объединившихся городских преступных авторитетов. Такого еще не было! Обычно авторитеты, соблюдая негласный нейтралитет, в чужие междуусобные разборки не встревали. Когда двое дерутся, третий не лезь! И вдруг такое трогательное исключение из правил. Наверное, случилось что-то экстраординарное, если вышедших на тропу войны бандитов совместными усилиями убедили зачехлить вытащенное оружие. Стрельбу и взрывы предложено было отложить на несколько дней, до проведения общего преступного сходняка. После — пожалуйста, в свое полное удовольствие, а пока потерпите.

Очень меня заинтересовало это сборище. Пожалуй, впервые я наблюдал объединение разнородных преступных формирований под единые знамена. Конечно, подобные сходки случались и раньше, но никогда не перекрывали они текущих бандитских дел.

Не присутствовать на сходке своими ли, чужими ли ушами для меня было бы непростительной глупостью.

«Узнать место, время, состав», — поставил я задачу спешно мобилизованным агентурным силам. Через несколько часов я располагал исчерпывающими сведениями о запланированной сходке. Но было поздно. Сходка состоялась. Без моего участия. Я не успевал за развитием событий. Я проигрывал.

«Любым путем, с максимально возможной точностью желательно по минутам, восстановить содержание встречи», — выдал я новое распоряжение. Именно сейчас по горячим следам, пока сходка не обросла интерпретациями и легендами, пока в шелухе самовосхвалений еще можно отыскать зерно правды.

Постепенно, из десятка переданных мне разноречивых рассказов, пересказов и мнений я, словно художник из осколков мозаики, собрал картину, которую мог считать приближенной к истине. Инициировали встречу мало кому известные, но с серьезными рекомендациями, московские гости. Интересовала их ни много ни мало — местная тюрьма. В ней, по их сведениям, в ближайшее время, а если быть совершенно точным, то через шесть с небольшим месяцев, должно было случиться выступление угнетенных преступных масс, которым требовалось организовать поддержку извне. Без местных сил это сделать было затруднительно. Московские эмиссары давили на профессиональную солидарность и воровскую честь, подкрепляя свои слова солидными финансовыми вливаниями и добротно сработанньм планом. От местных коллег требовалось немного — обеспечить поддержку, наладить каналы обмена информацией, снабдить бунтарей кое-каким оружием. Коллеги сомневались в успехе операции, ссылаясь на крепкие тюремные стены, охрану, отсутствие прецедентов и пассивность томящихся в заточении соратников, не забывая при этом набивать себе, как знатокам местных условий, цену.

Препирательства продолжались всю ночь, в результате чего финансовый взнос москвичей вырос вдвое, а участие местных рекрутов ограничилось сбором информации и налаживанием надежной связи с тюрьмой. На том и порешили.

Сходка меня разочаровала. Очень она напоминала героико-романтическую оперетку, где главные персонажи в доступной для зрителя, то есть с песнями и танцами, форме разрабатывали невероятные по своей авантюрности планы, мало заботясь о соответствии их реалиям жизни. Поднять бунт, захватить тюрьму да еще организовать массовый побег заключенных, из которых, похоже, московских визитеров интересовали лишь несколько человек? Не слишком ли фантастично и не слишком ли громко для такого пустячного дела, как освобождение из неволи пары осужденных? Им нужен результат или шум?

Настораживало другое — уверенность эмиссаров в скором бунте (прозвучала даже точная цифра!) и легкая отдача крупных наличных сумм. Расставаться с деньгами, не получив ничего, кроме обещаний, взамен, для преступников не характерно. Или они уверены в своих силах — но с чего бы это? Или они преследуют какие-то свои, совершенно непонятные мне цели? В любом случае следует навести кое-какие справки.

Я так понял, что преступников интересует тюрьма. Значит, в не меньшей степени она должна интересовать и меня.

Затратив не самые большие деньги (известно, какие оклады у работников подобных заведений), я быстро влез в служебные документы А/Я номер… То, что я узнал, меня по меньшей мере удивило. Вторую неделю в тюрьме по указке сверху, что называется, крутили гайки. Относительно либеральные правила внутреннего распорядка вытеснялись самыми что ни на есть драконовскими. Переписка и свидания сократились вдвое, нормы выработки в производственных цехах, напротив, поднялись на 25 процентов. Заключенные роптали, писали жалобы, два раза задерживали выход на работы. Создавалось впечатление, что кто-то сознательно и очень расчетливо накапливал в осужденных энергию протеста, сжимал пружину общественного недовольства, чтобы однажды, когда придет время, дать ей разжаться. И все это на фоне нежданно свалившегося на тюремную администрацию сокращения штатов, которое должно было завершиться через… шесть месяцев!

В такие совпадения я не верю. Хотел бы, да не могу. Таких совпадений не бывает! Искусственное взвинчивание заключенных при одновременном снижении надзора за ними и при одновременной же подготовке бунта извне? Дай Бог, чтобы это было только утечкой служебной информации из тюремных канцелярий, которой решили воспользоваться находящиеся на свободе преступники.

Но закручивание гаек? Его-то кто приурочил к предстоящему штатному сокращению? Отчего на этой тюрьме сошлись интересы столь разных епархий: преступной и исправительно-трудовой? Что или кто завязал их в единый узелок? И чего добивается этот кто-то, провоцируя в тихой, провинциальной тюрьме бунт, да не просто бунт, а, судя по планам «освободителей», вооруженный?! Повышения субсидирования? Вот, мол, до чего довели наше ведомство подрезанием смет и сокращениями — с заключенными совладать ухе не можем! Кровь, она быстрее всего открывает государственные кошельки. Против крови не попрешь. В итоге тебе пожалуйста — прибавки к окладам, внеочередные звезды на погоны, квартиры, штатные единицы. Неужели такая игра? Похоже, очень похоже.

А если отвлечься. Какие еще могут быть варианты? Общегосударственное ужесточение режима содержания осужденных — вот до чего довела игра в либерализм. Или прямо противоположная цель — продемонстрировав многочисленные жертвы, требовать смягчения судебных и исправительно-трудовых нравов? Или того круче, кто-то копает под нынешнее правоохранительное руководство — допустили промахи, не справились, распустили ведомство, что вылилось… Во что вылилось? Правильно. И кто сказал, что бунтовать будет одна только наша тюрьма, их ведь по России-матушке разбросано — несчесть! Вот тебе и необходимость странных московских эмиссаров, вот тебе и сроки. А ведь это большая политика. Неужели она добралась и до наших захолустных мест?

Стоп, остыть, подумать еще, может, все гораздо проще и примитивней?

Может быть, но печальный опыт учит меня предполагать худшее. Отработать в сторону простоты, спустившись с небес на грешную землю, никогда не поздно, а вот за тремя соснами леса не разглядеть было бы непростительно. Это школяры и ученые идут от простого к сложному, а наше ведомство — наоборот.

Пусть пока, как рабочая гипотеза, будет политика. В этом направлении я и поведу поиск. Политика — тот камень, который, будучи брошен в самых далеких верхах, разводит круги аж до самых до окраин. Если кто-то собирается играть в такие кровавые игры, то не может быть, чтобы он не наследил на местах. Должен быть какой-то следок. Абстрактной политики, не учитывающей интересов и настроений провинции, не бывает. Всякая политика опирается на народные массы, а народ в одних только столицах не живет.

С чего начнем? С самого простого — с просмотра местных газет и журналов. Где, как не в средствах массовой информации, искать отголоски происходящих в регионе событий. А заодно посмотрим, чем дышит четвертая, журналистская, власть. Если вообще еще дышит.

Разведчики во все времена были неравнодушны к открытым источникам информации — рисковать ничем не рискуешь (ну кто заподозрит тебя в плохом, увидев, что ты мусолишь пальцем городскую бульварную газетенку), а полезной информации в них можно наловить больше, чем в самых секретных сейфах.

Всем спецам памятен хрестоматийный случай, когда перед одной локальной войной из готовящейся к скорым боям страны в сопредельную сбежал не известный никому журналист и предложил там для продажи — кто бы мог подумать! — сверхсекретные сведения, касающиеся дислокации войск. Такой информацией мог располагать только человек, имеющий лапу в генералитете. На поиски источника утечки информации были брошены лучшие силы контрразведки. Разбогатевшего, но так и не успевшего вкусить плодов сладкой жизни журналиста-предателя выкрали и допросили, пригрозив скорым судом и непременным, за измену Родине, смертным приговором. Журналист суда не испугался, заявив, что никакой государственной тайны не крал, что все свои сведения добыл из самых что ни на есть доступных источников. Ему не поверили. Тогда журналист потребовал себе провинциальные газеты и в течение нескольких дней, на глазах у потерявших дар речи контрразведчиков, выведал еще несколько военных тайн.

Его разведывательный прием оказался до смешного прост. Он просматривал колонки объявлений и отчеркивал те, в которых упоминались военные. Скажем: «Командир эскадрона 207-го драгунского полка капитан П. сегодня в час пополудни венчался с мещанкой М. в местной церкви. На венчании присутствовали командир полка С. и прочие (А,Б,В,Г,Д) офицеры». А,Б,В,Г,Д вместе с командиром полка С. и виновником торжества П. вносились в специальную, накладываемую на географическую карту схему. Так постепенно карта страны заполнялась квадратиками полков, дивизий, эскадронов, армий с мелко проставленными в них фамилиями командиров. Журналист в газетах прочитал то, что в полном объеме знал только верховный главнокомандующий! На перетасовку войск и командиров той стране понадобилось несколько месяцев и намного порядков больше, чем заплатил журналисту противник, средств. В итоге война была отложена больше чем на год.

Как не воспользоваться таким опытом! Как не почитать на нежданно выпавшем досуге газетки! Правда, читать мне их придется не как обывателю, не в охотку, не от последней страницы к первой, не от завлекательного криминала к скучной политике, а по особым, преподанным в Учебке правилам, вылущивая из шелухи сотен бесполезных статей, заметок и сообщений интересную мне суть.

В первую очередь рассортируем прессу по принадлежности. Печать слишком важный рычаг власти, чтобы не принадлежать никому. Каждый печатный рупор трубит по чьим-то нотам. В вольные импровизации я давно уже не верю. Игру от сиюминутного настроения может себе позволить разве только редактор жэковской стенгазеты или подобный ей печатный орган с разовым тиражом два с половиной экземпляра. Все прочие дудят на заказ, не всегда явный, но всегда хорошо оплаченный — деньгами, положением, званиями, должностями, душевным комфортом — не суть важно. Короче, по пословице, насчет тех, кто платит и кто заказывает музыку. Характер этой музыки меня в данный момент и интересует. Вкусы, они разные бывают. Кому-то по душе военные марши, кому-то национальные, а кому-то чужестранные мелодии. Уловил мелодию — значит, возможно, удастся мне за парадным блеском трубы разглядеть уши не стремящегося выходить на публику дирижера.

Бывшая областная газета. Наибольший тираж, близость к власти, прекрасная, еще с тех самых времен, приспособляемость к внешним обстоятельствам. Идеальный барометр изменения политического климата.

Отлистаем подшивку месяцев на двенадцать назад. Разведем статьи по полюсам. Негатив — позитив. На полутона внимания обращать не будем. Полутона — это греющие душу обывателя эмоции. Я — профессионал, меня интересуют факты.

Июнь, июль, август, сентябрь, октябрь. Примерный паритет. Баланс интересов. Ноябрь — явное преобладание негатива. Это понятно-в декабре в исполнительной власти произошли перестановки: одних выдвинули, других задвинули. В ноябре, в том числе и с помощью печати, под неугодных рыли ловчие ямы. Городская, две районные и две молодежные газеты подпевали в унисон областной. Похоже, они вдут в одной сцепке. Голоса двух прикармливаемых будущими жертвами второстепенных газетенок услышаны не были. Намеченные жертвы загнали и растерзали. Это все мелочи — борьба за власть на местах. К центру она отношения не имеет. Соответственно не стоит обращать внимания на возмущенные письма с мест. Вряд ли они объективно отображают настроение народных масс. У умного редактора в портфеле всегда отыщется равное количество откликов и «за» и «против», придержанных до лучших времен. Какую подборку требуется — такую и выдаст.

Март, апрель — вхождение во власть новых правителей и, естественно, более миролюбивый тон прессы.

Май — снова равновесие. Власть закрепилась, можно позволить более объективное освещение событий.

Июнь, июль. Пора отпусков, снижение политической активности. Затишье. И вдруг, что это — явное преобладание негатива. Непонятно. Начальственные кресла разобраны, позиции определены, никаких незапланированных событий не предвидится. И тем не менее: повышение цен, невыплаты зарплат, снижение жизненного уровня, разгул преступности — полный комплект. А другие газеты? Убийство, изнасилование, отсутствие денег на ремонт теплоцентрали, пикет пенсионеров на площади. Все то же самое. Что же это происходит? Новые правители пилят сук, на котором сами же сидят? Раньше понятно: было плохо, потому что у руля стояли не те. Но сейчас-то те! И все равно плохо?

Очень странно. Правда, подача негатива мягкая, ненавязчивая, сразу, если не отсматривать все газеты, все статьи подряд, если не разводить их по позициям: черное — направо, белое — налево, — ничего не углядишь. А если разводить, то, пожалуй что, 40-процентный перехлест получится. Сорокапроцентный!

Отчего такой всплеск? Может, я чего в политике центра не углядел? Не перелистать ли центральную прессу? Ну-ка. Негатив — позитив. Право — лево. Что получается? Равновесие. Пожалуй, даже некоторый перебор в сторону покоя.

А у меня, значит, черные тона. Где же раньше были мои глаза? Как я в собственном доме не углядел таких, почти революционных, изменений? Конечно, можно отговориться отсутствием на вверенных мне территориях каких-либо подозрительных событий, на нехватку времени, не позволяющую мне просто так, за здорово живешь, отсматривать в течение нескольких дней, в ущерб оперативной работе, пухлые подшивки газет, наконец, на отсутствие соответствующего приказа. Отговориться можно. Отговариваться все мы непревзойденные мастера, а вот простить себе промашку, нет, нельзя.

Что значит не было событий? Не было — значит, будут. И, похоже, очень скоро. Такие диспропорции в прессе просто так не возникают. Они — как свечение зарниц перед землетрясением. Замигали всполохи на небе — жди скорой катастрофы. А в том, что ты не заметил, не понял, не распознал предупреждения, — только твоя вина и беда. Тебе — не кому-нибудь — погибать под обломками обрушившегося здания.

Наверное, можно в этой ситуации извинить невнимательность простому смертному, но только не мне, профессионалу. На то я здесь и поставлен, чтобы улавливать мельчайшие изменения в политическом климате. А я бурю в упор не распознал! Позор! И что теперь делать? То, что делают разведчики всего мира, — копать, словно крот, вглубь. В моем случае вглубь — это ввысь. Если здесь кто-нибудь и располагает какой-нибудь информацией, то только люди власти. А власть — это не только кресла, но еще, как было во все времена, родственные и клановые связи, покровители и деньги, точнее, большие, еще точнее, очень большие деньги. К ним мне за разъяснением своих подозрений и идти.

Но идти — это не значит одеваться франтом, шагать по улицам, звонить в известные двери и, к примеру, представившись корреспондентом «Дейли телеграф», спрашивать: «Как жизнь, что новенького слышно и как вообще в целом политический климат? Бури, осадков, заморозков не обещает?» Точнее, спрашивать я могу, корреспондента «Дейли телеграф» в дверь сразу не попрут, но и правды не скажут — будут поить водкой, жать руку, улыбаться и радостно орать: «О'кей! Йес!» И тут О'кей, и здесь О'кей, кругом сплошной О'кей и вери гуд. Короче, зае…сь! Но это вам не понять, это непереводимо, это по-русски.

Работа у них такая, что правду на виду держать не резон, себе дороже выйдет. Правда их, как в сказке, за семью дверями, за семью замками, за семью печатями хоронится, и та на поверку выходит ложью. Только у меня, если честно, к тем дверям да замкам давно отмычки подобраны.

Нет, мне не требовалось лазить по сейфам и красть документы с грифом «совершенно секретно» или выколачивать необходимые показания кулачными методами. Мне довольно было ремонтировать телефоны и электророзетки, клеить обои, продувать батареи, выносить урны, подносить и убирать напитки. И все это, заметьте, чужими руками. В результате всех этих визитов на телефонах, батареях, подстаканниках и урнах остаются микроскопические, почти незаметные, но исправно работающие микрофоны.

Причем тех телефонистов, уборщиц, сантехников, референтов и прочую обслугу высоких кабинетов я опять-таки не стремлюсь склонить, как это любят показывать в шпионских фильмах, с помощью подкупа, шантажа и угроз к сотрудничеству. Вербовка — это крайнее в нашем деле средство. Именно на вербовке спецы сгорают чаще всего. А вдруг этот неприметный электрик, кроме основных обязанностей — вкручивать лампочки, — заодно исполняет охранно-контрразведывательные функции и для того и бродит с пассатижами по секретным кабинетам чтобы любопытствующих простачков вроде меня на себя, как на живца, отлавливать. Может, у этого электрика звание полковника Безопасности?

Но даже если он натуральный, стопроцентной пробы электрик, не привлечет ли он после вербовки к своей персоне внимание частыми, через плечо, оглядками, невесть откуда объявившимися на глуповатом лице пронзительными взглядами и походкой японского ниндзя при исполнении служебных обязанностей? Играющий обыденность любитель для цепкого глаза все равно что негритянский баскетболист в толпе европейских гимназисток. Такого захочешь не заметить — не сможешь.

Нет, если и решаться на вербовку, то только первых лиц, а на эту хозмелюзгу фантазию тратить глупо. Они и так помогут. Безвозмездно. Дело-то — пустяк: «клопа» поставить. Это еще проще, чем настоящего пальцем придавить. Говорить не о чем! На такую услугу даже согласия можно не спрашивать.

Скажем, иду я утром за хлебом и случайно встречаю в булочной техничку, убирающую небезынтересное мне помещение. Встречаю и очень вежливо трогаю в толпе рукой: «Разрешите протиснуться». Техничка, конечно, сторонится, пропускает меня, а потом покупает хлеб и идет себе на работу. А на одежде у нее или в волосах застревает на специальной липучке микрофон.

Техничка бродит по кабинетам, трет полы шваброй, а я сижу в трех кварталах от нее в машине и слушаю в плейерные наушники ее вздохи-охи и разговоры с окружающими людьми.

— Маша! — кричит ей соратница по метле. — Ты двадцатый убирала?

— Нет, сейчас пойду. — Вот как раз двадцатый мне и нужен. Спасибо за подсказку. Застучали шаги — лестница. Затихли — идет по ковровой дорожке. Стукнула дверь — вошла. Шуршит веник — подметает пол. Рано. Не хватало еще, чтобы она вместе с сором вымела микрофон. Плещет вода — моет пол. Заскрипели стекла — протирает окна. Зашуршала тряпка — стирает пыль со стола. Вот где-нибудь здесь мы микрофон и оброним.

Я нажимаю кнопку, и липучка сбрасывает микрофон, заключенный в капсулу, имеющую вид соринки, сухого паучка или мушки. Удара микрофона о пол не слышно. Отлично, значит, попал куда надо — на палас или ковровую дорожку. Вот только не выметут ли его завтра во время уборки? А вот за это можно не волноваться — не выметут, даже пылесосом не выскребут. Не такие глупцы его делали, чтобы не предусмотреть подобную возможность. Через шесть часов защитная капсула микрофона изменит свои физические свойства под воздействием окружающего тепла, размякнет, оплавится и под первым же башмаком или щеткой пылесоса расплывется плоской, больше похожей на случайное пятно каплей, которая заодно увеличит чувствительность микрофона в несколько раз и будет снабжать микрофон питанием за счет преобразования световой энергии в электрическую.

Конечно, описанный прием установки «жучка» из простейших, в жизни случаются комбинации и посложнее. Однажды мне пришлось вшивать микрофон в живую канарейку (ох и наслушался я тогда птичьих трелей!). В другой — «терять» в одном кабинете «жука», вмонтированного в элегантное золотое кольцо. Значим был хозяин кабинета, да жаден. На это его и ловили. Нашел кольцо, припрятал, а через пару месяцев на палец нацепил. Так и ходил и по сию пору, поди, ходит окольцованным, представляя действительно из первых рук информацию о своей служебной и интимной жизни. А совсем недавно я подмешал микрофоны в раствор, предназначенный для отделки одного загородного особнячка. Так теперь он, этот особнячок, из любой комнаты кричит в мои наушники громче радиостанции «Маяк», в пору оглохнуть. А чтобы обнаружить те микрофончики — надо полздания демонтировать.

Но и это не самые сложные варианты установки «жучков». Самые-самые — это когда вновь строящееся здание нашпиговывается электроникой еще на заводе железобетонных конструкций, когда в каждой панели перекрытия, в каждой балке, чуть ли не в каждом кирпиче сидит ненавистное хозяину дома «насекомое», а сам дом служит гигантской, сориентированной на приемник передающей антенной. Есть у меня один такой домик, который, даже если его по кирпичику развалить, будет продолжать транслировать голоса строителей, а потом рядовых граждан, растащивших обломки по садовым участкам. Достался мне этот «клоповник», как и большинство местных «жучков», по наследству от моего предшественника. Кто он, как выглядел, с какого времени работал, по какой причине покинул боевой пост, я не знаю, но добрым словом помянул его не однажды. Башковитый был мужик, если под кожу самой Безопасности горсть «клопов» вогнал. А они не любители какие-нибудь. К полусотне охваченных «жучками» его объектов я добавил два десятка своих. Я бы и больше понаставил для облегчения своей резидентской жизни, да уж больно они дорогие. Под такие траты начальство потребует соответствующий результат. Поэтому приходится обходиться тем, что есть.

Только не надо думать, что все мое время уходит на беспрерывное прослушивание транслируемых «жуками» разговоров. Да я бы давно свихнулся от перегрузки, даже имея в распоряжении полсотни помощников. Все гораздо проще. Информация со всех микрофонов через промежуточные усилители поступает на фильтр-приемник, который, нет, не пишет все беседы подряд, а вылавливает из тысяч произнесенных слов несколько десятков кодовых. Это может быть фамилия, адрес, кличка, географическое название и т. п. Прозвучало слово-пароль — сработало записывающее устройство, пошла отметка на специальную информационную дискету. Мое дело — раз в три-пять дней отсматривать дискетку и отслушивать отобранный машиной материал. А его набирается не так уж и много Дело другое, что старые пароли были насторожены на разговоры, мало касающиеся общеполитических проблем. Как-то не очень меня интересовало, как относится к ситуации в стране и регионе конкретный подпольный наркобарон или погрязший в коррупции зам начальника горотдела милиции. Я практику высеивал — кто, что, куда, когда, с кем. А жалуют ли при этом мои клиенты существующих правителей и общенациональный курс или нет, считал не относящейся к делу лирикой. Еще не хватало мне забивать кухонной политической трепотней дорогую записывающую пленку (а это, извините, не какой-нибудь радиоширпотреб — это сверхтонкая стальная проволока, вмещающая тысячекратно больше информации, чем самая фирменная магнитофонная кассета).

Теперь обстоятельства изменились, теперь мне это стало очень даже любопытно. Придется к прежним паролям добавлять свежие. Ну да это дело несложное, был бы результат.

И результат не замедлил себя ждать, и получился он более чем интересным. Десять дней «жучки» передавали информацию, десять дней машина фиксировала разговоры, в которых хотя бы раз звучали определенные мною слова-пароли. Диапазон охвата респондентов был самым широким. Четверть микрофонов вещала с преступных, хотя внешне и очень респектабельных хаз и малин. Еще четверть — из офисов и особняков «крутых», друживших с властью и преступным миром и потому много чего знавших предпринимателей. Еще четверть — из кабинетов, квартир и дач представителей власти и правоохранительных органов. Последнюю четверть «жучков» я оставил работать в ранее заданном режиме. Аврал авралом, а текущую работу запускать не след. Несколько микрофонов я оставил в резерве — на всякий случай.

Отслеживать информацию я начал уже к исходу вторых суток. Девяносто девять процентов зафиксированного материала являло собой полную и безоговорочную чушь. Машина, конечно, умная штучка, но и дура. Ей важно кодовое слово вне связи с окружающим его текстом. Сказал в сердцах муж жене: «Смотри, я могу и власть употребить», — пошла запись, и узнал я, что благоверная городского прокурора вместо того, чтобы ему носки стирать, увлекается феминистским движением. Ляпнул рассвирепевший папаша своему непутевому отпрыску: «Ты еще не Президент, чтобы свои законы устанавливать!» — машина честно зафиксировала.

А кодовых слов я в память ввел чуть не полторы сотни, треть из которых совершенно не соответствовала трибунной терминологии. Я не был столь наивен, чтобы предполагать, что умудренные жизнью властители в разговорах даже с глазу на глаз будут все называть своими именами. Почти наверняка ограничатся намеками и полунамеками. Этот эзопов язык мне тоже пришлось учесть, что на порядок увеличило метраж назначенных мне к прослушиванию записей. В результате у меня набралась очень приличная (не по объемам, здесь как раз все было в порядке — «проволока» могла «скушать» и не такие пространные речи, — а по продолжительности звучания, фонотека. И слушать ее мне, в отличие от любителей-меломанов, приходилось, согласуясь не с желанием, временем и настроением, а единственно только с нравами Конторы — то есть круглосуточно, без перерыва на обед и туалет, до полного выяснения истины или свихм вания с ума.

Вначале я барахтался в тысячах обрушившихся на меня слов, как выбившийся из сил пловец среди штор мовых волн. Я захлебывался, задыхался, пускал пузыри бестолково колотил по воде руками и ногами, еще боль ше оттого уставая и еще меньше имея шансов спастис! Я думал, я не выплыву, не выберусь из этой передряги, но мало-помалу я приспособился к штормовому натиску слов, научился находить более безопасные и скорые к спасению.

Я переделал коды паролей на сложные, состоящие их двух, трех и более словосочетаний. Я научил машину не слышать слово «хозяин», если где-нибудь рядом стояли другие: «гараж», «садовый участок», «крепкий», «хороший» и т. п.; не обращать внимания на предложения, где революционное слово «переворот» соседствовало с «головой» «ногами» или «брусьями». Количество записей резко пошло на убыль. Я усложнил фильтрацию, приказав исключить из внимания женские, детские и… дикторские. Вот уж кто действительно лез в записи — так это радиоприемники и телевизоры. Эти, болтая о политике, умудрялись наматывать на «проволоку» целые передачи! Постепенно я добился того, что машина «слышала» только истинную политику и… анекдоты. Политических анекдотов я собрал — на многотомную антологию хватило бы. А как их исключишь, если даже в самом коротком анекдоте встречается чуть не десять кодовых слов! Получается, что современная и историческая политика моего государства гораздо ближе к устному народному творчеству (устному — потому что в большей степени непечатному), чем к политике как науке. Но это так, попутный вывод. Главное, что я уяснил, так это то, что мои опасения, вызванные просмотром периодической печати, — не плод моего же больного воображения. Кто-то из центра очень осторожно, но действенно дирижировал дестабилизацию региона. И каждый из подслушанных мной властителей невольно привел свое доказательство в пользу этого на первый взгляд абсурдного предположения.

Непонятно, по какой причине были ополовинены кредиты, назначенные для питания местной промышленности и сельского хозяйства. Перекрыты и завернуты в соседние области еще несколько финансовых потоков, которые могли бы при рациональном использовании помочь региону выстоять. А это значит, если спуститься с заоблачных финансовых, оперирующих многомиллиардными суммами небес на копеечную грешную землю, что тысячи занятых в производстве людей, студентов и учащихся будут в конечном итоге оставлены без зарплат и стипендий, умножив армию недовольных нынешним положением дел обывателей. Человек судит о политике в первую очередь по содержанию своих обедов и завтраков, а не по телепередачам. Истина старая — чем легче дома моются кастрюли, тем проще по улицам разливается кровь. Это когда сковородку от нагоревшего на ней жира не отскрести, люди дома сидят. И тематика мыслей у них соответствующая, связанная с перевариванием обильного ужина в раздутом до состояния футбольного мяча животе, а не с шествиями, манифестациями и революциями. Сытые собаки, в отличие от голодных, в стаи не сбиваются и хором не лают. А вот голодные — случается.

Похоже, и здесь кто-то очень заинтересован в громком пустолайстве. Мало что денег нет, вдруг город, вызывая в людях справедливое возмущение, наводнили дорогие элитные продукты, напрочь вытеснив те, что попроще, но и подешевле. И опять странность — продуктовое начальство жалуется на ужесточение санитарно-эпидемиологических требований, на массовую выбраковку крупных партий отечественной сельхозпродукции, а предприниматели в голос радуются неожиданно свалившейся на них партии дешевого импорта. И то и другое вроде бы случайность, вместе — странная закономерность.

Не менее интересные вещи рассказывает милиция (то есть они между собой разговаривают, а я с помощью своих «жучков» слышу). Вдруг (опять вдруг!) в город нахлынули амнистированные местного «розлива», а значит, и прописки, преступники, которым, по идее, еще надо сидеть и сидеть. Прямо бедствие какое-то. Двое уже отличились, отыгравшись за несправедливо, как им показалось, завышенные сроки со своими бывшими судьями, один до смерти избил свидетеля, дававшего на него показания на следствии. Кривая преступности в городе соответственно резко полезла вверх, а кривая премий — вниз. О чем думает власть, подмахивая такие амнистии?

Действительно, о чем? Сопоставляя сотни, казалось бы, не связанных друг с другом, неразличимых для людей ограниченных только своей областью деятельности фактов, я все чаще задавал себе этот вопрос. Кто и о чем думает, раскачивая и без того притопленную лодку моего региона? Кто? И о чем?

Картинка вырисовывалась грандиозная, вроде полного варианта живописно-эпического полотна «Последний день Помпеи». Сотни задействованных в сюжете персонажей, десятки профессионально прорисованных деталей, тысячи «случайных» мазков, суммарно составляющих печальное для региона зрелище грядущей катастрофы. Регион душили. Региону перекрывали финансово-экономический кислород. Сбои в той или иной степени шли по всем сколько-нибудь важным для обеспечения жизнедеятельности человека направлениям. По не бросающейся в глаза «чуть-чуточки» в каждой конкретной области, обвально — если во всех разом.

Заказ на скорый социальный взрыв просматривался с двухсотпроцентной очевидностью. Вопрос — распространяется ли он на весь восток России в целом или затрагивает только мой регион?

Отставив текущие дела, я отправился в самодеятельную командировку по прилегающим областям. На восемь городов я отвел три дня. Большее отсутствие в подведомственном регионе Резидента могло быть замечено и неправильно, а точнее, очень даже правильно истолковано Конторой. Цепочку передвижений я составил таким образом, чтобы не задерживаться нигде больше чем на несколько часов: аэропорт — такси — районная (городская слишком заметно) библиотека — такси — аэропорт. Билеты, паспорта на разные фамилии, простейший грим для изменения внешности заготовил заранее. Теперь главное, чтобы не случилась нелетная погода. Первый город, второй, третий, четвертый — стерильная чистота. Примерный паритет негатива и позитива, то есть соответствие местной печати общероссийскому уровню. Пятый — некоторое сваливание в сторону оптимистичного бодрячества. Похоже, здесь идет закрепление позиций новой администрации. Шестой, седьмой — без изменений. В восьмой я даже не полетел — все и так понятно. Чем-то наш регион выделился из прочих, чем-то понравился. Вот чем только? Географическим положением, экономикой, погодой, физиономией главы администрации? Знать бы.

С чувством еще большего недоумения, чем раньше, я вернулся домой. За время моего отсутствия машина тоже не простаивала, исписав еще с пяток километров магнитной проволоки. Я нацепил на голову наушники. Все то же — недопоставки, срыв, сокращение… Короче — дестабилизация. Этим меня уже не удивить. Подобных фактов я насобирал с избытком. Указал бы лучше кто на организатора всей этой финансово-хозяйственной неразберихи, объяснил, зачем ему понадобилось душить периферийный, не имеющий решительно никакого влияния на политические игры центра регион. Или к нам переводят столицу, а столицу указом Президента отныне объявляют захолустной провинцией? Просто об этом еще никто ничего не знает…

Тупик. Есть куча косвенных данных, указывающих на серьезную, направленную на разрушение целого региона политическую игру, но нет ни единого прямого доказательства, подтверждающего мои подозрения. Мне нужны улики, вещдоки, показания свидетелей, то есть все то, что включает в себя понятие «следствие» и что можно подшить к делу. Без них всем моим догадкам грош цена. Нет доказательств преступления — нет преступления — нет преступников. А я уверен — они есть!

А раз есть, то кто-то и что-то о них должен знать. Не может не знать. Не в космосе же мы обитаем. Проворачивая такую масштабную работу, невозможно не наследить. Дело другое, что я этих следов по слепоте или глупости не вижу. И как увидеть, представить не могу.

Районным следователям, распутывающим бытовые мокрухи, куда проще: не знаешь, что делать, — ступай по домам стучи во все двери подряд, опрашивай всех, кто пусть даже теоретически мог быть свидетелем преступления. Рано или поздно набредешь на зеваку, что-то такое видевшего или слышавшего. А у меня даже домов нет, так как нет конкретного места преступления…

А вот здесь я не прав. Как это нет? Очень даже есть. Целый географический регион. И живут в нем люди, и у них есть глаза и уши, и есть рот, который умеет произносить фразы. Более того, мне даже в двери стучать не надо, я в тех интересных мне квартирах и так присутствую ушами своих «жучков». Ведь если кто и может свидетельствовать в расследуемом мною деле, так это только сильные мира сего. Мне не надо бродить по подъездам, мне довольно нацепить наушники.

То есть снова, уже в который раз перематывая магнитную проволоку туда-сюда, прослушивать многочасовые записи?! Но что мне в них искать сверх того, что я уже слышал?

Именно то, что не слышал! Я был настроен на прием одной, узко сориентированной, информации и мог запросто пропустить другую, которую в тот момент не считал достойной внимания. Человек слышит лишь то, что хочет слышать. Это нормально. Когда вам не нужна квартира, сколько бы возле вас ни предлагали снять дешевую жилплощадь, вы не обратите на эти призывы никакого внимания. Хоть в самые уши кричи! Но стоит остаться без крыши над головой, и вы полунамека на возможность обеспечиться временным пристанищем не пропустите. Потому что слух ваш становится очень избирательным. И память, кстати, тоже — вы еще и о тех комнатах вспомните, что год назад упустили!

И что мне тогда слушать в этот раз? Какую информацию сторожить?

Подумаем. Политика мне уже неинтересна. Равно как и экономика. А интересны мне люди, и не вообще люди, а новые люди, с недавних пор объявившиеся в городе. Не может политическая интрига такого масштаба обойтись без присмотра на местах. Кто-то должен отслеживать ситуацию, снабжать верхи оперативной информацией, корректировать планы действий в случае возможных сбоев. С другой стороны, вряд ли центр будет опускаться до громоздких конспиративных методов контроля, засылать агентов, разрабатывать цепочки связей, легенды прикрытия, организовывать явки и почтовые ящики, когда можно просто приехать и наблюдать ситуацию вполне легально, используя любой ведомственный аппарат, существующий на местах. Ведь никто ни о чем не догадывается и догадаться не может, так как не имеет соответствующей точки обзора, которую случайно обрел я. Но даже если что и заподозрит, то истолкует странную суету человека из центра не более как беспокойством высшего начальства по поводу очередного экономического прорыва, желанием помочь оказавшимся в кризисе младшим коллегам, в худшем случае — смягченной формы ревизией.

Нет, городить им тайный огород — только привлекать к себе лишнее внимание. А это значит, что в городе непременно объявится, если уже не объявился, вполне легальный наблюдатель, назначенный, как говорят в армии, для корректировки огня. Центр откуда-то из-за горизонта будет утюжить обреченный регион тяжелой артиллерией финансово-экономической блокады, а он докладывать результаты и наводить удар на немногие уцелевшие очаги сопротивления.

Его присутствие, если таковое я смогу обнаружить, и будет служить доказательством преступления. Конкретный, во плоти и крови человек — это не абстрактная творящаяся в финансовой и экономической сферах чехарда, которую всегда можно списать на двух-трех облеченных властью ротозеев. Это слова, встречи, перемещения, которые можно запротоколировать и от которых очень непросто откреститься.

Сумею ли я его, одного-единственного, вычислить в миллионном населении города? Если он не нелегал — без сомнения. Иметь такую густую и разветвленную сеть «подслушюн» и при этом пропустить столь масштабную фигуру было бы верхом ротозейства. Не может он не зацепить, не намотать на себя хотя бы одну из расставленных мной по городу ловчих паутинок. А как зацепит, я примчусь, добавлю новые, опутаю его со всех сторон, как паук муху, оплету коконом визуальной и технической слежки и высосу по капле всю интересующую меня информацию. Нет у него шансов укрыться от меня, если он, конечно, существует.

В тысячах метров ранее и вновь записанных разговоров я стал высеивать людей. Любое упоминание о любом вновь прибывшем или собирающемся прибыть в регион человеке я заносил в специальную таблицу. Я искал в стоге сена единственную необходимую мне иголку. Понятно, что на сообщения о приездах многочисленных бабушек, дедушек, дядек и теток я внимания не обращал. Меня интересовали более-менее «официальные» лица. Таких набралось несколько сотен. Проверить всех на принадлежность их к заговору я, конечно, не мог, да это и не требовалось. За меня это должна была сделать элементарная математика.

Я растасовал находящихся в дороге гостей по месту и времени упоминания. Десять предположительных визитеров перекрестились, то есть об их приезде было упомянуто несколькими разными людьми вне связи друг с другом. Об одном сказали почти все, хотя ни его названная должность, ни положение в иерархии государства не обязывали власти к суете. Я отмотал записи назад и прослушал их вновь, но уже более основательно, обсасывая каждое произнесенное слово. Теперь меня интересовал уже не один только факт приезда, но детали, интонации, отношение к излагаемым событиям не подозревающих, что их прослушивают, собеседников. Суммируя впечатления, я обнаружил странные несоответствия: третьестепенное лицо въезжает в город, заранее предупреждая его отцов, что визит его неофициальный, почти частный и афишировать его не следует. Интересное кино получается: визитер — мелкая сошка, но торжества по случаю своего приезда отменяет! Как так может быть? Тут или — или. Или он рядовой Никто, или имеет возможность изменять общепринятые протоколы официальных встреч. Без середины.

А зачем официальному лицу наносить неофициальные визиты, как не с тайными целями? Вот я его и поймал, вот я его и вычислил — инкогнито с секретным предписанием.

Самое интересное, что одновременно с ним и вместе с ним прибывали еще три гостя, о которых упомянуло только одно ведомство — Безопасность, и то вскользь: мол, едет бригада, велено ей оказать полное содействие, а зачем едет, сам черт не разберет, может, даже нас самих и ревизировать. Полномочия самые высокие, а конкре-тики никакой.

Эти трое заинтересовали меня больше всего. Все завязывалось в очень логический узелок. Один легальный координатор и три полулегальных помощника. Первый дирижирует ситуацией, вторые играют по заданным нотам. Не может же в самом деле дирижер одновременно палочкой размахивать, в литавры стучать, в трубы дуть, смычком по струнам скрипки водить и— еще нотные листы перед глазами пианиста перелистывать! У каждого своя работа: кому-то партитуру писать, кому-то ее согласно местным условиям интерпретировать, кому-то свою партию вести, не всегда даже слыша, что играет оркестр в целом. А если композитор или дирижер лично за каждый инструмент хвататься будет, то никакой музыки не получится. Вот на этих троих и на их хозяине я и решил сосредоточить свои усилия.

Делегацию «товарищей из центра» я, как и прочие официальные и полуофициальные лица, встречал в аэропорту Вообще-то встречал не я, а какой-то совершенно неопределенного вида, возраста и положения гражданин, на создание образа которого ушло грима, пудры, клея, краски и прочих наименований косметической и бытовой химии больше, чем потребовалось бы взводу престарелых модниц для поддержания боевой раскраски в течение полумесяца. А к чему мне лишний раз свою физиономию перед потенциальным противником светить? Успею еще примелькаться.

В отличие от основной массы встречающих я держался в стороне. Мне важно было дело сделать, а не свою лояльность, до высокопоставленной ручки раньше других дотянувшись, продемонстрировать.

И точно так же не лезли во всеобщую чиновничью свалку трое вновь прибывших, судя по внешнему облику и манере поведения, моих коллег. Вон они — не низкие, не высокие, не крупные, не мелкие, не красавцы, но и не уроды. Середнячки, абсолютно сливающиеся с серым фоном толпы. То есть такие, какими и надлежит быть агентам спецслужб. Постояли, понаблюдали бурную неофициальную встречу (отсутствие протокола, похоже, выражалось только в том, что не было почетного караула, девушек, преподносящих хлеб-соль, и салюта), посмотрели на часы, зашагали к аэропорту. Там к ним притиснулся какой-то «прохожий» из Безопасности, что-то сказал, завернул в сторону стоящих невдалеке неприметных «жигулей». Вот на подходах к ним я, пожалуй, и буду их отлавливать.

Озабоченной рысцой опаздывающего на последний рейс пассажира я чуть не перед самым носом пересек путь агентам и запрыгнул в дверь стоявшего на остановке автобуса. Агенты сели в машину. Я уткнулся носом в вытащенную из кармана газету. Моя работа была успешно завершена. Полностью.

Дрянь оказались агентишки. Кроме вида и выправки никаких достоинств. Даже глазом не повели, когда я перебегал им дорогу. Даже не заметили, как нацепили себе на башмаки маячки. А теперь их от подошв стамеской не отдерешь, да и не различишь среди прочей налипшей на ботинки грязи. И куда бы впредь эти ботинки ни шагнули, я буду с точностью до десятка метров наблюдать их маршрут. А точнее мне и не надо.

Дома, в лучших традициях английского денди, я облачился в теплый халат, заварил погуще кофе и уселся перед экраном монитора, на который была выведена карта города. В ближайшие несколько суток мне предстояло работать, не отрывая зад от кресла.

Согласен, подобные занятия мало напоминают шпионские подвиги многочисленных книжных джеймсов бондов, но именно они есть основа нашей работы. Смотреть, слушать, сопоставлять, анализировать. 99,9 процента времени уходит на напряжение извилин, и дай Бог, чтобы одна десятая на указательный палец, нажимающий на курок. А вы думали, разведчики умирают от многочисленных, полученных в вооруженных потасовках ран? Скорее от хронического геморроя. Вот там большинство боевых ран и располагается. Уж извините, чем трудимся, тем и мучимся. Не верите, можете поинтересоваться у наших лечащих врачей, они вам точно укажут, где у профессиональных разведчиков гуще всего швов.

А вы как хотели? Попробуйте 60 часов без перерыва просидеть ну хотя бы возле экрана телевизора. Не слабо? Не заболят голова, глаза, а то и прочие места? Не покажется после этого кровавый мордобой отдыхом? А ведь вы будете легкие фильмы смотреть да подремывать незаметно. Мне же предстоит наблюдать на экране чистую геометрию — ползающие вдоль и поперек линий улиц и переулков световые точки курсографов, да так, чтобы каждое перемещение зафиксировать, каждую остановку по секундомеру засечь. Потому что точки эти — не что, иное как мои на сегодняшний, а возможно, и завтрашний день противники. И за любой такой остановкой или изменением скорости движения может стоять разгадка тайны их пребывания на вверенной моим заботам территории.

Центр. Здание Безопасности. Движение внутри здания. Выход. Автомобильное перемещение. Перекресток, 15 секунд — остановка. Перекресток, 8 секунд — остановка. Улица… Пешеходное перемещение. Улица… Расхождение курсографов. Первый — автомобильное перемещение. Второй — пешеходное. Третий — завис на пересечении улиц… Понятно — двое работают, один страхует.

Улица… Переулок… Остановка 65 секунд… Схождение курсографов… Расхождение… Автомобиль… Снова автомобиль… Перекрестки… Пешеходка… Городской автобус…

Что-то странное ощущается в этих на первый взгляд совершенно хаотичных перемещениях. Странное и тревожное. Исчеркивают город, как скучающий двоечник тетрадку, а зачем — понять невозможно. Нет знакомых еще по Учебке, по занятиям в классах электронных методов разведки характерных узоров слежки, контрслежки и проверки. Сколько их всего было? Тридцать или тридцать пять? И ни один не подходит! Ни «шаг», ни «возвратный шаг», ни «звездочка», ни «сеть»… Какой-то новый, не похожий ни на что узор вырисовывают мои коллеги.

Для чего они здесь, если никого не ловят, никого не выслеживают, ни с кем не встречаются, никакие тайники не проверяют? Для легких моционов вдоль городского пейзажа? Должен быть в этих изломанных, пересекающихся, расходящихся, замирающих и снова сходящихся линиях какой-то смысл, какая-то своя логика.

«Не бывает хождений просто так, — толковали мне еще в Учебке. — Желает того человек или нет, он всегда идет за чем-то или из-за чего-то, рисуя ногами на мостовых свое душевное состояние, биографию, возраст, тайные намерения. Достаточно только взглянуть на график его перемещений, чтобы понять, что с ним случилось или что он хочет предпринять в ближайшее время.

Дайте мне голый рисунок траектории человеческих шагов, и я скажу с абсолютной точностью, кому они принадлежат: мужчине, женщине, ребенку, душевнобольному, готовящемуся к последнему шагу самоубийце, вору, мужу, любовнику, военному, актеру, связнику или резиденту чужой разведки. Подумайте, и вы согласитесь, что это элементарно. Влюбленная парочка идет совсем не так, как прожившие двадцать пять лет вместе супруги. Мужчина не останавливается и не замедляет шаг там, где это непременно делает женщина. Пожилой пешеход не преодолевает таких расстояний, как молодой. А рота марширующих солдат не притормаживает возле всякого встретившегося на пути магазина. Каждый ходит так, как живет.

Если вы хотите, оставаясь невидимым, знать, какие цели преследует ваш противник, отследите географию его перемещений. Она вам скажет больше, чем прямая слежка. Она, словно вычерченная на асфальте стрелка, укажет на конспиративные квартиры, места нелегальных встреч, тайники и пр. Почти все разведчики умеют контролировать мимику, жесты, речь, но практически никто — шаги. В конечном итоге они всегда идут туда, куда требуется, и так, как их учили, тем самым выдавая себя с потрохами…»

По шагам моих нынешних противников я не мог сказать ничего! Вообще ничего! Надеясь с помощью электронной слежки прояснить картину, я лишь больше затемнил ее. Уж лучше было бы, пусть и с риском, раскрыть свое инкогнито, вести слежку по старинке, топая за подследственными собственными ножками и наблюдая собственными глазками. Может быть, чего больше углядел.

Улица… Переулок… Автомобиль… Пешеходка… Схож-Ц дение… Расхождение…

А это что-то новенькое — появились вертикальные смещения. Курсограф, замирая на месте, стал совершать странные, вибрирующие колебания: подопечные закрутились в лестничных маршах. Раз, два, три… девять, десять. А по карте там стоит девятиэтажка. Где же они десятый этаж раздобыли? Или это крыша? Горизонтальное смещение. Еще. Замирание. Зачем им крыша?

Спуск. Улица. Пешеходка. Снова девятиэтажка. Первый второй, третий лестничные марши. Крыша.

Опять крыша! Они что, специалисты по ремонту мягкой кровли? Да нет, похоже, они специалисты гораздо более широкого профиля. Не ясно только какого.

Третий курсограф замер посреди улицы, «потоптался» и на сверхмедленной скорости стал смещаться вдоль проезжей части. А это что за ерунда? Зачем ему, да еще так не спеша, прогуливаться посреди мостовой? Он не опасается машин, не боится нарушать правила дорожного движения? Ему наплевать на возможный конфликт с блюстителями дорожного порядка? Что-то не верится. Тайный агент, привлекающий к себе внимание, — это нонсенс. И почему так медленно?

Снова замирание, колебания на месте, быстрый отход к тротуару.

Что за странные маневры, на виду автолюбителей и пешеходов? А почему на виду? Кто сказал, что на виду? То, что он перемещался вдоль проезжей части, еще не значит, что он по ней шел! Ну-ка, где у меня карта городских подземных коммуникаций? Точно! В этом месте, под асфальтом, проходит объемный канализационный коллектор.

Значит, еще и подземелья. И крыши. Вычесывают город, как хозяин шерсть собаки в поисках блох, — прядки не пропустят. Обшарили, ощупали, обнюхали каждый квадратный метр, словно саперы нейтральную полосу перед большим наступлением.

Саперы… А почему бы и не саперы? Ползают на брюхе по ничейной земле, снимают все подряд, свои и чужие мины, режут колючую проволоку, готовят безопасные проходы для пехоты и техники, которые скоро пойдут в прорыв…

Вот оно! Вот где был скрыт дефект всех моих предыдущих рассуждений. Я искал объяснения действиям агентов в рамках одного законченного задания, а это, возможно, только подготовка к более масштабной операции. К тому самому фронтовому наступлению.

Я снова обложился картами. На этот раз я перестал обращать внимание на сиюминутные действия агентов, перестал, если так можно выразиться, «хватать их за руки», которые должны были опустошить или заполнить неизвестный мне тайник. Я вспомнил старое, мудрое правило — если хочешь разгадать секрет фокуса, если хочешь что-то заметить, отцепи взгляд от лица и пальцев манипулятора. Абстрагируйся, ищи частное от общего.

Общее — это вектор интереса моих коллег к тем или иным районам города. Да, они были везде, но где-то они были чаще, где-то пути их маршрутов пересекались.

Я взял карандаш и закрасил все точки, где агенты в эти дни объявлялись хотя бы однажды. Места, где они были два-три и более раз, я покрыл штриховкой многократно. Чернота густо облепила несколько центральных улиц и казенные, регионального масштаба учреждения.

Так вот что их интересует, вот куда они подбираются! Но зачем? Зачем им местное начальство, тем более транспортные подходы к нему?

Транспортные… Именно транспортные! В первую очередь транспортные! И еще подземные коммуникации. И крыши. Крыши! Вертикальный охват подходов к охраняемому объекту. Это же так элементарно! Это же классика! Вот он и ответ. Простой и невероятный!

Теперь я знал, что замышлялось в этом тихом провинциальном городке. Осталось узнать пустяк — против кого замышлялось!

Глава вторая

— Мне кажется, проблема назрела, — сказало облеченное властью Лицо. — Хозяин шатается. И это может кончиться печально. Для всех. Проблему надо решать. Вплоть до физических мер. Подумайте и доложите ваши соображения. Я не тороплю.

Через неделю была сформулирована общая концепция Действия. Она включала в себя шесть позиций, для разработки которых было создано шесть независимых друг от друга экспертных групп. Аналитическая — для учета социальных предпосылок и последствий Акции. финансовая — для поиска, аккумуляции и распределения средств. Сценарная — для разработки вариантов Действия. Конструкторская — для привязки сценариев к местности. И исполнительская — для непосредственного завершения Акции. Ни одна из групп знать не знала о существовании прочих и не догадывалась о целях, ради которых была создана. Каждая по отдельности исполняла свою узко направленную и на первый взгляд совершенно безобидную работу, которая в конечном итоге являлась важной составляющей Большого Заговора.

Шестая группа, в которой о сути дела знали чуть больше, но далеко не все, осуществляла функции охраны и страховки, всецело отвечая за сохранение тайны, разно-направленную дезинформацию и подчистку хвостов.

Почти все, но, как он подозревал, тоже не все, знал Координатор. Он был ключевой фигурой Акции. Ему предстояло из разрозненных кирпичиков действия составить здание заговора. Координатор подчинялся только и непосредственно облеченному властью Лицу. Координатор понимал, что сохранность его головы, несмотря на его совсем не последний в кремлевской табели о рангах пост, отныне зависит только от его умения молчать. Именно умения, потому что прикусить зубами собственный язык, хоть даже откусить его, еще не значит сохранять молчание. Иногда немота бывает красноречивее слов. И еще Координатор понимал, что по-настоящему спасти его может только успех предприятия, поэтому работал не за страх, а за совесть. Хотя и за страх — тоже.

Выбора у него не было. Отказаться он не мог, проиграть не мог, покончить с собой тоже не мог, потому что по правилам игры, которые он давно усвоил, в залоге оставалась его семья. Он мог только выиграть. Любой ценой.

Через цепочку посредников Координатор довел до сведения руководителей групп тест-задание. О его прямом общении с исполнителями не могло быть и речи. Информация о заказчике не должна была просочиться в низшие звенья. На этот случай и нужен был многоступенчатый посреднический мостик, который в случае опасности аннулировался, прерывая тропку, ведущую к мозговому центру заговора.

Прочность исполнительских звеньев, в свою очередь, проверялась тест-заданием, которое при внешней значимости на самом деле было пустячным и назначалось исключительно для поиска каналов возможной утечки информации. Каждого узнавшего о нем прощупывала группа страховки — кого покупая, кого совращая, кого запугивая.

В итоге семь исполнителей ушло в брак, зато в оставшихся можно было быть уверенными. Теперь пришло время приступить непосредственно к работе.

В группы пошел «коктейль», то есть совершенно никчемные, бесполезные для дела задания (на жаргоне спецов — «шелуха»), среди которых были умело вкраплены несколько действительно интересовавших Координатора. Исполнитель не мог из ряда единоподобных работ выделить приоритетные и, значит, не мог догадаться, что в действительности интересует заказчика. Лишь сведенная в единое целое информация могла дать ответ на вопрос, зачем она понадобилась. Но соединиться информация могла только на столе Координатора.

Аналитической группе было поручено выступить заказчиком ряда исследований по социально-политическому положению окраинных регионов страны. Субподрядчиками были избраны известные, хорошо себя зарекомендовавшие научно-исследовательские институты и лаборатории, с которыми были заключены соответствующие договоры. Социологические экспедиции разъехались по стране, увозя в чемоданах тысячи опросных листов и анкет. Оплата была проведена финансовой группой через счета Академии наук. Так что здесь все было тоже шито-крыто.

Десятки тысяч ответов респондентов прогонялись через машину, которая сотни заданных на улицах и в учреждениях второстепенных, на обывательский взгляд, вопросов («Считаете ли вы, что ваш уровень жизни повысился?», «Давно ли вы покупали дорогие вещи?», «Пойдете ли вы на выборы?», «Есть ли у ваших детей сменная обувь?» и пр.) превращала в один-единственный — «Ваше отношение к власти?». Достигшие астрономических величин цифры были переведены на язык графических построений. Семь регионов показали «провал». Они уже шатались, их надо было только подтолкнуть. Так была определена география заговора. Сценарный отдел получил задание разработать схему предположительной ураганной дестабилизации одного, отдельно взятого района. Какого — знать не обязательно. Отдельно взятого… Однако финансово-экономические вводные для расчетов были даны самые что ни на есть реальные и именно тех, «провальных», районов. Но кто об этом мог догадаться?

Специалисты выдали два десятка принципиально возможных моделей социально-экономической катастрофы. Они думали, что трудятся во благо человека, предупреждая грядущую беду. Они не знали, что работают на приближение этой самой беды.

Координатор переправил сценарии наверх. Прочее его не касалось. За «прочее» голова должна была болеть у других. Он даже не знал, пригодилась ли работа «сценаристов», хотя по отдельным, для служебного пользования, документам, по неясньм, курсировавшим в верхних эшелонах власти слухам догадывался, что под сукно они не легли. У Координатора своей работы было невпроворот. Он наседал на «конструкторов», разрабатывавших механизм Акции. Опять-таки чисто теоретически, без привязки к конкретной местности. Просто — из пункта А. в пункт Б. на транспортной единице В. выехал объект Г. Подходы со стороны улиц Д, Е, Ж, 3 блокированы подразделениями охраны — условно И, К, Л. Вопрос — как можно М, Н, О, П, Р, С, Т, нейтрализовав противодействие И. — Л., пробиться к объекту Г. Предпочтительны нестандартные, малозатратные ходы.

Конструкторы расчленили задачу на составные. Вначале — исторические аналоги. Десятки специалистов-историков, по традиции не предполагая, во имя каких целей трудятся, зарылись в архивы, выискивая и конспективно излагая прецеденты покушений от времен древнейших до новейших. Заказчиков интересовали не столько личности убиенных исторических лиц, сколько способы их умерщвления.

Медики и криминалисты разрабатывали направление инструментария убийств. Им тоже повезло с неожиданно подвернувшейся и хорошо оплачиваемой халтурой. В общей сложности они накопали полторы тысячи способов лишения жизни: от простейших — обухом топора по голове до самых экзотических — вроде яда древесной африканской лягушки и выстрела в рот каплей воды, заключенной в оболочку из кондитерской глазури.

И все же больше всех неожиданных ходов предложили писатели. Специально для них через средства массовой информации был объявлен всероссийский конкурс на лучшее литературное произведение детективно-политического жанра, центральным эпизодом которого должно было стать политическое убийство. Удивительно щедрый главный приз, десятки поощрительных премий и демократичность отбора привлекли к творчеству лучшие детективно-литературные силы.

Писатели потрудились на славу. «Гран-при» была вручена, премии розданы, лучшие произведения опубликованы отдельными книгами, в отечественную приключенческую литературу влились свежие, не востребованные ранее авторские силы, а на стол Координатора легло несколько перспективных и очень неординарных сценариев Большого Убийства. В чем-то интеллигентные писатели оказались более полезны небоящихся крови аналитиков спецслужб. Они убивали с большим изыском, фантазией и удовольствием, чем закостеневшие на службе штатные палачи. Безопасность могла только мечтать о подобных энтузиастах жанра.

Предложенные писателями и историками сценарии специалисты-конструкторы привязали к выданным им обезличенным картам и схемам. Данная работа так же прикрывалась целями государственной Безопасности — ведь чтобы противостоять злодеям, надо уметь в этом злодействе их опережать. На картах не было обозначений улиц, переулков, площадей — только двух— и трехзначные цифры. Двух — поперечные, трех — продольные магистрали.

Вписать в местность удалось только тридцать сценариев. Тридцать сценариев — на семь карт. Дальнейшая работа застопорилась. Требовалась деталировка — те самые сантиметры, миллиметры и градусы, о которых карты ничего сказать не могли. В регионы были командированы «топтуны», чтобы добыть требуемые цифры. Ехали они по совершенно сторонним, никак не связанным с заговором каналам, тоже мало понимая, зачем ползать по крышам, улицам и подземельям с линейками в руках.

Но и это еще не был конец работ. В дело пошли эксперты. Сценарии, расчлененные на отдельные, чтобы их невозможно было опознать и состыковать, части, легли пред очи узких специалистов самого высокого ранга. Если в плане присутствовал взрыв, для экспертизы задействовались саперы, пиротехники, пожарные, метеорологи, материаловеды, сопроматчики и пр. Если предполагался выстрел — головы ломали баллистики, конструкторы-оружейники, оптики, инструкторы-снайперы с боевым опытом полудюжины войн и военных конфликтов. Каждый отвечал на узкопоставленный вопрос: как полетит пуля, какова траектория возможного рикошета, какую пороховую начинку лучше использовать, какая оптика более всего пригодна конкретно для данных, наиболее вероятных, установленных на основании 150-летних метеорологических наблюдений, погодных условий? За таким обвалом вопросов терялся единственный — в кого будет направлена та единственная пуля.

Сами того не подозревая, эксперты выбраковали еще десять внушавших сомнение сценариев. Оставшиеся должна была доводить до ума исполнительская группа. Солисты. Им предстояло превратить отвлеченные метры, градусы, граммы, секунды в конечный результат — в человеческую смерть. Здесь ключевой фигурой становился Технолог. Тысячи людей не покладая рук, не подозревая, что творят, трудились на него и для него, он единственный должен был проверить делом степень их усердия. От него в конечном итоге зависел успех или провал операции. Здесь ошибиться было нельзя. И Координатор надолго задумался.

Глава третья

Я пребывал в шоке. Я смотрел на шифровку, перехваченную с факса Безопасности. Я понимал, что ухватил правду за хвост, но радости от этого не испытывал. Это была пиррова победа. Я прозрел, но лучше бы мне всю жизнь оставаться незрячим.

Местной Безопасности предписывалось провести плановые мероприятия, обеспечивающие предполагаемый визит Первого. Под номером первым в служебных документах Безопасности обычно проходил Президент.

К нам ехал Президент. Точнее, он ехал не только к нам, он собирался посетить весь восток России, но сути это не меняло. Первый ехал в регион, где творились очень странные события. Первый ехал в регион, за который отвечал я! Первый ехал — и этим сказано все! Неужели Президент?!

Дестабилизация региона… Подготовка отвлекающей — захват тюрьмы — операции… Сверхтщательное, по сантиметру, прощупывание территорий, которые миновать правительственному кортежу невозможно…

Неужели Президент?! Президент! Он самый. Такая подготовка не будет затеяна ради местной административной мелюзги. Такая подготовка рассчитана на удар в самое сердце. Только Президент! Прочие не в счет!

Так вот какая работа меня ожидает… Но зачем дестабилизация? Зачем для того, чтобы совершить одно-единственное покушение, раскачивать целый регион, рискуя привлечь к себе внимание? Зачем? Этот вопрос был мне пока не по зубам. Когда в доме пожар, вначале гасят пламя, а уж потом думают о причинах, его вызвавших. Мне бы с самим покушением разобраться, а политические ребусы я буду разгадывать на досуге.

Бьем бабки.

На сегодняшний день в наличии есть как косвенные, так и отдельные прямые доказательства существования разветвленного политического заговора с целью физического устранения либо психологического давления (это, к сожалению, можно выяснить уже только после покушения) на одно из высших лиц государства. Совпадение сроков реализации планов заговора с временем прибытия в регион Президента, а также типичная для подобного рода операций тактика подготовительных работ позволяют сделать вывод, что непосредственной целью покушения является???гамм??? государства либо лицо равного с ним ранга.

Все. Теперь я, как региональный представитель Конторы, обязан подать рапорт наверх и, прекратив всякие самостоятельные действия, дожидаться приказа центра. Заговор подобного масштаба намного превосходит пределы моей компетенции. Я распознал опасность — спасибо мне, все прочее дело начальства. Вряд ли я когда-нибудь узнаю, какое продолжение имела закрученная с моей подачи интрига. Даже если меня в ней задействуют, я буду выполнять узкоспециальные задачи, по характеру которых невозможно распознать целого. Поди туда — возьми то — отнеси туда-то. Ни с чем не связанный фрагмент общего действия.

Моя работа сделана, продолжать ее будут другие.

Я составил рапорт, зашифровал его именным, используемым в особых случаях шифром и срочным каналом переправил в центр.

Срочным — это значит не письмом, а телеграммой. Точнее дюжиной телеграмм, отправленных из разных, удаленных друг от друга почтовых отделений, по различным почтовым адресам. Каждая телеграмма несла определенную часть информации, которую, даже умудрившись расшифровать ее, вне контекста с остальными понять было невозможно. Только собранные воедино, телеграммы обретали информационную значимость. При этом каждая телеграмма с целью увеличения степени защиты зашифровывалась измененньм кодом, так что логический ключик, подобранный к одной, в прочтении других помочь не мог. Подобный стиль отправки корреспонденции был очень громоздок и утомителен (почему и использовался только в экстраординарных случаях), но зато гарантировал от утечки информации. Собрать, расшифровать телеграммы, состыковать и логически склеить всю информацию в единое целое мог только человек, имеющий доступ к Тайне на всех уровнях. Таких в стране были единицы.

Не позднее чем через двенадцать часов после отправки я должен был получить подтверждение о прохождении рапорта. При задержке его хоть на минуту мне предписывалось уничтожить все коды и запустить по так называемым каналам проверки тест-телеграммы, предназначенные для выявления контригры возможного противника. Как с помощью обыкновенных, отправленных простой почтой телеграмм возможно выявить присутствие в информационной цепи противника, я не знал, да и не должен был знать. Мое дело ограничивалось их-в определенной последовательности, по определенным адресам — рассылкой.

Ответа я ждал с нетерпением большим, чем подросток с завершившимся периодом полового созревания первого сексуального опыта. Ответ, каким бы он ни был, снимал с меня всякую ответственность, низводя до звания рядового бойца невидимого фронта, за деяния которого всецело отвечает командир. Взваливать на себя бремя принятия решения в операции подобного масштаба лично я желания не испытывал. Даже если бы мне за это посулили генеральские лампасы на штанах. Это тот случай, когда солдатский окоп много безопасней и уютней укрепленного командирского блиндажа.

Я ждал час, два, десять. Я ждал напрасно. Подтверждения не было! Но, что самое удивительное, не был выдержан и обязательный в таких случаях режим молчания! В ответ на запрос особой степени важности мне один за другим гнали документы второстепенной, если не сказать сомнительной, значимости. Обычные: подтвердите… уточните… сообщите… Чертовщина какая-то.

Я ничего не понимал. Если мое сообщение получили — должно быть подтверждение. Если произошел какой-то сбой — эфир замолчит до выяснения обстоятельств. Если я, сам того не подозревая, задействован в Дезинформационной контригре, то подтверждение должно прийти тем более, чтобы возможный недруг ничего не заподозрил. Наконец, если сообщение не дошло до адресата — то… то такого не может быть! Адресат не один, а ситуации, что кто-то что-то по нерадивости не донес до начальства или что начальство разом, полным составом, ушло в отпуск, в Конторе исключаются. Оперативные командиры всегда находятся на месте. Даже если на этом месте с ними случится инсульт. До передачи дел пострадавший себя в руки медиков не отдаст, чем бы это ни угрожало, хоть самой смертью. Но даже если умрет, все его функции, а значит, и текущая корреспонденция, в то же мгновение будут перенаправлены дублеру, а от того дублера, случись и с ним неприятность, — следующему дублеру.

И тем не менее — ни подтверждения, ни молчания! То есть случилось то невозможное, что не могло произойти никогда!

Действия в подобной — больной не совсем жив, но и не вполне мертв — ситуации не предусматривались ни Уставом, ни инструкциями, не рассматривались даже в порядке бреда во время тактических игр, которыми нас изрядно помучили в Учебке. Какие здесь могут быть толкования? Либо канал свободен и тогда действует в обе стороны, либо засвечен и аннулируется, либо, если так угодно начальству, продолжает работать в режиме дезы, который лично для меня ничем не отличается от состояния нормы.

В имеющем место быть случае канал, судя по отсутствию подтверждения, не работал. И одновременно же работал, перегоняя какую-то несусветную, хотя и очень секретную чушь! Так работает или не работает? Получили мою информацию или нет?

Будь я лет на пятнадцать моложе, я бы, греша на технические неполадки, непременно продублировал сообщение. Но я в сравнении с тем восторженным выпускником Учебки стал на пятнадцать лет старше и на сто пятнадцать мудрее. Я давным-давно уяснил, что Контора не приемлет дубляжа. Это не кабинет начальника СМУ, где не возбраняется переспрашивать недопонятый приказ. Если на мое сообщение не прореагировали с первого раза, то не прореагируют и со второго, и с двадцать второго! Проявлять настырность — только себе вредить.

Будем надеяться, мою информацию к сведению приняли, но по каким-то, только начальству ведомым, соображениям подтверждать не стали. Будем надеяться. Наверное, это единственное, что мне остается. Если все нормально, я, не пройдет и недели, в мельтешне политических событий смогу распознать контрдействия Конторы.

Но ни через неделю, ни через две изменений в лучшую сторону не случилось. Более того, механизм заговора набирал ход. На подходах к административным объектам ремонтники затеяли возню со сменой трубопроводов. Бульдозеры вскрывали асфальт, экскаваторы выбирали грунт, сварщики резали и кроили трубы. Причем именно в тех местах, где недавно кучковали следы выявленные мною «топтуны». Во внезапное рвение жилкомхозовских служб я поверить не мог. Что-то раньше они не переживали по поводу изношенных водопроводов и теплосетей. Налицо была глобальная и форсированная подготовка к грядущему покушению. Для чего его организаторам понадобилось перерывать центральные магистрали, я не знал, но догадывался, что не из-за одной только заботы о тепловом комфорте жителей ближних кварталов.

Одновременно продолжалась экономическая и социальная раскачка региона. Еще меньше в него поступало средств, еще меньше дешевых отечественных товаров. В бессрочный отпуск уходили целые предприятия. Все более истеричный оттенок приобретал голос местной прессы. По городу курсировали один другого страшней слухи: кто-то кого-то убивал, насиловал и чуть ли не поедал живьем. В садах родителей предупреждали, чтобы они не выпускали детей вечерами на улицу. Городское телевидение обильно умащивало информационные программы уголовной хроникой, что, естественно, не способствовало успокоению зрителей. В тюрьме неожиданно вспыхнул и так же неожиданно сошел на нет небольшой локальный бунтик, очень похожий на генеральную репетицию будущего большого.

В центральной прессе активно муссировалась тема административных окраин. Подготавливалась почва для скорого визита Президента в отдаленные регионы страны. Дело представлялось как желание главы государства лично ознакомиться с положением дел на местах, вживую пообщаться с простыми людьми.

Кажется, никто не собирался ни откладывать высокие визиты, ни разряжать готовую к взрыву бомбу заговора. Ни в большой, ни в малой политике ничего не менялось.

Контора молчала.

Я терялся в догадках и подозрениях. Посылать информацию второй раз я не отваживался. Такая настойчивость была бы сродни любопытству человека, лежащего на плахе гильотины и желающего поближе рассмотреть заточку ее ножа. Могут и поспособствовать.

С другой стороны, спокойно ждать, когда Президента моей страны пристрелят словно вальдшнепа на охоте, я тоже не мог. Тем более пристрелят его на моей территории и на меня же впоследствии понавешают всех возможных собак. Кроме высокопоставленного трупа, будет еще один, с несостоявшейся карьерой разведчик. Дай Бог, чтобы еще живой разведчик! На безвременно почившего собак навешивать сподручнее. Хитро все перепуталось, если рядовой боец невидимого фронта оказался в одной упряжке с первым лицом государства!

Так что мне: высовываться, рискуя нарваться на скорую неприятность, или тихо сидеть, ожидая, когда эта неприятность сама до меня доберется? Лезть на рожон или нет? Что опасней? Какую тактику избрать?..

Мои сомнения разрешились самым неожиданным образом. Меня вызвали в центр. Неожиданным, потому что внеплановый контакт Резидента с Конторой был явлением не самым распространенным. В моей практике такого еще не случалось.

Глава четвертая

— Я все понял, — сказал Технолог. — Разрешите отбыть?

Технолог не понравился Координатору. И одновременно понравился. Не понравился полным отсутствием подобострастия в речах и взглядах, непривычными в верхних эшелонах власти, почти демонстративными самоуважением и независимостью. Понравился конкретностью подхода к делу. Технологу было сказано мало, но создавалось впечатление, что он понял гораздо больше, чем было сказано.

Координатор затребовал личное дело Технолога. Афган. Два ордена за участие в особо секретных операциях. Альфа. Заграничные командировки. Защита диссертации по теме «Использование новых типов вооружения в ближнем бою». Преподавательская работа в Учебках Безопасности и ГРУ. Присвоение звания полковника и почти сразу же отставка. Семьи нет. Детей нет. Родителей нет. Дисциплинирован. Инициативен. Отличается нестандартным мышлением. Самолюбив. Своенравен. Предпочитает работать в малых группах или в одиночку. До службы и во время службы совершил ряд правонарушений, за которые приговорен вначале гражданским, а потом военным судом к длительным срокам заключения. Исполнение приговоров приостановлено, но дела не закрыты, что позволяет в любое время возобновить судебное преследование, о чем исполнитель предупрежден…

Обычный, ничем не примечательный для работников подобного класса послужной список. Обычная внешность. И все-таки есть в его облике, в его манере, в его глазах что-то тревожное, выводящее за рамки просто служаки-исполнителя.

Координатор вызвал непосредственного начальника Технолога, задействованного в одном из ответвлений заговора.

— Вы уверены в своем работнике? — Абсолютно. Он прошел аттестационный и психологический отбор. Из всех возможных вариантов этот — лучший. Вас что-то смущает?

— Что-то смущает, — не столько для начальника сколько для себя сказал Координатор. — Что-то.

— Замещение утвержденного кандидата будет сопряжено с определенными трудностями. Во-первых, он допущен к информации и в случае отстранения может составить определенную угрозу…

— Я не настаиваю на его замене, — отрезал Координатор, — я просто спросил, уверены ли вы в нем. Спасибо.

Координатор еще раз пролистал дело. Его никак не покидало чувство смутного беспокойства. Еле уловимого, словно тихий запах гари от далекого пока еще лесного пожара. Возможно, это просто усталость или просто физическая неприязнь. Возможно. И все-таки он предпочел бы не иметь в своем подчинении подобного работника. Но переигрывать поздно. Как говорится, фигуры на доске расставлены, пора делать первый ход.

Глава пятая

Разговор не клеился. Вернее, для случайного постороннего взгляда он бы выглядел как плавно текущая, обоюдоинтересная беседа двух давно не видевших друг друга собеседников. И тем не менее она была лишена всякого смысла.

Для чего меня сорвали с места? Для этих вот второстепенных, по сути, разъяснений, которые вполне можно было провести по обезличенным каналам связи?

— В целом ваша работа в текущий период нарекании не вызывает, но есть отдельные моменты… — ровно бубнил мой Куратор, являвшийся чуть не единственным лицом в Конторе, которого я имел право знать лично. Большинство прочих начальников были для меня должностными лицами, лишенными лиц. Я видел их приказы, знал что они есть, но не мог даже представить, как они выглядят в жизни.

— Хотелось бы обратить дополнительное внимание на расход средств, связанный с вербовкой осведомителей…

Чего он добивается, в сотый раз повторяя школярские истины? Я и так знаю, что дважды два четыре, что Волга впадает в Каспийское море, а региональный Резидент должен заботиться об экономии отпущенных ему государственных средств, которые приходится отрывать от и без того опустошенных бюджетов здравоохранения и образования.

Я не узнаю своего Куратора. Вместо конкретного, в форме фактов, комментариев и приказов, разговора какая-то размазанная по тарелке манная каша. У нас что — профсоюзное собрание, где он — читающий отчетный доклад председатель местного комитета, а я — томящийся от перевыборной принудиловки рядовой проф-член?

— Кроме того, должен признать, что в отдельных случаях допускались отдельные недоработки в работе некоторых работников…

Бу-бу-бу-бу…

Бухнуть бы ему без всяких предисловий — получал предупреждение о готовящемся покушении на Президента или нет? А если получал — почему не прореагировал? Да посмотреть на его физиономию в этот момент. Интересно, что бы там было написано?

— Хотелось бы указать на ваши спорные действия в операции, связанной…

Ну это вообще ни в какие ворота не лезет: «хотелось бы указать» (!). Таких формулировок я в стенах Конторы еще не слышал! Очень это не похоже на обычный стиль общения.

Не похоже… Черт возьми, а ведь действительно не похоже! Совершенно не похоже!

А нет ли в том своего скрытого смысла? Изменение поведения — это иногда тоже информация. Может, это не он зануда, а я дурак? Причем дурак первостатейный!

Ну-ка, подумаем.

Допустим, он хочет дать мне какую-то информацию. Как ему, опасаясь неизбежного в таких случаях контроля, это сделать? В каждой щели — «жучок-слухачок», в каждой дырке — видеокамера. Каждое слово, каждый жест, выражение глаз транслируются на монитор. Если допустить такое?

Чушь, конечно! Кому в стенах Конторы придет в голову следить за своим же сотрудником? И какому сотруднику придет в голову играть против Конторы?

А может, и не чушь! Не было же подтверждения на мой рапорт! А это по меркам Конторы — чушь еще более несусветная! Рапорт есть, а обратной реакции нет! Может, за время моего отсутствия в Конторе все с ума посъезжали? Если предполагать все, отчего не предположить самое худшее?

Что бы в такой ситуации сделал я, как не постарался тем или иным образом привлечь внимание собеседника. И как бы привлек — изменением привычного стиля общения, которое в посторонние глаза особо не бросится.

А не раскрыть ли мне пошире уши и не напрячь ли посильнее мозги вместо того, чтобы дремать под заунывные бюрократические увещевания? Ну-ка, вспомним типичный для Куратора разговорный стиль: обороты речи, интонации, паузы, ударения. Ну же! Отмотаем на полгода, на год время назад. Вот сидит он, вот сижу я. Он говорит, я слушаю…

А ведь по-другому говорит. Паузы не те, типично употребимые словосочетания другие, формулирование мысли нехарактерное… Я, идиот, содержанием беседы не доволен! А оно, это содержание, скоро через край полезет, как перестоявшая квашня!

И ведь как ювелирно работает! Комар носа не подточит! Речь — о том, о чем нужно, слова — какие надо. Это они меня, ожидавшего совсем другого, не устраивают, а непосвященный никакого подвоха в них не углядит. Типичная встреча Куратора с Резидентом. Возможно, не очень содержательная, но это не преступление, в худшем случае — чрезмерное усердие перестраховавшегося работника, предпочитающего личное общение обезличке шифровок.

Красиво работает Куратор! Жаль, слушатель ему попался тугоухо — слухолишенный, неспособный по достоинству оценить виртуозные пассажи игры.

О чем он говорит? Все о том же — улучшить, усилить, обратить внимание, не упустить… А вообще-то совсем о другом. «Внимания! Требую внимания! Внимания!!»— буквально кричит он. А я на это внимание с высокой колокольни собственного раздражения…

А если попробовать сыграть дуэтом? Может, выйдет что-нибудь путное.

— Вот здесь я не понял. Вот это последнее замечание. Вот вы сказали…

Три «вот» в трех предложениях — не самый характерный для меня стиль речи. Если, конечно, помнить, как я обычно разговариваю. «Вот» — словечко не мое. Ты это заметил, Куратор? Ты это заметил! Ведя такую филигранную беседу, ты не мог не обратить на это внимание! Ты понял меня. Ты понял главное — собеседник раскрылся для информации.

— Считаю необходимым сделать замечание, касающееся характера шифропереписки. Мне кажется, что некоторые корреспонденции были неоправданно велики и стилистически недостаточно выстроены. Подсчет объемов шифропереписки показывает значительное ее возрастание в сравнении с прежним уровнем. По моему мнению — неоправданное возрастание. Если вы считаете, что я ошибаюсь, прошу объяснить, чем вызвана подобная, отмеченная соответствующими службами диспропорция.

Вот она суть! Считаю. Подсчет. Считаете. На три моих «вот» — три его «считаю». Баш на баш. На код «готов к приему информации» — ответ — подтверждение: «информация пошла». Жаль только, что он представляет меня идиотом. Повторил мой прием со строенным контрольным словом, уже не доверяя моей интуиции. Хотя вообще-то справедливо — чуть не час я болтал с ним о том о сем, не желая замечать подтекста. Хотя, может, и к лучшему. Если я ничего не заметил, то возможные соглядатаи — тем более.

Итак — рапорт дошел. Это очевидно. Любая информация, прошедшая после контрольной фразы, не может быть случайной. Он заговорил о переписке и ни о чем другом — значит, он получил мой рапорт. Получил, но, похоже, не довел до сведения начальства. Это ЧП! Это более чем ЧП! Сокрытие рапорта, идущего под грифом особой важности, — почти измена. Для того чтобы сотворить такое, надо иметь очень веские причины. И еще надо иметь сообщников! Одному пронести подобный документ в обход официальной регистрации невозможно! Теперь понятно, почему я на свой рапорт не дождался подтверждения. Его не могло быть, потому что и моего рапорта не было! Он был отправлен — но он никуда не дошел!

Отсюда главный на сегодняшний день вопрос — чей заказ выполняет Куратор? Кто еще завязан с ним в цепочку? И куда идет эта цепочка? Не в те ли верхи, откуда дирижируется покушением? Если так, то задача Куратора и иже с ним — нейтрализовать противодействие Конторы заговору. С чем они очень успешно справились.

Но почему до сих пор жив я? Почему, изъяв из оборота шифрограммы, они не изъяли из жизни меня? Неувязочка. Или я задействован заговорщиками в каких-то планах? Тогда мне ничего не остается, как играть с ними в паре до тех пор, пока можно будет разобраться в происходящем.

Какую же мне линию поведения избрать, чтобы не ошибиться, чтобы и делу помочь, и жизнь по возможности не потерять раньше положенного срока?

Еще час мы говорили с Куратором о том, о чем говорить мне было совершенно безынтересно. До текущей ли тут работы, когда под ногами земля ходуном заходила? Кроме информации о том, что он знает то, что знаю я, другой не добавилось. Но и это было более чем довольно! Я и с этим не знал, как справиться.

Выходил я из Конторы, а точнее, из обычной, снятой по случаю трехкомнатной квартиры, расположенной в недавно сданном (чтобы соседи меньше знали друг друга) доме, с чувством полной растерянности. Мало мне заговора против Президента, еще добавился и заговор внутри Конторы! Не много ли на одну мою, не самую, как показали последние события, разумную голову?

Сев в переполненный трамвай на случай возможного — теперь более чем когда-либо возможного — покушения, я стал напряженно размышлять на тему, как жить дальше. Получалось — никак. Вряд ли заговорщики позволят мне зажиться на этом свете. Здесь, в трамвае, они скорее всего меня не тронут. Им явное убийство ни к чему. Им, чтобы не всполошить всех и вся, нужен несчастный случай, а в трамвае, да еще спонтанно, его изобразить сложно. То есть пока я нахожусь среди народа и пока путь мой непредсказуем, я могу надеяться на жизнь. Как минимум — до вечера. Это уже кое-что.

Могу ли я снестись с Конторой? Это вряд ли. До нее они меня не допустят. Возможно, я опоздал. Возможно, надо было благим матом орать об измене в помещении, где протекала наша светская беседа. Хотя опять-таки где гарантии, что нас в этот момент не прослушивали или что по ту сторону микрофонов не сидел их человек? То, что они конспирировались, еще ни о чем не говорит. Кроме того, Контору, в которой я имею честь служить, еще надо умудриться найти. Я в ней хоть и работаю много лет, знаю всего лишь нескольких человек, главный из которых — Куратор, и всего несколько постоянно сменяемых помещений. Проще всего, как ни странно, мне связаться с Конторой из региона по отработанным каналам связи. Но туда меня опять-таки не выпустят. Круг замкнулся.

И что мне остается? Пожалуй, только ждать. Если я заговорщикам не нужен — они меня уберут, а если нужен — в ближайшее время выйдут на контакт. Думаю, последнее, иначе убили бы еще дома. Нет, зачем-то я им нужен. Осталось только узнать зачем. А пока суть да дело — попытаюсь бросить письмо по известному мне конторскому адресу. Чем черт не шутит — может, оно и дойдет до адресата! Если, конечно, за мной не следят. А если следят, в чем я ни мгновения не сомневаюсь, — то ни написать, ни опустить письмо в почтовый ящик мне, конечно, не дадут. Вернее, дадут, но тут же вынут и тщательнейшим образом изучат. Единственная возможность дать о себе знать — оторваться от «хвоста» слежки, которого я, кстати, еще даже и не вижу. Проще всего это сделать в транспортных толкучках.

Я вышел на первой же остановке, нырнул в метро и сразу же в толпе пассажиров заметил… Куратора. Грубо действуют ребята. Или наоборот — очень разумно, если это не слежка, а демонстрация силы.

Ладно, поиграем в открытую! Терять мне нечего. Ввинчиваясь в толпу, я пошел на сближение. Куратор заметил мои действия и, еле заметно поведя глазами, пошел к платформе.

Похоже, мне предлагают двигаться следом. Может, попытаться оторваться? Спровоцировать панику, нырнуть в толкотню пассажиропотока, поменяться на ходу с кем-нибудь одеждой… Может, удастся? Нет, вряд ли. Сквозь такую толпу мне не прорваться. Увязну в людях, как муха в патоке. Кроме того, я не вижу преследователей, что многократно усложняет мою задачу. Я не знаю, куда бежать. По идее, вокруг меня должно быть не меньше дюжины «топтунов». Куда от них сбежишь — только разве на тот свет?! Попробуем потянуть время. Глядишь, случай и представится. Я шел за Куратором, внимательно наблюдая окружение. Я искал шпиков. Этот? Не похоже. Этот? Тоже не очень подходит. Этот? А вот этот, пожалуй, да. Рядом еще один. И еще. Да их тут, как я и ожидал, что семечек в подсолнухе.

Но почему они концентрируются возле Куратора, а не подле меня? Почему такая расстановка сил? Что он задумал?

Далеко в тоннеле загрохотал поезд, потянуло ветерком. Куратор двинулся к платформе. Значит, едем на этом поезде? Хорошо. Я не спорю. Хотя лично я предпочел бы ехать совсем в другую сторону. В противоположную.

Поезд с грохотом выскочил из темноты, и почти одновременно с его появлением, чуть в стороне и сзади от меня, истошно закричала женщина. Встревоженные люди разом оглянулись на крик. И опять почти одновременно, но с запозданием на полторы-две секунды закричали пассажиры, стоящие на платформе.

— Упал! Человек упал!

Завизжали, заскрипели тормоза. Качнулись к платформе люди, старающиеся разглядеть, что произошло. Они пытались разглядеть того, кого уже не было. Попавшие в тоннель метро люди не выживают. От эскалаторов заверещали милицейские свистки.

— Граждане, сдвиньтесь, освободите платформу. Не мешайте работать. Свидетели происшествия, останьтесь.

— Мужчина. Стоял вот здесь. Я видела, — торопливо говорила какая-то женщина. — Стоял, а потом… Какой ужас!

Я не видел самого происшествия, но я увидел гораздо больше, чем женщина-свидетель. Я увидел последствия происшествия. Несколько молодых людей с дежурно сочувствующими выражениями на лицах не спеша, но и излишне не задерживаясь, отошли от платформы и, разойдясь в разные стороны, растворились в толпе людей, двигающихся к эскалаторам. И еще я услышал крик. Не тот что сопровождал гибель человека, а тот, что предварял ее. Одного его мне было довольно, чтобы правильно оценить происходящее.

Несчастного случая не было. Было классическое, сработанное под несчастный случай убийство. Человек не упал на рельсы — его столкнули туда за мгновение до прохождения поезда. Все было расписано как по нотам. При подходе состава к жертве, оттирая ее от толпы, приблизилось несколько убийц. Обязательно несколько, чтобы исключить случайность, чтобы прикрыть от посторонних взоров тело, которое через мгновение полетит под колеса. Тех, кто еще что-то мог заметить, отвлек раздавшийся за секунду до убийства пронзительный женский крик. Свидетели развернулись в сторону, где ничего не происходило. Туда, где свершалось убийство, не смотрел никто. Жертву обступили и аккуратно подтолкнули под мчащийся поезд. Сопротивление было исключено. Погибшему было даже не за что ухватиться, чтобы остановить свое смертельное падение. Погибшим был Куратор!

Я перестал что-либо понимать. Куратор убит, а я отпущен на все четыре стороны, хотя все должно было быть совершенно иначе. Все должно было быть наоборот! Перепроверяясь, меняя транспорт, сворачивая в проходные дворы, то есть делая все то, что следовало делать, чтобы оторваться от возможной слежки, я думал только об одном — почему вместо меня умер другой? Почему не я? Смерть Куратора разрушила все мои логические построения. Если я был запланирован в жертвы, почему погиб охотник?

Или он был не охотник? А? Если он изначально, кроме как в моем загнанном воображении, не был охотником?! НЕ БЫЛ!

Тогда все меняется самым коренным образом. Все с ног на голову! Тогда получается, что предал не он, а… Контора. Контора! Чтоб мне лопнуть на этом самом месте! Разве такое возможно?

А почему нет? Потому что не должно? А если предположить еще худшее — что Контора никого не предавала, но лишь выполняет высокий заказ? То есть что она задействована в заговоре. Но какой же высоты тогда заговор?!

Остынем. Будем считать, что не вся Контора задействована в заговоре или задействована, сама о том не подозревая. Вполне возможно. Сверху спущен приказ, начальство взяло под козырек, сбросило директивы вниз. Машина закрутилась…

Но Куратор… Почему его убили? Почему такие крайние меры? И зачем перед самой смертью пытался выйти на контакт со мной? И почему он не доложил по инстанции мой рапорт? Вот это, пожалуй, самое главное. Это ключ к пониманию всего остального.

Пойдем по логической цепочке. Снизу приходит сообщение о готовящемся покушении на Президента. Куратор, отвечающий за первичную обработку информации, перекрывает ей дальнейший ход, вместо того чтобы немедленно доложить наверх. Это как минимум означает, что он уже знает о заговоре. Откуда? Из официальных источников? Нет. Тогда бы он не стал скрывать мой рапорт. От участников заговора? Но тогда он сам должен быть в нем задействован, и тогда убили бы меня, а не его. Из оперативной информации? Более вероятно. Сопоставляя примерно так же, как я, разрозненные факты, Куратор вышел на заговор. В отличие от меня он вовремя понял бесперспективность обращения с ней к начальству и данную информацию скрыл.

Отсюда еще один вывод: начальство или кто-то из начальства участвует в заговоре. И еще один — изымая из почты мой рапорт. Куратор тем самым спасал меня от верной гибели. Свидетели, знающие о заговоре, на этом свете не заживаются. В ответ на его благодеяние я выказал черную неблагодарность и редкую тупость, пытаясь самыми изощренными способами протиснуться головой в петлю, которую он от меня всеми силами отводил. Плевал в колодец, который дарил меня спасительной влагой. Стыдно.

Хотя, наверное, не все так просто. При утечке информации заговорщикам пришлось бы нейтрализовать не только меня, подателя опасного рапорта, но и всех, успевших ознакомиться с ним. В первую очередь Куратора. Нет, не одну только мою жизнь он спасал.

Теперь последние события — гибель моего непосредственного начальника. Тут особых загадок нет. Куратор узнал о заговоре, заговорщики каким-то образом узнали о том, что выведал Куратор, — в наказание немедленная смерть…

Все это, к моему великому сожалению, очень похоже на правду. К моему, потому что теперь заговорщики неизбежно начнут чистку кураторского окружения, то есть всех тех людей, которым он мог передать информацию о заговоре, и рано или поздно выйдут на мою, во всех отношениях подозрительную личность. Слабоаргументированный вызов Резидента в центр, причем именно к тому человеку, который установлен как источник утечки информации, да еще из того региона, который задействован в заговоре, — одного этого вполне достаточно для пристального ко мне внимания. А потом на меня как на опасность первого плана укажут расколовшиеся конторские соучастники Куратора либо моя недавняя, подозрительная для глаза специалиста возня в регионе. Отсюда, как ни крути, следующий несчастный случай — мой. Не хочется падать под колеса метрополитеновского локомотива или движущегося с большой скоростью грузовика, а придется.

Единственная, хотя и призрачная возможность спастись — как можно быстрее оказаться в своем регионе, где сделать вид, что ничего не произошло. Дома, так говорится, и стены помотают…

Насчет стен, как показал уже следующий день, я сильно ошибся.

Как наиболее безопасный в таких случаях вид транспорта я избрал авиационный. За те три часа, что самолет находится в полете, вряд ли можно успеть предпринять что-то существенное. Человека убить — не сигарету выкупить, тут без подготовки не обойтись. А пока готовятся они, буду готовиться и я. Фактор времени — величина равновесная. Насколько они будут догонять, настолько же я буду убегать. А пока мы так бегаем — либо ишак сдохнет, либо халиф преставится. Другого выхода, как в убегалки-догонялки играть, у меня все равно нет.

Приземления в «своом» аэропорту я ждал, как солдат срочной службы дембеля. Чуть дырку в фюзеляже не извертел. Мне бы только до дому добраться, мне бы только кое-какими вещичками разжиться, а там лови ветер в поле.

В такси я, следуя многолетним конспиративным привычкам, не сел. Ни во второе, ни в третье. Я поехал на обычном рейсовом автобусе. Такси — штука опасная. И далеко не всегда следует по маршруту, который избирает пассажир. Автобус, конечно, едет медленнее, но убедить ото свернуть в сторону сложнее. Воистину, тише едешь — дальше будешь.

Однако такси я опасался зря. Совсем не там меня поджидала смерть. Смерть караулила меня в первой от остановки автобуса подворотне. Видно, не один я пользуюсь услугами Аэрофлота.

Я шагнул под темную арку и, наверное, никогда бы не вышел с другой стороны, если бы не случай.

— Эй, гражданин! — услышал я уверенный голос.

Я обернулся и тут же услышал выстрел. Стреляли не в меня. Стреляли в подошедшего со стороны улицы милиционера. Стрелял мой убийца. В этом я был совершенно уверен. Я не верю в случайных ночных грабителей, палящих в первых попавшихся на их пути прохожих из пистолетов, снабженных глушителями. Этот «грабитель» искал меня. Его не интересовали деньги, его интересовала жизнь одного-единственного человека. Жизнь Резидента.

Моя жизнь!

Он бы наверняка удачно довершил свое дело и бесследно растворился в пустоте улиц предрассветного города, если бы не случай в облике вышедшего из переулка постового милиционера. Милиционер увидел человека, привалившегося к стене дома, увидел вытянутую руку, увидел поблескивающий в луче уличных фонарей характерный абрис пистолета. Милиционер успел крикнуть:

«Эй, гражданин!» — успел потянуться к кобуре и больше не успел ничего. Пуля 38-го калибра разбила ему переносье.

Следующая пуля должна была быть моей. Мне некуда было деваться в каменном туннеле арки, а до дальнего ее конца я добежать не успевал ни при каких обстоятельствах. Именно поэтому исполнитель рискнул нарушить хрестоматийное правило — первая пуля — жертве, остальные — куда угодно. Он позволил себе роскошь вначале обезопасить тылы. Он знал, что успеет сделать еще несколько выстрелов, прежде чем «объект» выйдет из поля его досягаемости. И еще он знал, что у меня, как у рядового гражданина нашей страны, проходящего перед полетом металлоконтроль, нет при себе оружия. Он очень много знал. Единственное, чего он не знал, — это то, что убитый им милиционер был не один, что, чуть приотстав, за ним следует его напарник.

Убийца развернулся на меня, когда второй милиционер уже с обнаженным оружием выскочил из-за дома и открыл стрельбу на поражение. Милиционер сделал подряд три выстрела, вгоняя пули в стену возле самой головы преступника. Он был неплохой стрелок, он быстро воспользовался оружием. На подобное обстоятельство убийца не прореагировать не мог. Он отвел руку и в ответ на три сделал единственный свой выстрел. Милиционер упал, выронив пистолет. И все же ему повезло. То ли исполнитель занервничал, то ли его внимание отвлекли разбивающие стену пули, то ли глаза припорошила осыпающаяся кирпичная пыль, но выстрел оказался не смертельным. У профессионалов такое случается редко.

На нейтрализацию второго милиционера понадобилась секунда. Но эта была та секунда, которая дарила мне шанс. Мгновенно поняв, что убежать не успею, я решился на атаку. При всей рискованности такого выбора, он был единственно возможным способом сохранить жизнь. До завершения поворота ствола в мою сторону я успел совершить два рекордных прыжка навстречу противнику. Если бы я с ними выступил на олимпийском стадионе, я бы собрал все медали. Правда, спортсмены при аналогичных условиях — за победу — жизнь вместо презренного металла — показали бы еще лучшие результаты. Личная заинтересованность — лучший двигатель рекордов.

Ствол пистолета довершил разворот раньше глаз держащего его человека. Он был крепким профессионалом, мой убийца. Его вновь приобретенные рефлексы были крепче природных. И все-таки он опоздал. Придержав пистолет левой рукой, правой я нанес несильный, но точный удар противнику в висок. Убийца осел, еще успев произвести два направленных в пустоту выстрела.

Теперь мне надо было срочно, пока не подоспели блюстители порядка, уходить. Этот бой я, хоть и по случайности, выиграл. Правда, уверен, будет и второй, и третий. Какой-то из них я неизбежно проиграю. Судя по оперативности, которую проявили заговорщики, надежд на спасение у меня почти нет. Наверное, я у них иду под номером один, если они решились на такое «сырое» покушение.

Надо уходить, и желательно не только с места преступления. При всей отвратности отступления как формы ведения боя других альтернатив нет. Противник числом больше, возможностями выше, а у меня ни союзников, ни четкого плана действий. Вся моя тактика: бьют — беги, причем так, чтобы пятки земли не касались. Это позволит отсрочить печальный момент передислокации с этого света на тот на неопределенное, если повезет, достаточно продолжительное время.

Конечно, стыдно бегать словно травимый сворой псов заяц. И бесперспективно. Все равно рано или поздно поймают и растерзают.

А если не убегать? К примеру, сдаться в руки правосудию и пересидеть время в камере предварительного заключения, взяв на себя соучастие в убийстве милиционеров? Преступление не рядовое, и, значит, охрана будет соответствующая. А?

Нет, достанут, через все решетки достанут. Не пулей, так???цом. Я им теперь что кость в горле, после этого неудавшегося покушения. В особенности если предположить, что не вся Контора продалась заговорщикам. Им нужна гарантия моего молчания. А гарантией может служить только смерть. Смерть или… Или?..

А вот это мысль. Правда, до конца обмозговать ее я не успею. Нет у меня времени. Еще минута-другая, и на место преступления прибудет милиция. Все, что я могу сделать, — я могу сделать сейчас. Рискнуть? Или бежать? Или все-таки…

Я быстро отошел к милиционерам. Один безоговорочно мертв. Другой еще дышит. Это обстоятельство решило исход моих сомнений. Я быстро поднял потерянный пистолет, сунул его в безвольную руку милиционера и, прицелившись, выстрелил. Пуля казенного «Макарова» ударила в лежащее без сознания тело убийцы. Он дернулся и затих. На этот раз уже окончательно. Навсегда. Моральная сторона встречного убийства волновала меня мало. Он шел за моей жизнью — в результате проиграл свою. Все справедливо. По принципу: кто с мечом к нам придет…

Меня волновала не мораль — возможный итог моей спонтанно начатой и очень рискованной операции.

Вернувшись в подворотню, я случайным осколком стекла резанул себя поперек руки, постоял несколько секунд обильно смачивая асфальт кровью, и, сунув пистолет убийцы в карман, быстрым шагом прошел в темноту двора, не забывая метить свой путь в заметных местах красными каплями.

Будущим следователям я оставил идеально составленную и однозначно толкуемую мизансцену преступления: некто из неясных побуждений из темноты проходной арки произвел выстрел в совершающего патрульный обход милиционера и еще один в подоспевшего ему на помощь напарника. В свою очередь, напарник ответил несколькими выстрелами из табельного оружия, вследствие чего нападающий был убит. Осмотр указал на наличие вблизи места преступления еще по меньшей мере одного человека, который был случайно или преднамеренно ранен в результате перестрелки и с места преступления скрылся. Отсутствие на месте орудия преступления позволяет предположить его соучастие в преступлении.

Милиционер, если выживет, ничего другого рассказать не сможет, вряд ли он считал количество произведенных им выстрелов, один из которых, слава выучке российских постовых, попал в цель. Следователям останется только отыскать подраненного свидетеля-соучастника, который сможет подтвердить выводы следствия.

Вот и все. Мосты, по которым можно было бы вернуться на исходные позиции, сожжены. Теперь только вперед. Отойдя на несколько кварталов, я закрыл рану и прямым ходом отправился домой. В остаток утра мне надо было переделать еще массу не терпящих отлагательства дел.

В квартире я по-быстрому сбросил в сумку необходимые мне вещи и захлопнул дверь. В ближайшее время появляться здесь мне было нельзя. Дальнейший мой путь лежал в… отдел кадров самого крупного в городе завода. А где мне еще было отыскать подходящие для задуманного дела кандидатуры.

— Дело у меня особого, сугубо конфиденциального рода, — предупредил я начальника, точнее, начальницу отдела кадров, демонстрируя удостоверение майора Безопасности.

Таких удостоверений в хозяйстве всякого уважающего себя конторского Резидента отыщется не один десяток. Хоть на имя заместителя директора ЦРУ.

— Какого рода? — испуганно переспросила пожилая кадровичка.

— Конфиденциального, — заговорщицки повторил я. — Сугубо!

Не знаю почему, но заковыристое слово «сугубо» вкупе с демонстрацией соответствующей формы удостоверения действует на канцелярских начальников безотказно — они хлопают глазами и погружаются в легкий бюрократический транс. Сколько раз проверял.

— Так вы мне поможете или как?

— Конечно, конечно, — засуетилась, задвигалась начальница. — Как же иначе? Я же понимаю. Мы же в некотором роде коллеги…

— А раз коллеги, мне не надо лишний раз предупреждать вас о возможных последствиях разглашения моего здесь пребывания. Вот и хорошо. Требуется мне немногое: все подряд личные дела ваших работников мужского пола в возрасте от тридцати до пятидесяти лет. Зачем — объяснять не имею права, но вам, как человеку профессионально близкому, намекну — ищем мы одного, возможно, скрывающегося в городе опасного преступника. Дела прошу приносить в этот кабинет вас лично, чтобы остальные работники меня не видели. Ну что, приступим.

За несколько часов сверхнапряженной работы, отсмотрев более полутора тысяч личных дел, я отобрал десяток подходящих мне кандидатур. Один подходил под все параметры просто идеально. Не всегда нам не везет, случаются и удачи.

— Увы, — сообщил я начальнику отдела кадров итог своих работ. — У вас пусто. Спасибо за помощь. Может статься, еще увидимся. Ну а если кто-то узнает о моем к вам визите — увидимся непременно.

Требуемого мне мужчину я выцепил прямо в цехе, оттащив от фрезерного станка.

— Давайте выйдем на улицу. У меня есть к вам несколько вопросов, — строго сказал я, продемонстрировав удостоверение. Пусть немножко испугается, пусть занервничает, вспомнит все свои и своих родственников, вплоть до третьего колена, грехи. Это полезно. Это размягчает. — Поторопитесь!

Я добился своего. У бедного работяги, когда он застегивал спецовку, трясущиеся пальцы не могли ухватить пуговицу.

— Следуйте за мной.

На улице, дав возможность страху настояться и загустеть, я резко сменил гнев на милость.

— Скажу сразу, мы хотим поручить вам одно важное дело. Именно вам. Вас рекомендовали люди, которым мы доверяем. В подробности вдаваться не будем. Не скрою, дело рискованное. Но очень важное. Вы можете отказаться. И тогда очень, очень нас подведете.

Фрезеровщик сглотнул слюну и огляделся по сторонам.

— За работу, близких вы можете не опасаться. Мы обо всем позаботимся. Возможные издержки мы компенсируем. Вы, я слышал, ждете очередь на квартиру?

— Да, — выдавил из себя кандидат в спецагенты.

— Вам ее не надо ждать — вы ее получите. В этом кейсе причитающиеся вам за сотрудничество деньги. (Почти весь резидентский резерв.) Их хватит на двухкомнатную квартиру. По завершении операции вы получите дополнительно ровно такую же сумму еще на две комнаты. Берите. — Я сунул кейс в руки рабочего. — Я приду через час, и вы скажете мне ваше решение. В любом случае вы имеете право потратить десятую часть находящихся здесь денег.

Это очень важно — сразу дать деньги и разрешить их тратить. Нельзя покупать человека теоретически. Заграничные фразы — «Мы положим на счет в банке причитающуюся вам сумму» — у нас не проходят. Нашему человеку надо увидеть деньги живьем, пощупать, понюхать, похрустеть, прикинуть, на что бы их можно было потратить. И обязательно пересчитать, разглаживая и складывая в ровные стопочки. Потом, когда эти деньги перечтены, переведены мысленно в жилые метры и гекалитры спиртного, расстаться с ними почти невозможно. Вот так взять и отдать заветный чемоданчик?! Счастье свое, везение? Ей-Богу, легче жизни лишиться! Нашему человеку гораздо легче расстаться с самой крупной, но неосязаемой суммой, чем с самой маленькой, но удерживаемой в руках.

Через час рабочий пришел с пустым чемоданом.

— Я согласен, — сказал, словно с обрыва в холодную воду прыгнул, он. — Только можно задать один вопрос? Я кивнул.

— Почему выбрали именно меня?

— Из-за личностных характеристик.

Не мог же я ему объяснить, что исключительно только из-за овала лица, разреза и цвета глаз, формы носа, комплекции и группы крови, идеально совпадающих с моими.

Когда рабочий понял, что от него требуется, — отступать было поздно. Да, честно говоря, я бы и не отпустил его. Времени искать другого кандидата у меня уже не было.

Позволив ему для храбрости и на посошок стакан водки, я отвел новоиспеченного агента в заранее облюбованный подвал, сделал укол одноразовым шприцем-тюбиком в руку и, развернув бессознательное тело под нужным углом, вытащил подобранный несколько часов назад пистолет убийцы. Я выстрелил ему в голову, практически снеся нижнюю, совершенно не похожую на меня часть челюсти. Глядя на разбитое, окровавленное лицо, я словно в зеркало заглянул. Всего один кусок потребовалось отсечь от глыбы исходного материала, чтобы копия абсолютно совпала с оригиналом. Правда, мой новый знакомый — не бездушный кусок гранита, но и я не скульптор. Я — загнанный в угол Резидент, которому любой ценой надо оторваться от дышащей в затылок погони, любой ценой выиграть время.

Кровавую рану на лице двойника я залепил его же разорванной рубахой, пистолет сунул за пояс брюк. Надеюсь следователи смогут увязать утреннее происшествие, кровавый след, затерявшийся во дворах, и этого с разбитым лицом незнакомца, случайно обнаруженного в подвале. За тридцать минут, что потребуются для приезда «скорой», он не умрет. Да и потом не умрет. При всей внешней кошмарности, нанесенная мной рана не столь уж тяжела, но дара речи лишит моего двойника по меньшей мере на месяц. Мне месяца много. Мне довольно неделю выгадать. Для того я и затеял всю эту сложную комбинацию.

Труп, с которым возни было бы гораздо меньше, заговорщики обязательно идентифицировали бы со мной и быстро убедились бы в подставке. Мертвецы в моргах у нас особо не охраняются, и осмотреть, обмерить, ощупать вновь поступившее тело особого труда не представляет. А вот этого раненого, надеюсь, охранять будут более тщательно. Ведь он, шутка сказать, замешан в двойном убийстве. Вот и пистолет — орудие преступления — при нем найден. За таким нужен глаз да глаз. В идеале меня, то есть моего дублера, переведут в зековскую больницу под охрану внутренних войск, собак, проволоки и т. п. тюремного антуража. В худшем — приставят пару милиционеров для охраны. Что тоже не плохо. Заговорщики непременно под тем или иным предлогом до меня доберутся и, убедившись в моей бессознательности, на некоторое время успокоятся. Я им действующий опасен, а недвижимый и молчаливый, как бронзовая статуэтка, безразличен.

Идентификацию они все же проведут, но поверхностную: опросят свидетелей, убедятся в реальности происшествия, связанного с гибелью их агента, меня отсмотрят со всех возможных сторон. Это пожалуйста. Здесь все чисто. Агента застрелил милиционер, что, помимо убедительных косвенных доказательств, он может засвидетельствовать лично. Застрелил во время покушения на какого-то неизвестного, то ли свидетеля, то ли соучастника преступления, от которого, по всей видимости, пытался в последний момент избавиться вооруженный преступник. Тот, получив тяжелое ранение, укрылся в недалеком подвале, где и был найден случайным прохожим, позвонившим в «скорую помощь». Визуальный осмотр пострадавшего — все те же глаза, овал, нос, рост — покажет, что он и есть я.

Вряд ли заговорщики будут копать глубже, предпочитая фантастические версии реалистичным. Слишком все явно — место, способ, время преступления, действующие лица. Не стал бы исполнитель палить в кого ни попадя. И значит, если кого и ранил, то только того, кого нужно. То есть дело хоть и не до конца, но сделано. Продолжать его — только привлекать к себе внимание. Пока Резидент валяется на реанимационной койке, он угрозы не представляет. А там можно будет посмотреть. У них лишнего времени за каждым подраненным свидетелем гонки устраивать тоже нет. У них сроки, за срыв которых погоны вместе с головами снимают.

А мне, пока заговорщики не спохватились, надо снова лететь в Москву. Но уже не в Контору. Контора для меня закрыта. Да и лететь надо не мне. Я в больнице под капельницей лежу и не могу одновременно бороться за жизнь на реанимационной койке и шататься по аэропортам. Лететь надо новому, с незнакомыми лицом, фигурой, жестами мужчине неопределенно-средних лет. Я даже знаю, с какими именно лицом, фигурой и жестами. Я давно держал в запасе этот образ и документы, этому образу соответствующие. Кажется, приспело время использовать старую заготовку.

Глава шестая

Технолог не должен был участвовать в деле лично. В его обязанности входила подготовка к Акции исполнителей и последующее избавление от исполнителей как от ненужных свидетелей руками подготовленных им же чистильщиков.

И те и другие подчинялись только ему и никому более. И перед теми и перед другими он, не желая светить свое лицо, появлялся только в маске и только в самом крайнем случае. Только трем исполнителям позволялось видеть его без маски. Эти исполнители были командирами, через которых шло общение с основной массой бойцов, этим исполнителям отводилась особая роль в Акции, и этих исполнителей должны были прибрать чистильщики первыми. Но они об этом не знали и сильно гордились доверием, выказанным по отношению к ним старшим командиром. Они были пацанами, исполнители. И по возрасту, и по опыту, и по вере в святую братскую взаимопомощь, и по практически полному отсутствию критичности по отношению к себе и к обстоятельствам. Они были молодыми бульдожками-щенятами, только что оторвавшимися от материнских сосков, но уже с остро заточенными зубками, свирепой задиристостью, гонором и уверенностью в собственной непобедимости.

Технолог всегда отбирал таких. Он не любил опытных бойцов. Опыт всегда предполагает возраст, а возраст — некоторое развитие интеллекта. Исполнитель не должен иметь интеллекта, он должен иметь крепкие мускулы, отменную реакцию и уверенность в правоте полученного приказа. Чего бы тот от него ни требовал! Всем этим требованиям прекрасно соответствовала молодежь. Молодежь, которую Технолог отбирал лично сам.

Сроки, отпущенные на отсев и подготовку бойцов, были крайне сжатыми. С утра до ночи они маскировались на местности, пристреливали различные типы оружия, метали гранаты, подрывали учебные мины, бегали кроссы, не догадываясь о конечной цели изматывающих тренировок. Технолог не ставил задачи сделать из них настоящих, широкого профиля профессионалов. Это и не требовалось. На всю эту братию довольно было одного высокопрофессионального специалиста — его самого. Прочим отводилась роль сложнорефлекторных приставок к винтовкам, минам, пистолетам и т. п. диверсионному вооружению.

Такую схему разработали и опробовали в практике еще японцы. В высокотехнические торпеды и самолеты-снаряды они сажали не самых развитых пилотов-камикадзе, которые умели крутить штурвал и не отворачивать при виде летящего навстречу зенитного снаряда. Они имели слабое представление о гидро— и аэродинамике, но зато отлично усваивали простейшие патриотические истины. Им не нужны были фигуры высшего пилотажа и искусство навигации и захода на посадку в сложных метеоусловиях. Их полет был прям и одноразов. Не стоило тратить время на обучение тому, что не могло пригодиться в практике. Их обучали одной-единственной воинской дисциплине — искусству кинжального полета от базового самолета до борта американского авианосца, но обучали сверхпрофессионально. Здесь им не было равных.

Технолог исповедовал ту же школу. Не стоит учить одного человека всем премудростям убийства, если его можно заменить десятком узкоспециализированных бойцов. Все равно один человек не может быть более зорким, выносливым, сильным, чем десять. Кто-то из этого десятка непременно лучше его владеет приемами рукопашного боя, минирования или стрельбы. Одинаково хорошо уметь все невозможно.

Нужно заменить одного исполнителя несколькими, и тогда индивидуальные способности каждого найдут достойное применение. Не надо минера посылать на стрелковый рубеж, а стрелка заставлять отбиваться руками от трех вооруженных палками противников. Пусть каждый занимается своим делом. Кроме всего прочего, это сузит объем владения необходимой им для исполнения дела информации.

Одиночки-профессионалы могут пригодиться в локальных направленных на единственную, слабо охраняемую жертву операциях, в масштабных они бесполезны и даже вредны. Масштабные покушения требуют привлечения усилий множества людей. Конечно, можно собрать полсотни высококлассных спецов, но толку от них будет ничуть не больше, чем от выдрессированных на конкретные действия новобранцев-сопляков. Толку будет столько же, а вот гонора на порядок больше. К увешанному звездочками и орденами профи не на всякой хромой козе подъедешь. Кроме того, их, действующих профессионалов, не так уж много наберется по стране, и привлечение к делу даже десятка мгновенно станет известно всем остальным. Какой уж тут режим секретности! Да и как-то не с руки после завершения операции «чистить» своих бывших коллег-однополчан, с которыми не один пуд носимого диверсионного пайка съеден.

Нет, молодежь во всех отношениях предпочтительней. И силенок у них поболе, и глаза позорче, и сантиментов поменьше. Их только расставить правильно да верную цель указать, в остальном промашки не будет. И после возни никакой. Они еще правил игры не усвоили, подвоха не ждут, что такое «уборка территории», не знают и сами свои глупые стриженые затылки под удар подставят. За ними даже бегать не придется — приходи и убирай.

А пока пусть они, соревнуясь друг с другом, бегают, прыгают, стреляют, устраивают кулачные потасовки, не понимая, что чем более в этом в сравнении с другими преуспеют, тем быстрее приблизят свой печальный исход. Такова логика борьбы. Они все же лучше, чем свои. Хотя свои, дойди до дела, поблажек тоже не заимеют. Правила — они равны для всех…

Глава седьмая

Теперь единственным моим союзником в борьбе за жизнь Президента мог быть только сам Президент. Может быть, я и не стал бы ратовать за его спасение (мне что, больше всех, больше самой Конторы надо?), если бы в интригу покушения не была вплетена моя жизнь. Мы могли либо вместе умереть, либо вместе спастись. Уж так сложилось.

Мне нужен был Президент!

Но это легко сказать — «Мне нужен Президент», а где его, кроме как в телевизоре, взять? Наши правители в народ без охраны не ходят. Да и народ тот на поверку нередко оказывается тоже охраной: охрана стережет Президента от охраны на встрече Президента с охраной. Любое новое лицо на таком «стихийном народном гулянье» что бельмо на глазу.

Как подобраться к Президенту, чтобы не быть остановленным ни его телохранителями, ни пасущейся вблизи командой заговорщиков? Последние будут оберегать Президента от сомнительных контактов с рвением даже большим, чем личная охрана. Но даже прорвавшись, как успеть сказать то, что я должен сказать до того, как в мои ребра уткнутся пистолетные стволы?

Обратиться в президентскую приемную? Отстоять в очереди, дождаться аудиенции у какого-нибудь сто первого референта, бухнуть ему без подготовки: «А вы знаете, что на вашего Президента готовится покушение?» — нарваться на встречный вопрос: «А вы кто такой?», рассказать о Конторе, о которой никто слыхом не слыхивал, и отправиться вначале в психушку, а потом без пересадки на тот свет от случайной передозировки внутривенной инъекции. Не выйдет! Пойти в Безопасность? А откуда я знаю, что она во всем этом не замешана, а если замешана не вся, то как я отличу правильных от неправильных? У них на погонах участие в заговоре не пропечатано. Приду просить аудиенции с Президентом, а в результате добьюсь встречи с исполнителем приговора? Отпадает.

Двинуться в Контору? Нет, увольте. Один раз уже пробовал. Оттуда, как показывает опыт, прямой ход по эскалатору в метрополитен и под колеса поезда. Не устраивает.

Как ни крути, но прорваться к Президенту напрямую, без посредников, мне не удастся. Президент даже в сортир в одиночку не ходит. Надо искать передаточное звено.

Передаточное… То есть звено, которое передает. Что-то передает. Слово, предмет, письмо… Письмо. Почему бы не письмо? Почему Президент не может получить письмо с просьбой о свидании? Не чета ему исторические фигуры не брезговали эпистолярным жанром. И ничего зазорного в том не видели.

Только вот как получить? По почте? Но до передачи адресату его перещупают, пересмотрят десятки рук и глаз. Из рук в руки? Хорошо бы, но мне эти руки еще на подходах за спину завернут и в двойной морской узел скрутят. Из рук в руки — через руки? Желательно через одни руки. Скажем, я переправляю письмо охраннику, он — Президенту.

Но где гарантии, что охранник передаст письмо Президенту, а не его окружению? Даже наверняка передаст окружению: секретарям, референтам, помощникам. В итоге тот же вариант, что при использовании почты, — десятки рук, десятки глаз, среди которых обязательно попадутся руки и глаза заговорщиков. Безнадега!

Неужели нет выхода? Неужели любое письмо пойдет обходным, подцензурным путем? Неужели на Президента не распространяется конституционное право тайны переписки?

Нет, не распространяется. На него в первую очередь и не распространяется. Если бы Президент лично просматривал каждое письмо, он бы только тем единственно и занимался с утра до вечера. А он еще ест, пьет, физическую форму поддерживает и государственные проблемы разрешает.

Подведем итог — любая почта Президента перлюстрируется, и обойти это невозможно. Так? Нет, не так! А личная? Та, что идет от мам, пап, двоюродных бабушек и дедушек? Тоже просматривается? А та, что пишет сам Президент? Ой, не верю! Не дело референтов совать носы в интимную жизнь Хозяина. Значит, если Президенту придет письмо от матери или братьев, он их прочитает лично? Безусловно. Вот только писем от них он скорее всего не получает. Зачем водить пером по бумаге, если довольно поднять трубку прямого телефона?

Хорошая идея, но пустая. Личной переписки у Президента нет. Некому ему писать, и ему писать некому. Только если записочки самому себе: мол, не забудь выключить утюг и позвонить президенту США.

Самому себе… А я говорю, переписки нет! А я говорю, писать некому! Как же некому, если есть кому! Вот и выход!

Вопрос второй: как заставить Президента поверить, что все написанное не есть бред той незабвенной сивой кобылы? Дать самые горячие, от «честного пионерского» до «мамой клянусь», заверения? Не поверит. И будет прав. Мало ли кто в детстве клялся пионерским галстуком, что варенье из банки соседская кошка вылакала. Неубедительно.

Вот если бы я знал код ядерного чемоданчика. Да написал его… Тут бы Президент поверил! Тут бы он в черта лысого поверил. Знаю я этот код? Нет, не знаю. И не надо мне его знать. Я в другие тайны посвящен. Я такие тайны знаю, о каких не каждый из ближайшего президентского окружения осведомлен! Я о Конторе знаю! Ну что, не поверит Президент корреспонденту, который высшими государственными секретами владеет? Откажет ему в свидании?

Я думаю, нет.

Вот и решение проблемы. Не откладывая дела в долгий ящик, я отправился в центральный архив. Мне позарез нужен был образец президентского почерка. Не может быть, чтобы в архивных развалах не нашлось какого-нибудь собственноручного творения интересующего меня человека. Не всегда же он был Президентом, не всегда наговаривал свои мысли секретарям и стенографисткам.

В архиве, прикрывшись очередными липовыми документами и липовой же докторской степенью, я быстро добрался до требуемой мне информации. Я нашел не один, а по меньшей мере полсотни образцов президентского почерка. Правда, все они были удивительно однообразны — шли наискосок по листу и разрешали, запрещали или соглашались. Обычный канцелярско-бюрократический жанр. Но это не суть важно. Я и не предполагал отыскать многостраничную любовную переписку. Главное, есть буквы, наклон и толщина линий, сила нажатия пера.

Совмещая образцы почерка, не забывая делать поправку на возраст, я очень быстро составил нужную мне бумагу. Президент в записке самому себе напоминал о необходимости встречи (три восклицательных знака) с Просителем — далее неразборчиво фамилия имя и отчество, — который будет ожидать от него звонка с… по… по телефону… А в конце, для закваски, одно из цифровых обозначений Конторы. Об эти цифры он не мог не споткнуться. Эти цифры были тайной тайн.

Конверт я надежно запечатал и поверх крупным, известным в кругах приближенных почерком надписал:

«Прочитать лично, без задержки! Очень важно!»

Ну не станут рабы-референты вскрывать письмо Хозяина, на котором он собственноручно начертал «Лично» и «Очень важно!». Поостерегутся. Любопытство в них не может быть сильнее инстинкта самосохранения. Им теплые кабинеты и зарплата важнее очередной, пусть даже самой сенсационной сплетни. Передадут адресату. А адресату, хотя бы из любопытства, отчего свое письмо не вскрыть? Вскроет, прочтет письмо, увидит заветные цифры, перечтет, но уже с гораздо большим вниманием и, если не дурак, — а чтобы Президент, и вдруг дурак, как-то не верится, — в условленное время подойдет к телефону. Вот такой расклад. Остался пустяк — вручить письмо посредникам.

На подготовку операции «почта» я убил несколько дней и очень приличную сумму денег. Деньги — на выкуп некоторых видеоматериалов из архивов центральных телестудий (и в первую очередь не самих телевизионных репортажей, а не вошедших в передачи «черновиков»), время — на отсмотр их. Снова и снова я прокручивал кассеты, на которых хранились сюжеты из программ новостей, рассказывающие об официальных визитах и встречах Президента. Я замедлял, фиксировал, укрупнял изображение отдельных, интересующих меня объектов, пытался в хаотичном движении сотен голов уловить логику их взаимодействия. Я вычислял состав и тактику действия президентской охраны. Очень скоро я знал в лицо всех — и дальних, и ближних телохранителей, знал, кто за что отвечает, кто кому подчиняется и кто что и в каком случае делает.

Завершив подготовку, я дождался очередного общения Президента с народом. На этот раз это были колхозники. Установить маршрут передвижения правительственного кортежа труда не составляло. Надо было лишь отсмотреть, где чистят, подновляют, переасфальтируют и расширяют дороги, где красят заборы, трактора, комбайны и фасады домов, где завозят в магазины дешевые продукты и чуть ни вениками выметают поля. Я просто сел в угнанный «жигуль» и обкатал все ближние к объявленным для визита районы. Во время одного из «стихийных» митингов я ввинтился в гущу народной толпы, согласно утвержденному сценарию «воодушевленно приветствующей своего Президента». Огибая скучающих, от нечего делать лениво рассматривающих окружающий пейзаж и фасон головных уборов соседей, «рядовых колхозников» (а карманы у них от чего оттопыриваются — от прихваченных с поля средств производства?), я приблизился к эпицентру событий.

— Да подвинься же, подвинься! — возмущался я, продираясь сквозь сомкнутые плечи. — Не слышно ни черта!

Я разыгрывал образ недалекого деревенского простачка, желающего любой ценой поручкаться с любимым вождем. Между прочим, талантливо разыгрывал! А то дали бы мне преодолеть второе охранное кольцо.

— Ну где он, где? Покажи! — орал я, наступая на чьи-то ноги. — Ну ни хрена же не видать! Понарожали дылд стоеросовых!

Мне было очень важно определить дрейф правительственной делегации внутри толпы и, определив, зайти ей в тыл. Не сразу, не без потерь пуговиц, но мне это удалось. Сделав последний отчаянный рывок, я достиг первого кольца охраны. Ближние телохранители механизаторов и скотников не разыгрывали — стояли открыто, в полном боевом — костюм «тройка», белая рубаха и под ней бронежилет — облачении. И случайные, сдерживающие напор толпы удары локтем под ребра не изображали — осаживали людей жестко, открыто, не боясь продемонстрировать силу. Вот они-то мне и были нужны. Я наметанным глазом быстро определил, кто здесь командир, а кто рядовая сошка. Недаром же я чуть не сорок часов подряд перед экраном сидел, отсмаа-ригая программы телевизионных новостей. Теперь пригодилось.

Heт, сам я к телохранителям но подошел — я не сумасшедший попадать липший раз в поле зрения профессионально обученной правительственной охраны. Я передал конверт одному из реально присутствующих на митинге «представителей народа»:

— Отдай, скажи: обронил кто-то.

Письмо пошло по рукам. Второй человек, третий, четвертый. Пятым неизбежно будет охранник. Вот он. Передача состоялась.

Незадачливого «подателя» быстро и профессионально взяли в клещи, отрезав от основной толпы. На всякий случай. Любые нестандартные действия людей в окружении Президента пришло истолковывать как угрозу.

— Ну вы че, вы че, мужики! Полегче!

Придерживая руку, охранник взял письмо, оглядел и сунул в карман. По его слегка напрягшемуся взгляду, по паузе, которая понадобилась для повторного прочтения надписи на конверте, я понял, что письмо дойдет до адресата.

Теперь мне оставалось только ждать.

Глава восьмая

Подготовка исполнителей вошла в завершающий этап. Их ожидало «посвящение». Его придумал Технолог. Он не верил в «чистеньких» бойцов. Незапятнанный исполнитель — потенциальный предатель. Единственное, что гарантирует его реальное подчинение командирам, — кровь. Желательно неправая кровь.

Технолог определил жертвы. Это были просто люди, или, как их еще называют, «люди из телефонной книги», волей жребия назначенные на заклание на алтаре последнего испытания. Люди эти были раскиданы по всей территории страны. Исполнители должны были определить способ, форму и время убийства. Должны были привести приговор в исполнение. Среди жертв могли оказаться женщины, дети, старики. Среди жертв чаще всего и были женщины, дети и старики. Технолог желал чистого эксперимента. В молодого, крепкого мужчину легче выстрелить или воткнуть нож.

Любые сомнения исполнителей, попытки переиграть, отсрочить акцию, предпочесть косвенные (отравление, отстрел из винтовки с оптическим прицелом и т. п.) способы ликвидации прямым, или, говоря иначе, «контактным» (нож, молоток, удушение и пр.), любые последующие угрызения совести и депрессии истолковывались против бойцов.

Исполнители вышли на «охоту».

Трое не смогли перебороть себя и лишить жизни ни в чем не повинных, как им показалось в последний момент, людей. Пятеро засветились во время проведения акции. Еще трое продемонстрировали неадекватные психические реакции после завершения дела. Двое написали рапорт с просьбой о переводе на другую работу. Один оказался болтуном, растрепавшим своим бывшим «дворовым» знакомым о характере службы.

Все они были списаны в брак. Нет, их никто не убивал. Такое количество «случайных» примерно одного возраста и вида трупов могло быть замечено соответствующими органами. Их накачали сложного состава фармакологическими препаратами, вычислили силами местной милиции как виновников немотивированных, жестоких убийств и либо застрелили во время задержания при попытке оказания вооруженного сопротивления, либо, признав психами (а они ими уже и были), отправили на «лечение» в закрытые психушки, либо признали виновными и приговорили к «вышке».

Это надо было для оставленных в живых, которые должны были знать, что их ожидает в случае ослушания. Учеба перестала напоминать игру в казаков-разбойников.

Учеба стала напоминать подготовку наемных убийц. Чем она в действительности и являлась.

На каждого прошедшего отбор было открыто уголовное дело, на основании действительно совершенных ими убийств. В деле были протоколы осмотра места преступления, фотографии жертв, показания свидетелей, отпечатки пальцев. Было все то, чему положено быть. И еще был проект приговора на натуральных бланках, с необходимыми в таких случаях печатями, росписями судьи, заседателей и отклоненными апелляциями. С приговором, одинаковым для всех: высшей мерой наказания — смертной казнью. И еще были газетные очерки и видеозаписи о ходе следствия над их «пойманными милицией» недавними сослуживцами.

Все это должно было наглядно объяснить сомневающимся отсутствие возвратной дороги. Объяснить, что ни одной только смерти надо опасаться им, но еще и позора судебного разбирательства, где для окружающих, для своих родственников, для своих матерей, отцов и приятелей они будут не героями невидимого фронта, выполнявшими специальное задание, а рядовыми убийцами-бытовиками с явно выраженными садистскими наклонностями.

Двое исполнителей, не выдержав такой завершающей психологической атаки, предприняли попытку самоубийства, один подался в бега. Этих трех, отловив, вылечив и подкормив, ликвидировали перед глазами однополчан, руками этих же однополчан, повязав таким образом всех раз и навсегда кровавой круговой порукой. Единственного, отказавшегося стрелять в своих недавних друзей, убил ударом кулака в горло Технолог, предложив всем прочим произвести по одному контрольному выстрелу в еще шевелящееся, агонизирующее тело.

Отбор кандидатур исполнителей Акции был завершен. О чем Технолог подал рапорт Координатору.

Координатор отметил значительный перерасход средств, связанных с подготовкой исполнителей, и высокий процент выбраковки кандидатов, но ничего не сказал. Он не лез в чужие дела. Он не знал, как происходила подготовка и выбраковка «бойцов». Он не хотел этого знать Его это не интересовало. Его интересовал конечный результат и его в связи с этим работа. Каждый должен заниматься своим делом. Делом Координатора была политика, точнее скрытые пружины, двигающие этой политикой. Одной из таких пружин была подготовка исполнителей.

— Когда возможно будет задействовать работников вашего подразделения в Акции? — только спросил он.

— В любую минуту, — ответил Технолог.

Глава девятая

За полторы минуты до условленного времени я, вскрыв уличный «шкаф» связи, подключился к городской телефонной сети. Присоединив к клеммам небольшой но с очень серьезной начинкой телефон, я стал ждать. Вряд ли технари, сконструировавшие и изготовившие по заказу Конторы этот хитрый аппарат, могли предполагать, что в его наушнике зазвучит голос самого Президента!

Указанный мной в письме номер находился по меньшей мере в двадцати кварталах от меня. И тем не менее, если исходить из худшего, из того, что нас будут прослушивать с целью установления моего местоположения, разговор не должен длиться больше минуты. За большее время меня, выщелкивая с помощью специальной аппаратуры — «шкаф» за «шкафом», можно вычислить и накрыть силами подвижного наряда. Минута, минута с четвертью — максимум. После этого мгновенная эвакуация.

Тридцать секунд до контакта.

Двадцать.

Пятнадцать.

Вряд ли Президент, надумай он позвонить, выдержит время точно. Он Учебок, где самыми драконовскими методами вбивали привычку к пунктуальности, не заканчивал. Для него плюс-минус несколько секунд такого значения, как для меня, не имеют.

Четырнадцать секунд.

Двенадцать.

Десять.

Интересно, прореагирует он на мою просьбу или нет. Может, подумает, что это блеф, розыгрыш, передаст письмо помощникам. Правда, код Конторы…

Восемь секунд, шесть, пять, четыре, три…

Я напрягся.

Две.

Одна.

Ноль.

Контрольное время.

Раздался тихий зуммер. Точно в назначенный срок! Ай да Президент! Не всякий спец может выдержать такую точность.

— Але. Говорите.

Знакомый голос. Его голос! Голос Президента!

— Я вас слушаю.

— Мне необходимо сообщить вам о заговоре в верхних эшелонах власти, о готовящемся против вас покушении. У меня есть доказательства.

Прошло шестнадцать секунд из максимально возможной минуты.

— Вы можете назвать ваши координаты, фамилию, звание?

— Нет.

— Вы уверены, что не ошибаетесь?

— Уверен! Мои подозрения подтверждены фактическим и вещественным материалом. Тридцать девять секунд.

— Вы согласитесь встретиться с моими доверенными лицами?

— Нет. Только с вами.

Пауза. Восемь секунд до опасного предела.

— Хорошо, как мы встретимся?

— Я прошу вас позвонить через трое суток в то же время по телефону…

Все, отбой, отключение, уход. Будем надеяться, что меня не засекли.

Все-таки я добился того, что считал невозможным в принципе. Я добился личной встречи с первым лицом государства! Все-таки я молодец!

Следующие семьдесят два часа мне предстояло трудиться не покладая рук. Даже влюбленные, бесконечно перемеряя гардероб и проговаривая про себя тексты признаний, в ночь перед свиданием не спят. А я собирался встречаться не с девушкой!

Подготовить место встречи, отсмотреть подходы, натоптать тропинки возможной экстренной эвакуации, выстроить тактику будущей беседы и изложения доказательств… Вот далеко не полный список предшествующих подобной встрече в верхах (выше некуда!) дел. И на все про все только три дня и три ночи… Хорошо, что мне не надо особо думать о том, что делать. Хорошо, что это — тактику обеспечения безопасности при организации встречи с высокопоставленным агентом (кто знал, что этим агентом может быть сам Президент?) — разработали и преподали мне еще в Учебка умные, не моей чета, головы. Мне остается только исполнять их указания.

Первое, что я должен сделать, — это отследить изменения в поведении «объекта» и его окружения, случившиеся после предыдущего контакта. При всей кажущейся второстепенности данного пункта в сравнении с подходами и эвакуацией начинать я должен именно с него. Так меня учини.

Вот только ие учили, как отслеживать Президента, подойти к которому ближе чем на пушечный выстрел я не могу. Телепатически или опять по телевизору? Похоже? в ближайшее часы не будет у телевидения более благодарного зрителя, чем я. И придется мне смотреть не одни, а все новости, не одного, но всех возможных каналов, в том числе принимаемых с помощью спутниковой тарелки.

Я засел сразу перед десятком, с десятком же подключенных к ним видеомагнитофонов, телевизионных приемников. Хорошо хоть у нас не принимается сто каналов одновременно!

Шесть часов. Новости. Запись первого канала пошла. Запись второго, пятого, седьмого пошла. Второй, пятый — остановка. Восьмой и десятый — включение. Включение — запись — выключение. Включение — запись — выключение…

Через два часа, когда сюжеты стали повторяться, я сделал небольшой перерыв, чтобы отсмотреть записанный видеоматериал. На то, чтобы заметить изменения, мне понадобилось всего несколько минут. Изменения были, и самые для меня разительные. Из окружения Президента исчез охранник, которому «человек из народа» передал мое послание! На его месте его не было! Исчезло еще несколько человек, но этот был главным.

Возможно, он заболел, получил травму, запил или у него умерла любимая бабушка. Возможно. Будем надеяться, что он заболел, запил или умер. А если нет? Любые самые незначительные изменения в расстановке фигур окружения или их поведении могут служить сигналом опасности — так учили меня. Ясно одно — исчезло звено, недавно завязанное в цепи операции. Хочу я или не хочу, я обязан истолковывать этот факт как угрозу безопасности всей операции. Даже если это случайность, даже если досадное недоразумение. До установления истины я должен отложить встречу.

Но ведь это встреча с Президентом! Я не могу переназначать ему свидания, как капризный влюбленный. Он просто перестанет мне доверять.

Нарушить запрет, рискнуть и, возможно, сгореть, не донеся до адресата столь важное для него сообщение, нарвавшись на засаду, устроенную заговорщиками? На что решиться? Готовых рекомендаций здесь нет и быть не может. Такого оборота, с агентом подобной заоблачной величины, мои преподаватели предусмотреть не могли.

Откладывать встречу или нет?

Судя по проявленной во время контакта пунктуальности, Президент воспримет перенос сроков встречи как…

Я оборвался на полуслове. Я оборвался как альпинист с вершины в пропасть!

Как же мне раньше эта, в общем-то, не самая сложная мысль не пришла в голову? Неужели я, профессионал, настолько оказался в плену гипноза чинопочитания, что, словно обожательница-фанатка, услышавшая в телефонной трубке голос обожаемого эстрадного кумира, впал в транс, забыв об элементарных мерах безопасности? Неужели меня ничему не научили Учебка и годы работы в Конторе?

Еще раз прослушав записанный на микрокассете свой недавний разговор, я, вымарав несколько слов, переписал его на обычную пленку. Другую кассету я записал выдержками из выступлений Президента, прокручивая одну из имевшихся у меня видеопленок.

С двумя своими кассетами и ящиком дорогого марочного коньяка я отправился в один из физических НИИ.

— Такое дело, мужики, хотелось бы на юбилей шефа приготовить хохмочку. Но для этого нужен голос под Президента. Нам порекомендовали одного пародиста, вот кассету передали. На слух вроде похож, но хотелось бы оценить его, так сказать, с научных позиций. Хотим узнать у вас как у профессионалов — соответствует он или нет, — изложил я свою странную просьбу, выставляя на стол дорогие бутылки. — Если это потребует расходов, я же понимаю: транзисторы, резисторы, осциллографы там всякие, — не стесняйтесь, мы люди не бедные. Нам, главное, побыстрее, чтобы к юбилею не опоздать.

Результатов экспертизы я ждал с нетерпением, большим, чем живущая двадцать лет в коммуналке многодетная семья ордера на отдельную квартиру. Я даже не знал какому бы итогу я обрадовался больше.

— Должны сказать, что вам повезло. Голос очень приближен к оригиналу. Вот взгляните на графики, здесь и здесь. Совершенно незначительное расхождение линий Модуляции, тембр, частотный спектр… Видите? — наконец сообщили физики. — Так что можете быть спокойны за своего юбиляра. Ваш пародист просто-таки самородок.

— А может, это один и тот же голос? — предположил я. — Вдруг он надергал слов из приемника, когда Президент выступал, и эту туфту за свой талант выдает, надеясь на аванс?

— Нет, это исключено. Это совершенно разные голоса. Сами взгляните. Здесь пик, здесь провал. И вот здесь. И здесь. Даже если голос пытаться изменять, такой кривой все равно не получится. Это неприобретаемые, природные свойства голосового аппарата. Нет, подделка исключена. Это как отпечатки на пальце: бывают очень похожие узоры, но совпадающие никогда.

Оправдались мои худшие опасения. Голос разговаривавшего со мной Президента Президенту не принадлежал! Мне подсунули пародиста, измененной речью которого меня, словно утку манком, выманивали под дула охотничьих ружей. Со мной играли, причем играли очень профессионально. Я должен был поверить, выйти на встречу и умереть.

Единственной их промашкой, за которую зацепилось мое настороженное сознание, оказалась президентская пунктуальность. Приобретенные за многие годы конспиративной работы привычки на этот раз сослужили плохую службу. Противостоящие мне разведчики, имеющие дело с точно таким же разведчиком, просто не могли допустить переноса времени выхода на связь. У профессионалов такое считается невозможным. У профессионалов даже десятисекундное запаздывание считается сигналом опасности и переноса контакта. Они боялись спугнуть меня. Боялись потерять ниточку ведущей ко мне связи.

Они сработали филигранно. Они сработали так, как должно было сработать в игре профессионалов против профессионала!

Но Президент-то не был профессионалом! НЕ БЫЛ!

Президент не мог знать условий игры, не мог знать цены секунды в подобного рода разговорах. Он был просто человек и наверняка опоздал бы или поторопился на мгновение. Наверное, он мог позвонить точно, но точно по понятиям обыкновенного человека. Он позвонил с точностью спеца. И, значит, он и был спецом!

— Кстати, с вас причитается, — напомнили физики, передавая мне в руки импровизированный счет. — Вы просили не стесняться…

Цифра была немаленькая.

— Отчего же так дорого? — слегка возмутился я, хотя за информацию, которую я узнал, это было очень даже дешево.

— За характер и конфиденциальность заказа, — ответили физики и многозначительно посмотрели на меня.

После нескольких дней интенсивной работы я вернулся к тому, с чего начал. Я вернулся к необходимости выхода на Президента.

Впрочем, нет, к чему себя обманывать: я не вернулся на исходные позиции, я отброшен назад. Я утратил главное свое преимущество — внезапность. Теперь мой противник готов к удару, теперь он ожидает его. Более того, он постарается упредить мой следующий ход.

Есть ли у меня, при таком раскладе, шанс на победу? Боюсь, что нет. Могу ли я безболезненно отступить? Похоже, тоже нет. Ни выигрыш, ни проигрыш. Взвешенное состояние. Состояние падения.

Отсюда несколько главных для меня на сегодняшний день вопросов. Раскрыто ли инкогнито неизвестного абонента Президента? Как близко ищейки-аналитики подобрались ко мне? Как долго еще будет действовать моя лежащая на больничной койке «крыша»?

С обычной, окраинной почты я по телефону-автомату позвонил «домой», в известную мне больницу.

— Будьте добры, подскажите, как чувствует себя пациент из 12-й палаты? — попросил я.

— Ухе никак не чувствует! — бодро ответили мне.

— Он что, умер?

— Нет, выписан. Его родственники забрали.

У больного из 12-й палаты родственников не было, потому что больным из 12-й палаты был я сам! Похоже, мое здание осталось без «крыши».

Из всех возможных вариантов реализовался худший. Если бы больной умер, вместе с ним мог «умереть» и я. Это бы дало еще несколько дней передышки. Но больного забрали «родственники», что лишало меня всяких надежд на благополучное развитие событий. От «родственников» больной правду скрывать не станет. Тем более призывать его к этому будут очень настойчиво. Жалко мужика — не думал он, пытаясь улучшить свои жилищные условия, попасть в такой переплет. И я не думал. Правда, он, судя по всему, уже отмучился, а мне мучиться еще только предстоит.

Будем исходить из худшего — заговорщики вычислили меня, встали на след и с каждой минутой сокращают разделяющее нас расстояние. После неудавшегося контакта с Президентом они землю с небесами перевернут, но отыщут опасного абонента. Теперь я по собственной глупости доказал им, что располагаю уликовой информацией о заговоре и готовящемся покушении. Теперь им оставлять меня в живых просто невозможно.

Вот чего я добился в последние дни! Отсюда прежняя формула: «или они — Президента вместе со мной, или я с Президентом — их» — стала еще более актуальна. Бежать мне невозможно. После моей из больницы — в руки любимых «родственников» — выписки в игру в полную силу вступит молчавшая до сих пор Контора. Для нее пропажа без вести Резидента равна расформированию. Отсюда заговорщики, опираясь на закон сохранения Тайны, смогут совершенно официально задействовать для моих розысков и поимки любые силы, вплоть до участкового милиционера на острове Врангель, без боязни засветить свою заговорщическую деятельность. Самое печальное, что вычислять меня, вступившего в борьбу за сохранение государственного порядка, по заказу затесавшихся в их ряды предателей будут честные «конторщики»! Вот такая путаная комбинация получается. Я один против заговорщиков, против Конторы, против негласно подчиненных ей через верхних кураторов милиции, Безопасности, армии. Все против меня, я один, и лишь из-за того, что случайно узнал то, что другие не знают, — за безопасность государства. Я и еще, может быть, Президент, к которому я никак не могу подобраться.

Вот и получается, что нельзя мне без Главного Союзника. Никак нельзя! Он единственный способен развернуть Безопасность, милицию, армию, Контору и другие силовые структуры государства с моей загнанной в угол личности на действительно опасных бунтовщиков. Он единственный способен гарантировать мне спасение.

Значит, как бы это ни было рискованно, я должен продолжать свое одиночное наступление. И вовсе даже не из патриотических соображений или приверженности к правящей ныне власти. Хотя бы из элементарного чувства самосохранения.

Я должен отказаться от прежней прямолинейной тактики. Я должен отказаться от немедленного контакта с Президентом. К нему мне в изменившихся условиях не подобраться. Этот орешек не по моим зубам. Именно там меня с наибольшей вероятностью ждут заговорщики. Именно там я сгорю раньше, чем успею сказать хоть одно полезное слово. Стоит ли переть нахрапом на превосходящего по численности, окопавшегося в землю по самые брови противника? Стоит ли овчинка выделки? Я Думаю, нет. Признаем честно: лобовая атака не удалась, пора приступать к осаде.

Осада — это в первую очередь топография. Что окружает крепость? Нет ли балочки, овражка, по которым можно добраться до неприступных стен? Нет ли в той стенке еле заметной трещинки, за которую можно зацепиться? В моем случае топография — это люди. Люди, окружающие Президента.

Обслугу отбросим сразу. Она погоды не делает. Познакомиться с барином посредством знакомства с конюхами и подпасками нельзя. Они в высокие кабинеты не вхожи. А если вхожи, то под присмотром челяди, следящей, чтобы чего ценного со стола не пропало.

Соратники? Сомнительно. Это они в романтико-революционных фильмах соратники, а в жизни — злейшие конкуренты. Фигуры, равные Президенту в борьбе за Президента, помогать не будут. У них свои далеко идущие планы. Знаем, Шекспира почитывали. Уверен, где-то в тех кругах измена и притаилась. Тесноват стал кому-то пиджак сподвижника, захотелось президентский примерить.

Охрана? Этим Президент доверяет. Жизнь доверяет, значит, и все прочее. Он доверяет. А я не могу. Охрана — первое, подходы к чему будут блокированы заговорщиками. Это если они сами в измене не участвуют. Охрана — лакомый кусочек для любых бунтовщиков. Уверен: сидит среди телохранителей пара-тройка если не прямых перевертышей, то осведомителей точно!

Помощники? Среднее звено власти. Достаточно высоко сидят, чтобы быть вхожими в президентские покои, но недостаточно, чтобы надеяться обжить их на правах Хозяина. Ценят недавно приобретенное благополучие своих кресел. Сочувствуют Первому, благодаря которому в эти кресла уселись. Но не настолько, чтобы бросаться в открытую свару. Однако понимают, что со сменой Хозяина грядет перетряска кресел — Новый придет со своим окружением, безжалостной метлой вычищая старую команду. Можно ждать от них помощи? Наверное. По крайней мере чинить активных препятствий они не будут, может так статься, что и нужную весточку по назначению переправят. Могут среди них встретиться заговорщики? Конечно. Но не много. Слишком низкого полета птички. Слишком мало от них зависит, чтобы широко вовлекать их в интригу заговора.

Значит, помощники?

Я определил цель, оставалось найти средства. К помощнику, хоть он и пониже Президента свдит, с улицы не войдешь и за здорово живешь помощи не попросишь. У помощников своих помощников, что посетителей и почту сепарируют, пруд пруди. Если по всем ходить — жизни не хватит. Кроме того, их не могут оставить без самого пристального внимания заговорщики.

Проще всего было бы подключиться к правительственной связи. Труда это не составит. При всей ограниченности «вертушек» их все же не так мало, чтобы к какой-нибудь не прорваться. Но боюсь, как только помощник поднимет трубку правительственного аппарата, к параллельным наушникам прилипнут еще несколько непраздно любопытствующих ушей.

Поговаривают, есть еще какая-то внутренняя, или, как ее еще называют, ближняя, связь. Наследие былых времен, когда чем больше аппаратов было установлено в кабинете, тем чиновное считался его Хозяин. Соединяет она только несколько десятков телефонов в двух-трех зданиях и используется редко, если вообще используется. Ее бы и можно было задействовать для моих целей,

Обращаться к ныне действующим телефонистам с просьбой посодействовать в подключении к одной из правительственных линий я не мог. Все они, если не носили погоны Безопасности, давали подписки о неразглашении и обязаны были докладывать по инстанции о любых не укладывающихся в рамки семейных контактах. Лишние тревоги мнэ были ни к чему. Другое дело — заслуженные пенсионеры. Расписки они тоже давали, но те расписки и те страхи были вчера, а склероз — сегодня. Возможно, они подзабыли, что следует за разглашение государственной тайны. К тому же пятнадцатилетний приговор, когда жить осталось от силы три-четыре года, устрашает мало.

— Здравствуйте, я старший научный сотрудник музея военной связи, — представлялся я, демонстрируя изобретенное мной накануне удостоверение. Хорошо, что меня в свое время научили с помощью куска резины, чернил и клея рисовать любые, вплоть до гербовых, печати. Уроки пошли впрок.

Ветераны рассматривали мои надетые для пущей убедительности подполковничьи погоны, мою обаятельную улыбку, мой недвусмысленно раздутый портфель.

— Хотим вас поздравить с днем изобретения военно-полевого коммутатора, — говорил я, вытаскивая из портфеля бутылку коньяка и набор закуски. — Музей наш небольшой, закрытый, не очень богатый, но ветеранов связи мы стараемся не забывать. Вот прошу получить и расписаться.

— Ой, спасибо! Спасибо! Значит, не забываете?

— Не забываем.

— Так, может, чайку, — суетился растроганный ветеран, — может, по случаю праздника…

— Не могу. Извините, не могу. Мне еще несколько человек обойти надо. Поздравить от лица, так сказать, командования…

— Ну на секундочку!

— Ну разве что на секундочку!

Секундочка обычно растягивалась на часок, а то и на два. Размякший от коньячка и внимания ветеран, пытаясь удержать внимание нежданного гостя, пускался в воспоминания о своих трудовых подвигах. А подвиги эти по большей части были на ниве восстановления правительственной связи. А правительственная связь вела в одноименные кабинеты.

— Скажу вам по секрету, как своему, как связист — связисту, однажды я устанавливал связь самому… Ну, вы меня понимаете. Я несу аппарат и вижу… Его…

— Интересно, а какой марки аппарат вы ставили? -

направлял я беседу в интересное мне русло. — Мы сейчас как раз готовим экспозицию…

Постепенно я становился специалистом по истории отечественной правительственной телефонизации. Я узнал марки десятков аппаратов, коммутаторов, коробок, кабелей. Я узнал места подводов и залегания этих самых кабелей. Зря ветераны вдавались в такие подробности. Кабельные магистрали — не телефонные микрофоны, они с течением времени не устаревают, они действуют и поныне.

— Спасибо, — говорил я, прощаясь. — Вы поразили меня своей осведомленностью. Мы обязательно используем ваши воспоминания в готовящейся к изданию исторической энциклопедии военного связиста.

Я не кривил душой. Я действительно поражался! Ветераны связи знали и легко разбалтывали то, что за семью замками хранилось в сейфах Безопасности. И стоила эта информация всего ничего — бутылку коньяка в придачу с продуктовым набором и человеческим вниманием.

В следующие консультанты я выбрал диггеров. Точнее, одного «черного» диггера, который, в отличие от своих светлых сотоварищей, не любил рекламировать свою деятельность. Лично с ним я не встречался. Просто однажды он в своей двери нашел записку от незнакомца, который просил его оказать консультационную помощь в одном, связанном с подземельями столицы, деле. Возможно, диггер и не обратил бы на записку внимания, если бы в ней не предлагалось спуститься к почтовому ящику и вытащить из него аванс за будущие услуги. В почтовом ящике, в конверте, были сложены стопкой пятьсот долларов. Пятьсот долларов задатка, который необязательно было возвращать даже в случае отказа.

Диггер был жаден, потому он и занимался своим подземным промыслом. Его не интересовали тайны исторических катакомб, его интересовали затерянные там двадцатью поколениями горожан «цацки». Он не брезговал выдирать золотые коронки из найденных в заброшенных штольнях и тоннелях черепов. Он взял пятьсот долларов. Он их не мог не взять.

Я позвонил ему через сутки.

— Вы согласны?

— Что мне надо делать?

— Мне нужны места залегания некоторых кабелей, которые вы могли видеть в подземных коммуникациях. Их внешний облик и метки, которые наносились на поверхности бетона в местах их скрытной запрессовки, вы найдете на рисунке, положенном в ваш почтовый ящик.

— Сколько?

— Втрое больше, чем было в конверте. Половина сразу. Половина после моего возвращения.

— Вдесятеро.

— Хорошо.

— Когда нужен результат?

— Не позднее чем через три дня.

К вечеру третьего дня я имел подробную схему московских подземелий с пятью проставленными на ней крестами. Кресты были проставлены в местах, где проходил необходимый мне кабель. В качестве бесплатного дополнения диггер приложил небольшую рукописную памятку с перечнем опасностей, которые могли ожидать меня в подземных галереях по ходу маршрута. Он заботился о моей жизни. Он очень хотел получить причитающийся ему долларовый остаток.

Ночью я через подвал указанного на плане дома спустился в колодец полузасыпанного канализационного тоннеля. На мне был гидрокостюм, подбитые металлическими подковами ботинки, маска для подводного плавания и небольшой, на сорок минут дыхания, баллон акваланга. Я шел осторожно, раздвигая ногами плавающие по поверхности воды дерьмо, мусор и трупы утошпих крыс. Мне было противно и немного не по себе. Я не боялся умереть, напоровшись на засаду или случайный, находящийся под напряжением элекгрокабель. Страх из меня сладкозвучными речами конторских психологов и кулаками инструкторов по рукопашному бою вышибли еще в Учебке. Я боялся умереть в этих нечистотах. Я надеялся, что заслужил быть погребенным в более приличествующем месте.

Сверяясь с планом, я беспрерывно сворачивал в какие-то боковые ответвления, спускался по ржавьм лестницам в вертикальные штольни, проползал через грязевые завалы. Если бы не на совесть сработанный диггером план, я бы давно уже потерялся и, плача посреди темного тоннеля, просил маму вывести меня обратно. С диггером мне повезло. Он был профессионалом в своей области. И еще он был талантливым топографом.

Свернуть налево. Еще раз налево. Прижаться к правой стене. Левая под напряжением. Вездесущие крысы взяли дурную привычку прогрызать гудрон, которым покрывают силовые кабели. Прямо — сто десять метров. Направо. Решетка, закрывающая вход в боковой тоннель. Проходить не касаясь! Охранная зона. При первом касании на решетку подается слабый разряд тока, при повторном — шоковый, при третьем — поражающий. Кто-то очень серьезно охраняет свои секреты.

А еще, согласно памятке, могут встретиться тоннели, оберегаемые от сторонних посещений посредством незаметного глазу инфракрасного «занавеса», миновав который всякое живое существо больше кошки рискует оказаться меж двух упавших с потолка бронированных заслонок. И еще противопожарная, а заодно и «противочеловеческая» сигнализация: потянуло в секретном тоннеле дымком, сработали датчики, закрылись далекие двери и в галерею пошел углекислый газ, лишающий живительного кислорода огонь и… случайно оказавшихся там людей. А еще может вспыхнуть на две секунды прожектор, после чего…

Выйду ли я из этих подземелий живым или сложу голову перед очередной защитной полосой, охраняющей заветную дверцу? Я уж и не знаю.

Поворот. Спуск в штольню. Подъем. Спуск. Поворот. Еще поворот. Кажется, здесь.

Монолитная стена и странного вида знак, вдавленный в застывающий бетон. Кажется, мне придется попотеть. Сняв заплечную сумку, я вытащил небольшое работающее от сжатого воздуха долото, подсоединил к баллону. На стене фломастером очертил квадрат. Пошла работа, только пыль во все стороны полетела. Вот и шахтером довелось побывать. Стахановцем! Даешь десять норм в одном, отдельно взятом тоннеле!

Стоп! Пошел металл. Бронированная оболочка кабеля. Я зачистил выступающий по краям камень, сменил на долоте насадку, превратив его в дрель. Теперь осторожно! Теперь не промахнуться!

Присоединив к баллону второй патрубок, я подал воздух в маску.

Миллиметр, полтора, два, три… Провал сверла. Сильная воздушная струя ударила мне в лицо, затуманивая стекло маски. Пошел газ. Ядовитый газ! Смертельно ядовитый газ, закачанный под давлением в пустотелую трубу кабеля. Если бы не маска, если бы не чистый воздух из акваланга, я бы сейчас корчился в судорогах удушья на грязном полу. Спасибо ветеранам, надоумили, без них я бы никогда не догадался, что телефонные секреты можно охранять таким варварским способом.

Досверливая броню, я косился на часы — запаса воздуха у меня осталось не больше чем на двенадцать минут! В этом пункте мы сильно расходились со Стахановым. Его во время рекордного забоя никто газом, словно чумную крысу, не травил.

Есть! Кабель!

В остатке шесть минут.

Обжав толстое тело кабеля щупом датчика, я включил телефон, прилепил плоские кругляши микрофонов к шее, чтобы говорить, не снимая маски.

Гудок.

Гудок.

Гудок.

Неужели абонента нет на месте?

— Вас слушают, — удивленный голос человека, может быть впервые услышавшего зуммер стоявшего на столе «мертвого» телефона.

Пять минут на все — на разговор, на раздумья, на уход из отравленного тоннеля. Шестая минута — смерть. — Я хочу сообщить вам о заговоре против Президента. Молчание. Четыре минуты в остатке.

— Вы слышите меня?

— Кто вы?

— Я объясню это при встрече.

Молчание.

Молчание.

Молчание.

Три минуты в остатке.

Две.

— Вы можете перезвонить попозже?

— Нет. Мне необходимо с вами встретиться. У меня есть доказательства. Мне нужно передать информацию Президенту…

— Вы не туда попали.

Короткие гудки.

Кажется, я действительно попал не туда.

Быстрый уход. На раздумья времени нет. Еще тридцать-сорок секунд, и придется снять маску. Двадцать, тридцать, пятьдесят шагов… Поворот. Все, баллон пустой. Еще тридцать шагов на задержке дыхания. Еще десять. Темные круги перед глазами. Удушье. Еще шаг. Еще один… Полный вдох. Вонючий, но такой сладкий воздух раздул легкие.

Теперь без задержки в обратный путь, пока к месту аварии не прибыла ремонтная, она же карательная, берущая в полон, при сопротивлении уничтожающая любого встретившегося на пути человека бригада.

Глава десятая

Еще один прокол. Что-то не складывается у меня работа. Номера вот, говорят, перепутал. Теперь телефонная связь для меня закрыта. После того что я тут наворотил, они будут каждый аппарат пасти. Хуже, что они будут пасти и помощников. Я сильно облегчил своим противникам задачу, выказав неудачным звонком направление своего интереса. Как теперь к следующему помощнику подобраться, чтобы муть со дна не поднять?

Два дня я отсматривал подходы. Безнадежно. Общая охрана. Персональная охрана. И еще настороженные глаза шпиков от заговорщиков. Три кольца обороны. И это, не считая гражданских бабушек-вахтерш и кабинетных секретарш. Не подобраться.

Будь кто-нибудь из помощников со мной в сговоре, обмануть соглядатаев труда бы не составило. Но дело в том, что они обо мне слыхом не слыхивали и потому помогать будут охране, а не докучливому просителю, неизвестно по какой причине добивающемуся личной встречи. Это и есть четвертый, неодолимый, рубеж обороны. Пока помощники не возжелают пойти мне навстречу, все мои попытки будут терпеть фиаско. Что и подтверждает первый неудачный контакт.

Похоже, надо, не мудрствуя лукаво, переходить к обезличенным каналам связи. Чем своей горячо любимой головой понапрасну рисковать, лучше задействовать не ведающих, что творят, почтальонов.

Я перенес свое внимание с помощников на их ближнее окружение: матерей, жен, детей, любовниц, друзей детства, соседей. Меня интересовало все — кто, куда и когда ходит, когда возвращается, какие имеет привычки, каких друзей.

Больше всего мне приглянулся мальчик Саша, которому было двенадцать лет. Мальчик Саша очень любил музыку. Он учился в престижной, закрытой школе. В школу и из школы его возил дядя Петя. А когда не было дяди Пети дядя Федор. Мальчик Саша жил в очень известном доме и имел очень влиятельного папу.

Который меня и интересовал.

Мальчик Саша дружил с еще двумя мальчиками, с которыми обменивался аудиокассетами и марками. Эти мальчики имели не таких высокопоставленных родителей и ходили без охраны.

Что очень меня устраивало.

Налепить на одного из мальчиков микрофон было несложно. Установить, когда произойдет обмен очередной музыкой, тоже. Подменить кассету в кармане мальчика на свою — тем более.

В кассете, после двадцатиминутного звучания музыки, я просил мальчика Сашу отдать пленку папе. Отдать незамедлительно, потому что это очень важно для его работы. Отдать так, чтобы никто этого не видел. Я был уверен, что Саша сделает все как нужно. Двенадцатилетние мальчики очень любят играть в разведчиков. И иногда это у них получается очень хорошо.

В части кассеты, адресованной папе, я подробно рассказал о заговоре. В подтверждение своих слов просил поинтересоваться исчезновением из охраны Президента одного из телохранителей и странным происшествием с кабелем правительственной связи, имевшим место три дня назад. Получение информации и желание продолжить контакт я просил подтвердить подходом адресата к окну кабинета в среду, ровно в 14 часов 17 минут.

Адресат к окну не подошел. Адресат не мог подойти к окну, потому что с ним случился неожиданный сердечный приступ, с которым он был спешно доставлен в закрытую правительственную клинику. Радовало хотя бы то, что он не принадлежал к числу заговорщиков. В противном случае он непременно поддержал бы мою игру. Я выбрал правильного человека, но его мгновенно нейтрализовали. Каким образом? Любым из тысячи возможных. Подменили банку кофе, хранящуюся в столе секретарши, на свою, нафаршированную фармацевтическими добавками, смазали невидимой глазом жидкостью стенки чашки, добавили в сахарницу несколько кристаллов сильнодействующего лекарства, пустили в вентиляционный колодец спецгаз, прикурили перед носом объекта сигарету с начинкой… Да мало ли еще как? Важен не способ — результат. А результат самый плачевный: моего, попытавшегося что-то выяснить, наверняка неуклюже выяснить, ведь его не обучали азам сыска, новоиспеченного союзника упрятали на пару месяцев под надзор охранников в белых халатах. Его просто-напросто выключили из игры. Я опять остался один. Я опять проиграл.

Проиграл, но не отступил! Отступать мне, кроме как в хлад могилы, было некуда. Я мог идти вперед или назад, причем с примерно равной степенью риска. При этом путь вперед обещал хоть и призрачную, но надежду на спасение, путь назад не обещал ничего.

Я начал отслеживать подходы к следующему приближенному к Президенту адресату. Я обложил его близкое окружение микрофонами подслушки, с которых раз в пять-шесть часов снимал записи. Я искал безопасную щель, через которую можно было протиснуть требуемую мне информацию.

— Сегодня опять после прогулки Рекс чесался… Значит, собака есть. Запомним.

— Не могла уснуть, разыгралась мигрень… Несущественно.

Опоздала уборщица… Мишка принес двойку… Засорился слив в раковине… Надо бы вымыть стекла… Уборщицу, раковину, стекла — возьмем на заметку.

— Интересно, когда сегодня приедет Сергей? Это и мне небезынтересно.

— Надо наконец собраться и всем вместе в субботу поехать на дачу. Нельзя же видеться вот так, раз в месяц!

Вот это уже информация к размышлению. Суббота, дача, общий сбор. Возможно, представится шанс.

И снова: барахлит телефон… плохая погода… болит голова давно не звонили Приваловы… надо полы на кухне на даче перестелить… СХ-3/3 принять информацию…

Что?

Что?!! Об эти СХ-3/3 я споткнулся как несущаяся галопом лошадь об осколок снаряда, пробивший ей сердце. Именно под таким шифром я проходил в последних конторских документах.

За словесным обращением шел короткий перечень монотонно диктуемых цифр. Минута сплошных никому ни о чем не говорящих один, два, три, четыре… Никому, кроме человека, для которого они предназначались.

Кроме меня.

Я пропустил многостраничный арифметический ряд через дешифратор, но из полученного текста понял еще меньше, чем просто из набора цифр. СХ-3/3 предписывалось, с соблюдением всех надлежащих мер безопасности, снять резервный почтовый ящик. Об этом, предназначенном для использования в экстраординарных случаях ящике знали только два человека: только я и мой Куратор. Погибший Куратор. Послание было подписано… Куратором.

Я решительно ничего не понимал.

Установленный мной «жучок» обращается ко мне же по известному лишь нескольким людям в стране шифровому коду от имени умершего на моих глазах Куратора! С ума свихнуться!

Или меня, словно утку манком, пытаются выманить из укрытия под стволы ружей заговорщики. Или Контора ищет возможность вразумить своего заблудшего сына.

Или нащупывают контакты сподвижники Куратора. Первое едва ли. Заговорщикам проще ловить меня на проверенного живца — помощника Президента. Да и откуда им знать наш с Куратором почтовый ящик?

Шифры, личные коды — не исключаю. Но ящик? Такое возможно, только если бы кто-то из двоих — я или Куратор — играл на врага. А Куратор, судя по печальному его концу, играл против.

Контора? Может быть. Но почему она раньше никак не проявляла себя?

Сподвижники? Наиболее вероятно. Если Куратор имел в Конторе сообщников, а он их имел, он мог отдать меня своим друзьям. А те, не имея возможности найти меня в многомиллионном городе, решили отлавливать на подходах к местам моего потенциального интереса. Согласно старому охотничьему приему, ищи хищника подле дичи, на которую он охотится. И не ошиблись. Но почему они не вышли на визуальный контакт, почему предпочли общение через «жучок»?

Да потому, что никому другому, кроме Куратора, я бы не поверил. А Куратор мертв! Задействовав для связи его каналы, они тем самым пытаются продемонстрировать свою в отношении меня преемственность. И еще, возможно, потому, что друзья Куратора, зная законы Конторы, не желают открывать свое инкогнито, чтобы после завершения всей этой катавасии не пришлось меня, как человека, узнавшего больше, чем ему положено, подводить под несчастный случай.

Кроме всего прочего, они сэкономили массу сил и времени. Им не надо было рыскать по городу, опознавая меня единственного среди десятков тысяч прохожих, не надо было выламывать мне руки, прося о свидании. Они нашли не меня, а микрофоны, напрямую подключенные к моим ушам, и с их помощью сказали все, что хотели сказать. Остроумно и в высшей степени экономично.

Отсюда следует самый важный на сегодня вопрос — вскрывать ящик или поостеречься? Рискнуть в попытке приобрести высокопоставленных друзей, с тем чтобьи разделить непосильное бремя свалившейся на меня ответственности, или, нарушив конторский приказ (даже подумать страшно!), удариться в бега, превратив тем возможных союзников в еще многих врагов?

День я раздумывал, три отслеживал подходы на предмет обнаружения возможной засады, минуту потрошил «ящик». Вот такой обычный для почтовых операций хронометраж. Я выполнил предписание, но, честное слово, лучше бы я ударился в бега!

В шифроприказе в самой категорической форме мне предписывалось продолжить оперативные мероприятия по раскрытию заговора и физической защите Президента. Вся ответственность за возможные последствия возлагалась персонально на меня. Подпись — Шеф-Куратор, величина для меня, рядового Резидента, поднебесная. И в конце не оставляющий ни малейших надежд гриф А-1!

Вот так! Без верхней поддержки, страховки, четко разработанного плана. Поди и сделай. Если извернешься и победишь — всего лишь честно исполнишь свой долг. Если провалишь операцию — проявишь свою профнепригодность. В помощь только маловразумительная наводка на объекты возможного присутствия заговорщиков, сумма наличных денег, на которую можно неплохо покутить пару месяцев на курортном юге, но невозможно оберечь жизнь даже начальника жэу от посягательств разгневанных отсутствием горячей воды жильцов, не то что Президента, и контактный телефон, по которому допускается звонить только в самой крайней ситуации и только один раз — считай никогда.

В какую-то подозрительную авантюру вовлекают меня. То ли бросают в бой в качестве дешевого пушечного мяса для отвлечения внимания противника от более перспективных плацдармов, где раскручивается наступление, то ли предлагая немного пострелять за передовой линией, проводят разведку боем с целью выяснения местоположения огневых точек врага. Уж больно сырым выглядит по содержанию, да и по форме тоже, отданный мне приказ. В Конторе так, наобум лазаря, обычно не работают. Не нравится мне все это. Ох, не нравится!

Правда, понимаю я происходящее или не понимаю принимаю или отвергаю, сути приказа не меняет. Его я должен исполнить с точностью до запятой. Игнорировать А-1 может позволить себе только безумец. Если бы пришедшее под таким серьезным грифом распоряжение потребовало от меня взять самого себя за глотку, я бы мгновения не сомневаясь, ухватил бы себя пальцами за собственный кадык и жал до тех пор, пока душа не вылетела бы вон. А потом, посмертно, мог бы обжаловать приказ. В общем, кругом и с песней — шагом марш! А свое мнение, если таковое имеется, можешь оставить при себе, для нужд интимной гигиены.

И я повернулся — и с песней, и с места… Потому что не привык обсуждать приказы Конторы. Потому что воспитан по-другому. Потому что не мог с полной уверенностью назвать глупостью известную мне частность, не зная целого. Я только малый винтик в механизме, обозреть который мне неподвластно. Мое дело как можно лучше крутиться на месте, которое мне укажут. А то, что в самом механизме в последнее время что-то не в порядке, что-то разладилось, — это дело не моей компетенции. Я отвечаю только за свой участок, за свою работу и за общий успех. На том стояла, стоит и стоять будет Контора! И ломать этот порядок я не вправе, какие бы сомнения меня ни одолевали.

Глава одиннадцатая

— На сборы полчаса, — предупредил Технолог. — Время пошло.

Полчаса было много. У исполнителей не было личных вещей, кроме разве паспортов, выписанных на подставные фамилии. У них не было ничего, кроме рук, ног и глаз, приспособленных для единственной цели — убить. Но и эти глаза, руки, ноги не принадлежали им. Они принадлежали заговорщикам. Для того чтобы собраться исполнителям довольно было построиться.

Куда передислоцируют исполнителей, не знал даже Технолог, хотя давно ожидал подобного приказа. Теоретическая подготовка не может продолжаться вечно. Рано или поздно бойцы должны пройти обкатку на полигоне, в условиях, максимально приближенных к боевым. Технолог в свое время немало перебывал в подобных лагерях на краю земли и сейчас не предполагал, что их ожидают райские кущи. В лучшем случае какая-нибудь заброшенная воинская часть, дай Бог, чтобы не на безлюдном острове Северного Ледовитого океана или посреди пустыни.

Исполнителей развозили малыми, по два-три человека партиями в закрытых автомашинах. Начальство опасалось случайных дорожно-транспортных происшествий, боялось разом потерять весь боевой материал. Машины подгоняли к трапам грузовых, с замазанными краской иллюминаторами самолетов и, не давая оглядеться, загоняли внутрь стерильно пустых салонов. Самолет летел два часа, садился, и операция повторялась вновь, но уже в обратном порядке: впритирку к люку подходила машина, куда спешно перепрыгивали два-три единственных пассажира многотонного транспортного лайнера, дверца захлопывалась, и машина срывалась с места.

Кроме случайных аварий, заговорщики еще очень беспокоились по поводу измены, отчего к абсолютному минимуму свели контакты исполнителей с окружающим миром.

В полном составе боевики встречались уже за надежно охраняемым забором, внутри тренировочного лагеря, о месторасположении которого они не могли даже предполагать. Надумай кто-нибудь из них сбежать, он бы даже не знал, в какую сторону двигаться. Кроме того, подобная, с неожиданными географическими перемещениями, конспирация позволяла оборвать связь внедренных агентов с Большой землей, если вдруг такие умудрились просочиться в рады исполнителей. Теперь, до мгновения покушения, они бы все равно ничего и никому не могли сообщить.

Покинуть пределы лагеря исполнители могли только в, двух случаях — если их вызывали на задание или если это задание по каким-то причинам отменялось. О том когда последует этот вызов, никто в лагере знать не мог. Тревожную группу могли призвать сегодня, завтра, через год или не задействовать совсем.

Исполнителям оставалось только ждать. Ждать и каждоминутно оттачивать свое боевое мастерство. За последнее отвечал Технолог, а он знал, как добиться успеха.

Глава двенадцатая

Этот третий объект заинтересовал меня больше всего. «Зацепил» он меня, как говорят в нашей среде. Все прочие из перечисленных в конторском списке оказались стопроцентными пустышками. Если заговорщики и использовали их, то лишь для каких-нибудь пустяков вроде изготовления запрещенных к производству отравляющих, наркотических, взрывчатых и т. п. веществ. А вот третий… Я привык доверять своей интуиции, а здесь, на подходах к «тройке», она просто зашкаливала, словно миноискатель, упершийся «хоботом» в связку противотанковых мин, Я был почти уверен, что нашел. Но уверенность равная фактам, хождения в отчетах не имеет. Требовались более веские, чем подозрения, аргументы. Добыть их можно было, только приблизившись непосредственно к объекту.

Облазив окрестные высотки, я убедился, что без соответствующей подготовки незамеченным к искомому забору не подобраться. Охрана была налажена с использованием самых современных средств обнаружения и сигнализации. Рассматривая панорамные, то есть снятые вкруговую — через каждые 15–20 градусов, — фотографии объекта, запуская в охранную зону различных, величиной от кошки до теленка, животных, прощупывая территорию приборами электромагнитного обнаружения, я «срисовал» по меньшей мере четыре кольца обороны — от простейших сигнальных натяжного действия мин до ультразвукового сканера. Одно это доказывало, что за этим заборчиком располагается не скаутский лагерь и лаже не колония для содержания особо опасных рецидивистов. Тех так не охраняют. Невидимый простому глазу технозабор оберегал куда более серьезные тайны.

Нет приступом подобную крепость не одолеть. Здесь возможна только осада. Техническая осада. С электроникой должна бороться электроника. Подобная война бескровна, но катастрофически затратна. Наверное, поэтому политики предпочитают обычные, с обычной кровью и человеческим мясом, междуусобицы. У меня мясо и кровь были только свои собственные, поэтому я не спешил переть буром на бруствер. Мне предпочтительней было жертвовать рублями.

Деньги, оставленные в конторской посылке, давно закончились, и, хочешь не хочешь, мне пришлось отвлечься от основной задачи для решения более простой — приобретения сотни-другой миллионов рублей. Решать финансовые проблемы обычным способом — задействованием энных сумм из кошельков зазевавшихся в очередях в сберегательные и транспортные кассы граждан — я не мог. Я бы тогда год в тех очередях проторчал. Мне нужны были деньги, а не наличность. Мне нужны были большие деньги. Очень большие деньги. Такие, и разом, можно было найти только в банках. Волей-неволей пришлось пускаться в финансовые махинации.

Перерисовав внешность и выправив на нее новые — комар носу не подточит — документы, я в удаленных от места основного действия областях по-быстрому создал и зарегистрировал несколько предпринимательских обществ и от их имени пошел в банки просить ссуды.

Банки я выбирал очень средненькие, не имеющие прямого выхода на власть.

— У нас нет для вас таких сумм, — подивились то ли нахальству, то ли наивности незнакомого просителя банковские служащие.

— А вы взгляните повнимательней на фамилии coyчредителей, — рекомендовал я.

В соучредителях значились не последние в данных областях имена.

— Неужели сами?! — ахали пораженные банкиры.

— Ну что вы, конечно, нет! Это родственники, только родственники. Вы же понимаете…

Банкиры понимали и с кредитами не задерживали! Тем, кто на слово не верил, я показывал рекомендательные письма с печатями и подписями тех самых лиц, о которых в немалой степени зависело процветание и данного банка. Образцами подписей и печатей я легко разживался в архивах и канцеляриях.

— Этого довольно?

Этого было более чем довольно. Меньше чем за неделю я обеспечился средствами, достаточными для строительства средней руки металлургического комбината. Из банков я прямиком направился в заранее намеченные конструкторские бюро и исследовательские лаборатории.

— Мне нужно создать микропередатчик, работающий в следующих диапазонах… — формулировал я условия задачи.

— На это потребуется год усилий целого института…

— Три недели и триста тысяч долларов. Наличным! Лично вам. Мне неважно, кого вы будете привлекать работе и как с ними расплачиваться. Мне нужен передатчик. В двух экземплярах.

В лаборатории робототехники я просил изготовить двигающееся чучело крысы, аргументируя это странно задание необходимостью исследования поведения грызунов в естественных, в том числе в подземных полостях и коммуникациях, условиях. Детали чучела я просил исполнять преимущественно из органических материалов. А к чему мне крыса, приближенная весом и локационными характеристиками к боевой машине пехоты?

У зоологов я интересовался перспективами управления поведением некоторых животных. Возможно ли, вживив в мозг тем же кроликам датчики, заставлять их исполнять простейшие команды, к примеру: вперед, назад направо, налево, стой и т. п.? В принципе да? А если в обозримом будущем? Что для этого требуется? Как быстро можно ожидать практических результатов исследований? Когда можно увидеть такое животное?

Три КБ самолетостроения независимо друг от друга выполняли мой заказ на изготовление радиоуправляемого микропланера, выполненного в виде коршуна-степняка в натуральную величину. Причем у этого искусственного коршуна должны были шевелиться кончики крыльев, голова и хвост, как у самой натуральной птицы. По цене заказанная мной птичка приближалась к стоимости двухместного спортивного самолета. Но деньги меня волновали мало. Меня волновали качество и сроки. Только они. Ложка, даже самая роскошная, но после обеда, мне была не нужна.

Одиннадцать лабораторий и КБ из пятнадцати справились с работой вовремя. Семь изделий я забраковал в силу их технического несовершенства. Забраковал, но тем не менее оплатил. Четыре выигравших в конкурентной борьбе принял на вооружение.

Во избежание утечки информации со всех руководителей работ я, продемонстрировав удостоверение сотрудника Безопасности, взял подписку о неразглашении и подробно рассказал о сроках, предусмотренных статьями, касающимися незаконных валютных операций, хищения денег в особо крупных размерах (а где у вас договора, акты, наряды и т. п. документы, подтверждающие выполнение работ?), злоупотребления служебным положением и укрытия налогов. Это не считая еще одной подрасстрельной статьи — измены Родине, с которой впрямую связана исполненная ими работа, если о ней узнает любое постороннее лицо.

Через четыре недели я приступил непосредственно к осаде. Над объектом, в паре с ранее замеченным мною здесь натуральным коршуном, закружил искусственный, нашпигованный длиннофокусной фото— и видеотехникой.

Ночью вдоль забора зашныряла туда-сюда крыса-робот. Я правильно рассчитал, что охрана будет защищаться от людей, а не от случайных животных. Все мины, ультразвуковые и инфракрасные сторожа и прочие технические ловушки были рассчитаны на объекты свыше пятнадцати килограммов. Иначе охранникам пришлось бы ночи напролет бегать на тревожные «сработки», спровоцированные бродячими кошками и собаками. А охрана, как и всякая охрана, ночами любит подремывать.

Продвигая крысу вдоль периметра забора, я уже на вторую ночь отыскал ведущий на территорию объекта небольшой ход. Это была старая, оставленная прежним хозяином, то ли кротом, то ли сусликом, нора с двумя запасными тоннелями-выходами. В один я вкатил своего робота-помощника, из другого, но уже на территории объекта, он выполз. Наверное, будь эта охранная зона капитальной — с заглубленным метра на три в землю, препятствующим подкопу забором, с внешней, удаленной на несколько десятков метров, улавливающей мелких животных сеткой, с шаговым напряжением, с рассчитанными на граммы, а не на десятки килограммов минами-ловушками и пр., мой опыт потерпел бы фиаско. Но лагерь строился на скорую руку и, по всей видимости, ненадолго, и вбухивать в него миллионные суммы, чтобы через полгода-год снести, не решились. Ограничились быстромонтируемой, настороженной на человека электроникой. И просчитались.

Теперь я имел возможность в любое мгновение прослушивать и отсматривать интересующую меня территорию. В темноте я заводил свою крыску в очередное убежище из которого глазом телеобъектива и ушами микрофонов вел наблюдение. Сам я высиживал днями в расположенном в полугора километрах хорошо замаскированном убежище, откуда руководил роботами-шпионами и записывал на пленку всю поступающую видео— и слуховую информацию.

Уже в первые часы я уверился в своих предположениях. Объект имел прямое отношение к покушению. Территория была разбита на сектора, среди которых туда-сюда крутился «ЗИЛ»-«членовоз». А зачем правительственный «ЗИЛ» в Богом забытой провинции, как не для отработки моделей покушения? По всему видно, преступники готовились самым тщательным образом. Рискуя привлечь к себе внимание, они притащили за тридевять земель многотонный автомобиль, вместо того чтобы, как это сделали бы любители, тренироваться на переделанной под размеры «членовоза» «волге». И правильно делали. Подготовка профессионалов требует максимального приближения к боевой обстановке. «ЗИЛ» совсем не так, как «волга», ведет себя на ходу, не так тормозит, не так разворачивается, не с такой силой нагружает почву. Любая из этих не учтенных мелочей способна свести на нет самую тщательно спланированную и подготовленную операцию. Автомобиль может быстрее, чем предполагалось, затормозить, набрать скорость или развернуться и в самый неподходящий момент, выскочив из сектора обстрела, сильнее протаранить поставленное препятствие и не остановиться там, где «волга» встала бы как вкопанная. А есть еще траектория рикошета пуль от лобового и боковых стекол, степень восприимчивости к минным зарядам, угол открывания дверей и расположение подножек, что влияет на начальное и конечное положение головы выходящего пассажира, бронезащита, расположение скрытой обзорной видеотехники и тому подобное. Исполнители должны были изучить машину Президента как собственную, тысячекратно виденную ладонь. Лучше, чем собственную ладонь!

С той же, с привязкой к условиям местности, целью заговорщики гоняли «ЗИЛ» не по случайным грунтовкам, а по специально заасфальтированным плацам. В идеале толщина, угол наклона, состав, технология укладки асфальтового покрытия в них должны были соответствовать дорогам на месте покушения. Но это уже самый высший пилотаж, на который заговорщики из-за нехватки времени вряд ли были способны. Отсюда можно сделать вывод, что покушение, по крайней мере одно из них, будет связано с президентской машиной.

Это уже кое-что. Однако на главный, ради которого я затеял всю эту техническую возню, вопрос — где планируется проведение Акции — ответа так и не было. Здесь я был вынужден признать свое полное бессилие. Ни один человек, находящийся вблизи моих, блуждающих на искусственных лапках по запретной территории микрофонов, не проронил ни единого, касающегося дела слова. Не звучали названия городов, улиц. Не упоминались климатические и ландшафтные условия места будущей работы, по которым можно было бы вычислить примерную географию заговора. Не назывались имена. Либо молчание, либо разговоры на сугубо бытовые темы — дай закурить и что сегодня на обед. Кто-то очень серьезно заботился о сохранении тайны. И этот кто-то, учитывая возможности современной шпионской техники с ее микрофонами направленного действия, способными сквозь шум и грохот дождя расслышать шепот человека за семьсот метров, добился невозможного — добился режима молчания, перекрыв самый уязвимый канал утечки информации. Вместе со всеми своими хитромудрыми летающими и ползающими машинами я опять оказался в тупике. Я знал о готовящемся покушении, я нашел место подготовки боевиков, я рассмотрел через фото— и видеообъективы лица потенциальных (кто конкретно будет стрелять или бросать бомбу, уверен, до последнего мгновения не дано было знать и им самим) исполнителей. Но я не знал где состоится это покушение. Я не знал тех самых городов и улиц, кроме одной, расположенной в подведомственном мне регионе. И, значит, я не мог помешать преступникам.

Конечно, можно было дождаться отъезда боевиков и, проследив их путь, установить истину. Но, боюсь, тогда будет поздно. Вряд ли исполнителей будут лишний раз светить, прогуливая в местах будущего преступления. Скорее всего в какой-то момент, заранее не предупреждая и не настраивая, их посадят в закрытую машину, потом в самолет, потом снова в машину, дверцы которой откроются вблизи места Акции. Дело идет не о покушении наемного убийцы-одиночки, где преступнику необходимо лично, и не раз и не два, осмотреть место действия а в хорошо спланированном заговоре. Уверен, даже приблизительно не предполагая, где ему предстоит использовать свое умение, исполнитель тем не менее знает топографию местности лучше любого местного старожила. До миллиметров знает! Потому что до него и для него полсотни человек обходили, обмерили и обнюхали каждый клочок прилегающей территории. Потому что много часов подряд он провел, наблюдая на экране телевизора пейзаж неизвестного города и стократно «обходил» выполненный на планшете в масштабе один к ста его точный топографический макет. Он точно знает, сколько шагов отделяет его от предназначенного к бегству поворота улицы, подворотни или проходного двора и что он увидит в каждое следующее мгновение. А больше ему, знать и не надо. Уже на третьем десятке метров его встретят, направят, прикроют. А потом скорее всего уберут как опасного свидетеля. И это единственное, о чем он не знает.

Нет, перехватывать исполнителей в дороге я не смогу. Что толку, что я узнаю о механизме покушения за час до покушения? Это если еще узнаю. Максимум, что я смогу сделать, — это попытаться уничтожить покушающегося. Хотя вряд ли и это удастся, ведь до начала Акции его охраняют как зеницу ока. На него завязана вся подготавливаемая в течение многих месяцев операция.

Только зная заранее о месте и форме покушения, я могу предпринять что-либо действенное.

Отсюда следуют старые и безнадежные вопросы — где, когда и каким образом? Тупик.

Я снова и снова изобретал способы дознаться до правды. Я мысленно крал и допрашивал исполнителей, внедрялся в лагерь боевиков под видом претендента на роль убийцы и т. п. Все напрасно. Меня раскрывали, ловили и приканчивали раньше, чем я успевал узнать хоть что-нибудь. Оборона противника казалась неприступной. Между тем решение было на виду. Оно просто витало в воздухе…

Я нашел его, когда в очередной раз рассматривал планы, снятые с высоты птичьего (а что мой «коршун», не птица, что ли?) полета.

Снова ползающий в разные стороны «ЗИЛ». Снова копошащиеся возле него люди. Снова то, что я видел уже множество раз.

Я раскладывал фотографии на полу, я перетасовывал их, как колоду карт, и раскладывал снова. Я разглядывал каждое фото через лупу и забирался на стул, чтобы получить более высотный обзор.

Безнадежно. Все те же «ЗИЛы», люди, вспомогательные автомобили. Если так будет продолжаться, они изотрут подошвами башмаков и шинами автомобилей асфальт плацев до дыр. Конечно, не весь асфальт, а только часть его. Там, где они чаще бывают…

А где реже?

Я замер от внезапной догадки. От простейшей в своей очевидности догадки! Как я раньше до такой элементарщины не додумался? И «ЗИЛ», и люди, и прочие автомобили не просто перемещались по плацу где и как вздумается. Они передвигались с определенной закономерностью. Пока непонятной мне, но повторяющейся из раза в раз. Зачем «ЗИЛу», разъезжая по пустым, как каток, плацам вдруг притормаживать, делать повороты, останавливаться или отъезжать задним ходом? Дураку понятно, что отрабатывается движение в рамках заранее определенной топографии. Дураку понятно, а вот мне было не понятно! «Членовоз» не просто опробует вязкость асфальта, он крутится среди невидимых глазу улиц и переулков, объезжает не имеющие стен здания, въезжает в несуществующие ворота! Соответственным образом перемещаются люди.

Как выяснить расположение этих улиц? Асфальт наверняка размечен на кварталы. Не может же репетиция покушения проводиться наугад. Почему же я не вижу разметки? Не хватает мощности оптики? Может, снизить эшелон полета коршуна до нескольких десятков метров?

Нет, опасно, низкое кружение птицы может вызвать подозрение. К тому же среди обитателей лагеря может отыскаться заядлый охотник, который, не удержавшись, бабахнет из всех стволов в мой разведывательный планер. Обнаружив внутри убитой птицы микросхемы и резисторы вместо легких и кишок, заговорщики свернут лагерь с тем, чтобы заново возродить его где-нибудь за тридевять земель, где не летают излишне любопытные птички. Ищи их тогда на бескрайних просторах любимой родины!

Нет, этот вариант исключен.

Может, поставить более мощную оптику? Но позволит ли взлетный вес планера? Увеличить мощность микродвижка?..

Что за чушь! Какая оптика? Какой мотор? Я что, совсем думать разучился? Да не нужны никакие объективы! У меня уже все есть! Все, что необходимо для установления истины.

Все и даже немного больше.

Я снова разложил фотографии, но уже не хаотично, а строго в хронологическом порядке. Одну за другой. Затем каждую прогнал через кальку. Я процитировал сам себя, повторив старый, с закрашиванием наиболее часто пересекаемых точек, прием и в полученной концентрации черных, серых и белых пятен сразу разглядел планы улиц. Белое — дома, серое — тротуары, черное — проезжая часть. Ясно, как Божий день! Четыре плана четырех не похожих друг на друга кварталов.

Остальное было делом техники и сумасшедшего труда.

Правыми, неправыми и совсем левыми способами я разжился подробными картами всех городов, через которые предположительно должен был проследовать во время своего визита Президент. Поверх развернутых карт я разложил переведенные в соответствующий масштаб кальки и, медленно перемещая их вдоль улиц и переулков, стал искать совпадения. Моя задача неимоверно усложнялась тем, что я имел только малые фрагменты улиц, без каких-либо дополнительных обозначений.

Вот центральная улица, по которой пройдет президентский кортеж. Вот небольшой переулок и параллельная улица, на которых будут припаркованы машины заговорщиков. Так, смотрим. Переулок совпал. А вот параллельной улицы нет. Поехали дальше. Есть параллельная, есть переулок, но нет еще одного переулочка, откуда должен появиться один из исполнителей. Мимо. Теперь есть переулок, есть переулочек и параллельная улица имеется, но не совпадают масштабы. Сама центральная магистраль на несколько метров уже, а параллельная улица на полквартала дальше. Опять нестыковка.

Я ползал по картам, как муравей по бескрайнему лугу. Я сам себе не верил, что смогу в этих геометрических нагромождениях вертикальных и горизонтальных линий отыскать те единственные, совпадающие с шаблоном кальки. Но вот совместилась одна калька, потом вторая, третья. Четвертый город мне искать не надо было. Это был мой город!

Я узнал города и улицы, где преступники должны были поджидать Президента! Я нашел то, что найти было почти невозможно!

Но, узнав города, я узнал все же очень немного. Оставалось неясным самое главное — способ покушения: кто, откуда, как, каким оружием? По плацам, вычерчивая ломаные стрелки-путеуказатели, двигались машины, люди, но сами сценарии покушений отрабатывались где-то в другом месте. Здесь, под открытым небом, они только привязывались к масштабам местности. Вглядываясь в траектории перемещений, я даже не мог сказать, кто должен был исполнять Акцию, кто ее прикрывать, кто обеспечивать уход.

Для того чтобы узнать все, мне надо было проникнуть в самую сердцевину заговора. Вряд ли в одиночку, без соответствующей оперативной разработки, страховки, дополнительной информации, это было возможно.

Передо мной опять замаячил тупик. Словно ползущий в гору альпинист, я, с трудом взобравшись на вершину, вдруг убеждался, что это не вершина вовсе, а лишь очередная скала на пути к ней. И что основная работа, основной риск только впереди.

Я снова не знал, что делать дальше.

Проникнуть ползком на брюхе на тренировочную базу? Допустим, мне это даже удастся: я не подорвусь на сигнальной мине, не залечу под луч лазерного сторожа, не разбужу шумовой датчик и т. п. И что дальше? Как я умудрюсь просочиться в закрытые, с индивидуальным допуском помещения, где скорее всего и проводятся основные тренировки исполнителей? Прикинусь старушкой-уборщицей или половой тряпкой на лентяйке, которой она возит по полу?

Может, подорвать весь этот лагерь к чертовой матери вместе со всеми его «ЗИЛами», инструкторами и боевиками. Сровнять с землей — и дело с концом. И овцы, в смысле президенты, целы, и волки мертвы.

Хотя вряд ли. При таких масштабах заговора этот лагерь, я уверен, не последний. Наверняка где-нибудь в далекой провинциальной глуши законсервированы еще одна, две или три тренировочные базы с полным комплектом инструкторов, исполнителей и охраны. Ну, рванет этот лагерек? Так еще пыль не успеет осесть, как эстафетную палочку подготовки покушения примет лагерь-дубль, о котором, в отличие от этого, я ни сном ни духом не ведаю! Настороженные заговорщики вычислят и нейтрализуют меня много раньше, чем я успею подобраться к следующему объекту ближе чем на три пушечных выстрела. Нет, похоже, мне этот лагерек надо не рвать, а оберегать, холить и лелеять как последнюю возможность удерживать руку на пульсе событий.

Да, но так я могу оставаться в курсе событий до самого мгновения покушения и даже поприсутствовать на нем в качестве стороннего наблюдателя. Конечно, лестно получить контрамарку на подобное, даваемое один-единственный раз, представление, но как же в таком случае быть с приказом?

Нет, где-то, в какой-то момент я должен вклиниться в плавно текущий ход преступного лицедейства. Все-таки я не зевака-зритель. И мне в этой пьеске назначена вполне определенная роль. В зрительном зале мне не отсидеться.

Так когда же мне вступать в игру? Когда подавать свою реплику?

Подумаем еще раз. На территорию базы я проникнуть не могу. Взорвать лагерь не могу. Обратиться за помощью к властям не могу — пробовал уже, спасибо, хватит. Остается конторский телефон. Его мне дали на самый крайний случай, будем считать, что этот случай наступил.

Соблюдая правила конспирации, я перелетел в дальнюю, никак не завязанную в деле область и со случайного междугородного телефона-автомата набрал искомый номер.

Гудок, гудок, гудок… Четыре секунды — отбой. Выдержка полминуты. Повтор набора.

Гудок, гудок, гудок… Одиннадцать секунд ожидания. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Голос:

— Вас слушают.

Отбой. То есть полный отбой! Четырнадцатисекундная выдержка обозначала провал контакта. При нормальном раскладе трубку должны были поднять на одиннадцатой. Ни раньше, ни позже.

На телефоне сидел чужак.

Я остался без контактов с Конторой. Но остался с приказом, который обязан был исполнить любой ценой! До получения последующего распоряжения действует предыдущее. Спец без приказа не живет! Такого просто не бывает.

Так, и что будем делать, когда делать нечего? Начинать все сначала? Ну почему сначала? Я имею очень неплохой задел — я знаю место, где развернется действие.

И чем это может пригодиться?

Еще не знаю, но чем-то должно. Бесполезной информации, если к ней приложить толковую голову, не бывает.

Попытаемся вернуться на исходные. Главная моя задача на сегодняшний день — оберечь жизнь Президента. Подзадача — попытаться при этом не потерять жизнь свою. Так?

Абсолютно.

Достижимо это? Вполне. Собранного мною компромата вполне довольно, чтобы сорвать покушение. Надо только организовать утечку информации, чтобы испуганные заговорщики…

Нет, не сходится. От одного испуга свою деятельность они не свернут. Слишком далеко все зашло. Максимум — перенесут сроки исполнения Акции и усилят контрразведывательную деятельность. Рано или поздно до Президента они все-равно доберутся, но до того вычислят и прихлопнут меня. Я и так все отпущенные мне сроки переходил. При этом обратиться за помощью к Президенту и тем спасти его и себя я не могу, так как нахожусь в информационной блокаде. Прорвать эту блокаду может только событие экстраординарное. Например… покушение.

Отсюда следует парадоксальная на первый взгляд мысль — мне выгодно, чтобы покушение состоялось! А я, по недомыслию, пытаюсь его сорвать, сам себя подставляя под карающий меч заговорщиков. Вот что значит решать сиюминутные тактические задачи в ущерб стратегии.

Нет, покушение должно случиться! Только это даст мне абсолютные доказательства и раскроет двери самых высоких кабинетов. Только это устранит с моего пути и не просто устранит, а физически устранит всех моих врагов. Вряд ли после покушения на свою жизнь Президент будет с ними чикатъся. Раковая опухоль или вырезается целиком, или неизбежно прорастает метастазами. Президент — политик и не может действовать иначе. Нам показана операция. Мне и моему Президенту.

То есть я, пусть и новым путем, возвращаюсь к старой формулировке: или я с помощью Президента — их, или они — меня, а потом и Президента. Без середины.

Значит, покушение на Президента во имя спасения Президента? Значит, так!

Другое дело, что это должно быть лжепокушение, которое напугает, но, не дай Бог, убьет главу государства. Любая смерть Первого равна моей смерти. После прихода к власти заговорщиков они неизбежно начнут подчищать хвосты. Я в том хвосте звено не последнее. Теперь от определившегося общего к частностям. Как сделать так, чтобы, не ликвидируя механизм покушения, свести к нулю его КПД? Как и Президента сохранить, и заговорщикам дать всласть пострелять, и не насторожить их раньше времени?

В первую очередь свести географию и сценарии покушений к минимуму. Управлять таким количеством исполнителей одновременно в стольких, удаленных друг от друга местах, без армии помощников невозможно. А я один. И, значит, число сценариев и мест действия мне следует уменьшить до одного сценария и одного города. Один на один. Паритет. Тогда, возможно, у меня что-то и получится.

Правда, я еще не знаю, как уговорить заговорщиков отказаться от одних планов в пользу других. Чего ради они должны забраковать хорошо придуманные и профессионально исполненные заготовки? Оттого что мне это в голову взбрело?

Имей исполнители свободный выход за территорию лагеря, все стало бы намного проще. Был в моей практике подобный случай. Понадобилось мне однажды остановить бригаду наемных убийц, не всполошив при этом ни их, ни заказчиков, ни жертву, ни приглядывающих за ними милицию и Безопасность. Не мог я вмешиваться в ту интригу без риска засветить Контору. А для нас, служак конторских, фирму светить все равно что в темном помещении мрак разгонять, подпалив собственную облитую бензином голову.

Но и не вмешиваться не мог. Пока местная милиция и Безопасность ни шатко ни валко вели следствие, жертва покушения в любую следующую минуту могла отбыть в мир, куда повестки прокуроров не доходят. И прозябающие в благоденствии следователи остались бы без ключевого свидетеля в скором судебном процессе. Ну как не помочь коллегам получить причитающиеся им премии и звания за раскрытие особо опасного преступления в сфере теневой экономики?

Вышли как-то киллеры из местного ресторана покурить на чистый воздух, но далеко отойти не успели. Подбежала к ним группа возбужденных подростков-хулиганов и попросила закурить. Вежливо так попросила, почти без мата. Но подвыпившие убийцы не оценили их благорасположенности и, прежде чем прикурить давать, не стряхнули пепел. Гордыми оказались. Был у них такой профессиональный недостаток. В общем, обидели они пацанов. Задели за живое. Завязалась безобразная, десять против двух, драка. Плохо бы пришлось тем наемникам, не случись поблизости неравнодушного, в моем лице, прохожего. Разнимая не на шутку разбушевавшиеся стороны, я как-то ненароком сломал киллерам по пальцу. По указательному пальцу на правой руке. По тому, который на курок давит. Ну так получилось. Случайно. И мне досталось. И по физиономии кулачками попало, и по почкам ногой. Я же говорю, безобразная драка. Правда, в милицию пострадавшие обращаться не стали. И в травмопункт не стали. Отбыли лечиться туда, откуда приехали. Пришлось покушение откладывать на неопределенный срок. Точнее, на несколько сроков по совокупности. Несостоявшуюся жертву, для его же пользы, надежно спрятали куда-то в район Магадана вместе с заказчиками его смерти. Каждый получил свое: следователи — благодарности и повышения, преступники — статьи УК, подростки — по двухкассетнику и кожаной куртке, я — синяки, шишки и один не очень серьезный перелом. Ну да синяки-шишки дело проходящее.

Можно было бы и здесь применить подобную комбинацию, если бы исполнителей хоть раз выпустили за ворота. Но они наглухо заперты в лагере. До них мне так просто не добраться.

А до чего добраться?

Пожалуй, до места действия. Вряд ли улицы пасут так же тщательно, как участников Акции. Вот и решение. Ведь спектакли отменяют не только потому, что до бесчувствия напился актер, исполнитель главной роли, но и потому, что, к примеру, сгорел театр. Как играть, если негде играть! А?

А я уж надумал, словно подросток, возжелавший дармовых колхозных яблок, через забор сигать. Воистину, тот, кто не умеет работать головой, трудится руками и… спиной, в которую садовый сторож всаживает заряд поваренной соли или пятимиллиметровую пулю со смещенным центром тяжести. Это смотря какие фрукты ты собираешься обрывать.

Еще раз проанализировав открытые источники, я уточнил сроки проведения Акции. Было очень важно сделать свой ход вовремя. Любое опоздание или забегание вперед грозило провалом. Мне надо было отвратить заговорщиков от трех сценариев покушения, укрепить в четвертом, одновременно не дав ни малейшего повода к сомнениям, не дав возможности переиграть первоначальный план. Это было возможно только при филигранном манипулировании фактором времени.

В первом городе накануне приезда Президента неизвестный, скорее всего в состоянии алкогольного опьянения, злоумышленник, угнав трактор с навесным ножом, въехал на нем на мост и очень неудачно вспорол асфальтовое покрытие, необратимо повредив несущие конструкции. Трактор упал в реку. Злоумышленника не нашли. По всей вероятности, он утонул. Отремонтировать мост к ожидаемому в ближайшем будущем президентскому визиту было невозможно, и президентский кортеж запустили по резервному пути. В зону отчуждения попало несколько улиц. В том числе и та, где планировалось проведение Акции.

Минус одно покушение.

Во втором городе обрушилась часть обветшавшего, поставленного на капремонт здания, стоящего в переулке, выходящем на центральную автомагистраль. Руины никак не мешали проезду автотранспорта по главной дороге, и место аварии просто-напросто огородили высоким забором до лучших времен. Вряд ли кто-нибудь из президентского окружения мог заметить случившийся непорядок. А вот ремонтно-авральные работы — вполне вероятно. В данном переулке должна была стоять автомашина заговорщиков.

Минус еще одно покушение.

В третьем городе ничего не обрушивалось, но жильцы одного из домов, доведенные до отчаяния полумесячным отсутствием всякой воды, пригрозили властям поставить пикет на пути движения правительственной делегации. Спецслужбы доложили, что это не пустые угрозы, что рисуются плакаты, изготовляются импровизированные шлагбаумы, пишутся пространные жалобы. Жильцов дома поддержали соседи. Как назло, отремонтированные водопроводы прорывало снова и снова. Власти предложили, от греха подальше, провезти Президента кружным путем.

Не состоялось еще одно покушение.

Четвертое я отменять не стал. Четвертое должно было случиться на моей территории. Оно меня устраивало.

Глава тринадцатая

Технолога вызвал Координатор.

— Акция подготовлена?

— В полном объеме.

— Исполнители?

— Без замечаний.

— Хочу объяснить вам всю степень ответственности…

— Не надо, я знаю.

— Вы не все знаете. Исполнителям Акции выделена дополнительная премия. В случае удачи каждый сверх предусмотренного гонорара получит по семьдесят тысяч долларов. Наличными. Вам, как руководителю группы, — сто тысяч.

— А в случае неудачи?

— В случае неудачи — ничего.

— Мои предложения рассматриваются?

— Если они не в ущерб делу.

— Они в помощь делу. Предлагаю: мне четыреста тысяч, исполнителям по двадцать пять.

Про себя Технолог подумал, что двадцать пять — это тоже много. Это пустая трата средств. Они все равно не успеют потратить и рубля. Разве только пересчитать сумму. В таких операциях рядовые исполнители не выживают. Таких исполнителей, словно ненужный сор, заметают чистильщики.

— Почему так? — не удивился, просто поинтересовался Координатор.

— Дополнительной стимуляции исполнителей не требуется. То, что они должны сделать, они сделают вне зависимости от величины гонорара. Сила укуса собаки не регулируется количеством премиальной колбасы, которую она получит впоследствии. Дееспособность собаки зависит только от профессионализма работавшего с ней дрессировщика. Мы достаточно хорошо подготовили исполнителей, чтобы они кусали кого надо и когда надо, не задумываясь о морали, последствиях и финансовых выгодах.

— Но почему тогда не отказываетесь от дополнительного вознаграждения вы?

— Потому что от меня, в отличие от просто бойцов, зависит многое. Я отвечаю не за отдельный, потенциально восстановимый фрагмент, а за операцию в целом. Я могу ее убыстрить, замедлить, рассыпать на плохо состыкуемые эпизоды или просто отменить, ссылаясь на любую случайность. Я дирижер, и без меня оркестр играть не будет. По крайней мере ту музыку, которую вы хотели бы услышать. Деньги, вложенные в меня, — это хорошо вложенные деньги. К тому же вы ничего не теряете. Я так понимаю, премия вручается только в случае успеха Акции? А кто и каким образом обеспечит этот успех, не суть важно. Кроме того, сумма гонорара в обоих вариантах остается неизменной. Она только перераспределяется. По справедливости.

— Хорошо, вам виднее.

— Тогда еще одна просьба. Причитающуюся мне в случае успеха сумму я хочу получить в течение часа после завершения Акции.

— К чему такая спешка?

— Не люблю стоять в очереди у окошка кассы.

— Как вы предполагаете осуществить это технически?

— Об этом я скажу накануне операции.

Координатор согласно кивнул. Он не любил вникать в финансовые вопросы, тем более касающиеся таких ничтожных сумм.

Технолог лгал. Ему было наплевать на очередь в кассу. Как и всякий спец, он мог простоять в такой очереди, не шелохнувшись, никак не выказав своего недовольства или усталости, и десять, и двадцать, и сто часов подряд. Умение ждать было главной доблестью любого спецагента. Технолог не любил другого, он не любил, когда ему стреляли в затылок раньше, чем расплатились.

Технолог подозревал, что Акция подобного масштаба повлечет за собой и такого же масштаба чистку. То, что в таких случаях руководителя операции, как правило, не трогают, его успокаивало мало. Президента тоже не каждый день жизни лишают. Ради такого случая могли и отступить от неписаных правил, тем более что в таком деле, как убийство человека, правила — понятие относительное.

Технолог давно понял, что ввязался в проигрышное дело. Но выйти из него по собственной воле он уже не мог. Это было бы верной смертью. К тому же бесплатной.

Единственное, что оставалось Технологу, — это продолжать нести службу, ничем не выдавая своего беспокойства и выискивая любую щелку, посредством которой он мог обрести свободу. По крайней мере так было раньше. После встречи с Координатором обстоятельства изменились.

Теперь он мог получить деньги. Приличные деньги. При равном риске потерять жизнь и в том и в другом случае. Он мог обеспечиться деньгами на всю оставшуюся жизнь. Но только в случае успеха Акции.

В случае успеха.

Победитель получает многое. Проигравший — ничего. Технолог понял, что при таком раскладе он не может довериться исполнителям. Не может довериться случаю. При таком многообещающем раскладе он должен участвовать в игре сам. Лично.

Глава четырнадцатая

Определить место скорого трагического действа, так сказать, арену, на которой Президенту страны, словно медведю, вытащенному из берлоги, назначалось быть публично затравленным сворой хорошо натасканных исполнителей, было несложно. Я отлично помнил, где гуще всего наследили агенты предварительной разведки, несколько месяцев назад чуть не на четвереньках исползавшие подведомственные моему надзору территории.

Не сложнее было ответить на вопрос о сроках Акции. Первый или последний день высочайшего визита, когда по дороге из аэропорта или в аэропорт кортеж должен будет проследовать известную мне и заговорщикам точку.

Много труднее обстояло дело со сценарием покушения. Я ничего не знал даже об орудии преступления. С помощью чего собираются вершить свое кровавое дело заговорщики — гранатомета, радиоуправляемой, направленного действия мины, боевого отравляющего вещества, огнемета или более экзотического, вроде небольшой ядерной бомбы, оружия. От чего спасать Президента?

На некоторые соображения наталкивало случившееся двенадцать недель назад отключение водоснабжения в домах, прилегающих к месту действия кварталов. При всей кажущейся абсурдности зависимости жизни главы государства от влаги, переставшей капать из проржавевших кранов на обычной кухне простого российского горожанина, она была прямой. Наши жэки ни с того ни с сего трубы водо— и теплоцентралей не меняют! А тут вдруг такое непонятное рвение! Откуда бы ему взяться?

Потеревшись в коридорах жилкомхозовских контор, поговорив с умными людьми, я удивился еще больше. Ремонтировался не весь водовод, а только небольшая его часть. Странная логика. Зачем менять трубы в одном месте, если надо везде?

Не меньше озадачили рабочие, непосредственно выполнявшие работы. Трудились они самыми ударными темпами — в три смены, без обычных перебоев и неувязок, что само по себе нехарактерно для бюджетных ремонтных организаций, вечно стесненных в средствах, технике и трудовых ресурсах. За свою ударную работу ремонтники получили премию в размере тройного оклада — что уж совсем ни в какие рамки не лезет!

Пытаясь выявить источник финансирования, с помощью которого состоялся этот небольшой, районного значения, Днепрогэс, я, разговорив милых женщин-бухгалтерш, узнал, что деньги самым неожиданным образом свалились сверху. Назначались они на ремонт шести объектов, среди которых был интересующий меня водовод. Прочие вложения меня в заблуждение ввести не могли. Кто станет субсидировать один-единственный объект, на территории которого в самом скором будущем должны разыграться эпохальные с точки зрения истории целого государства события. Скорее удивляла прижимистость заговорщиков — я бы в целях обеспечения маскировки операции не поленился отремонтировать тепловодохозяйство всего города, ближних окрестностей и расположенных в пределах ста километров от городской черты сел, военных городков и садоводческих товариществ. Экономить на страховке — себе дороже обойдется! Или они настолько уверены в успехе Акции, что не удосуживаются обеспечением путей отхода? Странно это. И недальновидно.

Были и другие мелкие странности — например, появление в котловане незнакомых рабочих в подозрительно чистой строительной униформе. Пусть все те же телогрейки — каски — рукавицы, но с иголочки, словно только с конвейера сошли! Солидная охрана строительного объекта: и забор под три метра подняли, и собак в помощь сторожу притащили. Как будто кому-то нужны проржавевшие водопроводные трубы! Чудеса!

В сумме все указывало на то, что в покушении тем или иным образом будут задействованы подземные коммуникации. Но каким образом? На что они надеются? Перед всяким проездом правительственного кортежа по всей линии маршрута пройдет, да не однажды, группа саперного прикрытия, вооруженная миноискателями, детекторами взрывчатки, специальными, натасканными на поиск взрывчатых веществ собаками. Они мину по запаху чуют. Для них аммонал на глубине пяти метров под землей все равно что дегустатору духов нашатырный спирт, размазанный по носу! А заряд, способный прошибить броню правительственного лимузина да плюс к тому кожуру защитной капсулы, внутри которой покоится Президент, должен быть не маленький. Очень немаленький! Президентский «ЗИЛ» это вам не серийный танк Т-80, который можно завалить одной-единственной противотанковой миной. Такую бомбищу не обнаружить — это надо быть слепцом от рождения.

На что же они надеются? Не на везение же! Версию о недальновидности или недобросовестности заговорщиков я принять не могу. Я их хватку на себе проверил. На собственном горлышке. Значит, какой-то ход они придумали. Какой-то неизвестный саперам сюрпризец. Какой?

Новый сорт взрывчатки? Едва ли. В этой хорошо разработанной области значительный, да так, чтобы о нем никто не узнал, прорыв невозможен. А президентская охрана одна из первых узнает о любых пиротехнических и оружейных новшествах.

Может, все эти подземные копошения не более как отвлекающий маневр? Но кого отвлекающий и куда отвлекающий? Для того чтобы кого-то отвлекать, надо чтобы этот кто-то знал о готовящемся преступлении, а это само по себе провал.

Ладно, будем исходить из того, что покушение произойдет именно в этом, раскопанном-перекопанном месте. Что бы я, будь передо мной поставлена подобная задача, предпринял для того, чтобы замаскировать на подходах к президентскому маршруту мину?

Ничего. То есть совсем ничего! Как можно замаскировать то, что замаскировать невозможно. Противоборствующая мне сторона не в детские игрушки играет, и все то, что я могу в землю зарыть, они там могут обнаружить. Если только очень глубоко зарыть. Или очень немного. Но тогда какой эффект будет от взрыва? Слегка качнет почву? Как при землетрясении 0,5 балла. Всего-то!

Вот если бы мину в последний момент доставить к месту покушения! Тогда даже самая тщательная проверка прилегающих территорий ничего выявить не может. Нельзя найти то, чего нет, но что может объявиться в требуемый момент. Очень здравая мысль! Кстати, самые результативные теракты связаны именно с использованием взрывчатки, к которой приделаны ноги боевика-камикадзе. Протискивается такой поближе к любимому вождю, тянет руки для приветствия, а кто-то в отдалении нажимает кнопку радиовзрывателя. Ни камикадзе, ни вождя, ни охраны. Чистое убийство! Даже тело преступника опознать невозможно по причине его полного отсутствия. Отдельные ошметки тела на ближайших деревьях не в счет.

Правда, такое возможно только в толпе. Приблизиться подозрительному человеку к движущемуся объекту oxрана просто не даст. И потом, сколько может взрывчатки унести на себе человек так, чтобы не бросаться при этом в глаза? Пять-десять килограммов? Этого более чем достаточно, чтобы разорвать человека, стоящего подле тебя, но мало, чтобы пробить броню машины. Или боевики побегут вдвоем, друг за другом, неся бомбу на носилках? Смешно.

Как еще можно доставить взрывчатку к месту покушения? Метнуть из окна или с крыши? Наверное, можно придумать и такое, если не знать методов работы президентской охраны. Пока боевик будет подтаскивать к слуховому окну чердака или срезу крыши бомбу, его десять оаз пристрелят притаившиеся на городских «высотках» снайперы. Да и как ему попасть в дом, который задолго до проезда начинает охраняться? Привлечь в качестве бомбометателя местного жителя? Тоже ерунда. Жильцы квартир, выходящих на улицу, точно так же не имеют права подходить к окнам. Их еще загодя предупреждают проходящие квартиру за квартирой участковые уполномоченные. Еще и расписки берут: мол, предупрежден о вреде чрезмерного любопытства и не буду иметь к органам власти претензий, если… числа… месяца… в… при приближении к собственному окну более чем на полметра получу в лоб пулю. Обязуюсь также в означенное время препятствовать передвижению по квартире детей, собак и парализованных родственников. В чем и подписуюсь.

Может, в последний момент выкатить с перпендикулярной улицы нафаршированный взрывчаткой грузовичок и, словно таран, врубить его в правительственный «ЗИЛ»? Опять не получится. Все улицы, проулки и переулки охраняются. Первая же машина, высунувшая бампер из-за угла, будет расстреляна из автоматов, а если понадобится, и гранатометов. Проехать она успеет от силы полметра. Впрочем, ее просто не пропустят в район оцепления.

Ладно, машину заметят и остановят. А к примеру, самолет?

Боюсь, тоже. Воздушное пространство над местом следования Президента охраняется с не меньшей тщательностью. Дальние подступы стерегут ракеты класса «земля — воздух», ближние — реактивные истребители. Причем первые с таким же успехом как нарушителей охранной зоны будут сбивать отклонившиеся от узаконенного маршрута истребители. И это не считая ручных ракетных комплексов у ближней президентской охраны.

Что еще остается?

Да ничего!

Но ведь надеялись на что-то заговорщики, проводя здесь строительные раскопки…

Вот именно раскопки. Не слишком ли я увлекся разработкой собственных планов покушения, не воспарил ли в мечтах, в прямом смысле оторвавшись от грешной земли? Самолеты, ракеты… К чему, собираясь использовать воздушное пространство, на три метра вглубь разрывать грунт?

Но с другой стороны, зачем ковырять землю, если туда затруднительно что-либо спрятать?

Вот если бы они нашли способ перемещать груз под землей… Скажем, наняли бригаду шахтеров-метростроевцев, притащили проходческие комбайны, крепежную арматуру, вагонетки… Или проще — подвязали бомбу к кроту, убедив его рыть в нужном направлении. Вот тот крот и…

А почему крота? Совсем не обязательно крота!

Стоп.

Ну-ка еще раз.

По центральной магистрали движется правительственная колонна. В переулках, дворах, подъездах — охрана, на крышах — снайперы, подземные коммуникации, разные там канализации, трубопроводы, колодцы связи проверены и перепроверены саперами. Подобраться незамеченным по земле невозможно. Под землей возможно, но если уметь это делать. Иначе говоря, обладать способностью перемещать какие-либо предметы в закрытом грунте. Тогда все упрощается. Саперы проверили местность на наличие мин и ничего не обнаружили, потому что в тот момент в земле ничего и не было. Верхняя охрана заняла исходные позиции, чтобы никто не смог приблизиться к запретной зоне, где проследует правительственная колонна. И тоже ничего не заметила, потому что перемещение боезаряда происходило под их ногами. Так-так. Очень привлекательно. Хотя и фантастично.

А как же шум, вибрация от работающих под землей механизмов, подача воздуха, электроэнергии, выброс отработанного грунта? А скорость проходки? За сколько можно одолеть пятьдесят подземных метров?

Минуточку, а зачем шахты, зачем вагонетки, зачем шахтеры, если тоннели уже проложены? Правда, эти подземные полости забиты трубами водотеплогазоснабжения так, что палец не протиснешь. Но надо ли его протискивать? Ну-ка, ну-ка!

Спеша, я развернул план-схему квартала, где были помечены места ремонтных работ. Периметр забора, центральный котлован, вспомогательный… Все то же самое. Они даже под дома не подрывались, где можно было бы попытаться спрятаться от всеслышащего электронно-собачьего нюха саперов-ищеек. Зона работ строго ограничена проезжей частью улицы. Но ведь было еще несколько ремонтных участков. Других. Оплаченных из того же кошелька. Где они располагались?

Я раскрыл карту города. Одна площадка, другая, третья. А что это за микрокотлованчик, расположенный в трех кварталах от интересующего меня? Для чего там вскрывали грунт? Заменить износившиеся заглушки? На новые? Что-то не нравятся мне эти водопроводно-реставрационные работы. Не здесь ли, не в этом ли второстепенном котлованчике собака зарыта? Если хорошо подумать. Если задаться вопросом, куда ведут трубы, на которых заменяли вентили? Ну-ка где у меня схема городских водоводных коммуникаций?

Я совместил схему и карту города и, взяв линейку, провел по бумаге, перечеркивая дома и дворы, жирную прямую линию, соединяющую две ремонтно-строительные площадки — эту, второстепенную, и ту, пролегающую на пути следования президентского кортежа. Трубы вели к месту будущего покушения! Теперь все стало предельно ясно. Понимая всю трудность закладки минного заряда на пути проезда президентской машины, заговорщики нашли нестандартный ход. Они решили использовать уже существующие мощные городские водоводные сети. Разрыли центральную улицу, поменяли трубы и заодно, ну вроде как для долговечности, выложили дно котлована бетонными плитами. Уверен, выложили. В этих плитах вся суть задумки. Слишком долго я изучал подрывное дело, чтобы не усвоить, что взрыв делает окружение! Ну в точности как короля. Тротиловая шашка, взорванная в тюке ваты и груде металлолома, — это разные по своей сути шашки! Мощь первой «съест» бесплотный медицинский хлопок. Разрушительную мощь второй многократно усилят разлетающиеся во все стороны металлические обломки.

Умно выложенная бетонная подушка способна не только усилить силу взрыва, но и направить его в требуемую сторону. То есть преобразовать равномерно разбрасываемые в окружающее пространство газы в узконаправленный ударный поток. Фактически превратить взрыв — в выстрел. В выстрел, нацеленный в днище президентской машины!

При этом саму мину, догадываясь, что всякое, пусть даже за полгода до визита, ремонтно-строителъное копошение на президентском маршруте вызовет пристальный интерес служб правительственной безопасности и охраны, заговорщики закладывать в котловане не стали. Да и незачем им это было делать. Боевой заряд к месту взрыва они намеревались доставить в самый последний момент. Отсюда максимум, что смогли бы увидеть саперы, надумав, например, по причине измены поднять грунт в месте недавних ремонтных работ, — это обычные бетонные плиты и трубы. Правда, плит уж что-то больно много, ну да за чрезмерное усердие со строителей не спросишь. Не все же им недомешивать и недокладывать.

Сам заряд должен был прибыть, да-да, именно так, со стороны второго котлована. Каким образом? Да самым простым — по трубам водовода!

Сняв старые вентили, заговорщики получили доступ в полость труб, где и закрепили заряд. Как закрепили — с помощью механических зажимов или электромагнитных поисосок — не суть важно. Важно, что в нужный момент цилиндр бомбы должен по радиокоманде извне отцепиться от внутренней поверхности трубы и, подталкиваемый мощным водным потоком, самоходом, точнее самотоком, двинуться к месту назначения. К месту взрыва.

Зная давление и скорость протекания воды в трубопроводе, нетрудно рассчитать время, которое потребуется снаряду для того, чтобы совершить подобный недалекий путь. Хотя нет, еще проще. Ведь они действительно меняли уличный участок водопроводной сети. Кто им мог помешать поставить внутри трубы стопор, в который должен будет упереться плывущий снаряд?

Вот и вся схема. За несколько минут до проезда правительственного кортежа мощный снаряд (при толщине, ограниченной только внутренним диаметром водоводной трубы, его длина может быть вообще бесконечной! Это же десятки, сотни килограммов взрывчатки!) сходит со своего места, проплывает полкилометра, попадает в специальный фиксатор-уловитель и взрывается, когда над ним оказываются машины. Взрыв, усиленный бетонным отражателем, будет чудовищным, тем более что рядом еще расположена газопроводная магистраль. Соседние здания, конечно, обрушатся. Даже если Президенту сказочно повезет и он не погибнет в первые мгновения от ударной волны, то непременно будет раздавлен рухнувшими стенами домов или задохнется под многометровым слоем обломков и пыли. Шансы выжить в этом аду у него меньше чем нулевые.

Но это еще не самое страшное. Неограниченность в размерах может подвигнуть заговорщиков на безумие. В подобную, чуть не метровую трубу не хитрость загнать и небольшую с ядерной боеголовкой общевойсковую тактическую ракету. Что станет с городом, если они решатся на такое?!

Предложенная мной гипотеза слегка отдавала безумием. Но я знал, что имею дело с профессионалами, для которых безумие и есть наивысший гарант успеха. Придумать то, что другому просто никогда не придет в голову, — это значит обеспечить себе стопроцентный успех. Нередко внешняя безумность идеи в первую очередь и свидетельствует о ее реалистичности.

В любом случае проверить свои теоретические изыскания мне следовало практикой. С этой задачей я справился в два дня. Представившись начальником жэка, я заключил договор с лабораторией дефектоскопии. Конечно, не с самой лабораторией, а с непосредственными исполнителями, за самый что ни на есть наличный, из рук в руки, без посторонних свидетелей, расчет. В обмен на не самые большие деньги я получил отличного качества снимки «дефектных» труб. Внутри, под недоступной невооруженному глазу броней металла, просматривалось цилиндрическое, более метра длиной тело снаряда. Снаряда, ожидающего Президента.

Что и требовалось доказать!

Я не знал, радоваться или огорчаться достигнутому успеху. Я дознался до истины, но не представлял, как можно помешать заговорщикам. Спилить трубу, вынуть бомбу, чем вновь вызвать огонь на себя и, значит, утратить инициативу, потерять возможность идти на полшага впереди боевиков? Кроме того, мне нужно не отменить покушение, для чего есть менее трудоемкие способы, чем пиление труб, а свести до нуля его результативность. Мне, так сказать, нужно нейтрализовать взрыватель, сохранив в целостности саму бомбу для предоставления ее в качестве вещественного доказательства.

Мне снова предстояло решать кроссворд, в котором нет ни одного знакомого слова. Снова ломать голову над неразрешимой задачей. Ломать или подставлять ее под выстрелы заговорщиков. Или — или!

Глава пятнадцатая

Судя по всему, операция «Президент» вошла в завершающую фазу. Технологу выдали подробную карту города где должно было развернуться действие. Выдали одному-единственному, без права выноса из специального опечатываемого охраной помещения. Прочие задействованные в Акции участники не должны были знать о месте, где им предстояло умереть или победить, до самого момента покушения.

В самое ближайшее время Технологу предстояло выехать на место для проведения окончательной рекогносцировки. Когда конкретно, можно было только догадываться. «В ближайшее время». Может быть, сегодня, может быть, через неделю, может быть, в следующую минуту? Когда потребуется, ему сообщат, выдадут очередной паспорт, билет, маршрут движения, адреса, приставят двух-трех сопровождающих телохранителей.

Технолог «сел на тревожные чемоданы».

Он понимал, что для задуманного у него осталось очень мало времени. Много меньше, чем он предполагал. Все, что он мог сделать, он мог сделать только сейчас. Следующая минута уже могла ему не принадлежать.

Глава шестнадцатая

Я таки сломал себе голову, но тот кроссворд решил. Не было у меня другого выхода. Я же не за совесть старался, а за страх. За страх потерять жизнь и, что еще более важно, честь. У меня были достаточные стимулы, чтобы справиться и с более сложной задачей, чем эта.

Теперь я отдыхал. Все, что возможно было сделать, я сделал. Суетиться, пытаясь в последний момент улучшать и без того отличное, — только делу вредить. Задачей предстоящих мне ближайших недель стало ожидание.

Ожидание и контроль. Я мог наконец позволить себе полноценно спать, нормально питаться, не думать о событиях, которые могут произойти в следующее мгновение, то есть вести относительно нормальный, столь не ценимый обычными людьми и столь недоступно-желанный спецам образ жизни. Все прочее можно было расценивать как предательство интересов дела.

Сколько разведчиков на моей памяти сгорело только оттого, что снова и снова перепроверяли уже давно отлаженный механизм действия, засвечивая себя перед телеобъективами противной стороны или в канун операции нарываясь на непредвиденные случайности! Они Hapyшали важнейшую заповедь нелегальной работы: в преддверии дела залегай на дно и, чего бы это ни стоило, на том дне изображай дохлую улитку. И даже жабрами не шевели. Только смотри и слушай. Слушай и смотри!

Что я и делал. И слава Богу, что делал! А то за суетой приготовлений упустил бы главное. А главным было то, что на спрятанном за кольцами охраны и высоким забором лагерном плацу объявился новый человек. Один человек. Один-единственный! Что и следовало считать самым удивительным.

При подготовке коллективных Акций, соблюдая правила конспирации, в одиночку, без близкого присутствия инструкторов, тренеров и т. п., осуществляющих круглосуточный пригляд командиров, исполнитель появляться, тем более на территории сверхсекретной базы, не должен! Даже если он по срочному делу отправляется в сортир. А вдруг он накануне операции задумает сбежать, передать кому-нибудь информацию или повеситься?! Нет, боец перед боем должен быть на виду!

Этот человечек ходил в одиночку. Ходил беспрепятственно. Этот человечек мог быть только командиром.

Моя спячка на мутном дне приказала долго жить. Я мгновенно «всплыл» и сконцентрировал на той, одиноко вышагивающей по асфальту плаца, фигуре все свое внимание. Я понимал, что любая информация об изменении тактики действия боевиков теперь может прийти ко с территории учебного лагеря. Мелькать на местности где скоро предстоит работать, где в ближайшее время каждый сантиметр площади вылижут цепкие взгляды агентов Безопасности, не решится самый неопытный, самый занюханный спец. И именно здесь, в лагере, я замечаю столь беспрецедентные для режима ожидания перемещения! Было от чего впасть в легкую панику.

Я фиксировал каждый шаг незнакомца, вычерчивал траектории перемещений, отмечал места поворотов и остановок. Его следы не накладывались ни на одну из имеющихся у меня карт. Он ходил совсем не по тем улицам, где предполагалось проведение Акции! И в то же время он не просто прогуливался. Он вычерчивал подошвами ног вполне читаемые квадраты и прямоугольники незнакомых кварталов, фиксировал время, затраченное на преодоление каждого участка. Он делал то, что делали до того все боевики. Но он это делал на совершенно неизвестной мне местности!

Положение дел меняло знак с плюса на минус. Барометр сползал к шторму! Раньше я вел партию. Я знал, где, когда и каким образом произойдет покушение. Я знал если и не все, то главное. Теперь, наблюдая прогуливающегося по плацу незнакомца, я понимал, что он знает больше меня. А если он знает то, что недоступно мне, значит, он потенциально сильнее. От ветрового стекла локомотива я самым неожиданным образом переместился в слепой тамбур хвостового вагона.

Конечно, можно было допустить, что все эти опасения не более чем фантазии моего не в меру разыгравшегося воображения. Мало ли кто, где и с какими целями гуляет. Может, у него зуд стопы. Может, он просто не может усидеть на одном месте. Можно такое предположить?

Можно. Если ты рядовой чайник, никогда не игравший в конспиративные игры. А мой многолетний опыт нелегальной работы и тысячелетний опыт моих предшественников учат, что случайностей накануне проведения боевой операции не бывает. Даже если бывает! Любая случайность истолковывается как опасность! А здесь какая к черту случайность! Он же не раз и не два прошел по плацу. Он истер его чуть не до дыр!

Увольте, в совпадения я давно уже не верю. Отшибло у меня веру во «всякое бывает». Кулаками условных в Учебке и безусловных в жизни противников по голове и корпусу. Теперь до ответа на вопрос, что это за пешеход и где он собирается в ближайшем будущем бродить, не будет мне ни сна ни покоя, как тем буржуинам, возжелавшим вызнать у Мальчиша-Кибалъчиша главную красноармейскую тайну.

Самое печальное, что на решение сей теоремы я не имею запаса времени. Я в цейтноте. И если отыщу даже самое идеальное решение, но через секунду после того, как на часах упадет флажок, мне засчитают поражение.

Я снова обложился крупномасштабными картами города. Я исползал их с помощью миллиметровой линейки вдоль и поперек по всему маршруту правительственной колонны. Я не пропустил ни одной улицы, переулка, дыры в заборе. Пусто! Стерильно пусто! Я расширил зону поиска, я проверил все кварталы, откуда маршрут мог просматриваться хотя бы малым фрагментом. Я проверил даже крыши, хотя понимал, что все они будут охраняться бригадами снайперов. Опять ничего! Геометрические фигуры, вычерченные на плацу, не совпадали ни с одним, откуда можно было бы совершить нападение, кварталом.

На всякий случай я проверил все прочие города, где предстояло побывать Президенту. Опять ничего похожего!

Усталость и отчаяние склоняли к прекращению изматывающего, бесперспективного поиска — может, тот прохожий вымерял на плацу расположение грядок на прикупленном накануне садовом участке или расстановку мебели в собственной квартире. Стоит ли из-за этого изводить себя многочасовыми бдениями над ворохами карт? Не лучше ли оставить все как есть, памятуя, что отличное враг хорошего.

Может быть, и так, но интуиция и здравый смысл подсказывали мне, что эти странные прогулки по плацу напрямую связаны с покушением на Президента. Доказательств у меня не было, но покоя не было тоже.

Если это отработка еще одного, неизвестного мне варианта покушения, то предупредить его я бессилен. Я не могу схватить преступника за руку, потому что не знаю, где он будет исполнять свою работу. Я не могу остановить Президента, потому что не имею возможности к нему приблизиться. Рано или поздно эти две фигуры сойдутся в одной точке, и произойдет то, против чего я работал все эти месяцы. Произойдет убийство.

Конечно, можно, взломав оборону лагеря силовыми методами, попытаться дотянуться до этого странного пешехода, но как тогда быть с уже известным покушением? Кто его, кроме меня, нейтрализует, если никто, кроме меня, не знает о нем!

Западня, равная безысходности!

И для того, чтобы выбраться из этой безысходности, у меня есть лишь несколько оставшихся до покушения дней.

Всего лишь несколько дней и несколько ночей до мгновения, где уже никто и ничего не сможет изменить.

Глава семнадцатая

Большой президентский кортеж начал свое выдвижение из Москвы в регионы. Словно гигантская многоножка, он перебирал своими тысячами ног, колес и шасси, шевелил ворсинками бесчисленных антенн, вертел во все стороны глазами агентов наружного наблюдения и невидимыми объективами скрытых телекамер. Сотни тысяч людей в той или иной степени были задействованы в операции по охране жизни Президента. Но лишь единицы догадывались об истинных масштабах ее.

Первыми выступали аналитики. Нет, физически они никуда не двигались, продолжая сиднем сидеть на своих мягких стульях в затененных кабинетах секретных лабораторий. Они оставались недвижимы физически, взламывая оборону вероятного противника посредством своего выдающегося (других в подобных отделах просто не держали), не зависящего от географических перемещений интеллекта. Они делали то, что не мог сделать, кроме них, никто.

Их вероятным противником были регионы предполагаемого посещения. Да, именно так, не отдельные люди или группы людей — регионы в целом! Аналитики должны были определить степень их потенциальной опасности. Это только несведущий человек думает, что жизни Президента может угрожать только бомба, пуля или кинжал заговорщика-террориста. Но ведь есть еще сейсмические, метеорологические, гидрологические, эпидемиологические и другие условия конкретного района. И есть еще климато-географические особенности отдельных подрайонов в рамках этого большого района. И каждый из них по-своему опасен.

Президент не должен оказаться там, где возможен сход селевого потока, лавины или потенциально вероятен подземный толчок, силой превышающий расчетную прочность зданий, где ему предстоит побывать. Аналитики должны учитывать приближение еще далекого циклона, впрямую влияющего на условия авиационного полета, движения автомобильного транспорта по дорогам с конкретным асфальтовым покрытием и дальность действия визуальных средств обнаружения, используемых президентской охраной.

Аналитики должны выяснить степень политической напряженности в регионе, вычислить варианты и направленность возможных социальных выступлений и предложить способы нейтрализации их, по возможности без использования силовых методов.

И это еще далеко не все, что входит в должностные обязанности аналитической группы.

В свою очередь, на мозги аналитиков работают десятки гражданских и военных министерств и ведомств, поставляющие им горячую информацию: последние метеорологические и гидрологические карты, сделанные по спецзаказам со спутников-шпионов и орбитальных станций, фотографии конкретных участков местности, сводки происшествий и социально-политических событий и т. д. и т. п.

Аналитики передавали эстафетную палочку группам предварительной подготовки. Эти трудились уже непосредственно на местах. Они отсматривали и снимали на видеопленку, да не просто снимали, а во многих ракурсах, в местах усложненной топографии, на замедленной скорости все основные, резервные и эвакуационные маршруты президентских перемещений. Проверяли и опять-таки фиксировали на пленку все помещения, где предстояло побывать Первому, и все помещения, выходящие дверями или окнами на коридоры и холлы, по которым ему предстояло хотя бы единожды пройти. Они же устанавливали и хронометрировали протоколы встреч и визитов, оговаривали этикет, ограничивали или расширяли число лиц, допущенных до высочайших контактов.

Отдельная бригада собирала информацию о лицах (начиная с глав государств и кончая горничными и уборщицами на этажах), имеющих возможность потенциальных контактов с Президентом.

Вся деятельность второй волны охраны увязывалась с подчиненными им местными службами Безопасности, милиции, гражданской обороны, пожарной охраны и пр. В конечном итоге глазами, ушами и пальцами тысяч приданных ей помощников охрана заползала во всякую приближенную к местам президентских визитов щель. И в каждой той щели выскабливала все до стерильного блеска.

Одновременно в городах и весях вычищались все не внушающие доверия прослойки населения. До известного времени из мест своего привычного обитания исчезали бомжи, беженцы, нищенствующие попрошайки, квартирные сумасшедшие и психически неуравновешенные люди, наркоманы, хронические алкоголики, бузотеры и активисты политических течений террористической направленности. Ответственность за возможные во время высочайшего визита эксцессы целиком возлагалась на местные органы правопорядка, которые в этом случае предпочитали переперчить, чем недоперчить.

В подобных случаях нередко в одну лямку с милицией впрягалась местная преступность. Крупные авторитеты вышибали из городов опасную, труднопредсказуемую бандитскую шваль, наводили известными им методами на улицах порядок. За координацию действий с криминальными элементами отвечал специальный отдел в службе Безопасности. Авторитеты не противились управлению сверху, они понимали, что, случись что во время президентского визита, их головам на плечах не удержаться. Московская Безопасность, в отличие от местных органов, с подозрительными личностями не чикалась и свое слово относительно возможных репрессивных мер в случае нарушения временного перемирия держала строго.

Не оставались безучастными к визиту и прочие административно-хозяйственные службы. Дорожники в спешном порядке укрепляли мосты, связисты проверяли кабельное хозяйство, военные выставляли усиленные караулы подле арсеналов, оружейных комнат и ангаров с тяжелой техникой, железнодорожники заворачивали на объездные магистрали или ставили в тупики составы со взрыво-огнеопасными грузами. Трудились все, хотя мало кто осознавал свое место в общем плане профилактическо-подготовительных работ. Они просто переводили стрелки, опечатывали оружейки, перестилали асфальт…

Так поступательно, мощно и совершенно незаметно для глаз обывателей раскручивались маховики гигантской машины, именуемой на казенном языке мероприятиями по обеспечению личной безопасности Президента.

Глава восемнадцатая

Он был единственным офицером в службе Безопасности, которому я мог более или менее доверять. В силу своих служебных обязанностей негласно надзирая за своими коллегами по плащу и кинжалу, я давно составил о каждом определенное мнение. Лучшее — об этом, необходимом мне сейчас офицере. Все прочие в моем деле были не только бесполезны, но и опасны.

Конечно, собираясь выходить на прямой контакт с человеком, не принадлежащим Конторе, я рисковал. Но, не выходя на контакт, я рисковал много большим. Время одиночного противостояния заговорщикам закончилось. Мне нужны были помощники. Быть в двух-трех местах одновременно я не мог. Довериться старой агентуре после того, как я официально дезертировал с поста Резидента Конторы в неизвестном направлении, — тем более. Мои московские союзники молчали. Других каналов связи с ними, кроме проваленного контактного телефона, я не знал. Близких друзей, способных не задумываясь броситься за меня в драку, я не имел. У конторских в принципе не бывает друзей, потому что любой друг, узнавший хоть на полслова больше положенного, автоматически зачислялся в стан врага и подлежал… несчастному случаю. Волей-неволей приходилось искать случайных союзников.

Офицера я «поймал» на рыбалке.

— Как клев?

— Так себе.

— А если я устроюсь рядом с вами?

— Валяйте, я реку не откупал.

Полчаса мы честно кидали крючки в воду, пока я не убедился, что мой сосед чист.

— У вас лишнего лоплавочка не отыщется? — спросил я.

Офицер молча раскрыл коробочку с рыболовными принадлежностями. Я подошел и стал копаться в крючках, грузилах, поплавках, а затем, так ничего и не взяв, захлопнул коробку.

— Вообще-то я к вам не как к рыбаку, а как к работнику Безопасности. Офицер напрягся.

— Если у вас дело, то придите завтра ко мне на службу.

— У меня дело, но на службу я к вам не приду.

— В таком случае ничем не могу вам помочь.

— Дело идет о покушении на жизнь Президента. Если вы меня сегодня не выслушаете, завтра страна лишится главы государства, а вы погон, зарплаты и спокойной старости.

— Подобные вопросы выше моей компетенции. Вам необходимо обратиться к моему начальству.

— Я не уверен, что ваше начальство не участвует в заговоре.

Офицер молчал, глядя на поплавок, который нещадно теребила обгладывающая червя рыба.

— И все же я не могу вам помочь.

— Но выслушать вы меня можете, учитывая, что в вашу организацию я все равно не приду? Если вы боитесь наказания за инициативу, укажете в рапорте, что в других обстоятельствах неизвестный дать информацию отказался. Что единственной возможностью выслушать его было принять его условия. Поймите, я имею основания говорить то, что говорю.

Офицер давно уже оценил обстоятельства, при которых случилась наша встреча, мою выходящую за рамки просто сплетен информированность, мой безупречно наложенный и до неузнаваемости изменивший внешний облик грим.

— Кто вы?

— Скажем, так — коллега по ведомству.

— Хорошо, я готов вас выслушать. Только позвольте мне переодеться.

Я отрицательно покачал головой. Откуда я знаю, что у него в машине. Может, пистолет-пулемет, может, диктофон или переносная радиостанция.

— Давайте говорить здесь. И давайте рыбачить. Кстати, у вас клюет.

Офицер поднял удочку, снял с крючка крупного ерша, машинально бросил его в садок.

— Беседа, конечно, будет записываться?

— Нет, но, если вы мне не верите, можете молчать. Я готов общаться в режиме монолога. На мои вопросы отвечайте кивками головы. Договорились? Офицер утвердительно опустил подбородок. В течение получаса я изложил ему все, что могло помочь делу и не навредить моему собеседнику.

— Если вы хотите стопроцентной уверенности, отсмотрите газеты за последний год, поинтересуйтесь деятельностью преступных авторитетов и визитами к ним делегатов столичных группировок, проанализируйте сводки происшествий. Единственно, что прошу, — не пишите скоропалительных рапортов начальству. Не за себя прошу, о вас заботясь. Вряд ли после подобных признаний вы доживете до следующей зарплаты. Это вы, надеюсь, понимаете?

Офицер вновь кивнул.

— Если вы поверите мне, позвоните по телефону. — Я показал ему пальцами несколько цифр. — И не пытайтесь искать меня по этому номеру. Там будет стоять только автоответчик. С вами мы больше не увидимся, даже если будем сотрудничать. Прощайте.

Я уходил от него без рукопожатий, пятясь спиной и не отводя взгляда от его рук и ног. При всей адекватности его восприятия я не должен был исключать возможность спонтанного нападения. Проглотить подобную информацию сразу, да так, чтобы она поперек горла не встала, может далеко не каждый. Но каждый, имеющий отношение к спецслужбам, способен понять, что его очень ловко и незаметно для него загнали в тупик. Что так и есть. Пойти и доложить по инстанции о происшествии — значит, подставить свою жизнь, если покушение имеет место быть. Промолчать — значит, стать невольным соучастником игры, конечный итог которой не ясен. Пойти или не пойти? Подать рапорт или воздержаться?

Я надеялся на инстинкт самосохранения и благоразумие офицера. Не станет он рисковать головой и карьерой только ради того, чтобы продемонстрировать начальству свое служебное рвение. Зачем ему рассказывать о встрече, о которой никто никогда, кроме как от него самого, узнать не сможет? Да и что ему говорить? Я не оставил ему ни одной информационной зацепки, кроме пока еще пустого телефона. Так, досужая болтовня параноидального соседа по рыбалке. Одни рассказывают про во-от такого сома, сорвавшегося с зимней удочки, а этот про покушение на Президента, к которому он имеет непосредственное отношение. В лучшем случае над ним посмеются, в худшем — потребуют к ответу за незадержание подозрительного субъекта. И совсем в плохом — после того, как покушение, о котором говорил незнакомец состоится, понавешают всех возможных собак.

Нет, этот выбранный мной из всех прочих офицер достаточно опытен и умен, чтобы совершать необдуманные поступки. И еще, надеюсь, честен. Без этого качества он в деле, которое ему мною отведено, не помощник. А без помощников мне сейчас невозможно.

Глава девятнадцатая

В понедельник, в 18.15, за 39 часов до президентского визита, с небольшого подмосковного аэродрома взлетели два самолета с армейскими опознавательными знаками. Они летели разными маршрутами, которые заканчивались в одном населенном пункте. Самолеты летели в режиме молчания по стерильно вычищенным диспетчерами воздушным коридорам.

Самолеты приняли на борт команды первого эшелона президентской охраны. Две команды. Основную и дублирующую. Первая должна была обеспечивать безопасный прием президентского самолета, вторая — выполнить ту же самую работу, если первая не долетит до места. В любом случае аэродром приема не должен был остаться без прикрытия.

Самолеты сели на заранее забронированную полосу местного аэродрома с разрывом в сорок минут. Первый самолет был уведен аэродромным тягачом в «отстойник», где под прикрытием переносного надувного трапа-тубуса освободился от груза. Другой замер в конце резервной полосы. Из него не вышел ни один человек. Даже пилоты. До выполнения своих задач основной группой дубль-команда не должна была покидать самолет.

В охраняемом ангаре одетые в защитную униформу, бронежилеты и бронекаски президентские «коммандос» разбились по пятеркам, уточнили боевое задание и рассыпались по окрестностям аэродрома. Каждый «коммандос» имел при себе переносную радиостанцию, прибор ночного видения, раскладной пятнадцатикратный бинокль, автомат с подствольным гранатометом и набалдашником шумо-пламегасителя, двойной боекомплект, сухпаек на двое суток, маскировочный тент, совмещающий функции палатки и спального мешка, и радиомаячок непрерывного действия. Каждая пятерка имела малоформатный миноискатель, гранатомет, аптечку. Боезаряды к гранатомету и подствольникам нес старший группы. Выдать их бойцам он имел право только при начале боевых действий и при отсутствии в зоне прямого обстрела президентского самолета или автомобиля. Таким образом обеспечивалась защита Первого от нападения собственной охраны. Для тех же целей назначались маяки-передатчики постоянного действия. С их помощью координационное начальство всегда должно было быть в курсе дел каждой группы. Бойцам о двойном назначении маячков не сообщалось. Они думали, что эти приборы служат только для контроля за передвижением подразделений и поиском раненых. Одновременное отключение более чем трех маячков истолковывалось как потенциальное предательство, после чего группа блокировалась спецбригадой, а при присутствии в охранной зоне Президента уничтожалась без выяснения причин молчания.

Используя темное время суток, «коммандос» занимали все возвышенные точки на и подле аэродрома и вдоль трассы следования правительственного кортежа. Подходы к засадам они маскировали с помощью естественного и принесенного с собой бутафорского материала. С первым светом они замирали, растворяясь в окружающей местности подобно утреннему туману. Не зная об их присутствии, их невозможно было обнаружить, даже пройдя в метре от засады. «Коммандос» могли рассказать сотни комических случаев, когда крупнорогатый скот, пастухи или случайные грибники опоражнивали на их головы переваренное содержимое желудков, в полной уверенности, что в ближайшей округе нет ни единого живого человека. «Коммандос» матерились, но молчали. «Коммандос» должны были стерпеть все, среагировав только на явную угрозу. И тогда им разрешалось бить на поражение. Окрики «Стой! Кто идет?» или «Руки вверх!» Устав их службы не предусматривал.

Возвышенные участки местности в удалении до тридцати километров от аэродрома занимали десантники. Их задачей было защищать подлетающий самолет от «стингеров» и тому подобных, близкого действия, ракет. Десантники располагали только легким стрелковым вооружением. От десантников подступы к аэродрому защищали все те же «коммандос».

Во вторник, к четырем часам утра, «коммандос» заняли исходные позиции, доложив по инстанции о готовности.

До визита Президента оставалось 29 часов.

Во вторник, в девять часов утра, в радиусе 60 километров удаления от аэропорта, неожиданно взбунтовались две колонии. Беспорядки начались с пустяка, с пересоленного поварами супа. Командиры колонии, опасаясь тревожить начальство накануне высочайшего визита, попытались нейтрализовать возмущение своими силами. Однако на переговоры возмущенные зеки идти отказались, в щедрые посулы не поверили. Попытки применить силу только разогрели толпу. Разъярившиеся бунтари разбили стекла во всех внутренних помещениях колонии, повалили несколько заборов, забросали вышки с солдатами обломками кирпичей.

Непонятно каким образом о бунте стало известно в соседней зоне. Зеки поддержали своих бунтующих собратьев. Начальники колоний обратились за помощью в Управление внутренних дел. Но было поздно. Из неизвестно откуда взявшихся обрезов, винтовок зеки расстреляли охрану и, приставив к стене импровизированные лестницы, перебрались наружу. Оставшиеся в живых солдаты с дальних вышек открыли стрельбу на поражение, убив несколько заключенных и загнав оставшихся за периметр забора. Но около двух десятков зеков успели уйти. Кроме уже имевшихся у них обрезов, они прихватили с собой автоматы убитых солдат.

ЧП подобных масштабов в регионе еще не случалось. Как назло, бунт совпал с визитом в область Президента.

Начальникам УВД и Безопасности всех уровней не надо было быть провидцами, чтобы почувствовать, как на их плечах, подобно пересохшим листьям на осенних деревьях, зашевелились погоны. Ожидался кошмарный звездопад.

Начальники срочно собрали неофициальное совещание. После получасовых матерных взаимообвинений они пришли к единому и, по их мнению, единственно возможному в сложившихся обстоятельствах решению — бунт надо по возможности замолчать, а если это не получится, максимально занизить его масштабы. Главное, пережить визит Президента, а там можно будет отбрехаться.

Но для того, чтобы опасная информация не просочилась наружу, следовало как минимум подавить сам бунт и отловить сбежавших с оружием зеков. В ситуации качающейся карьеры кровь генералов уже не пугала.

В колонии ввели спецвойска, усиленные батальоном милиции. Спасая честь мундира, выслуги и пенсии, генералы пошли даже на то, чтобы в нарушение ранее данного приказа передислоцировать часть личного состава, несущего патрульно-постовую службу в зоне проезда правительственных машин. Улицы второстепенного значения, охрану которых доверили местной милиции, оказались неприкрытыми.

Чем дальше развивалась ситуация, тем сложнее увэдэвскому начальству становилось удерживать под контролем информацию, но тем упорнее они концентрировали силы, стараясь возможно быстрее задавить очаги зековского сопротивления. Раз пойдя на компромисс, они уже не могли остановиться, вынужденно продолжая действовать в рамках ранее принятого решения. Гася большое ЧП, они уже не думали о чинимых ими при этом мелких нарушениях. Они старались победить любой ценой, чтобы стать неподсудными.

Бунт задавили. Зеки захлебнулись собственной кровью, но вернуть милиционеров на места несения службы уже не представлялось возможным. Передвижения подобных масштабов неизбежно привлекли бы внимание контрольных служб президентской охраны.

Разбежавшихся по окрестностям зеков добивали уже в момент, когда самолет Президента выруливал к аэропорту. Зеки защищались отчаянно, до последнего патрона. Откуда они их только в таких количествах раздобыли! Учитывая, что беглецы не держались толпой, а разбились на несколько самостоятельных вооруженных групп, бои шли сразу по нескольким направлениям, оттягивая на себя массу людских сил и техники.

За полчаса до проезда Президента по городу генералам доложили о ликвидации последнего очага сопротивления. Генералы отерли непросыхавшие от испарины лбы, нацепили фуражки и поспешили на встречу с Президентом. Они думали, что самое страшное осталось позади.

В силу своего служебного положения одним из первых о бунте в колониях узнал офицер Безопасности, имевший во время последней рыбалки странный контакт с человеком, просившим его помощи в защите Президента. Как и все, офицер молча выслушал оперативную информацию о ЧП, но сделал совсем не те выводы, что остальные. Он сделал другие выводы.

О бунте его предупреждал незнакомец. Он так и сказал — начало всему положит восстание в зоне. Вооруженное восстание. Случиться оно должно не позднее чем за сутки до прибытия правительственной делегации. Но навряд ли и раньше. Двадцать два — двадцать четыре часа — идеальный срок. Если в зонах прозвучат выстрелы, знайте, операции дан ход. Дальше жизнь или смерть Президента зависит только от наших действий. От моих и от ваших. Решайте.

Вооруженное выступление заключенных случилось за двадцать три часа до визита.

Офицер не был новичком в своем деле. Он не верил в случайные совпадения. И еще он был честным человеком. Честным с рождения. Так его воспитывали родители.

Офицер вышел на улицу, отшагал два квартала и из первого же телефона-автомата набрал известный ему номер.

«С вами говорит автоответчик, хозяев нет дома, просим перезвонить вечером. Спасибо», — прозвучал незнакомый мужской голос.

Офицер, не отрывая трубки от уха, выждал три минуты, которых должно было хватить на то, чтобы любой случайный человек, набравший номер, дал отбой.

«Я рад, что вы позвонили», — сказал тот же голос после паузы.

Офицер все еще сомневался, что действует правильно, но голос сказал:

«Сейчас, если заговорщики рассчитали все правильно, а я думаю, они не ошиблись, ваше начальство снимает со второстепенных улиц патрули милиции и Безопасности, оголяя именно те направления, которые угодны преступникам. Кроме того, я думаю, они постараются вывести из строя операционные больницы „Скорой помощи“. Это на случай экстренного, оперативного лечения Президента. Проверьте и перезвоните мне еще раз».

Офицер вызвал оперативного дежурного.

— В ближайшие несколько часов какие-нибудь происшествия, кроме беспорядков в колонии, в городе были?

— Существенного ничего.

— И все же?

— Так, ерунда. Столкновение машин. Пьяный дебош. Да какой-то придурок разворотил электроподстанцию в больнице «Скорой помощи». Электрики сказали, что в течение полутора суток линию восстановят.

Офицер положил трубку и набрал номер.

«С вами говорит автоответчик. Хозяев нет дома…»

Выждал три минуты.

«Я оказался прав?» — спросил голос.

— Вы оказались правы. Что надо делать?

Трубка молчала еще несколько секунд.

«Если вы все еще продолжаете сомневаться, прошу положить трубку и забыть о нашем разговоре. В этом случае хочу надеяться на вашу честь офицера и человека».

Пауза.

Значит, все-таки автоответчик, а не живой человек.

«Если вы решили действовать, то в 11.15 вам надо быть на пересечении улиц… возле здания насосной станции. Прошу при себе иметь табельное оружие. Я не исключаю возможности вооруженного сопротивления…»

Офицер так и не догадался, что электрощитовую больницы «Скорой помощи» вывел из строя его недавний собеседник — Резидент. Ему необходимо было гарантированное согласие офицера. Он подстраховался. В планах заговорщиков больница «Скорой помощи» никак не фигурировала.

За три часа до этого Резидент пил водку с дежурным слесарем горводхоза. Пил уже вторую бутылку.

— Пойми, дурак, Президент едет. Пре-зи-дент! Не хухры-мухры. А у меня трубу прорвало. Вода течет. Рекой. Понял! Она же, труба, дура. Она же не понимает, что Президент страны едет. А с меня башку за это снимут до самой ж… Ну ты человек или приставка к вентилю?

— Ты меня тоже пойми, друг. Ну не могу я просто так задвижки закручивать. По ним же вода течет. Людям. Это же целый район. Понял? Целый район от этих вот рук зависит. Вот от этих вот рук! Вот кабы мне начальство приказало. Тогда бы я сразу. Тогда бы с душой!

— Ну ладно, закрыть не можешь, а показать вентиль можешь. Ну вот какой вентиль за мой жэк отвечает?

— Показать могу. Отчего не показать. Здесь я хозяин! Здесь все вентиля мои. Вона, смотри.

— И это такой вот вентиль целый район отключает? Вот так вот раз, и все?

— Ха, раз, и все!.. Это тебе не раз, и все! Это целая наука. Это знать надо. Это не каждый может уяснить. Я — могу. А каждый — нет…

Третья бутылка.

Резиденту нужен был не пьяный слесарь. Резиденту нужен был бесчувственно пьяный слесарь. Такой, чтобы лыка не вязал.

— Вот этими вот руками… Район… И все… Вот этими вот моими руками…

Самолет Президента подали на взлетную полосу.

Воздушное пространство вблизи аэродрома барражировали истребители-перехватчики элитных частей ВВС. За штурвалами сидели многократно проверенные и перепроверенные пилоты, а за спинами этих пилотов, в креслах инструкторов, не менее надежные офицеры Безопасности. Первым предписывалось уничтожать любые объявившиеся в охраняемом воздушном пространстве цели, вторым уничтожать пилотов, если они на эти цели не среагируют. И обоих должны были развеять в прах ракеты ПВО, если самолет отклонится от курса в угрожающую президентскому лайнеру сторону.

В 7.30 подходы к взлетной полосе заняли команды ближней охраны. «Коммандос» и десантникам, охранявшим аэродром отлета, объявили готовность номер один.

В 8.30 к самолету подрулила бронированная машина Президента. Между ее дверцей и люком в самолет, по всей длине трапа, растянули светонепроницаемые матерчатые пологи. Теперь никто со стороны не мог сказать, кто и в какой момент поднимается или спускается по трапу и есть ли там кто-нибудь вообще. Очень может быть, что все эти операции проводились исключительно с учебными, демонстрационными или еще какими-нибудь целями, и машина пришла порожней, и за пологом никого не было, и самолет взлетел пустой, как консервная банка из-под съеденного сгущенного молока. Очень может быть. Отсутствие достоверной информации о местонахождении Президента — это тоже оружие службы Безопасности. Именно поэтому никто из охраны второго круга — «коммандос», десантников и пр. — не может знать, по учебной или боевой тревоге подняли их в???ovxbe???. Наличие или отсутствие Первого не может влиять на исполнение ими поставленной боевой задачи. Строго говоря, они охраняют не Президента, а закрепленную за ними территорию.

В 7.20, за полтора часа до президентского, поднялся в воздух самолет ближней охраны. В их задачу входило обеспечить прием Первого на аэродроме приземления.

В 8.50 оторвался от полосы президентский самолет.

В состояние повышенной боевой готовности были приведены все локационные, диспетчерские и прочие службы, отвечающие за безопасность полета по всей нитке маршрута правительственного лайнера. Диспетчеры загодя, не останавливаясь перед самыми жесткими мерами, расчищали воздушные коридоры. Метеорологи пасли чуть не каждое облачко, способное хоть в малой мере повлиять на климатические условия района полета.

ВВС, и ПВО, и противокосмическая оборона прикрывали воздушное пространство. Не в чистом, безоблачном небе летел президентский лайнер — в невидимой глазу паутине тысяч пересекающихся и переплетающихся друг с другом авиационно-ракетных траекторий. Даже птица чуть крупнее орла не смогла бы незамеченной и невредимой преодолеть выгороженный в воздушном пространстве охранно-предупредительный частокол. И за каждым таким воздушным охранником приглядывал наземный коллега. На пусковых он напряженно дышал в затылки офицеров-ракетчиков, на аэродромах маячил за спинами диспетчеров и руководителей полетов, в аэропортах ступал шаг в шаг за работниками наземных служб, готовящих к приему посадочную полосу.

В 10.15 президентский самолет начал снижение.

В 11 часов в насосной, расположенной на пересечении улиц, неизвестные злоумышленники перекрыли вентили трубопроводов холодной и горячей воды. Уже через несколько минут давление в водоводе упало до нулевой отметки, осушив краны более чем в семидесяти близрасположенных домах. Дежурный слесарь, отвечающий за порядок в насосной, вместо того чтобы в оперативном порядке устранить аварию, в безобразно пьяном виде валялся под столом в подсобке, бормоча о том, что «он один… вот этими самыми руками…», но этими руками ничего сделать не мог, так в них были крепко зажаты порожние бутылки.

Это было очень важно, чтобы слесарь был на месте и был в стельку пьян. Заговорщики должны были поверить в случайность водопроводного происшествия. Это давало естественную, на попытки ликвидации аварии, оттяжку времени, после которой переиграть что-либо в плане покушения было бы уже невозможно.

В 10.10 Технолог принял сообщение о подлете президентского самолета и отдал приказ к началу операции. Боевики вышли на исходные. Теперь отступать было поздно. Мосты, ведущие в безопасный тыл, запылали с двух сторон.

Выждав девять с половиной минут. Технолог распорядился привести в боевую готовность минный заряд. Исполнитель по кличке Инженер, отвечающий за техническую сторону дела, в удаленном на сотни метров от основного места действия водопроводном колодце присоединил к трубам провода электронного пускателя. Поверх колодца, страхуя его, бригада боевиков, облаченных в оранжевые ремонтные жилеты, устанавливала заградительный заборчик, сгружала с машины сварочный аппарат и прочий бутафорский инструмент. До завершения работ Инженера, о характере которых они даже не догадывались, «ремонтники» должны были сваривать, резать и таскать обломки, в общем-то, совершенно никому не нужных, но оттого не ставших более легкими труб. И еще они должны были не подпускать к колодцу посторонних. Любой ценой. Даже ценой жизни. По самым пессимистичным расчетам, имеющегося в их распоряжении боезапаса должно было хватить на пятнадцать минут боя против двадцатикратно превосходящего числом и вооружением противника. Инженеру для завершения работ требовалось не более пяти. Но драться не пришлось. Улица, не считая случайных гражданских прохожих, была пуста. Наличных сил милиции просто не хватало, чтобы патрулировать второстепенные улицы и переулки.

Инженер начал отсчет времени.

Спецы, отвечавшие за техническую сторону проекта, предложили отказаться от использования радиопускателей, которые были более удобны в обращении, но сигнал которых могли перехватить слухачи Безопасности. Они предпочли проводную связь. Роль проводов должны были играть все те же трубы. В конце концов не важно, какой толщины будет нить, связующая пусковой и исполнительный механизмы — три микрона или шестьдесят сантиметров. Главное, чтобы она соединяла их и еще проводила ток. Трубы соединяли и проводили.

При всей громоздкости подготовительных работ, связанных со спуском в колодцы, организацией страховки и т. п. суетой, проводная связь обладала одним неоспоримым преимуществом — обнаружить ее можно было, только зная где, когда и по каким сетям будет передан сигнал. То есть только в случае прямого предательства. Инженер откинул предохранительную чеку пускача. Замкнул контакты. Слабый электрический импульс пробежал несколько сотен метров по трубам водопроводной сети, достиг приемника, который ответил встречным сигналом, подтверждающим прием пароль-разряда и одновременно извещающим о рабочем состоянии всех механизмов. Ключ подошел к замочку. Именно этот ключ, именно к этому замочку. На все прочие, похожие, но не идентифицированные сигналы приемник ответил бы самоликвидацией.

Минутная стрелка замерла на цифре 17. Инженер нажал пуск.

Электроника запустила механическую часть. Реле замкнулись, мощные, несмотря на сверхмалые размеры, батарейки подали напряжение на микродвигатели, якоря закрутились, проворачивая червячные передачи микроредукторов, крепежные зажимы раздвинулись, выходя из приваренных к трубам фиксаторов, и массивная чушка снаряда упала вниз, раскрыв в носовой части пластины-парашютики. И…

И больше ничего не произошло.

И не могло произойти. Потому что в водоводах не стало воды. Все предусмотрели конструкторы мин-снарядов, кроме вот такого досадного пустячка. Ну нет в водопроводе воды! Цилиндр снаряда пал на дно пустой трубы, покачался недолго и замер недвижимо. Мощный водяной поток, который должен был подхватить и отнести его к стопорам-уловителям, отсутствовал. Сквозь перекрытые заглушки просачивался только чахлый ручеек, который мог удовлетворить разве что потребности детсадовской малышни, пускающей самодельные деревянные кораблики, но не заговорщиков, желавших передвинуть на добрые полкилометра многокилограммовый минный контейнер.

А в связи с тем, что снаряд не достиг места своего назначения, приведение в боевое положение зарядной части не состоялось. Взрыватель вставал в боевое положение только в момент соприкосновения с уловителем. Так хитро придумали разработчики, конструктивно исключившие непрограммируемый взрыв. Короче, перемудрили разработчики. Теперь их детище стало не опаснее гранаты с вывернутым запалом. Так, металлическая болванка, неизвестно как попавшая внутрь водопроводных труб.

Подтверждения о постановке мины не последовало. Разомкнутая цепь молчала. Инженер запустил проверочный тест. С механической частью все было в порядке. Равно как и с электронной. И тем не менее сигнализатор молчал. Что-то помешало мине достичь места назначения. Что-то или кто-то.

Инженер поднялся на поверхность и из ближайшего телефона-автомата доложил о происшествии.

— Ищите причину. Если потребуется, режьте трубопровод. Мне нужен результат, а не ваше недоумение, — сказал Технолог. — За срыв операции ответите головами. В самом прямом смысле.

Еще несколько секунд Технолог сидел в задумчивости. Он ожидал нечто подобное. Он боялся этого нечто. Он боялся не подчиняющегося логике необходимости случая. Стрелка рулетки показала на зеро. На кон были поставлены жизни всех участников операции. Но жизни всех участников операции не перевешивали его единственной. Операция, приведшая к неудаче в фазе завершения, чревата утечкой информации. Утечка информации ведет к повальной чистке свидетелей. Технолог тоже был свидетелем. В ситуации, угрожающей провалом, есть только два выхода: довести, несмотря ни на что, дело до конца, чтобы перейти из разряда опасных свидетелей в ранг победителей, или вовремя, до того, как придут чистильщики, обрубить хвосты.

Технолог вызвал своего заместителя.

— Остаешься за меня. В случае непредвиденных обстоятельств связь по резервному каналу. Все.

— Но я не имею права принимать дела, пока вы живы.

— Можешь считать, что я мертв! — отрезал Технолог. — Мое отсутствие — это мои проблемы!

В это время Резидент, приподняв и аккуратно опустив на место крышку, спускался в темноту и вонь канализационного люка. Все-таки кое-чему он научился у своих противников. А что до антисанитарных условий окопа, где ему предстояло продолжить бой, так это дело обычное, солдатское. Рядовой не выбирает плацдарм, где ему биться, побеждать и умирать.

— Кто-нибудь из вас умеет резать трубы? — спросил Инженер.

Боевики очумело уставились на, как им показалось спятившего технаря.

— Я не шучу! Кто-нибудь из вас умеет работать со сварочным аппаратом? Ну же, быстрей соображайте!

Боевики не умели работать со сварочным аппаратом, равно как и с токарными, фрезерными, сверлильными станками и другими средствами строительного и промышленного производства. Они умели стрелять с двух рук из любого положения, уходить от наружной слежки, запускать движки автомобилей с отключенным электропитанием, разбивать челюсти сложенным вдвое указательным пальцем. Но они не знали, с какой стороны браться за газовый резак.

— У нас есть тридцать девять минут. Сороковой уже нет. Сороковая — это провал операции. По нашей вине… Нам надо взрезать трубу, — сказал Инженер.

Боевикам не надо было объяснять, что последует за сороковой минутой. Их не надо было подгонять.

Они вошли в первый попавшийся дом и, рассыпавшись по квартирам, стали звонить и стучать в двери.

— Нам срочно нужен сварщик. У вас проживает сварщик?

В девятой по счету квартире они нашли человека требуемой специальности.

— Есть халтура, — сказали боевики, — за полчаса работы три ящика водки. Но идти надо немедленно. Каждая минута опоздания — минус бутылка.

— За три ящика я пойду голым на край света, — ответил быстро сориентировавшийся сварщик, шагая за порог в чем есть, то есть в пижаме и домашних тапочках.

Он очень хотел получить шестьдесят бутылок водки, и именно через полчаса. Он не знал, что за легкий заработок ему придется платить самой высокой ценой. Ценой жизни. Его смертный приговор был вынесен, а прошения о помиловании отклонены в момент, когда он на более чем тридцать секунд задержал взгляд на незакрытых лицах заговорщиков.

Боевикам повезло, сварщик знал толк в своем деле. Он справился за четыре минуты. Не повезло сварщику — если бы он работал медленнее, он прожил бы дольше. Хотя бы на несколько минут.

— Ха, труба-то пустая! — сказал сварщик, пробив огненной струёй небольшое отверстие в водоводе. — Нету воды! Тю-тю!

Боевики переглянулись.

— Надо искать заглушку, — сказал Инженер. — Надо пройтись по всем заглушкам в радиусе двадцати семи минут.

— Где может перекрываться эта труба? — вежливо спросили боевики.

— Эта? — почесал затылок сварщик. — Кажись, через улицу, в трех кварталах отсюда. Там насосная.

— В машину! — скомандовал Инженер. — Дыра такого размера не снизит давление воды в трубе.

— Мужики, а водка! — возмутился сварщик.

— Водка в машине.

В машине не было водки, в машине была мгновенная смерть. Улыбающегося и заговорщически подмигивающего бедолагу-сварщика убили ударом кулака в переносье. Он упал в ноги боевикам, лицом на еще горячий газовый резак. Он так и не узнал, за что его убили.

— У нас еще есть двадцать две минуты.

Офицер Безопасности, бросивший по требованию неизвестного телефонного собеседника свое рабочее место, чувствовал себя полным идиотом. Чем ближе подходил к насосной станции, тем больше чувствовал. Как минимум, за оставление боевого поста в момент проведения операции по обеспечению безопасности Президента его уволят с работы, лишив всех званий, наград, привилегий и надежд на получение квартиры и персональной пенсии. Как минимум! О максимуме даже думать не хочется. За максимумом маячат должностные расследования, подписанные прокурором ордера и прямоугольный забор с колючей проволокой.

И все только оттого, что какой-то сбежавший из психбольницы параноик, возомнивший себя мессией общенационального масштаба, умудрился вовлечь в свой маниакальный бред, в общем-то, совершенно нормального, трезво мыслящего офицера службы Безопасности. Так им и работать в паре — одному без царя в башке, другому без собственного мнения.

Надо вернуться. Вернуться немедленно, пока еще можно хоть как-то объяснить свое отсутствие. «Еще минута, две, три, и будет поздно», — уговаривал сам себя офицер. И… продолжал идти по указанному ему адресу.

Через одиннадцать минут он достиг искомого объекта и, согласно рекомендациям анонимного телефонного абонента, встал между дверьми близкого парадного подъезда. Сквозь заляпанные, захватанные стекла дверей, хоть и мутно, просматривалась улица, но совершенно не проглядывал сам наблюдатель. Ему надо было выстоять здесь еще полчаса, после чего быть свободным и отправляться на все четыре стороны. Хотя через полчаса ему идти уже было некуда. Через полчаса он автоматически превращался в бомжа и безработного. Но через пять минут с одной из четырех, куда ему следовало отправляться, сторон на бешеной скорости подкатил битком набитый людьми микроавтобус «УАЗ» с надписью «Ремонтная» на борту. Люди, одетые в оранжевые ремонтные жилеты, бегом вломились в насосную! Они очень спешили, больше, чем просто аварийщики, прибывшие на ликвидацию сантехнического прорыва.

Офицер вышел из укрытия и шагами скучающего прохожего направился в сторону насосной, к расположенным с противоположной стороны от двери окнам. Боевик, оставленный для наблюдения, смотрел в другую сторону.

Офицер ухватился за выступ подоконника и подтянулся к окну. Он увидел, как ремонтники, обступив бесчувственно пьяного слесаря, бьют его по щекам.

— Где вода? Почему нет воды?

— Я один… Целый район… Вот этими руками… — пытался объяснить свои должностные обязанности слесарь.

— Вода?!

— Там прорыв. На дорогу. Где Президент!

— Кто перекрыл воду?

— Я. Вот этими руками… — признался слесарь, опасаясь преследования за допуск постороннего к вверенным вентилям. Да он и не помнил, кто крутил задвижку. Может, и сам. Он вообще слабо что-либо помнил после второй бутылки водки и растворенной в ней капсулы мощного психотропного препарата. Он даже, как его зовут, не мог бы сразу, без подготовки, сказать. — Иначе нельзя было. Иначе потоп. А там Президент…

— Идиот! — не выдержал один из боевиков. — Задвижка где? Ну, быстро! — И ударил и так не стоявшего на ногах слесаря в лицо.

— Эй, мужики, что здесь происходит?

В проеме запасной двери стоял, дружелюбно улыбаясь, офицер.

Боевики мгновенно сместились, загораживая своими телами упавшего слесаря.

— Да так, мужик, ничего особенного. Просто мы к другу зашли. А он так набрался, что на ногах не стоит. Дома жена, дети волнуются. Вот думаем, как его теперь до места назначения транспортировать, — беспрерывно замолотил языком один из боевиков, плавно двинувшись навстречу вошедшему.

— Так что ж вы так не по-людски?

— Так пьянь же! Хорошего обращения не понимает, — продолжал говорить, медленно приближаясь, боевик. В его действиях главным была не речь — движение.

Остальные боевики, рассредоточиваясь, брали под наблюдение проемы окон и дверей, из которых должно было последовать нападение. Каждый свое окно и свою дверь. По строго разграниченным секторам. Они просто не могли предположить, что нежданный визитер, если он не случайный прохожий, пришел один.

Офицер правильно оценил маневры красножилеточных водопроводчиков, действующих в лучших традициях тактики боя в замкнутых помещениях. Он был достаточно опытным, чтобы понять, что за этим через мгновение последует.

— Всем оставаться на местах! Я офицер службы Безопасности! — крикнул офицер, демонстрируя одновременно пистолет и служебное удостоверение.

Он правильно рассчитал их действия, но он неправильно оценил степень их выучки.

— Так ты свой! Что ж ты, мать твою, нам операцию срываешь! Мы же из того же ведомства, — раздосадованно ахнул боевик. — А я-то думаю…

— Оружие на пол за три метра от себя. Руки за воротник, — скомандовал офицер.

— Ну ты даешь, полковник! — со смешком обратился боевик к офицеру, хотя видел на нем сугубо гражданские штаны и пиджак. — Ну опусти пушку-то, я же говорю, мы свои, из третьего отдела. Начальник у нас Петров. Ну ты чего комедию ломаешь? Не узнаешь, что ли? — И даже руками с досады развел. — Ну тогда я… — И тут же выстрелил. Без паузы. Как учили.

Именно так, не меняя выражения лица, оборвав на полузвуке слово, фразу или даже исполнение любовного романса. Чтобы противник не успел насторожиться, не успел заподозрить подвох. Не уловил смену действия. Полслова, и тут же пуля. Это надо уметь. Этому надо долго и настойчиво учиться. Такое доступно только суперпрофессионалам.

Пуля ударила офицера в бок. Но он тоже имел боевой опыт, в него тоже не однажды стреляли. В том числе в Афганистане. Падая, он успел выпустить в противников всю обойму. Он не промахнулся.

Две пули принял в себя ближний к нему боевик. Еще три — стоявшие за ним приятели.

Боевиков подвел профессионализм. Они действовали правильно. В данном случае слишком правильно. Они подготовились к отражению вваливающихся в следующую секунду в окна и двери до зубов вооруженных спецназовцев и упустили единственного своего реального противника. Их враг не был, как подумали они, разведавангардом основных сил, он был просто самоубийцей-одиночкой.

Офицер быстро отполз под прикрытие массивного слесарного верстака, получив вдогонку еще три пули в колено, бедро и плечо. Война принимала затяжной характер.

Еще до того, как оглядеться, офицер сбросил пустую обойму, загнав на ее место новую. Прав был телефонный аноним, когда рекомендовал ему не ограничиваться одним боекомплектом. Он вообще оказался прав по всем статьям.

Уцелевшие боевики сделали несколько неприцельных выстрелов в сторону верстака, проверяя его на прочность. Пули рикошетом отлетели от толстого металла, оставив только небольшие вмятины. За таким, приближенным тактико-боевыми характеристиками к доту среднего калибра, прикрытием можно было отсидеться день, а если повара не запоздают с полевой кухней, то и неделю.

Но офицер понимал, что не располагает этой неделей. И днем не располагает. Обильно сочащаяся из ран кровь мутила сознание, застила матовой пеленой глаза. Скоро к нему на расстояние прямого, прицельного выстрела будет способен подобраться незамеченным даже курсант школы милиции второго дня обучения. Подобраться и прикончить, не рискуя нарваться на встречный выстрел. Скоро не придется даже стрелять. Жизнь сама вытечет из него на бетонный, заляпанный подошвами обуви пол вместе с последними каплями крови. Бой проигран. Вопрос смерти — это только вопрос времени. Ближайшего времени.

И все же он ошибся. Он выиграл этот бой. Офицер добился главного — он отвоевал у заговорщиков те несколько минут, которые были необходимы для спасения затрещавшего по швам плана покушения. Жизнь всех боевиков, вместе взятых, не перевешивала этих минут. Даже если бы он в одиночку перестрелял батальон вооруженных преступников, он и тогда не нанес бы им такого ущерба, как не допустив до одного-единственного водопроводного вентиля.

Офицер выстрелил еще несколько раз, прежде чем боевик, обошедший здание насосной станции снаружи, не вогнал ему в спину и затылок пол-обоймы из своего пистолета. Но это уже был жест отчаяния. Заговорщики просто обеспечивали себе комфортный, не ползком, не на брюхе, выход на улицу. Их время истекло. По крайней мере на этой насосной станции.

— Маршрут чист по всему протяжению, — доложили «трассовики». — Подъезды к основным магистралям перекрыты грузовыми машинами. Пикеты милиции и Безопасности заняли исходные. Готовы к приему «груза».

На протяжении всей двадцатикилометровой трассы, от аэропорта до здания администрации, где должны были пройти машины президентского эскорта, не осталось не прикрытым ни одного метра площади. На каждом перекрестке, на каждом углу маячили парадные мундиры милицейских патрулей и два-три цивильных пиджака их тайных коллег. Милиционеры первого конвойного кольца, имеющие счастливый шанс лично увидеть машину. Первого, стояли без оружия. Все пистолеты и автоматы были загодя пересчитаны, сданы и опечатаны в оружей-ках райотделов милиции. Милиционеры исполняли роль невооруженного живого щита, в котором должны были увязнуть пули потенциальных террористов. Милиционеров самих боялись как потенциальных террористов. Именно поэтому их, выводя на боевые посты, безжалостно разоружали. Находиться вблизи Президента с оружием могла только его ближняя охрана.

На крышах домов, выходящих фасадами на трассу движения, залегли, замаскировавшись под кучи шифера и голубиный помет, снайперы спецназа. Но они не могли видеть президентскую машину. Их обзор ограничивался окнами первых этажей. Он был так специально рассчитан, чтобы затемненные линзы оптических прицелов видели подходы — окна, крыши, балконы, но не могли заглянуть непосредственно на место основного действия. И это было разумно, потому что оптические прицелы не театральные бинокли, чтобы высматривать с галерки выражение на лице премьерши, стоящей на авансцене. Оптические прицелы прикреплены к винтовкам. А винтовки имеют дурную привычку стрелять. Поэтому снайперам было строго заказано менять диспозицию без согласования с самым высоким начальством. Зато все остальное разрешалось. Все, вплоть до пальбы по детским и женским лицам, мелькнувшим в запретных окнах в момент прохождения кортежа автомашин. От ответственности за возможные последствия они были освобождены. От наказания за промах — нет. Поэтому они вначале стреляли, а потом думали о том, куда стреляют.

— Готовность номер один. «Груз» пошел! Встрепенулись, зашевелились, задвигались сложноподчиненные цепочки огромного, состоящего из тысяч людей и механизмов организма, обеспечивающего безопасность проезда Президента. Напряглись милиционеры, придвинулись к ним приставленные офицеры Безопасности, расчехлили оптику, загнали патроны в стволы снайперы, закрутили головами, словно аэродромными локаторами, наблюдатели.

— Транспорт на исходные!

Телохранители ближней охраны, раздвигая и разбрасывая в стороны, словно ледокол лед, административно-журналистско-любопытствующую толпу встречающих разворачивали от самолета к машинам коридор из пологов. И это несмотря на то, что в толпе не было посторонних — только заранее согласованные, проверенные и идентифицированные личности. Если у щелкающего фотоаппаратом журналиста не оказывалось аккредитационной карточки, ему тут же заламывали руки, втыкали в спину дуло пистолета и тащили к стоящим невдалеке машинам — выяснять личность. Если он сопротивлялся — к нему применяли физическую силу. Телохранители не церемонились.

Но это был только третий эшелон ближней охраны. Два других были растворены в самой толпе. Они, как и все, тянули шеи, что-то возбужденно кричали, на самом деле фильтруя и разделяя необъятную людскую массу на отдельные, в пять-семь человек, легко контролируемые группы. Наблюдая за каждым в отдельности и, значит, за всеми разом, проверяя людей с помощью переносных детекторов на наличие металла и взрывчатых веществ, они обеспечивали безопасность ближних подходов. Явные телохранители в большей степени исполняли роль живого щита. Им в случае нападения террористов предназначалось подставлять свои тела под пули, кинжалы и осколки гранат. В этом было их главное назначение.

Под прикрытием тентов и шпалер из двухметрового роста ребят в штатском Президент перебрался из салона самолета в автомобиль.

Парадная встреча явно не задалась. Вместо торжественных хлебов, соли и речей — полная обезличка и жесткий прессинг телохранителей. Никаких объяснений своему поведению охрана не давала. Только первых руководителей края поставили в известность (не извинились, а именно «поставили» — как новобранцев «во фрунт»), что выяснения обстоятельств визит будет проходить в режиме повышенной безопасности.

Чуть больше узнали коллеги из Органов. Изменение регламента встречи не было прихотью Первого, но было суровой необходимостью. В последний момент отдел контрразведки службы охраны Президента получил по оперативным каналам информацию о возможности возникновения нежелательных инцидентов в регионах посещения. Подтвердить, равно как и опровергнуть, сообщение не удалось. Поэтому визит отменять не стали, ограничившись проведением дополнительных мер безопасности. Эти меры и испытали на собственных шкурах встречающие. Но обижались они зря. Охрана не делала ничего сверх того, что должна была делать. Точно так же в подобных обстоятельствах действовали бы их коллеги в любой стране мира. Если не еще более бесцеремонно.

В режиме угрозы от охраны нельзя требовать соблюдения дипломатического этикета. В этот момент охрана получает исключительные права, оспаривать которые, единственным своим голосом, не может даже Президент. И в первую очередь сам Президент. Потому что телохранители несут ответственность за его жизнь большую, чем даже он сам. Потому что подчиниться Президенту, который в вопросах безопасности смыслит не больше любого прохожего, — значит, непрофессионально исполнить свой долг. Значит, подставить его под удар. В этом смысле первое лицо государства ничем не отличается от рядового зеваки, встречающего его в аэропорту. И если так сложатся обстоятельства, с ним церемониться тоже особо не будут — и на землю уронят, и сверху навалятся, и еще, если быстро поворачиваться не будет, силу применят.

Не может охрана позволить себе чрезмерную вежливость, потому что не может допустить покушения на подзащитного. Потому что вежливость, чреватая смертью, — плохая вежливость.

И если кто-то скажет, что визит Президента начался не так, как должно, он скажет неправду. Визит Президента начался так, как и следует в сложившихся обстоятельствах.

Визит Президента начался…

Технолог не спешил. Технологу некуда было спешить. Он столько раз выверял свой путь, что знал, где и во сколько он будет, с точностью до одного мгновения. Он не мог опоздать. Он мог прийти только чуть раньше. Но это свидетельствовало бы о его опасно тревожном состоянии. Технолог не мог позволить себе сильных эмоций. Эмоции способны провалить любое дело. Если бы он почувствовал, что боится, сомневается или испытывает чувство нездорового азарта, он бы немедленно отказался от задуманного. Но он был спокоен. Как станок, обтачивающий деталь в автоматическом режиме. Ровные обороты, единственно возможный угол подвода резца и гарантированный выход изделия, точно соответствующего утвержденному чертежу. Только такой подход мог обеспечить успех и сохранение собственной жизни.

Технолог пришел вовремя.

— Все нормально? — спросил его крановщик.

— Все как договаривались, — подтвердил Технолог. — Деньги после работы.

— Рисковый ты мужик! — то ли удивился, то ли восхитился крановщик.

— Это не я рисковый, а моя жена, раз на такое решилась.

— Ну, не знаю, не знаю, я бы на такую высоту ни за какие коврижки не полез! Черт с ней, пусть бы гуляла! Ну, узнаешь ты правду, увидишь ее хахаля, и что? Разведешься. Так ты и так можешь развестись, раз перестал ей доверять. Не пойму я тебя, мужик, честное слово!

— А тебе деньги платят не для того, чтобы ты понимал, а чтобы делу помогал. Чего ты ко мне пристаешь? Может, я ее люблю? Врубаешься? Люблю! Остальное не твоего ума дело.

— Тоже верно, — почесал в затылке крановщик. — Каждому свои сопли солоны. Когда поднимать-то?

— Ровно через девять минут.

— Так точно?

— Именно так!

«Черт его знает, может, хахаль ровно через девять минут должен к его благоверной прийти? — подумал крановщик. — Странный какой-то мужик. Расстроенный вконец. Правда, я бы, наверное, тоже не очень радовался сооруди моя жинка на моей макушке рога. Может, я еще чего хуже учудил. Может, он и не так глупо поступает желая собственными глазами увидеть измену своей супруги. По крайней мере не будет мучиться сомнениями. Ему в облегчение, и мне в прибыток. За такие деньги я бы его куда хошь поднял, хоть прямиком на небо».

Технолог взглянул на часы.

— Пора.

— Это как скажешь. Пора так пора, — согласился крановщик и полез на кран.

— Готов? — крикнул он через минуту из своей будки.

— Готов, — ответил неудачливый муж.

— Ну тогда вира помалу. Только ты не свались с расстройства, если чего не то увидишь!

— За это не бойся, раньше ее я помирать не собираюсь.

— Ну, дай-то Бог.

Технолог сел посреди большой бетонной плиты, демонстративно разворачивая подзорную трубу. По легенде он выслеживал собственную стервозницу-жену, а окна ее полюбовника можно было рассмотреть только отсюда, со стройки, с высоты седьмого этажа.

Плита поползла вверх. Технолог разматывал тонкий провод с нанесенными по всей его длине разноцветными метками, другой конец которого был закреплен на земле. На высоте восемнадцать с половиной метров он махнул рукой. Крановщик застопорил ход.

— Ну что, все, что ли?

— Все, подожди секунду. — Технолог развернул кусок серой ткани, которой прикрылся сверху, практически слившись с серым бетоном плиты.

«Чудной какой-то, — подумал крановщик. — Он еще и дождя боится, а на небе ни одного облачка».

Под маскнакидкой Технолог раскрыл пластмассовый, каких навалом в каждом галантерейном магазине, «дипломат» и вытащил несколько разрозненных по отдельности очень невеликих деталей. Одной из этих деталей было дуло, другими — ложа и приклад. Ценность данной марки оружия заключалась в том, что для его сборки не нужны были дополнительные инструменты. Дуло зашло и щелчком зафиксировалось в отверстии в ложе, приклад встал в пазы с другой стороны, сверху мертво сел оптический прицел. Прикручивать пришлось только набалдашник глушителя. Получилась компактная, усиленного боя винтовка.

— Эй, мужик, ты там не умер? — крикнул обеспокоенный странной неподвижностью незнакомца на плите крановщик.

Нет, Технолог не умер. Умер крановщик.

Дослав в ствол стандартный патрон, Технолог высунул дуло в прорезь накидки и, тщательно прицелившись, нажал курок.

«Может, зря я согласился. Может, он не жинку в трубу высматривает, а богатые квартиры. Может, он домушник?» — подумал крановщик. И это было последнее, о чем он подумал. Вылущенная с расстояния двадцать метров пуля раскроила ему череп. Разбрызгав по стеклам кровь и мозг, крановщик откинулся на спинку кресла.

Винтовка была в полном порядке. Технолог остался доволен.

Нет, он не избавлялся в лице, теперь уже в до неузнаваемости обезображенном лице, крановщика от опасного свидетеля. Он просто обеспечивал фиксацию площадки на требуемой высоте. Он не мог позволить какому-то постороннему человеку держать руки на рычагах управления механизмом, от режима работы которого столько зависело. Смещение плиты вверх-вниз или вправо-влево паже на сантиметры могло свести на нет все его немалые усилия. Теперь стрела крана застыла в единственно устраивавшем его положении. Теперь ее не мог сдвинуть никто.

Технолог в последний раз внимательно осмотрелся по сторонам. Все было спокойно. Суета милиции и Безопасности осталась где-то там, на соседних, не просматриваемых отсюда улицах. Здесь было тихо, как в кладбищенском склепе. Да и кому придет в голову нести охрану там, где ни с одной возможной точки, ни с одного здания, ни даже с верхушки строительного крана невозможно рассмотреть ни единого сантиметра мостовой, по которой должен прокатить президентский кортеж! Зачем быть там, откуда ничего не видно, кроме сплошного частокола крыш и стен других, стоящих на пути к центральной магистрали жилых и строящихся домов. Зачем пасти тупиковые направления, когда дай Бог управиться с потенциально опасными?

Именно поэтому на этот новоотстроенный, стоящий на периферии событий дом и на этот кран никто не обратил никакого внимания.

Никто.

Кроме Технолога.

Машина Президента проследовала из аэропорта в город. Проследовала, как обычно, с максимально возможной скоростью. Правительственные машины тихо не ездят. Это противоречит правилам безопасности. Правительственные машины идут с раз и навсегда установленной крейсерской скоростью, считающейся наиболее неудобной для поджидающих их диверсантов. Останавливаться они не имеют права, что бы ни случилось. Их водители не умеют тормозить инстинктивно, но только сознательно. Они не нажмут педаль тормоза, неожиданно различив перед радиатором случайную собаку или зазевавшегося пешехода. Они проедут дальше. Иначе они не умеют. Иначе они не имеют права. Водителя, который не научен проезжать сквозь людей, в спецгараже, обслуживающем членов правительства, держать просто не будут. Такие водители потенциально опасны.

Точно так же правительственный шоферюга не будет притормаживать при виде вставших поперек дороги машин. Наоборот, вдавит акселератор в пол, разгоняя многотонный «ЗИЛ» до сверхзвуковой скорости. Разгонит и врубит бронированный передок в случайную баррикаду, словно таран в крепостные ворота. Разнесет все в щепу, разметает обломки по сторонам, освобождая дорогу, а сам даже бампер не помнет, даже стекла не поцарапает. Потому что это специальный бампер и особые стекла, которые не каждая пуля взять способна. И вся эта машина такая — с двадцатикратным запасом прочности: по внешнему виду лимузин, по сути легкий танк. Ее между собой так и называют — БМП. Боевая машина — только не пехоты, а Президента.

В 11.30 правительственный кортеж миновал Кольцевую дорогу и втянулся в хитросплетение городских улиц. Оставшиеся в арьергарде силы Безопасности по заранее оговоренной схеме снимались с постов и, перегруппировываясь, продвигались вслед ушедшей колонне. Если взглянуть сверху, то перемещение по местности людей и машин напоминало движение гигантской, не имеющей постоянной формы амебы, которая то сокращалась, то растекалась по сторонам, то выбрасывала далеко вперед щупальца, но при всем при том уверенно дрейфовала в единственном, избранном направлении. И осталось этой вовсе даже не безмозглой амебе проползти еще несколько тысяч метров, чтобы, сокрыв внутри себя ядро — Президента, обрести округло правильные очертания, уплотниться, ощетиниться броней внешней оболочки и стать недосягаемой для любого внешнего агрессора. Всего-то несколько тысяч метров до абсолютной защищенности,

Но эти метры амебе преодолеть было не суждено.

На пересечении улиц Магистральной и Парковой перед капотом президентского лимузина, раздался мощный взрыв.

Десятки кубометров асфальта вздыбились и тут же опали, разбрасывая вокруг, словно шрапнель, мелкую каменную крошку и куски рваного металла. Клубы пыли и дыма поднялись «атомным» грибом, заволакивая все вокруг непроницаемьм черно-серьм туманом. Что происходило в эпицентре взрыва, в этом осколочно-огненно-дымном аду, остался ли хоть кто-нибудь жив и осталось ли хоть что-нибудь целым, сказать было невозможно. По первому впечатлению — нет. По первому впечатлению там должен был развеяться в прах даже металл.

Технолог не услышал взрыва, хотя это и было странно, учитывая его близость к месту происшествия, но увидел столб дыма, поднимающийся над домами, и услышал многоречивый разнобой десятков голосов в наушниках радиостанции, настроенной на милицейскую волну:

— …докладывает седьмой. В квадрате А произошел взрыв…

— …пожарным машинам прибыть…

— …блокировать улицы Салютную, Рабочую и…

— …подразделению 2/14 действовать по схеме…

— …личному составу батальона патрульно-постовой службы передислоцироваться в район…

— …немедленно… Срочно… Опасность первой степени-Доклады боевиков до Технолога не доходили. Радиосвязь между заговорщиками из-за опасения быть запеленгованными не использовалась. Вся Акция проводилась в режиме радиомолчания. Применение слуховой связи было разрешено только командирам групп в самых экстраординарных случаях и исключительно посредством городской телефонной сети, через присоединение к трубкам преобразователя речи. Всякий посторонний, подключившийся во время разговора к телефонной линии не имея такого прибора, услышал бы вместо голосов один только ровный гул.

Технолог не слышал докладов своих подчиненных, но ему вполне хватило наблюдаемых косвенных признаков, чтобы сделать единственно правильный вывод — Акция состоялась. Каким-то образом боевики все же успели протолкнуть снаряд к месту взрыва.

Несмотря на успех предприятия, Технолог не покинул свою позицию. Он желал иметь стопроцентную уверенность в положительных результатах покушения, прежде чем объявляться пред очи подчиненных. Он не хотел рисковать.

Еще как минимум четверть часа ему надлежало терпеть, согревая собственным теплым животом ледяную поверхность бетонной плиты. Ни секундой меньше, но и ни мгновением больше. В этом поднявшемся тарараме, где будет подозреваться, проверяться и задерживаться всякий праздношатающийся по улицам прохожий, надо еще умудриться незаметно утечь из города. Чем позже, тем это будет труднее. Но все равно — пятнадцать минут отдай, не греши! Пятнадцать минут, отпущенные на непредвиденный случай. Если каким-то чудом Президент уцелел в пламени взрыва, он непременно проедет здесь. Это та улица, которую он не сможет миновать ни в живом, ни в мертвом виде. Здесь его и надлежит ожидать.

Правда, сама улица Технологу была недоступна. Его и эту улицу разделяли еще как минимум две новоотстроенные девятиэтажки, пять пикетов милиции и дюжина распластанных по крышам снайперов. Такие баррикады без затяжного боя не преодолеть. Но ему и не требовалось их преодолевать. Он не стремился лично, тем более такой ценой, присутствовать на трассе. Его вполне удовлетворяла и эта, поднятая на семиэтажную высоту во всех отношениях более безопасная плита. Он и отсюда мог увидеть все то, что хотел увидеть. Не для того он так долго и тщательно готовился — кстати, для того и готовился — подстраховать свою жизнь, — чтобы получить в башку пулю от какого-нибудь второразрядного снайпера-стажера.

На этот случаи умный человек предпочтет рисковать техникой. Не дешевой, но все-таки не такой дорогой, как жизнь. Технолог считал себя неглупым человеком. Даже очень неглупым.

Задолго до операции, вернее уже в первый свой рекогносцировочный визит, он на стенах нескольких стоящих вдоль интересующей его трассы домов установил миниатюрные видеокамеры. Точнее, не установил — налепил и размазал по кирпичу вязкую, похожую на пластилин и одновременно на засохший цементный натек массу, в которую просто-напросто воткнул под нужным углом микрообъективы. При такой передовой шпионской технологии не надо было долбить стены, укрепляя импровизированный телевизионный штатив с риском привлечь к себе внимание не в меру подозрительных граждан. Все гораздо проще: подошел, бросил мягкий комок, вдавил, ткнул в него камеру и ступай себе как ни в чем не бывало дальше.

Масса, кроме клеящих функций, выполняла еще и роль накопителя и преобразователя световой и тепловой энергии в электрическую. Стены домов всегда чуть теплее окружающего воздуха за счет поступления внутреннего (батареи, плиты и т. п. нагревательные приборы у жильцов) и внешнего (солнечные лучи) тепла. Перепада температур даже на градус было довольно для получения устойчивого рабочего напряжения. В принципе такая микрокамера могла бы работать бесконечно долго, если бы через день, два или месяц, в зависимости от программы, а точнее от состава замазки, не отпадала от стены и не самоликвидировалась путем сметания дворником под видом нарушающего чистоту сора в мусорный бак.

Десять камер обеспечивали Технологу отличный обзор улицы на протяжении нескольких кварталов. И никакие милиционеры и снайперы не помеха. Правда, изображение нельзя было укрупнять или удалять, да и четкость картинки на переноском, размером с коробку от сигарет, мониторе оставляла желать лучшего, но уж тут простите, не до жиру. Не на телестудии. Первая камера, вторая, третья, четвертая…

И снова: первая, вторая, третья… По бесконечному кругу. Четвертая, пятая, шестая…

Пока, если не считать суетливых перемещений милиции и Безопасности, — тишина. Еще двенадцать минут, и можно покидать это не очень-то уютное воронье гнездо.

На десятой минуте в радиусе обзора первой камеры появился президентский «ЗИЛ». Он несся на максимально возможной скорости, странно повиливая из стороны в сторону. Помятые, обгоревшие бока, растрескавшиеся стекла не оставляли сомнений в том, что он только что побывал в серьезной передряге. Но — и это было самым удивительным — он уцелел. Уцелел там, где уцелеть было просто невозможно. Минный заряд был такой мощности, что должен был разделать «членовоз», несмотря на всю его броню, как кузнечный пресс пустую консервную банку. Или заряд рванул раньше положенного срока растратив всю свою мощь на пустое сотрясение воздуха или эту машину выложили дополнительным полуметровым слоем брони? Но как тогда он смог двигаться?

Вторая камера. Все тот же помятый, обгорелый, но не на мгновение не замедляющий своего хода «ЗИЛ».

Все, задавать себе вопросы на тему, как могло случиться то, что не могло случиться никогда, поздно. Теперь надо действовать. Теперь надо доводить до логического конца то, что не смогли сделать другие.

Третья камера.

На все про все осталось не больше минуты. Все остальное — размышления, сомнения, сожаления — после. Сейчас только дело. Технолог загнал в ствол патрон. Это был не просто стандартный патрон, это был патрон, снаряженный Технологом по своей рецептуре. В специально выточенную гильзу он набил двойной заряд пороха с особыми, ведомыми только ему добавками. То, что такой сверхмощный патрон неизбежно повредит внутреннюю поверхность ствола, его волновало мало. Из этой винтовки не надо было палить по рябчикам. Эта винтовка предназначалась для одного-единственного выстрела.

Четвертая камера.

На пятую и шестую камеру Технолог уже не переключался. Теперь его интересовала только девятая и десятая. Покалеченному, хромающему на все четыре ноги «ЗИЛу», если только, конечно, он раньше не развалится, их не миновать. И кроме как туда, куда эти камеры смотрят своими объективами, ему ехать некуда.

Технолог уложил дуло поверх специального штатива-треноги, обеспечивающего неподвижность винтовки при стрельбе по удаленным целям. Снял крышку с объектива оптического прицела. Взглянул в окуляр.

Он увидел только двадцатикратно приближенный фрагмент стены дома. Стык панелей. Только стык и ничего больше. Он закрыл глаза. Три раза полной грудью вдохнул и выдохнул воздух. Еще раз взглянул в объектив.

Отлично. Он различил те детали, которые раньше просто не заметил. Его зрение набирало обороты. Сказался опыт давних занятий на спецтренажерах. Их не учили там обращаться с оружием. Их учили там обращаться с собой, с собственными руками, глазами, легкими. Это было много важнее. При снайперской стрельбе оружие имеет второстепенное значение. Первостепенное — сам стрелок. Если он не умеет владеть своим телом, самая современная винтовка в его руках будет не полезней примитивной первобытной дубины. И наоборот, профессионал, умеющий ладить со своим организмом, способен совершить уникальный выстрел из серийной трехлинейки одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года выпуска. Железо, оно всегда только железо, имеющее раз и навсегда устоявшиеся тактико-технические характеристики. Человек — это тоже только человек, на которого в отличие от оружия влияют не только объективные погодные условия — скорость, направление и сила ветра, влажность, тепло, прозрачность воздуха и пр., но еще и состояние организма и психики.

Стрелок, у которого болит живот или зуб, у которого умерла бабушка или который не верит в свое право на выстрел, покажет много худшие результаты, чем он же, но здоровый, сытый и несомневающийся. Именно в таком подходе к стрельбе по живым целям скрыт резерв результативности. Уметь подавлять сомнения, управлять каждым своим органом и организмом в целом и значит быть снайпером. Технолог был хорошим снайпером. По крайней мере в этом виде спорта с ним не смог бы потягаться и олимпийский чемпион по стендовой стрельбе. У чемпиона в последний момент обязательно дрогнула бы душа, а вместе с ней и палец.

Девятая камера.

Еще вдох и еще выдох.

Технолог чувствовал, как выравнивается и почти замирает его пульс, как приливает кровь к зрительным нервам, как расширяются зрачки. Весь его организм сейчас работал на выстрел. Он даже не замечал, как слегка покачивается плита, тело само компенсировало плавные боковые смещения. Его тело помнило давние, преподанные ему в спецучебке уроки. Его тело все еще, даже спустя много лет, боялось болевого наказания за неправильные реакции: за бухающий, так что подпрыгивает мушка винтовки, пульс, за не вовремя сузившиеся зрачки, зачесавшуюся ногу, непроизвольный вздох или чих. Его тело не хотело повторения той сверлящей, ужасной боли и потому все делало правильно. Так, как учили. Перекрестие прицела как приклепанное замерло на единственной, выбранной Технологом точке на бетонной панели дома. Отвернуть его от этой точки теперь мог только сам стрелок. Во всех остальных случаях, как бы ни крутили саму винтовку, или стену, или стрелка, заряженное смертью дуло оставалось бы упертым в цель.

Тренировка завершилась. Технолог был готов к выстрелу!

Десятая камера.

Машина Президента приблизилась к воротам, ведущим во внутренний двор здания областной Администрации. Она не затормозила возле этих ворот, не загудела, требуя открыть их, она врубилась в них на полной скорости, вырывая из стен и асфальта силовой крепеж, раздирая, разбивая и разбрасывая во все стороны металл. Машина сделала то, что и следовало сделать при возникновении нештатной ситуации. Ценой любых потерь как можно скорее доставить пассажира под прикрытие надежных стен.

Заложив крутой вираж, «ЗИЛ» развернулся во внутреннем дворе, притирая заднюю правую дверцу вплотную к крыльцу подъезда. Такое положение обеспечивало быстрый выход пассажира из двери в дверь и одновременно прикрывало его броней автомобиля от открытого для нападения пространства двора и просматриваемой сквозь разбитые ворота улицы. До спасения Президента, если он еще был жив, или переноса его тела в безопасное место, если он погиб, оставались считанные метры и секунды.

Технолог смотрел через объектив прицела все в ту же бетонную стену.

Дверца машины, не та, из которой должен был появиться Президент, а та, из которой должны были выскочить телохранители, открылась. Технолог положил палец на спусковой курок. Телохранители обежали машину и открыли заднюю правую дверь. Из щели показалась голова. Голова Президента. Все-таки он был жив.

Технолог сомкнул зубы. Сжатая его челюстями кнопка пускателя замкнула цепь. Позволить себе выполнить ту же работу руками он не мог. Его руки были намертво зафиксированы на винтовке.

Стена дома плавно вздрогнула и стала медленно оседать. Три этажа только что отстроенного, слава Богу, еще не заселенного панельного дома обрушились в тартара-ры. Но это была не единственная архитектурная жертва, принесенная в угоду заказной смерти. Тридцатью метрами дальше точно так же вздрогнул и осел угол еще одного, стоящего на пути пули, назначенной Президенту, здания. Технолог с помощью десятков килограммов пластиковой взрывчатки расчищал необходимый ему визуальный коридор.

Он все очень правильно рассчитал, Технолог. Но произошло это не благодаря его исключительной гениальности, а скорее игре случая.

Поставив перед собой задачу подготовки дубля Акции, Технолог, вынужденный работать в одиночку, естественно и неизбежно избрал в качестве орудия покушения винтовку с оптическим прицелом. Не имея возможности подробно отсмотреть место будущего Действия, чтобы не всполошить Безопасность или своих новых хозяев, он был вынужден ограничиться картами. Но карты, подробно показывающие расположение домов, улиц и переулков, не давали представления о вертикали. А ему нужна была именно она.

Нет, он не стал ползать по крышам, выясняя, что откуда видно. В противном случае давно был бы схвачен за руку сотрудниками Безопасности, которые точно так же искали и проверяли узкие места городской территории. Мысля в единой плоскости, они непременно «столкнулись бы лбами» не на одном, так на другом подходящем для выстрела чердаке.

Технолог нашел специалиста, который с помощью компьютера создал карту вертикалей, а потом, совместив ее с обычной, выполнил объемно-графический макет города. Он был очень талантлив — этот программист. И настолько же самолюбив. Он хотел работать, но не хотел работать в этой стране, которая не желала платить людям деньги, которых они были достойны. Технолог решил все его проблемы. Комплексно. Он дал работу, посулил за нее большие, равные реальным заслугам, деньги, подтвердив платежеспособность щедрым авансом, и обещал устроить быструю эмиграцию, продемонстрировав соответствующего образца чистый паспорт. Когда компьютерщик догадался, какой заказ он выполняет, отступать было поздно. Единственной возможностью спастись было сделать эту работу хорошо. Угрызения совести программиста не беспокоили. Ему было наплевать на эту, в которой он не собирался жить, страну и еще больше на ее Президента.

Компьютерщик, свободный от догм военной науки, не стал, как это сделал бы всякий «спец», искать удобные места засад, вычерчивая линии от них к точке нахождения Президента. Он все сделал наоборот. Он разбросал вееры линий от мест предполагаемого нахождения Президента. Он пошел не к Президенту, а от него!

В местах, где линии вошли в соприкосновение с землей и домами, он расставил точки. Подавляющее большинство их облепили здания и мостовые, непосредственно прилегающие к трассе движения правительственного кортежа. Все эти точки были известны Безопасности. Все они надежно прикрывались патрулями и снайперами. Но было еще несколько точек, на которые не обратил внимания никто. Это были точки, недоступные прямому взору. Это были точки в реальной жизни, прикрытые монолитом зданий. Но компьютерный макет, в отличие от настоящего города, был условным, и траекториям прямых прозрачные контуры зданий не мешали.

— Что это? — спросил Технолог, указывая на такие, прорезающие здания линии.

— Это векторы соединения точек стояния.

— Почему они проходят сквозь здания?

— Я не закладывал в программу ограничение протяженности линий. Меня интересовали только точки их соприкосновения с городской топографией. В окончательном варианте лишние точки я просто сотру.

— Ничего стирать не надо! — резко возразил Технолог. — Оставьте все как есть. — И внимательно склонился над экраном компьютера.

Ему очень приглянулись эти не ведающие преград прямые линии.

Все прочее — определить местоположение стрелка относительно точки стояния Президента, вычислить «лишние», закрывающие обзор этажи, рассчитать время, обеспечить визуальный контроль за трассой и т. п. — было делом техники. Главным было сломать стереотип мышления, который традиционно привязывал действие к местности, вместо того, чтобы видоизменять местность в зависимости от поставленных целей!

Когда выяснилось, что наибольшую выгоду сулит стрелку висение в воздухе в пяти метрах от стены новоотстроенного дома и в семнадцати от земли. Технолог придумал ход с краном. Он просто перенес рисунок парящего в пространстве человечка с экрана монитора в реальную жизнь. Он сделал то, что никогда бы не пришло ему в голову, не сведи его судьба с программистом.

Однако программиста это обстоятельство не защитило. Он не успел отбыть в далекие края из этой несимпатичной ему страны, потому что его земной век закончился. Вместе с заказанной ему работой. Лично Технологу компьютерщик был очень симпатичен, но это не могло служить поводом для нарушения правил конспирации, одно из которых гласило: о чем знают двое — о том знает и свинья.

Компьютерщик в пьяном виде задохнулся пропаном, забыв закрыть ручки газовой плиты, чем несказанно удивил сослуживцев, никогда до того не замечавших за ним пристрастия к алкоголю. Он так и не смог увидеть живьем плоды своих творческих изысканий.

Их увидел Технолог. Буквально в двух шагах от собственных глаз… через объектив оптического прицела.

Президент высунул голову из-за дверцы машины.

Технолог не спешил. У него был огромный запас времени — еще как минимум пятнадцать секунд.

Обломки зданий рушились вниз, но даже звука их еще не было слышно. Плиты и кирпичи падали бесшумно, как в фантастическом, с замедлением скорости съемки, фильме. Это была завораживающая, сюрреалистическая и в то же время совершенно типичная для направленного взрыва картина. Негромкий хлопок взрывчатки, заложенной не сплошь и рядом, а лишь в «критических» точках опорных конструкций (потому и взрывчатки нужен не вагон, а всего-навсего несколько десятков или того меньше килограммов, если подрывник достаточно опытный), секундное замирание и рассыпание, оседание только что монолитного сооружения на собственный фундамент. Здание разрушает само себя, весом собственных строительных материалов. Взрыв только надламывает хребет силовых конструкций. Мгновение тишины — и вместо десятков метров сложносоединенных железобетонных конструкций — трехметровая груда строительного мусора и чистое небо. И лишь потом, спустя секунды, «включается» основной звук. И еще только через полминуты в небо взметаются клубы пыли.

До этой все застилающей пыли Технолог должен был успеть выстрелить. Ради этих мгновений и затевалась вся игра. И, надо признать, она удалась.

Уже ничто не разделяло Убийцу и его Жертву. Там, где только что стояла монолитная стена, и еще одна стена, и еще один дом, теперь не было ничего. Ничего, кроме пустоты. Кроме воздуха, который не умеет сдерживать полет пуль.

Президент выпрямился в рост.

Технолог повел стволом винтовки, поймал в перекрестие прицела лицо. Его лицо, только слегка растерявшееся и помятое.

Здравствуй, Президент! И прощай!

Обломки зданий достигли земли. Страшный грохот и гул сотряс воздух и барабанные перепонки. Президент, охрана, вышедшие на крыльцо люди инстинктивно оглянулись. Они не могли не оглянуться. Не могли одолеть вековые, на уровне инстинктов, привычки.

Это была последняя возможность, когда Технолог мог… выстрелить и мог попасть. Уже через секунду земля, кран, висящая под его стрелой плита, винтовка и лицо Президента в окуляре прицела должны были вздрогнуть от удара, потрясшего землю. Он это знал точно. Все эти секунды от первого до последнего мгновения, все события, заключенные в них, загодя просчитал компьютерщик. И все свои действия в эти секунды тысячекратно отрепетировал Технолог. Если бы не эти тренировки, он никогда бы не смог исполнить задуманное в такие невозможно сжатые сроки. Человек не умеет мыслить так быстро. Но умеет исполнять заученное ранее действие. Рефлексы быстрее мыслей. И безжалостней.

Технолог увидел глаза Президента. Они смотрели на пуины и сквозь них, и сквозь объектив, и сквозь окуляр прицела в зрачки Технолога. Это были глаза безмерно удивленного человека. Глаза, глядящие в глаза!

Больше тянуть было невозможно. И больше Технолог не тянул. Он сделал то, что должен был сделать, к чему долго готовился, что бесконечно повторял во время репетиционного периода.

Технолог нажал на курок.

Пуля вошла Президенту в переносье и разорвалась внутри черепной коробки. Технолог до последней доли мгновения видел лицо своей жертвы. А потом не видел ничего, кроме кровавого клубка разлетающейся плоти на месте, где только что была человеческая голова.

Президент умер!

Технолог еще успел сбросить с плиты вниз веревку, прежде чем стройплощадку, кран, подвешенную плиту и его самого накрыло облако взметнувшейся пыли. Но теперь пыль не могла помешать сделавшему свою работу Убийце. Теперь она была ему только в помощь. Пристегнув к веревке спусковое устройство, он прыгнул вниз.

Технолога не беспокоили угрызения совести, его беспокоила возможность получения денег. Гонорара за честно исполненную работу.

В первом же переулке он развернул портативную радиостанцию. Теперь, когда убийство состоялось. Технологу было наплевать на режим радиомолчания. Вряд ли его запеленгуют в какофонии звуков, заполнивших эфир. по даже если запеленгуют и вычислят, то перехватить не смогут. Не успеют.

— Десятого вызывает второй. Прошу связь. Подтвео-дите прием.

— На приеме.

— Работа завершена. Необходимо произвести расчет. Согласно договоренности.

— Где и когда?

Место Технолог подобрал идеальное, исключающее случайный выстрел в затылок.

— Через полтора часа. Виадук. Правая сторона. Один человек с посылкой. Посылку упаковать в спортивную сумку. При себе иметь переносную радиостанцию, настроенную на частоту… Прошу подтвердить прием.

— Подтверждаю.

Технолог задвинул антенну и бросил радиостанцию в первый встретившийся на пути мусорный бак. Дальняя радиосвязь ему уже была не нужна.

Он был уверен, что деньги Хозяин даст. Не такая это великая для них сумма, чтобы проявлять скаредность. Но еще более он был уверен, что воспользоваться этими деньгами ему постараются не дать. Оставлять в живых его, который был посвящен во все детали операции, было бы неразумно, даже учитывая успех предприятия. Почти наверняка его попытаются убрать. По крайней мере он, доведись ему оказаться на месте начальства, поступил бы именно так. Но он находился на своем месте и не желал играть в паре со своими друзьями-неприятелями. Он собирался играть на себя и для себя.

За час до условленного срока он был на месте. Вряд ли его бывшие сослуживцы за эти несколько минут успели оборудовать здесь скрытые засады. Еще маловероятней, что они будут сейчас, после покушения, когда город шерстит Безопасность и милиция, задействовать для его устранения масштабные силы. Скорее всего постараются обойтись одним-двумя исполнителями. И скорее всего в момент передачи посылки.

Но только передачи, такой, какой представляют они, не будет. Под чужой выстрел Технолог подставляться не желает. Технолог желает жить долго и безбедно. Как того я заслуживает. ровно в назначенное время на мост поднялся «бухгалтер» с объемистой спортивной сумкой в руке. Никаких шевелений в окрестностях не наблюдалось. Это хорошо, что деньги можно будет получить без толкотни и давки в очереди. Жаль только в ведомости расписаться не удастся.

Технолог отложил бинокль и приблизил к губам радиостанцию ближнего радиуса действия.

— Эй, на мосту, как меня слышите? Человек остановился, приблизил руку к лицу.

— Что мне делать?

— Для начала покажи сумку. Поставь ее на парапет. Поверни. Отойди на три шага. Снова подойди. Подними на вытянутые руки. Выше. Еще выше. Теперь урони. Подними. Расстегни «молнию». Раскрой. Встряхни. Теперь застегни и снова поставь на парапет.

На первый взгляд с сумкой все было в порядке.

— Что дальше?

— Ничего. Стоять. Еще по меньшей мере полчаса. Технолог вышел из укрытия и направился к машине. Эту машину — бортовой не тентованный «КамАЗ» — он приобрел час назад, по-свойски сторговавшись с водителем. Он и сейчас еще пересчитывает причитающиеся ему деньги. Там, в недалеких кустах.

«КамАЗ» по объездному пути Технолог направил, нет, не на виадук, а под него.

— Эй, наверху, ты меня слышишь? Тогда слушай внимательно. Сейчас ты поднимешь сумку, отставишь ее на вытянутую руку к середине моста и будешь держать так, не сходя с места.

— Сколько держать?

— Столько, сколько нужно. И еще, пожалуйста, уясни, любое твое неисполнение моих приказов, равно как любая задержка в их исполнении, будут мною истолковываться как злой умысел и немедленно пресекаться. Физически. Надеюсь, ты меня понял. Ты на этом мосту как вошь на гребешке. Бежать тебе некуда и прятаться негде. Любые возможные импровизации твоих хозяев вряд ли стоят твоей жизни. Подумай об этом.

Технолог вырулил на перпендикулярную виадуку автостраду и влился в общий поток машин. Перед самым мостом он придержал ход.

— Теперь внимание! Действуй строго по моей команде. Подними левую руку, чтобы я видел, что ты меня слышишь. Хорошо.

Мост был в сорока метрах.

— Далее, не опуская багаж, повернись ровно на 180 градусов. Ну!

Сумка зависла над пролегающей под мостом дорогой. Адресат прибыл совсем не с той стороны, откуда его ожидали.

— А теперь на счет два разожми руки. И помни: на счет три я стреляю.

«Бухгалтер» разжал пальцы, и сумка упала в кузов проезжающего внизу «КамАЗа». Сумма была получена, ведомости остались чисты, как бы это ни было неприятно бывшим хозяевам Технолога. Теперь следовало «делать ноги», и очень быстрые. Через десять километров Технолог бросил «КамАЗ», пересел в первую остановившуюся перед ним попутку, а потом, заметая следы, еще, еще и еще в одну. Чем дальше он удалялся от места своих недавних приключений, тем больше он начинал уважать сам себя. За одни сутки он провернул два потенциально невозможных дела. Он убил Президента, остался жив и остался при этом не в накладе.

— Куда едем? — спросил скучающий без разговора очередной водитель.

— В новую и, надеюсь, счастливую жизнь.

Только достигнув «бункера», Технолог позволил себе заняться главным делом. Заняв давно забронированный! номер в заштатной гостинице одного, удаленного на полторы тысячи километров от места событий, городка, он, задернув шторы, включив воду в ванной и включив на полную громкость телевизор, открыл заветную сумку. Он не хотел чтобы шелест пересчитываемых купюр мог услышать хоть кто-нибудь, кроме их непосредственного обладателя. Он был ревнив. И еще он был осторожен. Уже на всю оставшуюся жизнь. На уровне условных рефлексов.

Прежде чем взяться за «молнию», Технолог ощупал сумку с помощью миниатюрного детектора взрывчатых веществ. Его все еще беспокоил легкий, слишком легкий, подозрительно легкий уход из-под опеки хозяев. Он все еще подозревал с их стороны какой-нибудь, замедленного действия, сюрприз.

Нет, сумка не имела взрывчатого наполнителя. Сумка была чиста. Тем не менее Технолог решил проверить каждую пачку денег.

Банкноты, как он и просил, мелкого и среднего достоинства были уложены в плотные, запакованные в полиэтилен стопки. Каждую такую стопку перед вскрытием Технолог осматривал и ощупывал буквально по миллиметрам.

Снова пусто. Никаких посторонних вложений.

Кажется, Технолог начинал верить в благородство своих хозяев. Но все более доверяя хозяевам, он все тщательней проверял их. А заодно и себя. Что-то тревожило его. Что-то не давало ему покоя. Непосредственно здесь, в комнате. Рядом с этими разложенными на столе купюрами и этим орущим на полную громкость телевизором. Что-то, что он никак не мог вычислить.

Может, он просто устал, и поэтому громоподобные звуки хлещущей из кранов воды и бравурные телевизионные мелодии так угнетающе действуют на него. Может, пора перестать перестраховываться. Может, закрыть эти краны, выключить этот чертов телевизор, разрешив себе нормальную человеческую жизнь? Ну или хотя бы переключить ящик на другой канал, где репертуар не так оглушающе жизнерадостен. Может, действительно…

Технолог замер на полумысли. Замер и съежился от нехороших предчувствий.

Он понял, что в этой комнате было не так. Он понял, что ему так активно не нравится.

Ему не нравится телевизионный репертуар! Ему не нравятся передачи, которые транслирует ящик! В стране, где умер Президент, должны звучать совсем другие мелодии. Даже если к власти пришли новые люди, все равно они должны соблюсти нормы приличия. Над гробом с покойником бравурные марши не играют!

Технолог переключил программы. Все, от первой до последней. Никаких изменений. Он переключил еще раз. И застыл. Он увидел на экране… Президента! Живого! Говорящего какой-то текст.

Что ж они делают! И как они это делают? Как они умудряются, вот уже в течение почти пятнадцати часов, скрывать правду о гибели главы государства?! И чего они этим добиваются?

Хотя это понятней всего. Они блокируют реакции на местах. Непрограммированные реакции не участвовавших в заговоре армейских гарнизонов и подразделений милиции и Безопасности. Они выгадывают время, торгуются или втихую убирают строптивых приверженцев ныне существующей власти, освобождая их кресла для своих ставленников. Тихо, без саморекламы и без ненужных потерь, они прибирают к рукам рычаги власти. Когда на местах спохватятся, когда узнают правду, будет уже поздно. Им останется только подчиниться, сожалея о том, что не удалось первыми продемонстрировать приверженноеть новой власти.

Точно так же нетрудно ответить на вопрос — как. Проще простого! Из тысяч метров записей выступлений! Президента, хранящихся в архиве телевидения, можно смонтировать не одну, а сотню новых, транслируемых! «живьем» выступлений. Да, страна, сама того не зная, месяц может внимать своему вождю, не догадываясь, что он давным-давно покойник. Потом, когда все устроится, народу сообщат, что их Президент скоропостижно скончался от внезапного сердечного приступа.

Судя по всему, заговорщики исповедуют тактику мягкого переворота, так сказать, вынужденной преемственности власти, а в этом случае даже малый намек на неконституционные методы для них смертельно опасен.

Из всего этого следует, что лично ему, Технологу, в этой стране не жить, даже трижды изменив имя, внешний облик и пол. Он был участником и главной фигурой в покушении, которого не было! Он стал суперсвидетелем! Такой диагноз с жизнью несовместим.

Отсюда необходимо немедленно преодолеть границу, для чего…

Технолог так и не успел до конца додумать свою мысль. Он так и умер в лихорадочных раздумьях о собственном спасении — перед включенным телевизором и раскрытыми пачками банкнот, из взрезанной полиэтиленовой оболочки которых медленно вытекал смертельно опасный даже в малых дозах яд. Технолог умер.

Глава двадцатая

Я попался по-глупому. Так, на просроченном на один день проездном билете попадается профессиональный медвежатник, до того безнаказанно вскрывший три десятка банковских сейфов.

Меня взяли на выходе из канализационного колодца. — Это он, он, — что есть мочи орала благообразная бабулька, тыча в меня сухим крючковатым пальцем. — Я специально за ним вот из этого окошка смотрела! Он мне сразу не понравился.

Ox уж эти всевидящие и всеслышащие, подслеповато-глуховатые старушки! Сколько агентов по их вине сгорело до угольков! Сдается мне, что поболе, чем могут похвастать некоторые контрразведки со всем их сверхмощным аппаратом агентурной и электронной слежки.

— Бабуля, что вы такое говорите? Я же только крышку поправлял, чтобы ваш же внучок вниз не свалился. А вы в крик. Что может подумать наша доблестная милиция?

— Никакая я тебе не бабуля. А за тобой смотрела, еще когда ты туда спускался! И милиционеров я позвала. Уж они разберутся, зачем ты туда лазил.

Бежать было поздно. Бабушка действительно согнала к канализационному люку чуть не роту ОМОНа. Красноречивая, видно, старушка.

Омоновцы сграбастали меня, заломили чуть не до шеи руки и, учитывая серьезность подозрений — взрыв-то уже прозвучал, — передали Безопасности. Эти действовали профессионально. К этим я претензий предъявить не могу. Очухаться, выспаться, отдохнуть, собраться с мыслями не дали. Сразу потащили на допрос.

— Что вы делали в канализационном колодце?

— Да ничего я не делал. Не был я там.

— Частицы почвы на подошвах вашей обуви идентичны с канализационным грунтом.

— Ну не то чтобы совсем не был. Спустился на секундочку. Там пацан мячик уронил. Я достал. Разве это «был»?

— Куда делся мальчик? Где мяч? Ну просто мертвой хваткой вцепились. В два голоса загоняют. Дуэтом.

— Тогда всю правду скажу. До того врал, потому что стыдно было. Теперь скажу. Было. Лазил я в колодец. За кольцом. Золотое кольцо с изумрудом. Жена, раззява, мылась, кольцо сняла и на раковину положила. Я стал бриться и смахнул. Прямо в слив. У нас отстойного колена нет, оно сразу в канализацию и проскользнуло. А кольцо тещино. Любимое. Она за него три таких башки, как моя, на сторону свернет не задумываясь. Жена в скандал. Я в дерьмо руками. Без кольца мне ходу обратно нет. Без кольца мне зарез. Хоть всю канализацию через сито просеивай…

— фамилия, имя жены, тещи?

— Вы их приглашать будете?

— Обязательно.

— Тогда не скажу. Тогда лучше в каземат. Мало что кольцо, еще и милиция. Нет, лучше я у вас отсижусь. С годик. У вас спокойней…

— Адрес квартиры, где вы уронили в слив кольцо? Железобетонные ребята. Ну просто без нервов! Как ни валяй я ваньку, как ни изгаляйся — голоса не прибавят, пальчиком не погрозят. А как было бы хорошо: разобиделись, прикрикнули, кулачком с досады по столу, да по лицу постучали для острастки, я бы упал неудачно, сознание потерял и отправился прямиком в больничку для поправки здоровья. А это когда оно еще поправится. Я десять раз успел бы с той больнички утечь. Нет, милиция в этом смысле лучше. Те вначале бьют, а потом спрашивают. Или просто бьют и даже ни о чем не спрашивают. Милиция спецу в облегчение. А эти вежливые, как парикмахеры.

— Повторяю вопрос. Адрес квартиры… Ну достали!

— Ну нет у меня квартиры. И адреса. И жены. И тещи тоже. И кольца ейного. Ничего у меня нет. Сирота я. Как мячик, круглый. И в колодец я не лазил. И как там оказался — убей не помню. Упал, наверное. Пьяный был в дым. Иначе зачем бы меня туда потащило? Слышь, начальник, не виновен я. Отпусти меня, Христом Богом прошу, — заканючил, заныл, заскулил я, размазывая по Щекам натуральные, вперемежку с соплями слезы. Может, они хотя бы брезгливые?

— Медицинские исследования не выявили в вашей крови следов присутствия алкоголя. То есть в ближайшие три дня вы спиртных напитков не употребляли.

— А я спиртные и не употреблял. У меня на них денег нету. Я ацетон употреблял. На нюх. Полбутылки. Потому, наверное, так и развезло. Я же без закуски нюхал. Вот и не совладал. Иначе зачем бы я в канализацию полез. Чего я там не видел?

— Признаков наркотического опьянения также не обнаружено.

— Так я ж говорю — полбутылки было. Всего.

— Но свидетельница утверждает, что вы спускались в колодец и выходили из него в совершенно нормальном состоянии.

— Послушайте, ну зачем бы я в нормальном состоянии полез в дерьмо? С ацетона, понятно. Ну нюхнул лишнего, решил просвежиться. Упал в колодец. Ну даже если упал, какой в том криминал? В чем вы меня обвиняете? В том, что я…

— Вы подозреваетесь в организации взрыва на пересечении улиц Рабочая и Парковая…

Я прямо чуть со стула не упал. И упал бы, если бы не был к нему наручниками пристегнут.

— Что? Я? Я?! Что вы такое говорите? За каким хреном мне сдалось взрывать это пересечение? Да я за всю свою жизнь ничего, кроме новогодних хлопушек, не взрывал. Я громких звуков боюсь. Я от громких звуков описиваюсь. Я даже в армии не служил по причине оружейной непереносимости. Нет, граждане начальники, шейте мне что угодно — бродяжничество, кражу, хоть даже изнасилование со взломом, но только не взрыв. Кто-то нахулиганил, а вы на меня списываете? Больше не на кого? Больше дураков не отыскалось? Нет, от взрыва я отказываюсь. Мамой своей клянусь. И вашей мамой обоих. Не было взрыва. И не могло быть. Я пьян был. Я лыка не вязал. Я гранату в глаза не видел. Меня от запаха пороха рвет…

Вообще-то я, конечно, комедию ломал. Вообще-то, если быть до конца честным, мину на пересечении улиц рабочая и Парковая заложил я. И взорвал ее под президентской машиной тоже я. Я. И никто другой.

Глава двадцать первая

А что мне оставалось делать? Мне надо было остановить Президента на рубеже взрыва. За ним я ситуацией уже не владел. За ним могло случиться все что угодно. Более того, уверен — должно было случиться. Наверняка. Я не верю в случайные появления на сверхтщательно охраняемом плацу праздно шатающегося прохожего. Тем более что шатается он как-то странно, углами, словно конь по шахматной доске.

С другой стороны, вряд ли заговорщик-инкогнито, всплывший в последний момент, проявит себя до основного взрыва. Скорее всего он дождется результатов главного покушения и лишь потом, в случае неудачи, вступит в игру. Где вступит? Как? На эти вопросы я ответа не имел.

Отсюда единственная возможность спасти Президента — остановить его до входа в неподконтрольную мне зону.

Но каким образом?

Да все тем же. Взрывом! Точнее, тем — да не тем! Мне его, в отличие от заговорщиков, не в клочки разнести требуется, а только слегка оглушить и ослепить. Так сказать, довести до состояния средней степени испуга. Это поможет убить и второго, столь необходимого мне зайца. Завоевать высочайшее доверие и через это добиться аудиенции, которая раз и навсегда снимет проблему охоты уже за мной.

А здесь опять-таки без пиротехнических изысков не обойтись. Не моя вина, что в президентские двери тихими, вежливыми методами не достучаться.

Вот и получается — нельзя мне без взрыва.

Без взрыва нет покушения, без покушения нет заговора, без заговора нет заговорщиков. Тишь да гладь, да политическая благодать. Ничего нет. Есть только один в стадии обострения, маниакально-депрессивный шизо-параноик, страдающий бредом преследования по поводу всеобщего заговора и до кучи манией величия — подайте ему на пару слов лично Президента и никого больше. Ну шизик, одним словом, что с него возьмешь.

А вот взрыв — это уже не паранойя. Это уже действие. От него так просто не отмахнешься. Это уже цепочка во всей красе — и заговор, и заговорщики, и главный в моем лице герой, не пощадивший живота своего для сохранения жизни горячо любимого Президента! Ура!

Но опять-таки незадача. Допустим, рвану я под президентской машиной бомбу. А дальше что?

А дальше пришедший в себя Президент, и телохранители, и весь эскорт сопровождения помчатся на всех газах к ближайшему надежному укрытию. И почти наверняка вперед, потому что быстро развернуться им всем в узком пространстве искореженной взрывом улицы затруднительно, а долго изображать неподвижную мишень невозможно. Опять-таки вперед машины ездят быстрее, чем задним ходом.

Вот там-то, впереди, их наверняка и будет поджидать дубль-покушение. Покушение, о котором я решительно ничего не знаю.

Вопрос старый — как остановить Президента?

Сразу после взрыва броситься под колеса президентской машины и, заламывая руки, умолять его о немедленной аудиенции?

Так, боюсь, раньше, чем я слово молвить успею, меня нашпигуют свинцом президентские держиморды. В зоне работы телохранителей при возникновении нештатной ситуации лучше себя не проявлять. Лучше лежать, изобоажая опавшую листву. На любое шевеление они без предупреждения ответят выстрелом. Нет, с аудиенцией ничего не получится.

Тот же вопрос — как остановить Президента?

А если по-другому? Если его не останавливать? Пусть себе едет куда едет. Что из этого получится?

Все то же самое — рано или поздно его маршрут выведет на засаду неизвестного мне исполнителя.

Это плохо?

Плохо.

Но и хорошо. Только в действии преступник может обнаружить себя. Только обнаружив себя, он даст возможность себя обезвредить.

То есть мне очень выгодно, чтобы Президент продолжил маршрут. И в то же время желательно, чтобы он остался в живых. Вот такие два противоречащих друг другу, если не взаимоисключающих требования.

То есть Президенту следует ехать, при этом оставаясь на месте. Президенту надо раздвоиться, чтобы быть в двух местах одновременно! Президента должно быть два!

Ну-ка, подробней.

Перед правительственным кортежем взрывается минный заряд. Минутная, а лучше трех-пятиминутная задержка движения. В это время в полутораста метрах впереди колонны объявляется еще одна президентская машина, которая на максимально возможной скорости устремляется по правительственному маршруту. Милиция и Безопасность ее, естественно, не останавливают, более того, обеспечивают зеленую дорогу. Догадаться, что это ДРУГАЯ машина, они не могут, им это просто в голову не придет. Они услышат взрыв, увидят дым и увидят набирающий скорость, искореженный «ЗИЛ». Что они могут подумать? Только одно — Президент уходит с места происшествия, уходит от возможной погони. Они скорее будут машины эскорта притормаживать, подозревая их в злых намерениях. Что очень хорошо. Что мне только на руку.

Да и не будет никаких других машин! Все они возле настоящей президентской осядут! Не могут они самодеятельность проявлять, даже во имя спасения. Не положено им. Они либо вместе должны спастись, либо вместе погибнуть.

Президентская охрана тоже среагировать не успеет. Не до того им будет, чтобы о каких-то дополнительных президентских машинах думать. Им бы с той, что им поручена, разобраться. Только впоследствии, сверяясь с докладами трассовиков, они начнут что-то соображать. Но это когда еще будет.

Теперь о главном. Теперь о неизвестном исполнителе. Он тоже услышит взрыв или услышит доклад о нем своих подчиненных и почти сразу же увидит идущий полным ходом президентский автомобиль. Успеть оценить его не вполне совпадающий с оригиналом внешний вид, отсутствие машин сопровождения и прочие мелкие несоответствия он не сможет по причине отсутствия запаса времени. Ему надо будет действовать в секунды! Он выйдет на выстрел, взрыв или что там у него приготовлено и тем неизбежно обнаружит себя. Даже если я не успею его обезвредить, на повторное покушение времени у него не останется, ему бы дай Бог ноги унести. Следующий за ним с отрывом в несколько минут Президент проследует по чистой трассе. Вот и все.

Возможно такое?

А почему бы и нет?

Проблемы?

Конечно, не без них. Где взять похожую на президентскую машину? Они все стоят на строгом учете и в магазинах не продаются. Как незаметно доставить ее и как до времени замаскировать вблизи места действия? Где отыскать дублеров Президента, охраны и других сопровождающих лиц. Наконец, как организовать сам взрыв? Сплошные проблемы.

И тем не менее это уже те семечки, которые разгрызть возможно. Это не первоначальный алмазный орех! Тут можно и попробовать.

Начал я с поиска типажей. Лжепрезидента должны были окружать узнаваемые, те, что его и окружают, люди. Я снова отсмотрел все имеющиеся у меня видеоматериалы визитов и встреч на высшем уровне. Большинство приближенных к Президенту телохранителей и помощников были, как и положено, безлики, словно обои в типовом доме-новостройке. И лишь трое более или менее запоминались. Они и должны были обеспечивать среду идентификации. Именно их физиономии должны были убедить окружающих в реальности происходящего.

С еще большей тщательностью я изучил президентский автомобиль. От бампера до бампера. Ему предстояло играть в задуманном мной спектакле главную роль. Президент в кадре должен был, если вообще должен, появиться только на секунды. Автомобилю предстояло царить на подиуме несколько минут. Я увеличил на экране фрагменты изображения и сделал фотографии каждого подфарника, каждого дворника, каждой ручки.

Я сделал все, оставалось это все воплотить в жизнь. Я отправился на «Мосфильм».

— Здравствуйте, — сказал я. — Хочу просить вашей помощи. Я представляю интересы съемочной группы «Парамаунт Пикчерс». Из Голливуда. Слышали о такой? Ну конечно. Тем не менее вот мои документы. На английском. На русском. Вот копия моего с ними контракта. Вот так они работают. Без правового обеспечения — ни шагу. Наши бы обошлись одним паспортом, а эти… Хотя, может быть, и правильно. Мало ли нынче нечистоплотных людей…

Так вот о помощи. Для завершения фильма нам, то есть им, понадобилось отснять материал в России. Небольшой такой кусок, но важный для сюжета. Снять надо быстро. Даже очень быстро. Ну вы знаете их темпы. Не скрою, из нескольких возможных претендентов, которые могли бы нам помочь, мы выбрали «Мосфильм». Все-таки это фирма.

Нам надо: три машины «волга» черного цвета, два «КамАЗа», бронетранспортер — один, представительскую машину типа «ЗИЛ» — одну, железнодорожный пассажирский вагон — один, форму камуфляж — двести комплектов, гражданских костюмов — триста, рабочих спецовок путевых рабочих — пятьдесят, шесть тысяч статистов… Не буду продолжать, вот полный список.

Понимаю, масштабы не маленькие. Но и картина не карликовая. Голливуд, одним словом. Скрести весь этот ширпотреб по ведомственным сусекам, соответственно испрашивать разрешения, согласовывать и утрясать и пр. мы, точнее они, не имеем времени. Лучше, чтобы этим занималась одна организация, с которой бы мы и расплачивались. Например, ваша. Тем более что авторитета ей не занимать.

Вся эта бутафория нужна… сегодня. Такие сроки. Но можно отложить. До завтра. Послезавтра наши, точнее ваши, услуги им, вернее нам, не понадобятся. Ситуация такая, что сроки важнее денег.

Понимаю, что деньги за такой срок одолеть банковские коридоры не успеют. Понимаю, что вы готовы начать работу без предоплаты, но не могу на это пойти. Они так не работают. У них так не принято. Поэтому предлагаю компромиссный вариант — наличный расчет. В долларах. Но если вам удобнее в рублях, то в рублях. Сейчас.

Я небрежно бросил на стол «дипломат».

— На предварительные расходы этой суммы, думаю, хватит. Если вас устроит подобная форма взаиморасчетов, прошу принять аванс. Естественно, под соответствующий документ. Сами понимаете — цивилизованный капитализм. У них без бумажки никуда. Даже в сортир.

Где бы в России нашелся дурак, отказывающийся от чемодана долларов? Наличных долларов! Утечки информации я не опасался. В какие органы пойдуг жаловаться начальники, с которыми я беседовал, если как минимум половина содержимого чемоданчика перекочует в их карманы? Тем более есть собственноручно написанная ими расписка — «я… получил в качестве предоплаты…». Никуда они не пойдут. Или лет на шесть в Сибирь.

Кинематографическая машина закрутилась с голливудской скоростью. Двадцать четыре кадра в секунду.

— В принципе автомобиль меня устраивает, но вот сюда и сюда требуется поставить ручки другого вида. Например, вот эти, изображенные на фотографии. И еще тональность стекол. Лучше бы их сделать потемнее. Нам нужна достоверность. Нам не нужен русский тяп-ляп. Лучше мы заплатим лишнюю сотню долларов, чем позволим себе сесть в лужу…

— Это фотографии всех состоящих в картотеке статистов? Других альбомов нет? А если запросить «Лен-фильм»? Запросите. А пока я отбираю номер девятнадцать, четыреста восемь, три тысячи двадцать второй…

Девятнадцатый, четыреста восьмой и три тысячи двадцать второй очень напоминали облюбованных мной телохранителей Президента.

— Мне нужен не просто взрыв. Мне нужен масштабный взрыв. Такой, чтобы потрясал воображение. Чтобы все дрожало, пылало и летело. Но так, чтобы при этом никто не пострадал. Никто! Вы должны понимать, у них все по-другому. У них страховки, адвокаты, профсоюзы. За каждый обожженный палец на длани кинозвезды киностудия выплачивает миллионы. Она может разориться.

Но и халтуры быть не должно. Никаких там хилых вспышек и чахлых дымов. Зритель, их, западный зритель, не пойдет в кино, где вместо огненной катастрофы демонстрируют скаутский костер в момент его тушения скаутами. Студия может понести убытки. Поэтому обязательно шум, обязательно огонь, разлетающиеся куски асфальта и металла. Много асфальта и много металла. Согласен, они могут быть из папье-маше и поролона. Они могут быть из чего угодно. Это ваши пиротехнические проблемы. Но они должны быть достоверны! Они не должны быть отличимы от настоящих. Если я останусь доволен вашей работой, вы получите премию, десять тысяч долларов лично от меня. О'кей?

Главного героя мне искать не пришлось. Его нашли без меня. На конкурсе двойников. Он далеко не идеально походил на того, на кого следовало походить. Но он был очень неплохой заготовкой. К нему нужно было только приложить руки и умение. В перерывах между нечастыми концертами и презентациями двойник Президента подвязался в людных местах фотографироваться в обнимку с прохожими. Не за просто так. Значит, деньги он любил. Это меня устраивало.

Я застал его за очередным позированием.

— Пройдемте в машину! — строго приказал я и даже не вытащил удостоверения.

И он прошел, что указывало на его множественные конфликты с представителями закона. Он был уже пуганым. Что мне тоже было на руку.

— Закройте дверь и перестаньте запихивать деньги в прорезь в кармане. Я не собираюсь вас штрафовать. Я не участковый. Я хочу привлечь вас к исполнению одного строго конфиденциального задания. Вы замените Президента во время одного визита, на котором он не может присутствовать…

— Но это может быть опасно.

— Может быть. Но не опасней, чем болтаться по улицам в таком виде, приставая к прохожим. Кроме того, это не очень опасное позирование очень хорошо оплачивается.

— Я могу отказаться?

— Вы можете отказаться, но учтите, что здесь вам больше не стоять. И в других местах тоже. Боюсь, вам вообще уже не придется стоять. Боюсь, вам придется сидеть. По статье за хулиганство. Кстати, по очень легкой статье. За такое, — я обвел его абрис пальцем, — лично я пришил бы вам развратные действия с отягчающими обстоятельствами.

Он все еще сомневался.

— Это задаток, — бросил я на заднее сиденье пачку денег. — Если вы, конечно, согласны. Если нет, передайте мне деньги обратно.

Отдать такую сумму денег он не мог. Физически. Это были очень большие деньги. За них надо было стоять, обнимая периферийных сограждан, в облике вождя по меньшей мере пятилетку.

— Я готов исполнить долг гражданина и патриота…

— Да ладно вам стараться! Все равно пятачка не набросим. Мы платим за фактически исполненную работу, а не за квасной патриотизм.

— Тогда говорите, что делать, — перешел на деловой тон вождь, тихо шурша сзади купюрами.

— Это другой разговор…

Через два дня киногруппа выехала на натурные съемки. Четыре автофуры везли, в общем-то, совершенно мне ненужный бутафорский скарб. Полторы тысячи статистов оседлали железнодорожные поезда, пересчитывая в полумраке верхних плацкартных полок рассованные по карманам суточные и прогонные. Две полного состава постановочные бригады разворачивали на местах свою аппаратуру. Три дюжины актеров со словами лихорадочно зубрили немногие английские слова, которые им следовало сказать в кадре. То есть все вместе снимали черновые кадры для американского фильма, которого не существовало в природе.

Через пару недель съемочного процесса должно было выясниться, что у американской стороны что-то не заладилось, что кто-то из звезд заболел, что съемки решили перенести куда-то в Бангладеш, но что, самое главное, выплаченных денег никто обратно изымать не собирается. И, значит, повода для скандала нет.

А пока весь этот шумный кинематографический десант вытаптывал поля в далеком провинциальном захолустье, я с отобранными мною статистами двигался навстречу единственно важному для меня спектаклю. Спектаклю, где невообразимое по своей масштабности действо предназначалось для глаз единственного зрителя — незнакомого мне любителя пешеходных моционов по голым бетонным плацам. Для глаз убийцы Президента.

Правительственный «ЗИЛ» ехал в нестандартно-объемном кузове-холодильнике автомобильного рефрижератора, перевозящего, согласно безупречно изготовленным, с печатями Министерства обороны и Безопасности документам, трупы солдат срочной службы, погибших в результате несчастного случая на учениях. Это для того чтобы отвадить особо любопытных гаишников от осмотра груза.

Пиротехническая бомба, изготовленная в трех экземплярах, соответственно транспортировалась в рефрижераторе, в невскрываемом контейнере-сейфе, в багажнике легкового автомобиля едущего в отпуск подполковника МВД, по просьбе его горячо любимой и ни о чем не ведающей тещи, и в автобусе, перевозящем двойников-статистов. Прием-передачу и страховку грузов обеспечивала хорошо оплачиваемая и потому не проявляющая опасного любопытства мафия. Не мелкая, не на уровне рыночных бойцов, а самая серьезная, на которую у меня за время работы Резидентом накопилось немало порочащих ее материалов.

Эти же криминально-невидимого фронта бойцы осуществляли охрану статистов. И мою. Потому что об истинной моей роли знали только двое их уголовных начальников, всегда находившихся рядом. Но даже они не знали истинного меня, а только мой безупречный, сильно искажающий внешность грим-образ. Истинное мое лицо знал только я. Да и то уже забывать начал.

Президентский «ЗИЛ» и пиротехника прибыли в контрабандные тайники, о чем я получил соответствующее сообщение. Автобус со статистами до выяснения сроков президентского визита завис в глухом, без окон и дверей, ангаре на заброшенной, но теперь хорошо охраняемой бандитской братвой воинской части. Здесь статистам предстояло вживаться в образы и предлагаемые обстоятельства. По Станиславскому. И по старшине Поцуре, который когда-то, в первой Учебке, тому же учил меня. Станиславский рядом с Поцурой не валялся! По качеству достигнутого результата, на единицу затраченного на это времени старшина был на голову плюс надетую на нее пилотку выше Станиславского и Немировича, вместе взятых.

— Извиняюсь за мистификацию, — сказал я не подозревавшим, что их ждет, статистам. — Но съемки не будет. Я не сопродюсер и не режиссер, я — офицер Безопасности. Вот мои документы. Мы отобрали вас из многих сотен претендентов для выполнения особой миссии, о деталях которой я смогу сообщить вам только в последний момент. В целом скажу — работа связана с охраной Президента. Работа не безопасная, но риск будет оплачен соответствующим образом. После завершения операции, а это всего лишь несколько дней, каждый из вас получит квартиру в любом, выбранном вами городе или сумму, эквивалентную ее цене. Плюс страховку на случай получения возможных увечий. Плюс ежедневные суточные в размере вашей полугодовой зарплаты. Плюс такие, надеюсь, понятные вам стимулы, как чувство долга, патриотизма и любви к Родине.

Сейчас вы напишете расписки о двадцатилетнем неразглашении тайны, где примете на себя ответственность за молчание вплоть до… высшей меры наказания. Такова суровая необходимость. Тайны, в которые вы будете посвящены, стоят подобных жестких мер, направленных на их сохранение. Это не моя и не ваша тайна. Это Государственная Тайна. Надеюсь, вы меня понимаете.

Статисты меня понимали. Подвизаясь на съемочных площадках в качестве актеров эпизодических ролей, они очень хорошо усвоили законы приключенческого кино-жанра, в строгом соответствии с которыми я разыгрывал Посвящение. Другого разговора от таинственно-могущественной Безопасности они и не ждали.

Я добавил еще патриотизма, еще лести, еще денег.

И еще я добавил страха. Без страха никак нельзя. Страх тот цемент, который скрепляет воедино все прочие предпосылки абсолютного подчинения.

Ночью один из статистов попытался сбежать. Он сделал то, что должен был сделать. Для того я и брал его в эту компанию, чтобы он попытался решить свои проблемы бегством. В этом было его единственное предназначение. Я достаточно много общался с людьми, чтобы с большой вероятностью предполагать, кто и как поведет себя в той или иной ситуации. А ух предпосылки бегства создать было нетрудно.

Беглеца поймали уже через десяток минут. Поймали и примерно наказали. Так, что он с трудом стоял на ногах.

— Хочу, чтобы вы наконец поняли: мы играем не в казаки-разбойники. Стихийное расторжение нашего обоюдного контракта исключено. Дело идет о безопасности Государства. Ради безопасности Государства мы готовы пожертвовать одним ее гражданином. Этот, — кивнул я на неудавшегося беглеца, — уже не получит ничего из обещанного, но не получит и свободы, которую он пытался таким глупым образом добыть. Теперь у нас нет другого выхода, как изолировать его на неопределенное время от общества. И есть моральное и законное право сделать это. Если кто-то хочет повторить его путь, пусть сделает это не таким травмоопасным способом. Сообщаю, что охране базы отдан приказ останавливать всякого приблизившегося к периметру запретной зоны человека любым способом, вплоть до вооруженного.

Глупые попытки больше не повторялись. У статистов на это просто не было времени. Каждоминутно и беспрестанно они учились ходить, сидеть, двигаться и действовать как их прототипы. Им даже понравилась эта игра, Наверное, впервые в жизни они чувствовали себя суперменами. Наверное, впервые они приблизились в ощущениях к киногероям своих любимых боевиков. Я не мешая этим их ощущениям. Я всячески поддерживал их. Игра в избранность — это рычаг не менее сильный, чем страх.

Последним, завершающим штрихом был грим. Через неделю, отсматривая снятый с десяти-, пятнадцати- и тридцатиметровым удалением видеоматериал, я не всегда мог отличить, кого я наблюдаю — реальных персонажей или их двойников. Люди и техника были подготовлены. Дело оставалось за Президентом. И еще за взрывом.

Я выехал на место будущего покушения. Как обезвредить мину заговорщиков, я хоть не без труда, но придумал; как установить свою, я, не без подсказки заговорщиков, нашел. Если они использовали подземные коммуникации, отчего мне не воспользоваться ими же. Умный ход повторить не зазорно. Был бы результат.

К сожалению, всего, в том числе и чистых водотоков, на всех хватить не может, поэтому лично мне пришлось воспользоваться канализацией. Извечный, не скажу, что радующий меня закон перераспределения благ: кто первым пришел, тот лучшие места и занял. Прочие — на галерку и в… дерьмо-с.

Что и соответствовало истине. Отходов человеческой жизнедеятельности я, чуть не в прямом смысле слова, похлебал вдосталь. Пока я расчистил забитые коллекторы интересной мне дерьмоцентрали, я не одну марафонскую дистанцию в той самой консистенции проплыл. Брассом. То есть в положении мордой вниз. А иначе нельзя. Для моей задумки любой затор в подземных коллекторах что для сердечника оторвавшийся венозный тромб. Я бы те стенки, если бы этого требовало дело, языком вылизал. Работа у меня такая. Не с дерьмом, так с заговорщиками. Но это я не к тому, что жалуюсь, это я к тому, что у нас все работы одинаково почетны. Так сказать, все работы хороши, выбирай на вкус. Лично я, так уже выбрал. Когда в подземных каналах барахтался. И именно на вкус.

Исползав, исплавав, исщупав канализационные коммуникации, я приготовил заряд, который при прохождении президентской машины должен был сорвать пару сливных решеток, пару крышек с люков и немного вспучить асфальт. Все прочее — не имеющая никаких трагических последствий мистификация. А большего мне и не требовалось. Большее накопали бы ищейки Президента после лжепокушения. Мне надо было только их на след навести. Мордой в асфальт ткнуть. Под которым спряталась та, настоящая мина-убийца.

Для транспортировки мины я использовал пластмассовый детский кораблик, к которому привязал полукилометровую леску, намотанную на обыкновенную спиннинговую катушку. Расстояние я вымерил до миллиметра, так что леска, распущенная на всю длину, должна была остановить сплавляющуюся по водотоку игрушку с пироминой ровнехонько под проезжей частью. И не ранее чем за пять минут до прохождения колонны. Подрыв мины в этом случае был возможен только вручную, посредством все той же лески. Сигналом должны были послужить радиопереговоры патрульных милиционеров и Безопасности, предупреждающих друг друга о прохождении Первого. Они и догадаться не могли, что вместо того, чтобы нести охрану, участвуют в заговоре.

За сутки до визита Президента во дворе близкого к центру продуктового магазина остановился рефрижератор. Согласно документам, он был под крышу загружен мороженым мясом, для этого магазина и предназначавшимся. Внутри действительно были смерзшиеся в монолит туши, которые невозможно было расковырять даже с помощью лома. Туши занимали четверть кузова. Оставшиеся три четверти — загодя помятый и исцарапанный «ЗИЛ». Двойники находились в машине. Рядом с машиной расположились два охранника от мафии, в обязанности которых входило поддерживать режим тишины. Любыми методами. Вплоть до отъема жизни у нарушителей. Сам кузов, с внутренней стороны и со стороны туш, был выложен звукотеплоизолирующим материалом.

Пикет милиции, случайно набредший на рефрижератор сдвинуть его не смог по причине поломки двигателя. Они ограничились тщательной проверкой документов водителя не поленившись, несмотря на протесты последнего, заглянуть внутрь кузова. Они обнаружили стену мороженого мяса. То есть то, что и значилось в накладной. С неимоверным трудом выдернув одну тушу, они обнаружили следующий ряд. Милиционеры отступились, поиказав водителю закрыть машину и не высовываться из гостиницы. Права и ключи у него на всякий случай изъяли. На большее у милиционеров не оставалось ни сил ни времени. Машина осталась стоять там, где ей положено было стоять.

В назначенное время я поставил на воду кораблик, уложил на него мину и размотал леску. В уши я вставил плейерные наушники, подключенные к зафиксированному на милицейскую частоту радиопередатчику. Под мышку зажал еще один, предназначенный для связи с рефрижератором. У него не было ни микрофона, ни наушников. По нему я должен был передать только один коротенький, недоступный пеленгации сигнал. Сигнал начала операции.

Путь колонны я отслеживал по доносившимся до меня отголоскам радиопереговоров.

Десять кварталов.

Восемь.

Пять.

Четыре.

Абсолютного попадания мне не требовалось, ведь я устраивал не натуральное покушение, где важно рассчитать все до сантиметра, а только имитацию. Метром дальше, метром ближе — не суть важно. Главное, чтобы до прохода машины. Перед ее бампером.

Три квартала.

Два.

Пора.

Я прижал руку к корпусу, утопив в радиостанции кнопку передачи. За несколько сотен метров от меня в кузове рефрижератора зажглась сигнальная лампочка.

Водитель потянулся к ключам зажигания. Сидящий с ним рядом Надсмотрщик согласно кивнул головой.

В «ЗИЛе» их было только два профессионала — водитель и Надсмотрщик. Надсмотрщик был профессиональным бандитом. Причем не просто бандитом, а бандитом проигравшим самого себя в карты. Уже неделя, как он должен был быть покойником. Но ему выпал счастливый шанс. При успехе операции ему обещали списать долг. Обещали вернуть безвозвратно проигранную жизнь. За это он не задумываясь забрал бы десяток чужих.

Надсмотрщик отвечал за выполнение всеми прочими своих обязанностей. От первого до последнего мгновения. Его контроль исключал отказы, отклонения от маршрута, сомнения, бунты, попытки покинуть автомобиль и т. п. нежелательные эксцессы. Он являлся абсолютным гарантом реализации разработанного плана вплоть до последней запятой. По крайней мере так утверждали преступные авторитеты. У него не было другой возможности вернуться в жизнь, как исполнить порученное дело. Для этого ему и помогли проиграться. Именно ему.

Водитель повернул ключ. Надсмотрщик замкнул контакты.

В задней части кузова рефрижератора, там, где лежали штабеля замороженного мяса, бухнул взрыв. Ледяные туши выбило наружу, словно пробку из бутылки взболтанного шампанского. Вместе с дверью и куском днища. Вслед за разлетающимися тушами и практически одновременно с ними из кузова вывалился «ЗИЛ». Он выскочил на полной скорости, впечатавшись колесами в асфальт. По-другому, без такого сумасшедшего разгона с места, он бы выбраться не смог. Он бы завис на срезе развороченного борта.

Один квартал.

Всего один квартал до цели. Шестьдесят четыре метра. Скорость машины свыше ста двадцати километров в час. Примерно так она и должна была двигаться. Скорость я рассчитывал по миграции радиопереговоров в черте города.

Полквартала!

Взрыв! Я резко дернул за леску. За несколько сотен метров от меня предохранительная чека выскочила из гнезда взрывателя. Чуть заметно дрогнула земля. Грохот и зловонный ветер ударили из трубы канализации. На мгновение я оглох.

Президентский «ЗИЛ» скрылся в огне, дыму и бутафорских осколках.

Президентский «ЗИЛ», сметая все на своем пути, выворачивал из переулка на центральную магистраль в трехстах метрах от места взрыва.

Обалделые милиционеры растерянно вертели головами не в силах понять, что произошло. Они увидели и услышали взрыв и тут же, в двух шагах от себя, заметили выруливающий с перпендикулярной улицы президентский автомобиль. Как и когда он успел туда попасть?! Он что, способен скачками передвигаться? Как кузнечик?

«ЗИЛ» Президента, продолжая наращивать скорость, уходил по центральной магистрали.

«ЗИЛ» Президента бестолково тыкался по сторонам в непроницаемо черных клубах дыма и пыли.

Технолог загнал в ствол предназначенный Президенту патрон.

Больше в этом колодце мне делать было нечего.

Я сбросил в резиновый мешок радиостанции, спиннинговую катушку, другие небезопасные для меня вещдоки, добавил туда самоликвидатор и зашвырнул все далеко в темноту канализационной трубы. Через пару десятков метров свободного плавания этот мешок должен был с тихим хлопком разлететься в мелкие дребезги.

Через сто сорок секунд мне надлежало быть совсем в Другом месте. Но мне не повезло. Я оказался в еще более Другом месте. Я оказался в следственном изоляторе Безопасности. Я так и не узнал, чем завершилась столь тщательно распланированная мною операция.

— Итак, тао вы делали в канализации? Господи, ну когда им надоест задавать одни и те же вопросы?

— Допустим, какал. Захотелось очень. В подворотне как-то неудобно. Вот я и спустился.

— Сколько какали?

— Я не взвешивал.

— Мы имеем в виду как долго?

— Минут двадцать-двадцать пять.

— У вас запоры?

— У меня три запора, не считая замка на этой двери.

— В отстойниках канализационной сети нами обнаружены обрывки рыболовной лески и куски пластиковой детской игрушки «Кораблик». Они вам знакомы?

— А большой рыболовецкий сейнер вы не обнаружили? Я не знаю ни о каких детских корабликах. Я не знаю ни о какой леске. Я не рыболов. Я просто нужду справить зашел.

— Хорошо. Повторите ваш адрес.

— Мой адрес Советский Союз. Я уже говорил: я бомж. У меня нет ни места, ни жительства.

— Согласно запросу, полученному с места вашей последней прописки, по данному адресу ни вы, ни другие жильцы с похожей фамилией никогда не проживали.

— Я паспорт нашел.

— Когда? Где?

— На берегу реки. Точное место не помню. Когда — сказать затрудняюсь. Кажется, в прошлом году.

— Экспертиза утверждает, что фотография на паспорте была сделана не позднее чем два месяца назад.

— Значит, два месяца…

Они все более сужают круги. Опасно сужают. Следующая экспертиза выявит микронесовпадения оттиска печати с оригиналом. Еще одна — отсутствие регистрации выдачи паспорта на всей территории страны. Еще — отсутствие среди ее населения человека с моей фамилией. Я никогда не рождался, никогда не регистрировался и не оставил в течение своей жизни никаких дополнительных, позволяющих подтвердить мою личность документов. Конечно, на все эти проверки уйдет масса времени но рано или поздно истина восторжествует. Следователи подходят к опасному пределу — к выявлению моих, во много раз превосходящих обычного преступника, возможностей. Следователи выходят на Контору.

Раньше все было бы просто. Либо мои начальники под любым благовидным предлогом вырвали своего засветившегося работника из лап Безопасности, либо отказались от него. Я бы сыграл в несознанку, получил свой срок и отсидел его как самый обыкновенный гражданин. От звонка до звонка. Сбежать бы я не мог. Не имел права. Сбежать — значит, привлечь к своей серенькой личности внимание, значит, выказать свои неординарные возможности. От МВД в этом случае я, конечно бы, ушел. От Конторы, опасающейся дальнейшего разглашения тайны, — нет. Сорвавшихся, не умеющих держать себя в руках работников Контора ликвидирует, чего бы ей это ни стоило.

Так дело обстояло бы раньше. Сегодня оно обстоит по-другому. В Контору обратиться невозможно. Единственный канал, ведущий к людям, которым я могу доверять, оборван. Сидеть от звонка до звонка глупо. Очень скоро меня найдут и сотрут в мелкий порошок заговорщики. Удивляюсь, как они еще не напали на мой след. Бежать из следственного изолятора Безопасности, где я нахожусь под круглосуточным приглядом, — затруднительно. Вернее, не очень, но только используя преподанные в Учебках навыки. А это разглашение Тайны, за которое впоследствии с меня спросят вне зависимости от того, победил я или проиграл. Тайна — это та священная корова, которую задевать нельзя.

— Я устал. Можно на сегодня допрос прекратить?

— Хорошо, последний вопрос. Что вы делали в канализации…

— Собирал жидкий и твердый кал с целью его расфасовки и перепродажи садоводам в качестве удобрения… И все же следователь не солгал. Это был его последний вопрос. И последний допрос. Что настораживало гораздо больше, чем даже угрозы пристрелить меня при попытке к бегству.

День меня не вызывали. На второй огласили безрадостный приговор:

— Ваше дело передается в ведение следственных органов МВД.

— Но почему? Ведь начали его вы.

— В ходе следствия не выявлено состава преступления, относящегося к нашей компетенции. Максимум — злостное хулиганство. Политический умысел не доказан. Пострадавших нет. Есть только материальный ущерб. Подобные дела проходят по ведомству Министерства внутренних дел. Соответственно вас переводят в КПЗ горотдела милиции.

— Это решение окончательное?

— Странно. Другой бы на вашем месте радовался смене тяжелой статьи на легкую. А вы вроде как не удовлетворены. Или вам о лаврах революционера мечтаегся?

— Вы, кажется, тоже от счастья не светитесь, — не выдержав, огрызнулся я.

— Ничуть. Мы свою работу сделали. Хорошо сделали. В наш адрес замечаний нет. — И вдруг, резко наклонившись к самому моему уху, добавил: — А от себя лично скажу, что, если бы у тебя, сука, не было таких высоких защитников, гнить бы тебе в тюрьме до скончания века! — И громко: — Замечаний к ведению следствия нет?

— Нет. Наши беседы принесли мне чувство глубокого удовлетворения.

Свершилось! Переброс сырого следственного материала из ведомства Безопасности в милицию может обозначать только одно — заговорщики вычислили меня. Вычислили и попытаются тихо убрать. Сделать это в общей камере КПЗ гораздо легче, чем в одиночке изолятора Безопасности. Ссора сокамерников, драка или просто мертвое тело, обнаруженное при утренней поверке. Такое там случается. Такое подозрений не вызывает.

С другой стороны, из-под опеки милиции уйти гораздо легче. Особенно при перевозке.

Что делать? Как долго я смогу сопротивляться в общей камере?

День точно. Днем они открыто нападать поостерегутся. Первую ночь — осилю. Да и они скорее всего будут еще только присматриваться. Чистильщикам тоже не резон подставляться под встречный удар и под лишнюю статью. Еще день? Без проблем. Еще ночь? Может быть. А дальше? Сколько можно не спать, непрерывно контролируя хаотичные перемещения полусотни потенциально опасных заключенных? Рано или поздно какой-нибудь изловчившийся незнакомец вонзит мне в спину заточку. Нет, в общей камере надолго сохранить свою жизнь не удастся. Одиночка в этом отношении куда предпочтительней. Правда, и одиночка гарантом жизни служить не может. Тот, кому очень нужно, и до одиночки дотянется. Нет, одиночка тоже всех проблем не решает. Но хотя бы дает выигрыш во времени. Так что же делать?

— Заключенный, на выход!

А уже ничего. Уже на выход. Вернее, если делать, то сейчас. В эту минуту. До того как захлопнется дверь камеры.

— Я никуда не пойду.

— Мы будем вынуждены применить силу.

— Тогда я передумаю делать заявление и вы останетесь крайними. Я требую следователя. Я изменяю показания. Я замышлял теракт против главы государства. Я не хулиган…

Сделав признание, я одновременно объявил голодовку. Следователи опять ничего не поняли. Если подследственный добровольно во всем сознается, то по поводу чего он может протестовать? Ерунда какая-то. Морят себя голодом, когда противостоят следствию, а не когда ему помогают.

Следователи недоумевали, а я упорно отказывался от пищи. Я не сошел с утла, как подозревали они, я проявлял элементарную рассудочность. Когда за тобой идет охота, употреблять пищу и воду, приносимые извне, может только очень недальновидный человек. Истинным безумцем я был бы, если бы хлебал тюремные баланду и каши, а не выливал их в парашу! Проще всего до меня было дотянуться именно через еду.

Несмотря на мою голодовку, допросы продолжались.

— Почему вы оказались в канализации?

— Хотел взорвать машину Президента.

— Каким образом?

— С помощью самодельной бомбы, уложенной на импровизированный плот.

— Что заставило вас пойти на преступление?

— Личные мотивы.

— Каким образом вы подорвали заряд?

— Это я могу показать только на месте… Вот ради этой фразы я и остался в ведении Безопасности. Ради нее сыграл в «сознанку». Ради нее решился на продолжение допросов. Я ее сказал. И больше не произнесу ни слова. Хоть на ремешки для часов меня изрежьте. Хотите узнать что-то еще — везите на место преступления. Не хотите — задавайте вопросы здесь.

Я не оставил следователям выхода. Если они желают довести дело до конца, они не могут не пойти мне на уступки. Продолжать показания я согласен только в форме следственного эксперимента. А если они на это не пойдут, мне что общая камера, что одиночка. Без разницы. Конец один.

— Как вы подорвали заряд?

— Где остатки взрывного механизма?

— Каким образом рассчитали время?..

С удовольствием отвечу на все вопросы. Но только не здесь. Только на месте. Устал я в душном пространстве камеры. Хочется мне свежим воздухом подышать… в канализации.

— Подозреваемый, вы привлекаетесь к участию в следственном эксперименте с целью установления…

Давно бы так. А то скажи да скажи. Лучше один раз показать.

Территорию возляе канализационного люка прикрыли надежно: кроме работников Безопасности, еще две машины милиции. Похоже, меня после заявления зауважали. Похоже, кто-то сверлит дырки на погонах под следующую звезду.

— Где вы находились? Здесь? Здесь? Остановитесь. Куда двинулись потом? Идите…

Вблизи понятые, охрана. Рядом оператор, два следователя кинолог с собакой и мой личный сопроводитель-телохранитель, к руке которого я пристегнут наручниками. Или это он ко мне пристегнут? Чтобы мне тяжелей было бежать стометрювку, надумай я продемонстрировать свои спортивные надвыки. С таким, под сто килограммов весом, багажом действительно далеко не ускачешь. Хоть с живым, хоть с мертгвым. Они что, специально подбирали кого поздоровей? Тогда они выбрали правильно.

— Куда пошли дальше? К колодцу? С какой стороны? Идите. Теперь встаньте…

Шансы на результативную беготню у меня дохлые. Метров сорок, если воздерживаться от крайних мер. Если воздерживаться от убийства. А если нет? Следователя — костяшками травой руки, телохранителя — его же наручниками, оператора — ногой, впрочем, нет, его в последнюю очередь, вначале второго следователя. У него в заплечной кобуре шистолет. Не взведенный. Это минус. Это лишние секунды…

Смотреть. Заметать. Запоминать. Сопоставлять. Анализировать. Думать. Думать. Постоянно думать о возможности побега. Не упускать ни единой возможности. Только так можно спастись — беспрерывным настроем на побег.

— Люк был открыт? Закрыт? Вы поднимали его сами? Поднимайте…

В люк, чертыхаясь и ворча себе под нос проклятия, спустился оператор, за ним — один из оперативников.

Теперь вниманий. Теперь ошибиться нельзя.

— Спускайтесь вниз.

— Как же я спущусь, у меня наручники! Пристегнутый ко мне хранитель моего тела вопросительно потянулся к наружному карману пиджака. Значит, ключи у него там.

Это надо запомнить. Это информация не бесполезная. Это очень даже нужная информация.

— Нет, наручники не снимать! — остановил его следователь. — Работать так.

Ну до чего въедливый попался! Все-то ему больше всех надо.

Неуклюже топчась возле провала люка, я нащупывал правой ногой скобу. Телохранитель, чтобы не мешать, присел на корточки. Снизу ярким снопом бил свет электрического фонаря. Оператор снимал мои барахтающиеся в круглом проеме люка конечности. Тоже работка, не позавидуешь — в дерьме стоять, «дерьмо» снимать и то же самое нюхать.

Я кое-как погрузился в отверстие люка. Для того чтобы спускаться дальше, было необходимо активное участие моего пристегнутого провожатого.

— Давай, давай, лезь! — приказал следователь, подгоняя замешкавшегося оперативника. — Хотя нет, погоди минутку. — Он наклонился и двумя пальцами выудил из кармана моего «багажа» ключ от наручников. — Еще выронишь ненароком. Потом ищи-свищи.

Ну следователь! Ну подарок! Он что, мои мысли читает? Или просто от природы такой вредно-пакостный. Ладно. Теперь пусть пеняет на себя. Теперь другого выхода, кроме как силового, у меня не осталось.

Я сделал еще шаг вниз и, поскользнувшись на мокрой скобе, сорвался вниз. Я упал безвольным кулем. Я упал бы до самого дна, если бы не был пристегнут наручниками к наполовину оставшемуся на поверхности оперативнику.

— Ой! О-ей! О-е-ей! — что было сил заорал я.

— Ах ты, черт! — вскрикнул, заскрипел зубами оперативник.

Стальное кольцо наручников рывком впилось ему в кожу руки. Могу представить, как ему было больно, потому что так же больно было мне.

— Ой, мамочки! Ой, больно! Ой, не могу! — верещал я извиваясь на своем конце наручников. — Ой, оторвется рука совсем!

Я дергался так, что скоро почувствовал, как сверху закапала кровь. Точно так же кровь текла по моему изрезанному запястью.

Конечно, я мог зацепиться за скобу и остановить свои идиотские болтания. Но зачем? Зачем мне облегчать жизнь своего незваного по стальным узам напарника? Наоборот, я все больше дергал железную узду, все более погружая острые грани браслетов в его кровоточащую плоть. Одновременно бестолково болтающимися из стороны в сторону ногами я отталкивал пытающихся мне помочь оперативника и оператора.

— Все, мужики, не могу больше. Отцепите этого идиота! — вскричал наконец, не вытерпел мой телохранитель.

— Отцепите меня! А то помру! Отцепи-и-ите!! — повторил я его просьбу, но на сотню децибелов громче.

Такого эмоционального напора следователь не вынес. Он быстро достал ключи и отстегнул браслеты. Я упал вниз. Упал уже практически свободным!

— Встать! — заорал благим матом забрызганный с ног до головы дерьмом оперативник, тыча мне под ребра пистолет.

Если бы он не так громко орал и не так больно тыкал, я, возможно, обошелся бы с ним мягче. Но он все никак не останавливался…

Я ударил его сжатыми костяшками пальцев в глаза. Он заорал еще громче, но тревожить пистолетом мой бок перестал. Ему повезло, он легко отделался. Очень легко — только болью и частичной слепотой. Я мог ударить и открытыми пальцами.

Оператор, судя по реакциям, был только оператором и реального представления о рукопашных поединках, тем более в канализации, не имел.

— Стой смирно и не отрывай глаз от люка! — приказал я ему, легонько, для острастки, ткнув ногой в шею. Повредить ему этот удар не мог, а вызвать легкий болевой шок — непременно. Вытянувшийся по стойке «смирно», сжавший отекающую шею руками оператор надежно прикрыл меня от своих коллег, пытающихся просунуть в люк пистолеты.

— Ни с места! Стоять! Не двигаться!

Ну конечно! Сейчас прямо встану. И не сдвинусь. И когда мне снова браслеты на искалеченную руку пристегнут — дождусь. И правую щеку подставлю. И левой повернусь… Нет, мужики, извиняйте, второй раз из этого колодца я вам в руки не приплыву. Одного за глаза довольно.

Бухнул выстрел.

Что-то они совсем разволновались. Неужто своих сослуживцев зацепить не боятся? Ну да это их проблемы. А мне пора…

Я набрал полные легкие воздуха и нырнул в паводко-канализационный поток. Неприятно, согласен. Но получать пулю в организм еще более противно.

Оперативники за мною сразу, конечно, не прыгнули. Не решились. Трудно вот так, мгновенно, без раздумья, бухнуться в цивильной одежде в дерьмо. Для этого надо особое воспитание иметь. Конторское. Правда, ближние по ходу течения и даже против течения колодцы они перекрыли. Наверное, понадеялись, что мне деваться будет некуда. Мне бы и не было, не изучи я, не исползай на пузе вдоль и поперек эти коммуникации заводи.

Я не вынырнул в ближайшем колодце. Я остановился возле боковой трубы и, ввинчиваясь в ее тесный объем, как болт в гайку, протиснулся под домами к соседней улице. Уверен, никто из преследователей после меня этот путь повторить не смог. Страх не позволил. Нет для неподготовленного человека большего кошмара, чем пробкой застрять в темной, зловонной, наполняющейся водой трубе. Так застрять — чтобы ни туда ни сюда. Если кто и сунулся, так не дальше чем на полметра. А потом караул закричал и доложил начальству, что в это ответвление человеку протиснуться решительно нет никакой возможности и даже крысе — проблематично.

Крысе — может быть, но не мне. Меня, в бытность мою курсантом, в такие дыры протискивали, куда другой палец не воткнет. Научили, слава Богу.

Оказавшись в удаленном от места побега колодце, я в первую очередь смыл водой кровь с ободранных боков. Уж какая нашлась. Потом аккуратно приподнял крышку люка.

Бабушка с авоськой.

Не то.

Два подростка с портфелями.

Не подходит.

Старичок с палкой.

Мимо.

А вот это то, что надо.

— Эй, мужик! — крикнул я. — Подойди сюда. Да подойди ты, не бойся. Тут дело такое. Ограбили меня, обобрали до нитки и в колодец бросили. Наверное, думали, что убили. А я полежал малость и очухался. Слышь, помоги. Я же голый весь. Неудобно так-то выходить. Принеси какую-нибудь обувку и одежу тоже. А то замерзаю. Только не задерживайся. Христом Богом прошу. Ты где живешь, в этом доме? А этаж? Ну тогда жду.

Если этот дом и этот этаж, то не больше пяти минут. Если больше, придется уходить как есть.

Мужчина пришел через четыре.

— Вот спасибочки. Просто спас. Просто с того света вернул. Да нет, мыться я не буду. До дому как-нибудь доберусь, а там жинка все устроит. Ну спасибо тебе. Ну просто не знаю как еще благодарить.

И только в самом конце полушепотом:

— Только ты, дядя, всем об этом не рассказывай. Ты, так получается, сбежавшему зеку помог. Добровольно, заметь. То есть без всякого давления и угроз. Ты теперь, Дядя, зовешься соучастник. Конечно, ты можешь пойти в милицию, только они меня благодаря твоей помощи все равно уже не поймают, а статью тебе навесят. И не самую маленькую. А я, если поймают, непременно на тебя покажу. Мол, помог, как брат родной, хотя и знал, что делает. Так что ты подумай. А за одежу — от всего сердца. Ну просто слов нет!

Уже на следующей улице, в первой же пустой, вскрытой скрепкой квартире, я привел себя в порядок, обновил гардероб и с помощью хозяйской косметики и бытовой химии малость подкорректировал внешность. Теперь бы меня и следователи в упор не разглядели. Они же ловят сбежавшего зека, а тут перед ними вполне добропорядочный и даже щеголеватый гражданин.

Нет больше зека. В природе нет. Утоп зек. В канализации. Остался Резидент. Да не один остался. А с кучей нерешенных, не терпящих отлагательства проблем.

Тут я оказался прав. И не прав. Одновременно. Проблемы были, но совсем не те, о которых я предполагал. То были проблемы, истинных масштабов которых я не мог даже вообразить! Как полезно иногда неделъку-другую посидеть в одиночестве в камере, чтобы, освободившись, все, и прошлое, и настоящее, и будущее свое, увидеть совсем в ином свете. В диаметрально другом свете. Наверное, лучше бы мне было даже не покидать глухие стены следственного изолятора. Лучше было бы закончить свой век там. Спокойнее. И самому и другим. А так, не успев даже передохнуть, не успев понежиться в образе героя-победителя, я оказался в начале нового подъема, крутизны, до того неизведанной.

Не героем оказался я, дураком, трижды обведенным вокруг пальца. А я думал, что свою задницу на вершину водрузил! ан нет! Видно, не я в этой жизни маршруты выбираю, я только карабкаюсь. Все вверх и вверх. Как безмозглая букашка по бесконечной травинке, которую вертит, вертит, вертит чья-то безжалостная рука.

Ну что. Резидент, готов к новым ударам судьбы? Не испугаешься крутых поворотов сюжета?

Тогда подставляй другую щеку!

Тогда не жалуйся, что родился на этот свет.

Тогда с Богом!

Глава двадцать вторая

Упущенную во время следствия информацию я восстанавливал по крупицам. И чем больше восстанавливал, тем в большее удивление впадал.

Все было настолько невероятно, что в пору было подумать, что я сплю. Сплю и вижу кошмарный сон. Или наоборот, проснулся и отхожу от только что увиденного кошмара, с облегчением понимая, что все, что со мной случилось, на самом деле не случилось. А может, действительно не случилось?

Оказывается, никакого покушения не было.

То есть совсем не было!

Оказывается, в столице небольшого провинциального региона обрушился только что построенный дом. Под обломками погиб один крановщик и еще несколько оказавшихся поблизости прохожих.

И еще был взрыв прохудившегося газопровода, пролегающего под одной из центральных улиц. Тут, к счастью, обошлось без жертв. Только слегка повредило машину проезжавшего поблизости главы местной администрации. Очень курьезный случай. Начальник первым пострадал от разгильдяйства собственных подчиненных. Всегда бы так. Может, быстрее тогда разрешались проблемы городского хозяйства.

Только и всего. Упал дом и взорвался газ.

Выходит, злонамеренного взрыва не было?

Не было!

То есть не было бомб, заговорщиков, заговора, моих ползаний по канализации, моего «ЗИЛа»? Решительно ничего не было?

Нет, не было!

Более того. Президента не было тоже! Он, оказывается, не приехал! В последний момент он отменил визит в регион из-за срочных внешнеполитических дел!

Не было Президента!

А кого же я тогда подрывал?!

А в кого же тогда стрелял Убийца?

Отчего же тогда погиб Двойник, не имеющий оригинала?

Что здесь в конце концов произошло?!

И что происходит?

Что??? А ничего особенного. Просто политические интриги. Тайная война. Со всеми ее недоступными простому человеку атрибутами. И с жертвами.

Одной из которых стал я.

Часть II

Глава двадцать три

— Я думаю, работы пока следует приостановить, — сказало облеченное властью Лицо. — Обстановка в стране нормализуется, мы выходим на новые рубежи, которые должны способствовать необратимости стабилизации и улучшению уровня жизни населения. Думаю, мы пережили самые трудные времена. Теперь главное — не снижать темпов переустройства. Возврата назад нет.

— Работы следует прекратить? — уточнил Координатор.

— Работы следует приостановить. До времени. И постараться избежать ненужного резонанса. И еще позаботьтесь о людях, принимавших во всем этом участие. Мы не должны быть неблагодарными по отношению к работникам низового аппарата. Мы должны помнить об их насущных проблемах.

Координатор вызвал Чистильщика.

— Работы консервируются. До особого распоряжения. Подготовьте свои соображения о выведении из оборота отработанных материально-технических ресурсов и информационном прикрытии операции.

— Эвакуация полная?

— Нет, щадящая. На уровне узловых фигур. Через тридцать шесть часов на кухне начальника сценарного отдела взорвался газ. Сильно пострадали жена и малолетний ребенок, спавшие в комнате. Хозяин квартиры, оказавшийся вблизи плиты, погиб. Следствие обнаружило неисправность в газовой магистрали.

Прочие работники сценарного подразделения, разрабатывавшие отдельные, никак не связанные друг с дру. гом и непонятные вне контекста с прочими эпизоды были распущены по отпускам с казенной оплатой проезд да и пансиона. Только один из них, водивший дружбу с начальником, случайно утонул во время отдыха. Остальные нагуляли вес, загар и хорошее настроение.

Скоропостижно скончались начальники еще двух подразделений. Один от аллергических реакций, вызванных приемом незнакомого лекарственного препарата выписанного участковым терапевтом. Другой от сердечной недостаточности. До того оба они отличались завидным здоровьем. Но видно, внешний облик не всегда соответствует внутреннему содержанию.

Наибольшие потери понес финансовый отдел. Ключи от дверей, за которыми хранятся деньги, всегда считались самыми опасными ключами. Потому что самыми уязвимыми. Деньги, точнее их банковские передвижения, могли рассказать специалистам много больше, чем расчлененные на эпизоды сценарии Акции. Ухватившись за финансовую ниточку, можно, умеючи, вытянуть весь клубок хитросплетенных взаимосвязей. Денежные концы всегда прячут с особой тщательностью.

Три чуть более других посвященных в теневые приходы-расходы бухгалтера, с разрывом буквально в несколько часов, свели счеты с жизнью. Скорее всего они испугались ответственности за творимые ими финансовые безобразия. Отыскать принадлежавшие государству деньга, которыми эти аферисты, судя по всему, очень эффективно и очень запутанно манипулировали в своих корыстных интересах, не удалось. Попавшая в руки ревизоров мелкая бухгалтерская сошка деньги, да, видела, но куда и какие суммы разошлись, сказать не могла. Гигантские суммы списали на убытки. Начатое было уголовное дело закрыли.

Почти не тронули аналитиков. Их работа носила слишком теоретический характер, чтобы навести кого-то на реальную информацию. Но все же, страхуясь, команду???истых??? мыслителей по одному разослали по дальним командировкам в диаметрально противоположные концы страны чтобы они, не дай Бог, случайно не состыковались и не свели разрозненную информацию в опасную цепь логических умозаключений.

На удивление мало пострадал исполнительский отдел. Такие обычно уходят полньм составом, попадая в авиационные или автокатастрофы. Здесь случайно потеряли жизнь только непосредственные исполнители Акции. Весь второй и третий составы были вывезены в дальние, больше похожие на колонии особо строгого режима учебные лагеря, где под присмотром инструкторов, охраны и друг друга совершенствовали боевую выучку и мастерство.

Умелой рукой сверхсложный механизм Большого Заговора был расчленен на отдельные составные части, те части разобраны на мелкие детальки, те детальки развинчены до шурупчика, а те шурупчики развезены по краям-весям и укрыты подальше от любопытствующих глаз. Механизма заговора не стало, и, если бы кто-нибудь, не имеющий не существующего в природе, но только в памяти одного-двух человек чертежа, надумал его восстановить, он потерпел бы полный крах.

Механизма заговора не стало! Но он не был утрачен! Каждая его часть, каждая деталька были тщательно пронумерованы, смазаны, завернуты в специально для нее предназначавшуюся бумажку и заложены на длительное хранение. В любое мгновение Главный Механик мог востребовать детали обратно, навинтить родные гайки на родные болты, состыковать идеально подходящие друг к Другу узлы и получить то, что надо получить.

Получить Механизм Совершенного Убийства.

Заговор не умер. Он был только законсервирован. До времени…

До времени X.

Глава двадцать четвертая

Может быть, мне просто не везет? Может быть, я невезучий человек? Патологически невезучий. Иначе чем объяснить такую концентрацию несчастий на один календарный месяц моей жизни? Иначе как объяснить что, сделав так много, я не сделал ровньм счетом ничего!

Я снова оказался отброшен к началу пути. Весь мой многонедельный, на пределе сил марафонский забег завершился тем, что вместо финишной ленточки я увидел перед своими глазами линию старта. Оказывается, я никуда не бежал, оказывается, я стоял, бестолково топоча ногами на месте.

Ничего не изменилось. Я все так же вне закона, все так же не имею выходов на Президента, все так же не могу убедительно доказать наличие заговора. Впрочем, нет, вру, изменилось — в худшую сторону. Своими чрезмерно активными действиями я еще больше засветился перед заговорщиками, еще больше стал им неугоден. Теперь уж точно на оправдательный приговор мне рассчитывать не приходится. И все так же единственная моя надежда, единственная защита — Президент. Ну никуда мне от него не деться!

Получается, как ни крути, мне опять надо закатывать штанины, заворачивать рукава и выходить на старт уже однажды преодоленной дистанции. Бежать по истоптанному мною же пути. Бежать по нескончаемому кругу. Как цирковая лошадь на потребу скучающей публике.

А на ходу, чтобы скучно не было решать в принципе неразрешимую задачу — как доказать Первому, что его жизни угрожает опасность, если известно, что горячие заверения, ссылки на маму и прочих родственников, биение себя кулаком в грудь и разрывание надвое предметов верхнего и нижнего гардероба в качестве доказательств не принимаются. А других у меня нет.

Было одно — взрыв мины на пути правительственной делегации, и тот на поверку оказался вполне мирным разгильдяйством местного горгаза. А настоящую бомбу, которая могла бы сгодиться в качестве вещественного доказательства, теперь поди сыщи. Ее заговорщики, даю свою бездарную башку на отсечение, уже давно из водовода выудили и куда подальше заховали, пока я на тюремных нарах парился. И вообще все хвостики подчистили вез пылинки посдували, всем случайным свидетелям рты позатыкали. И превратилось преступление высшего порядка — террористический акт против главы государства — просто в цепочку никак не связанных друг с другом досадных производственно-бытовых происшествий и несчастных случаев. Там дом рухнул, там газ рванул, там колония взбунтовалась, там офицер Безопасности в перестрелке с неизвестными преступниками погиб. Все по отдельности. Все по разным ведомствам. Не придерешься. И лишь только я да сами заговорщики знают истинную цену этим разрозненным эпизодам.

И выходит, даже прорвавшись к Президенту, рассказать мне ему нечего, кроме разве чисто теоретических страшилок, цена которым — грош в базарный день. А коли нечего рассказывать, зачем, рискуя здоровьем и жизнью, прорываться? Замкнулся порочный круг. Ну что мне в самом деле новое покушение придумывать и самому же исполнять? Но тогда при чем здесь будут заговорщики?

Где мне раздобыть информацию, с которой не стыдно явиться пред высочайшие очи?

Только у противника.

Где отыскать этого противника? Сейчас, после провала покушения, они наверняка затаились, попрятались по щелям, но, уверен, от своих намерений не отказались. Либо законсервировались, либо параллельные варианты прорабатывают. В любом случае меня они на пушечный выстрел к себе не подпустят. Разве только в качестве мишени.

Как же их тогда найти?

Прямо хоть в адресное бюро обращайся: «Посмотрите, пожалуйста, на букву 3. Заговорщики. Возраст? Скоpee средний, чем старый. Пол? Будем надеяться, не женский. Последнее известное место проживания? Водоводная труба в городе Н.». Так, что ли? Глядишь, сердобольные старички-архивариусы и раскопают мне требуемый адрес. А может, и нет. Может, скажут — в архиве такие не значатся.

Но ведь где-то же их можно отыскать? Где-то они спят, едят, живут, замышляют свои кровавые планы, готовятся. Где?

Где их найти?

Где их выследить?

А зачем их искать? Что за инерция мышления? Зачем? Или мне делать нечего? Или у меня немерено свободного времени? Зачем мне их искать, если они сами ищут меня? У них силенок и возможностей небось поболе будет.

Пусть зверь на ловца бежит! Ни к чему мне, чтобы их вычислить, высунув язык из конца в конец страны носиться. Мне вообще ничего делать не надо — только раз вблизи объекта их интереса продефилировать. Физиономию свою, им небезынтересную, показать. Всех дел — на тридцать секунд. Ровно столько, сколько понадобится агентам наружки для того, чтобы радиостанцию к губам поднести.

Ох и глупец же я! Такое простое решение так бездарно долго искать. В самом себе приваду не распознать!

На живца их ловить надо. То есть на себя самого! Такую жирную наживку они не пропустят. Клюнут непременно!

Правда, и сожрать могут. Не подавятся. Это, конечно, риск немалый — самого себя на крючок насаживать и в воду забрасывать, чтобы зубастую рыбу словить. Огромный риск! Но другого выхода нет. Другие выходы кончились. Профукал я другие выходы. Так что будем считать, что время хитрых комбинаций прошло. Начнем действовать лобово — как Наполеон Бонапарт: вначале ввяжемся в бой, а там посмотрим. Может, и выкрутимся, если сразу не убьют. А если сразу — тогда и выкручиваться не надо будет. Тогда еще проще.

На этот раз мне не надо было продумывать легенды,???гоим отрабатывать походку и жестикуляцию. На этот раз мне не надо было прятаться. Мне позволялось оставаться самим собой. На то я и живец, чтобы выглядеть естественным образом. Никто же не станет во время рыбалки маскировать дождевого червя под ржавый гвоздь. Какой рыбе он тогда будет интересен?

Мне оставалось только подобрать место, где забрасывать удочки. Рельеф и природное окружение — это не последнее из условий, обеспечивающих хороший улов. В моем случае так просто первостепенное. Рекогносцировку местности я проводил в полном гримоблачении. Как индейский вождь, вышедший на тропу войны. Может, я такой стеснительный. Может, я не люблю, когда меня узнают раньше времени. Может, я оттого и мажусь сантиметровым слоем краски.

Спустя сутки я в своем не испорченном макияжем виде вышагивал по улице, выходящей к дому одного из советников Президента. Я ожидал клева. Терпеливо. Как и положено рыболову. Они должны были караулить меня где-то здесь: за этим, тем или вон тем углом. Они должны были караулить меня обязательно. Не могли они оставить без прикрытия столь опасное направление.

Первый их со мной визуальный контакт я, конечно, пропущу. Вряд ли они дни напролет торчат на перекрестках улиц, изображая тротуарные фонари. Где им стольких, чтобы не намозолить глаза прохожим, шпиков набраться? Более вероятно, что заговорщики понавтыкали на подходах к объектам моего вероятного интереса скрытые телекамеры или посадили наблюдателей в оборудованные мощной оптикой НП. Разбросанные по району наблюдательные пункты связали ниточками телефонной, проводной и радиосвязи с центральной диспетчерской, вблизи которой для несения круглосуточной вахты посадили тревожную группу — разных там шпиков, опознавателей, а если дело совсем дрянь — ликвидаторов. Впрочем, это едва ли — не отследив, не допросив меня, лишать меня жизни они не будут. Слишком много в нашем противостоянии неясных моментов. Они будут искать притаившиеся за моей спиной фигуры. Фигуры, которых нет. Откуда им знать, что я действую практически на свой страх и риск.

По этой простой — отсутствие уличной слежки — причине они меня заметят первыми. Это неизбежно. С этим придется смириться. Но вот второй контакт, когда они посадят мне на хвост топтуна, точнее, нескольких, а если игра пойдет по-серьезному, то несколько десятков топтунов, я постараюсь не пропустить. Здесь мне маху дать невозможно.

Если они достаточно хорошо подготовились к операции, а время у них было, то между первым контактом и вторым должно пройти не больше четырех-пяти минут. Если больше, они рискуют потерять меня в уличной толпе. Подыгрывать им сверх того, что я уже подыгрываю — неаргументированно зависать перед витринами, замедлять походку до скорости разбитой параличом улитки, перешнуровывать через каждый шаг ботинки, — опасно. Как бы они чего не заподозрили. Ведь с их точки зрения моей главной ролевой сверхзадачей является неприметность, то есть усредненные, не привлекающие внимания манеры, походка, вид. Демонстративная неспешность бросается в глаза не меньше, чем чрезмерная торопливость. Получается, времени у меня, а значит, и у них, не так уж много. Если они не успеют отреагировать, мне придется через несколько дней объявляться в другом месте и в другом, что усложнит и их, и мою задачу, обличье.

Итак, где обнаружатся первые «глаза»? На чьем лице они будут сидеть? Начинается детская игра в баш-баш. Кто кого первым заметит.

Начали?

Парень лет двадцати пяти. Внешний облик, походка, глаза, особенно глаза. Нет, не похож. Торопится. Целеустремленно торопится. Прошел мимо.

Мужчина под пятьдесят. Хороший возраст для «глаз».

Идет спокойно, оглядывается. Читает объявления. Он? Или нет? Пожалуй, нет. Слишком медленно идет, слишком долго читает. Привлекает к себе внимание.

Молодой, лет шестнадцати, оболтус. Поведение подозрительное. Но молод. Слишком молод. Профессии топтуна надо несколько лет учиться. Он что, с раннего детства начал в шпики готовиться? С младых ногтей? Нет, едва ли.

Женщина с детской коляской. Очень миловидная женщина. Гуляет чадо. А почему, собственно, нет? Чем профессия шпика не женская? Тем, что весь день на ногах, весь день в ожидании? Так они в очередях больше настаивают. Сейчас эмансипация. А шпик — профессия интеллигентная, хорошо оплачиваемая, особой физической силы не требующая…

Внимание! Группа из трех простоватого вида приятелей. Идут, разговаривают, а глазками, глазками-то по сторонам стреляют. Ищут что-то. Или кого-то? Ненавязчиво так, исподтишка. Чем не вариант? Три пары глаз — тройной обзор. А в группе всегда труднее соглядатаев распознать. Баш? Свернули в подворотню. Передача объекта, то есть меня, в другие руки? Если так, то через секунду в моем обзоре объявятся еще одно или еще несколько лиц. Выходят. Застегивают на ходу ширинки. На штанах характерные мелкие пятнышки. Тьфу! Чтоб вас! Оказывается, они укромное место искали, чтобы нужду справить. Дальше пошли. Опять глазами зыркают, теперь в сторону женских ножек. Ну конечно, теперь в их организмах проснулись иные, кроме темного дворика, интересы.

Ножек…

Стоп. А почему та мамаша с коляской никуда, кроме как перед собой, не смотрела? Молодая интересная женщина, сиднем отсидевшая в четырех стенах подле новорожденного ребенка чуть не год, и вдруг никакого любопытства к прохожим. Даже к прохожим мужского пола! Даже симпатичным прохожим мужского пола! Даже к симпатичным прохожим мужского пола, которые явно поглядывают на нее! Ой, не верится! Ей что, неинтересно узнать, как она выглядит после родов? Какие вызывает реакции? Ей безразлична ее внешность? Нет, не сходится. Баш. Гарантированный баш!

Баш, ребятки!

И где теперь эта кормящая мама? Остановилась возле остановки. Автобус ждет. Наклеенные на столб объявления читает. Не дождалась. Обратно коляску покатила. Переехала через бордюр. Неаккуратно переехала. Грубовато. И даже взгляд в коляску не бросила. Задумалась очень. Ну-ну. Считайте, что проскочило. Считайте, что я ничего не заметил. Интересно, а вместо ребенка у нее кукла или пистолет-пулемет, завернутый в пеленки?

Теперь, ухватившись за одно кольцо, мне и другие звенья цепочки будет вытянуть несложно.

Женщина ушла, а кто вместо нее объявился? Кто эстафетную палочку наблюдения принял? Вон тот скучающий дядя? Да, похоже, не один. Похоже, с ним в одной упряжке идет вон та миловидная целующаяся взасос парочка. Тяжелая у них работа, вот так вот, на каждом углу, по пять минут безотрывно целоваться, глаз от объекта не отрывая. Так и косоглазие заработать недолго, и мозоли на языках.

Обкладывают меня. Со всех сторон обкладывают. По высшим канонам науки отслеживания. Если дальше такими темпами пойдет, скоро на улице не останется посторонних прохожих. Надо мне успевать действовать пока им новая подмога не подошла в лице сводного отряда скаутов городских средних школ. Тогда здесь вообще будет непротолкнуться. Тогда мне выполнить задуманное будет почти невозможно.

Итак, я вычислил по меньшей мере девять шпиков, один из которых, судя по всему, вон тот пожилой мужчина, читающий на скамейке газету. Координатор действий. Режиссер, заставляющий появляться на авансцене улицы одних и покидать ее других актеров. Дирижер массовки. За ним особый пригляд. За ним и вон за теми, со скучными взглядами и слегка несимметричными плечами, молодыми людьми. Эти, судя по всему, ликвидаторы,

Эти в случае побега будут меня вычищать свинцовой, бесшумного боя метлой.

Все, пора и честь знать! Пора подумать о целостности собственной шкуры. Пока ее не продырявили. Все, что здесь надо было узнать, я узнал. Теперь лишь бы ноги унести.

Ну что, граждане шпики, готовы к неожиданным поворотам сюжета? Нет? На то и надежда!

Не убыстряя хода, не меняя выражения лица, никак не выдавая своего беспокойства, я повернулся на девяносто градусов и зашагал к ближайшему продуктовому магазину. На него у меня была вся ставка. Без него шанса выскочить живым и невредимым из-под такой плотной опеки у меня не было. На всех подходах топтуны, в НП наблюдатели, в ближних переулках — как же без него — резерв, назначенный для возможного, если объект вдруг надумает скрыться, прочесывания местности. Здесь если и можно выкрутиться, то только с помощью бронетехни-ки или… ближайшего продуктового магазина. Точнее, его дверей.

Я сделал последние три шага и взялся за ручку. Двое из наблюдавших за мною шпиков придвинулись ближе. И женщина с коляской, похоже, тоже решила сходить за продуктами. Видно, она вспомнила, что молоко у нее дома прокисло и хлеб зачерствел.

Ну-ну. Окружайте меня. Тесните. Тяните свои служилые пальцы к моему беззащитному кадыку. Успевайте.

Если успеете.

Я потянул ручку на себя, шагнул внутрь, в полутемный тамбур между двумя, наружной и внутренней, дверями. Я шагнул в миг, который решал все. Наружная дверь закрылась.

Мгновенно распахнув плащ, я сбросил его со спины, одновременно вывернув на левую сторону рукава. На голову нацепил парик, на подбородок налепил жиденького вида бороденку. Глаза занавесил плюсовыми, расколотыми в одном месте очками.

А поосторожнее нельзя! — ворчливо вскричал я, открывая дверь на… улицу. Ту самую, только что захлопнувшуюся, еще подрагивающую пружиной, еще гудящую от удара. — Никакой внимательности. Все спешат, бегут под ноги не глядят. А под ногами, может, живые люди…

Только это мгновенное перевоплощение обещало мне (не гарантировало, только обещало!) спасение. Несколько секунд, хотя нет, вру, не несколько, а ровно пять секунд, потребовалось мне, чтобы превратиться из среднего роста, среднего возраста, невнятного вида мужчины в ниже среднего, преклонных лет, характерного, а точнее характерного облика, пенсионера. Чудо свершилось. Зашедший в проем дверей Резидент исчез. Испарился в мгновение ока, не оставив даже следа. Даже характерного запаха серы и паленого козлиного волоса.

Этого «мгновения ока» я и добивался во время многочасовых предварительных тренировок. Пауза свыше пяти секунд приравнивалась к провалу. Шестая секунда разделяла вхождение в дверь одного человека и выход из нее другого на два самостоятельных события. Один зашел — захлопнул дверь, другой спустя некоторое время открыл — вышел. Последующее сопоставление очередности событий могло натолкнуть моих преследователей на ненужные мысли. Слишком рано натолкнуть. Опасно рано.

Нет, никаких «спустя некоторое время»! Только одновременно. Один зашел, когда другой вышел! У наблюдавших за дверью должно было создаться впечатление, что они, эти два (настаиваю, два!) прохожих столкнулись в узком проеме входного тамбура. И один, тот, что послабее, проиграл силовое единоборство, по поводу чего и возмущался, потирая ушибленное плечо, на крыльце магазина. Наблюдатели, докладывая наверх, должны были побожиться, что видели одновременно двух человек: отброшенного к косяку старика и мелькнувшую в полумраке тамбура тень убегающего Резидента.

Более того, они это, уверен, и видели! Наше зрение не всегда отображает реальность. Иногда оно идет вслед воображению. Кто из нас не «узнавал» в каждой второй проходящей мимо прохожей ожидаемую возлюбленную только оттого, что очень хотел ее увидеть! А любимая меж тем была совсем в другом месте и совсем с другим. Точно так же сыскари, увидевшие начальное действие, не могли не продолжить его в своем воображении. Они заметили быстро шагнувший в дверь объект — и тут же вышедшего ему навстречу старика. Остальное они не увидели. Остальное — что объект прошел внутрь, наверное, даже наверняка, стремясь к запасному или грузовому выходу, — они придумали. И ничего другого они придумать не могли! Они были устремлены вперед и думали о том, что там, за дверями, а не о том, что рядом. Поэтому даже не рассматривали внимательно человека, вышедшего им навстречу.

— Это что же это за молодежь! — орал я, шаркая ногами от магазина и пытаясь хватать шпиков за рукава, чтобы посетовать им на современные нравы. — Это как же так может быть! Здоровый лоб бежит, ни на кого не глядя, и чуть не топчет годящегося ему в деды инвалида. Это зачем это я клал за таких жизнь и здоровье на огневых и трудовых фронтах? Вот вы бы не спешили, а послушали, что вам скажет поживший на свете человек…

Но меня не слушали, отделываясь вежливыми по форме, но безразличными по содержанию отговорками вроде: «Бывает дед. Извини, дед, не до тебя».

И слава Богу, что не слушали! И слава Богу, что не до меня! Интересный бы вышел конфуз, надумай торопящиеся к магазину топтуны посочувствовать зашибленному дверями дедушке.

А раз мое стариковское горе никого не затронуло, ни в ком не вызвало сострадания, раз всем было на меня наплевать, мне пришлось шаркать дальше, к ближайшей арке, за которой был мой двор и мой подъезд.

А все почему? Потому, что плохо воспитывали молодежь в детстве. Не приучили к уважительному отношению к пусть даже напяленным на скорую руку сединам. Ведь сколько раз и дома, и в школе внушали — не проходите мимо стариков, обращайте на них внимание. Так нет, все как об стенку горох! Вот теперь пусть на себя пеняют.

В общем, не признали меня сыскари. И не должны были. И дело даже не в парике, не в очках, не в гриме, не в вывернутом, поменявшем свой фасон, цвет и человеческий облик плаще. Дело в перевоплощении. В актерском, если хотите, мастерстве. В том, как я, согнувшись в три погибели и сразу потеряв четверть роста, шел. Как, специфически поджевывая губами, проговаривал слова. Как наклонял голову. Как смотрел. Как дышал. Как поправлял очки.

Дело в образе.

В подавляющем большинстве случаев мы узнаем человека не по внешнему облику, а по манере поведения, движениям, жестикуляции. Вот их-то, а не цвет волос я сменил в корне. Я мог оставаться в своих волосах, со своим лицом, я мог быть голым, и все равно я стал бы другим. Этому, в долю секунды преображению из одного человека в другого, нас учили. Не так, как студентов театральных училищ. Так, как разведчиков. То есть много доходчивей. И совсем с другими мотивациями. Мы не премьеры, нам всеобщее поклонение, аплодисменты, переходящие в овации и обмороки поклонниц в первыл рядах, не нужны. Нам нужен тихий, незаметный — вот именно незаметный — успех. На звание народных мы не претендуем. Нам хотя бы на звание живых наиграть.

В первом же подъезде я зашел в лифт и, отправив его на верхний, чтобы подольше ехать, этаж, второй раз сменил облик. Личину деда я сбросил. Оставаться в ней дольше было небезопасно. Еще десяток-другой минут, и спохватившиеся топтуны, не нашедшие растворившийся в воздухе объект, вспомнят о неприметном, буквально вывалившемся им под ноги старичке. Вспомнят и перероют все окрестности в его поиске. Пора старичку на покой. Для его же и заодно моей пользы.

Образ умер! Да здравствует образ!

Виляя бедрами в полутемном пространстве лифтовой кабины, я натягивал на ноги колготки. Женские. И еще надевал туфли. На высоком каблуке. А что же мне, на низком, как какой-нибудь беспородной Золушке-замарашке, ходить? Извините. В моем, не хочу вдаваться в излишние подробности, возрасте женщина должна следить за собой вдвое тщательнее, чем в молодости. В моем без уточнения, возрасте в каких-нибудь там рваных кроссовках на голую ногу не походишь. Только каблуки, только первоклассная, индивидуального пошива одежда. Никакой вульгарщины, никакого псевдомолодежного стиля. Вкус, изысканность, самоуважение, граничащие с самовлюбленностью. Такой должна быть моего — и хватит об этом! — возраста женщина.

По крайней мере я так считаю. Я-от роду мужского пола, Резидент. Заявляю это со всей возможной ответственностью. Хотя бы потому, что кремов, тушей, помад и прочей косметики я в свое курсантское время извел поболе, чем самая фанатичная модница. И платьев, и обуви перемерил, что другой в самых смелых мечтах не пригрезится. И у зеркала повертелся. И задом под присмотром специальных инструкторов по пластике повилял.

И еще в женском облике такое повыделывал, что женщине и в голову прийти не может. Например, в колготках через колючую проволоку переползал, да так умеючи, чтобы не дай Бог их не разодрать, в вечернем наряде, под шею юбку скатав, с идущего полным ходом поезда прыгал, каблуками-гвоздиками глаза условного противника вышибал. При всем при этом сохраняя истинно женский шарм и очарование.

Так что я понимаю в стиле, моде, прическах, походках, макияже и прочих женских штучках-дрючках много больше, чем самые утонченные дамы полусвета. Потому что мне иначе нельзя. Потому что у нас с женским полом цели разные. Диаметрально. Женщине, пусть она даже трижды дурнушка, интересно обратить на себя внимание — что ползадачи. А нам, под женщин работающих, это более чем ни к чему. Что уже целая задача. Для нас чрезмерная заинтересованность тем, что скрывается за отворотом платья, может обернугься провалом, к примеру, надумай туда настойчивый ухажер руку запустить.

Вот и умудритесь балансировать на тонкой грани между утонченной женственностью, без чего любой мужик, напяливший дамскую одежду, будет выглядеть не более чем костюмированным гомосексуалистом, и отваживающей потенциальных поклонников неприступностью.

Как здесь без вкуса обойтись? Никак не обойтись. И без стиля одежды, и без соответствующего макияжа, и без походки, и без психологически точно рассчитанного кокетства, и без черт знает еще чего.

Так что, как бы вы ни спорили, женщина я первоклассная. Много лучше других. Не верите? Тогда подойдите к зеркалу и попробуйте за полторы минуты, пока лифт несколько раз с первого на двенадцатый этаж поднимается, такой рисунок на лице навести, чтобы оно и милым было, и женственным, и недоступным одновременно. И чтобы полета профессионально-внимательных мужских да и женских тоже глаз не заподозрили в вас подмену пола. Способны осилить такую задачку? Ну тогда и не беритесь судить о нюансах женской красоты! Оставьте эту тему людям, в том толк понимающим.

На улицу я вышла… А вы не спотыкайтесь о буквы, именно так — вышЛА. Разведчик, напяливший женскую личину, и внутри себя должен воспринимать женщиной. Иначе проколется на первом встреченном дворового масштаба донжуане. Если в юбке и на каблуках, но вышЕЛ — то, значит, далеко не ушел. Перевоплощения не может быть только снаружи. Держать роль отдельными частями тела невозможно. Так что вышла. ВЫШЛА! И ничего здесь не попишешь.

Так вот, на улицу я вышла не более чем через пять минут после того, как в подъезд зашел, навек в нем потерявшись. Заинтересованно, но немножко отрешенно поглядывая по сторонам, я вывернула из арки на улицу. Мне не надо было раздельно контролировать свои ноги, плечи, губы, бюст. За меня это делало мое новое, поверившее в преображение «я». У меня перестраивалась не мимика — психология.

Сыщики суетились возле магазина. Очень профессионально суетились. Без беготни и лишних телодвижений. Двое вышли из парадных дверей, четверо — со стороны запасных и хоздвора. Они не смотрели друг на друга, не разговаривали, не жестикулировали и никак иначе не выдавали своего знакомства, но тем не менее действовали слаженно и именно так, как следовало им действовать при внезапном исчезновении объекта из поля зрения в замкнутом помещении. Разделившись на несколько бригад, они разошлись в проходные дворы.

Сейчас с помощью резервных сил они закроют все близрасположенные улицы и проулки. Они будут искать, постепенно расширяя подконтрольную зону, исчезнувший объект, а потом, когда их начальники проанализируют ситуацию, сгинувшего дедушку. Одновременно навстречу им начиная с кварталов, до которых мог, воспользовавшись машиной, добраться беглец, двинется другая цепочка сыскарей. Так, двойной, идущей друг на друга гребенкой они вычешут весь район. При необходимости обыщут подъезды, подвалы, чердаки, под тем или иным предлогом постучатся в подозрительные квартиры. Они внимательно отсмотрят всех встретившихся на их пути мужчин и стариков. Не их вина, что ни мужчины, ни дедушки, которых они разыскивают, в подконтрольной им зоне уже нет. Есть средних лет, не без признаков былой красоты на лице женщина. Женщину они искать не будут. На это у них фантазии не хватит.

Теперь, когда я освободился от опеки, можно заняться главным делом — отслеживанием ситуации. Только смотреть, кто и куда пошел, кто возле кого остановился. Только смотреть и ничего более. Ради этих перемещений я и решился на рискованные в тамбуре дверей переодевания.

Уходящие в поиск рядовые шпики интереса для меня не представляли. Меня волновали их командиры и командиры тех командиров. Рано или поздно волны тревоги докатятся и до них. Вот по этим колебаниям я их вычислю.

Началось, началось броуновское перемещение десятков голов. Закипели страсти, разбрасывая во все стороны фигуры-капли.

Женщина с коляской проехала мимо читающего на скамейке газету мужчины. Приподнялись, выдвинулись бравые, со смещенным центром тяжести плеч ребятки. Ленивой походкой отправились гулять по улице. Но далеко гулять не стали — разошлись по тротуарам и зависли на углах двух ближайших перекрестков. Интересную картинку нарисовали. Прямо-таки классическую. Страховка начальства при прохождении транспортного средства. А кто начальник? Ну конечно, как я и предполагал!

Поднялся, свернул газету любитель чтения на свежем воздухе. Подошел к остановке. Постоял пару минут. Взглянул на часы, что-то сам про себя решил, отошел к обочине. Из ближайшего переулка вывернул ничем не примечательный красный «жигуль». Мужчина задрал руку.

Ничего необычного. Пассажир, не дождавшийся транспорта, решил голоснуть частника, рассудив, что время важнее денег. Все совершенно естественно. Если, конечно, не замечать висящих на углах мордоворотов с руками, засунутыми за отвороты курток.

Кажется, пора и мне менять каблуки на колеса.

Я подошла (или уже подошел?) к оставленной здесь накануне легковушке. К своей легковушке, которая несколько дней числилась в угоне, но совершенно под другими номерами. Пропустив машину с Читателем, я, оставляя между нами несколько машин, пристроился в хвост красным «жигулям».

Я совершенно здраво рассудил, что никуда, кроме как на втык к начальству, любитель периодики сейчас отправиться не мог. Командиры не любят вставлять задним числом, когда страсть уже перегорела. Командиры разносы, равно как телесную любовь, откладывать на завтра не умеют. Ты им, когда загорелось, тогда и поднеси. Разнос после — это совсем другой разнос. С сильно пониженным бюрократическим оргазмом.

Теперь мне главное было не упустить плутающий в лабиринтах улиц «жигуль». И не попасться на глаза следующей за ним машине охраны. Задача усложнялась тем, что я не имел запасных «колес». Знать бы заранее, куда лежит их путь, я бы угнал и расставил по переулкам еще пять или еще десять машин, которые мог бы менять по мере продвижения. Но об их маршруте заранее могли знать только они.

Пришлось импровизировать на ходу. Остановка впритирку к борту хлебного фургона.

— Эй, мужчина, вы не желаете махнуть ваш грузовичок на мою легковушку? Не глядя.

— Ха-ха-ха!

А между прочим, зря ха-ха. Я ведь не шутил. Я ведь серьезно. Даже более чем.

Несильный, но так, чтобы он не мог разговаривать по меньшей мере полчаса, удар в солнечное сплетение, и водитель грузовичка пересаживается на сиденье «жигуленка». Соответственно я-на его место. Впрочем, он не сможет разговаривать гораздо дольше. От пережитого в результате превращения миловидной женщины в хули-ганку-утонщицу потрясения.

Теперь главное — скорость. Теперь все зависит от нее. Вжимая педаль газа в пол, свободной рукой сорвать парик, разодрать на две части, отбросить вместе с бюстом, кстати, очень неплохим для моего возраста бюстом, платье, открыв совершенно мужского вида тельняшку, смазать заранее приготовленной салфеткой косметику. Быстрее. Еще быстрее. Но соблюдая все правила дорожного движения. Мне только погони ГАИ не хватало.

Вон он, красный «жигуль». Хорошо, что они не спешат. Точнее, спешат, но памятуя старую русскую поговорку — медленно. Правильно, им привлекать к себе лишнее внимание не резон. Для них незаметность важнее скорости.

Притормозим. Сольемся с потоком идущих сзади машин. Теперь до третьего поворота я ничем не рискую.

Первый. Второй.

Обгоняем «жигули». Здесь им деваться некуда. Здесь дорога прямая.

Отсматриваем обочины. «Волга». Водитель крутит ручку. Не пойдет. «Москвич». Тоже не под парами. Отпадает. Мне запускать моторы некогда. Автобус с пассажирами. Конечно, прикрытие идеальное, но могут и побить. «УАЗ» — слишком много народа рядом. «КамАЗ». Иномарка. Хорошо стоит иномарка, но в паре сотен метров от нее зависла машина гаишников. Конечно, шансов, что они что-то заметят, немного, но рисковать мне не след. Снова «волга». Снова «КамАЗ». А это то, что надо!

Притормаживая, я слегка припечатываю бампером новый «москвичек». Разъяренный водитель подскакивает к моей кабине.

— Ты что делаешь? Ты что делаешь, гад! Да я же тебя сейчас…

— А что такое?

— Что?! А ты выйди посмотри! Что! Я же месяца не проездил!

— Ну чего там? Ну и где?

— Да вот же, смотри. Вот! — наклоняется к своей машине водитель и тут же оседает на колени от удара ребром ладони по шее.

Извини, друг, тут дело такое, тут не до сантиментов. Через пяток минут очухаешься, найдешь свой «москвичок». Если его к тому времени другие ухари не угонят.

Оттащить пострадавшего за грузовичок, чтобы не было видно с дороги. Сесть на водительское место, набросить на плечи его же пиджак, сунуть в зубы сигарету. Чем больше деталей, тем лучше. Я же не с любителями в казаки-разбойники играю.

Пропустить «жигуль», двинуться следом.

Сменить еще одну машину.

Еще.

Игра на грани фола. И все же очень расчетливая игра.

Вряд ли пришедшие в себя водители успеют сообщить милиции о происшествии и вряд ли милиция успеет что-либо предпринять до следующей смены транспорта. Дело идет на минуты, а наши блюстители так споро поворачиваться не научены. Главное, не нарваться на скандал во время смены машин.

Накаркал! Подле оглушенного мною водителя останавливается еще одна иномарка, из которой вываливаются трое не страдающих рахитом хлопчиков. А, так это ваш приятель! Тогда конечно.

— Ты что сделал? Ты что сделал, падла?!

— Да вы чего, парни? Я только подошел. Гляжу, водила лежит. Может, думаю, плохо стало…

Сместиться, выбрать наиболее удобную позицию. Мне бы только раньше времени потасовку не начать.

— Ты чего, козел, гонишь? Мы же все видели. А, так они еще и видели! Так у них еще и монтировки в руках. Это, конечно, не повезло. Мне. Но им еще больше. Здесь ударами в четверть силы не обойтись.

Главное, следить за дорогой. Главное, выдержать время.

— Ребята, ребята! Да пригрезилось вам. Ну куда мне с таким крепышом совладать! Да у меня и рука сломана.

Показать, ткнуть в самые глаза руку. Человек в драке всегда концентрируется на ближнем к глазам предмете.

Есть «жигуленок». Проследовал.

Теперь можно и в драку.

— Только вы меня, ребятки, не трогайте. Только не надо. Вот рука. Правая. Вот смотрите…

На правую посмотрели. А левую просмотрели. И правую ногу тоже. Неопытные ребята.

Теперь ходу! Теперь наверстывать упущенные секунды.

Кто бы мне раньше сказал, каким образом мне придется подменять машины во время автопреследования, — не поверил бы! Но кто бы сказал, что мне в одиночку надо будет отслеживать бригаду следящих за мною же шпиков, — и вовсе бы на смех поднял. Такое ни в какие, даже анекдотические, схемы не укладывается. Это бред сивой кобылы. Не может заяц ловить бегающую за ним стаю волков!..

Не может! А ловит! И, кажется, не без успеха. Потому что другого выхода нет!

Все, приехали! Поворот под кирпичный знак. Узкая лента асфальта среди вплотную подступающего леса. Дальше ехать нельзя, дальше только пешком. Аккуратно, леском, вдоль обочины, огибая открытые места. Вот где начальство начальников хоронится. Вот где их логово.

Трехметровый бетонный забор, КПП, шлагбаум и невинная вывеска — «База отдыха УПР Ремстройтехники» или что-то в этом роде. Ну что ж, может быть, и отдыха. Может быть, и УПР. Я спорить не стану. Мне спорить, что против ветра плевать.

Спорить не буду. А что за забором и за вывеской скрывается — проверю. Непременно проверю. Сил не пожалею. Здоровья не поберегу!

И не поберег.

Ночью я вспорол себе кожу. На ноге, под мошонкой. Нет, я не пытался сам себя путем членовредительства освободить от боевого задания. Как раз наоборот, с помощью мелких телесных повреждений я собирался облегчить его исполнение.

Мне нужна была порочащая заговорщиков информация. Получить я ее мог только в прямом общении с первоисточником. Зафиксировать только с помощью микрофона. Ползать вдоль забора я охотки не имел. Ничего я там не увижу, кроме еще одного забора и каменных склепов корпусов. Мне нужна была живая речь заговорщиков. Мне нужно было их пусть не чистосердечное, но признание. Все другие способы я испробовал. Уж eсли они от покушения на Президента отмазались, то мне ничего другого не остается, как брать их за голосовые связки.

От идеи спрятать микрофон на одежде я отказался сразу. Не с дураками предстояло дело иметь. С профессионалами высшей пробы. Эти всего меня, всю одежду, обувь, ключи, ручки, монетки исщупают и на зубок испробуют. Эти одной только проверке электронными детекторами не ограничатся. Детекторы — лекарство для успокоения чайников. Далеко не каждые из них, как рекламируют изготовители, способны обнаружить микрофонный «жучок». И кстати, далеко не каждый «жучок». А уж универсальный поиск включенных, отключенных, телефонных, ретрансляционных, законсервированных, стационарных, носимых и пр. подслушек с помощью одного-единственного чемоданчика типа «дипломат» — это уж и вовсе сказки про Аладдина, сына Али-Альмару-фа и его волшебный, тоже, кстати, на все случаи жизни, кувшин. Нет, универсальных рецептов не бывает. А на каждое противоядие отыщется новый, еще более мощный яд. Настоящий разведчик больше собственным глазам, пальцам и логике доверяет, чем электронике. Впрочем, и электронике тоже.

Вот на эту их, профессиональных службистов, логику я и ставлю. На нее и надеюсь. Не станут они сверхтщательно выискивать микрофон там, где его, в согласии со здравым смыслом, быть не должно. «Жучок» ставят, куда человеческие уши протиснуть нельзя. А зачем технику параллельно собственным барабанным перепонкам втыкать? Чтобы лучше слышать? Так уши, они чувствительней любого микрофона будут. А на память спецы не жалуются. Забывчивых спецов не бывает. Забывчивый спец — это такой же нонсенс, как слепой впередсмотрящий или глухая телефонистка.

Конечно, меня проверят, как положено, до последней ниточки, из опасения, чтобы я не сбросил где-нибудь в укромном месте пару-тройку «жуков», но в теле скорее всего ковыряться не станут, потому что это тело из своих горячих объятий уже не выпустят. На то и расчет.

Вот по этой причине и приходится мне резать собственный организм остро заточенным скальпелем. И эту рану, хоть и нанесенную собственной рукой, по собственной воле, я тоже запишу в актив своим недругам. И за нее, время придет, спрошу как за телесное повреждение, полученное в ходе боевых действий. Один к трем спрошу. А хватит силенок, так и к десяти.

Обезболив место будущей операции, я надрезал кожу, зацепил, раздвинул, зафиксировал края ранки, осушил выступившую кровь. Далее предстояло самое неприятное — создание полости для микрофона. Не в пластилине создание, не в гипсе — в собственной кровоточащей и дергающейся от боли плоти. Я углубил скальпель, поддел, приподнял одну из мышц, ниже нее нащупал другую, которую оттянул с помощью пинцета. Готово. На теле образовалась нужного размера и, что важно, не прилежащая к коже дырка. Небольшая, может быть, с три спичечных головки. Обильно полив рану заживляющим раствором, я из стерильной упаковки вытащил микрофон, вдавил его в мышцы и свел края раны, залепив кожу специальной, бактерицидного действия, клейкой лентой. Я очень надеялся, что на коже не останется заметных следов. В противном случае придется повторять операцию в другом месте.

И еще я очень надеялся, что рана не воспалится. Еще в первой Учебке, где нас обучали подобным премудростям, у одного не выдержавшего должной стерильности курсанта уже через день разбарабанило руку до размеров футбольного мяча. В образовавшейся в результате этого полости можно было спрятать уже не только микрофон, но и среднего калибра миномет. В результате курсанта списали в строевую часть.

Закончил операцию я произнесением банальной фразы — нет, не «будьте здоровы», еще более банальной:

«Раз, два, три, прием, как слышно, проверка микрофона». Я же не ради здоровья операцию делал, ради совсем иных целей. Тем более что эта дырка не первая и не последняя на моем теле. Если по поводу каждой торжественные слова говорить — язык устанет.

Микрофон, ставший частью моего организма, работал исправно, хотя и «болел». Теперь мне оставалось доставить его к месту назначения. И как можно скорее.

Записывающий магнитофон, кстати, действительно внешним видом напоминающий своих бытовых собратьев я установил в по случаю купленной машине. По-настоящему купленной. Без подвоха. Здесь довериться находящимся в розыске лошадиным силам я не мог. Здесь все должно было быть чисто.

К записывающему магнитофону я приставил одного, знать не знающего, что творит, лоха.

— Хочешь заработать? — спросил я его. — Хочешь заработать целую машину? Вот эту. За три недели! Тогда будешь ездить, куда укажет вот эта стрелка. Стрелка всегда должна быть приближена вот к этой риске. Понял? Если стрелка станет сваливаться сюда — разворачивайся в противоположную сторону, если сюда — притормаживай, если замрет — останавливайся и ты. Ясно?

Стрелка была присоединена к прибору, фиксирующему удаление приемника от микрофона. Микрофона, который был вшит в меня. Чрезмерное удаление или опасное приближение находило визуальное отображение на шкале. Все проще пареной репы. Для интеллекта двоечников.

Сигнал выдавался в эфир нечасто, сверхкороткими импульсами и только в момент передвижений, для чего мне надо было только напрячь определенные, прилегающие к микрофону группы мышц. Все это очень затрудняло, а если не знать, в какой момент будет происходить передача, делало невозможным радиоперехват.

— Вот тебе ключи, вот доверенность, вот деньги на бензин и прочие непредвиденные расходы. А вот удостоверение, чтобы ты знал, на кого работаешь и что с тобой станет, если ты надумаешь удрать или по пьяному делу сболтнуть лишнего. Осознал? Проникся? Тогда действуй.

К лоху в пару я поставил напарника — глухонемого, чтобы они не могли сговориться, и примерно столь же развитого, как многоречивого, уголовника, найденного по картотеке УВД с помощью первого подвернувшегося под руку участкового лейтенанта. Пара вышла неплохая. Один насупленно молчал, держась за ручку громадных размеров ножа, другой, периодически испуганно озираясь, крутил баранку. Отлучаться от машины я им запретил категорически, повязав круговой порукой. Если давал маху один, то не получали вознаграждения оба.

Ради тренировки и проверки на дееспособность и честность своих помощников я прилепил резервный, работающий с периодичностью один сигнал в четверть часа, микрофон к случайному таксомотору и посмотрел, что из этого выйдет. Ох и поездили по городу мои новоиспеченные коллеги, ох и помотались. Но экзамен выдержали. С честью.

Пока они ездили, я, прилагая всевозможные усилия к заживлению раны, спал. Сутки напролет. Не по легенде, для себя. Только во сне я мог по-настоящему оберечь рану от нагрузок. Только во сне я мог восстановить растраченные в бесплодной борьбе силы и хоть на какое-то время забыть о своих неразрешимых проблемах. Прочие реабилитационные меры мне были недоступны. Я даже не мог позволить себе ради расслабления напиться. Так, чтобы лыка не вязать, так, чтобы ни о чем не помнить, ни о чем не думать, ничего не бояться. Очень бы не помешало. Но увы — спецы живут и умирают исключительно на трезвую голову.

Когда кончился сон — началось дело. Дело, которое ничего приятного мне не сулило.

Подъем. Приведение себя в порядок. Контроль обживших салон «жигулей», как собственный дом, помощников. Подъезд попутным транспортом, подход пешедралом к «базе отдыха».

Тук-тук. Открывайте ворота. Это я.

— Мужик, ты чего? — вылезла из-за двери КПП взлохмаченная голова.

— Я отдыхать. Если это база отдыха.

— Во дает! — расхохотался привратник. — Во чудит. А глаза-то, между прочим, не смеются. Глаза хватко и сноровисто ощупывают мою фигуру, дорогу, ближние кусты. Не оттопыривается ли левое плечо, не видна ли поблизости «случайно» заглохшая машина. А уши слушают. Природу слушают. Птичек-галочек-ворон. Не волнуются ли они, не кричат ли громче обычного в кустах, потревоженные скрывающимися за листвой незнакомцами. Нет? Левая рука, как ей положено согласно анатомии, прилежит к телу, машин не заметно, галки молчат.

— Ты, видно, мужик, адресом ошибся. У нас ведомственный санаторий. Понял? Ведомственный. Сюда с улицы не попадают.

— А я не с улицы, я из леса.

Объявился второй «вахтер». Вышел на крыльцо. Потянулся. Зевнул. Осмотрелся по сторонам.

— Шел бы ты, мужик, откуда пришел. Не тревожил бы наш служилый покой.

Понятное дело. Заспался охранник во время ночного дежурства. Никак глаза разлепить не может. Работа у него такая. Раз в полдня перед машиной ворота открыть, потом закрыть и снова на топчан, поближе к электрообогревателю. Хорошая работа!

Только отчего у заспанного «вахтера» такие глазки быстрые. И как это он так ловко за моей спиной оказался, что я почти и не заметил. И зачем ему, на топчане лежа, на все пуговички застегиваться и на все дырочки ботинки шнуровать? Чтобы отдыхать сподручнее было?

— Может, точно ошибся? Может, прочитал что не так? — согласился я и полез во внутренний карман за бумажкой с адресом.

И второй «вахтер» полез. Вроде как подмышки почесать. А первый так вообще давно руку из карманов брюк не вынимает. Ну да, у него же там сушка надкушенная к чаю припрятана. Боится ее без присмотра оставить. Боится, чтобы не умыкнул кто.

Критическая отметка. Рубикон. Последняя возможность мирного урегулирования конфликта. Или я читаю бумажку, досадливо хлопаю себя ладонью по лбу и, матерясь и проклиная почерк жены, ухожу. Или остаюсь. И тогда сюжет будет развиваться уже не в комическом ключе. Отступить, пока не поздно? Или переть буром дальше? Думай, Резидент!

За забором послышался шум приближающейся машины. Но «вахтеры» к воротам не побежали, раскрывать их не поспешили. Странные какие-то «вахтеры»! Такие же, как база отдыха,

Все как и должно было быть. Подъехала поднятая сигналом тревожная группа. Эти в дело сразу не полезут. Отсидятся в машине, пока «вахтеры» выясняют что да как. Эти рассчитаны на крупную потасовку.

Ну так вперед или назад? На рожон или по домам?

— Ты, видно, мужик, чего-то не понимаешь! Ты, видно, на разъяснения набиваешься! — сменил тон с добродушного на угрожающий вставший за моей спиной охранник. — Ты, наверное, тугодум. Тебе же сказали — мотай отсюда, если неприятностей не хочешь огрести.

А я, может быть, именно за неприятностями сюда и пришел. Может, они мне как раз и нужны. Может, я их коллекционирую. И, собственно говоря, почему он грубит? Он, наверное, забыл, что ничто не дается человеку так дешево и не стоит ему так дорого, как неуместная грубость. Так бы я, может, еще и передумал. А теперь ни за что.

— Ребята, мне бы только главврача увидеть, только пару слов ему сказать, — уничижительно, с подскуливанием замямлил я, чем окончательно вывел охранников из себя. Злобные собаки громче всего гавкают на заведомо бессильные жертвы.

— Вали отсюда. Пока тебе кости не переломали! — угрожающе прошипел охранник, залихватским приемом пытаясь завернуть мне руку.

Я не сопротивлялся. Я позволил ему продемонстрировать нагулянную на казенных харчах силушку на моей безвольно провисшей правой конечности, а пока он целеустремленно, пыхтя и краснея, вертел ее в сторону, свободной рукой аккуратно вытянул из его заплечной кобуры пистолет. С энтузиастами силовых, борцовских упражнений такие номера обычно удаются легко.

— Ты бы не так сильно усердствовал. Больно ведь, — пожаловался я, демонстрируя ему его же пистолет. — Кстати, это не ты обронил?

Охранник ослабил хватку. Обалдело глядя в черную дырочку дула, залапал пальцами пустую кобуру. Я легонько ткнул его стволом под дых, подхватил враз ослабшее тело, развернул, прикрываясь от возможного нападения.

— Не балуй!

Ввинтил, вжал пистолет в незащищенный висок. Охранник замер, словно загипнотизированная фокусником курица.

Второй «вахтер», придя в себя, неудачно тыкал пальцы в потерявшийся вдруг карман брюк.

Резко выбросив вперед левую ногу, я достал подошвой ботинка его горло, толкнул, припечатал, придавил к близкой стене. Охранник, забыв про оружие, ухватился за перекрывшую ему кислород подошву, захрипел, завертел во все стороны выпученными глазами. Какие-то они на проверку оказались уж слишком любители. Вроде подрабатывающей к основному окладу милиции. Для маскировки их здесь, что ли, держат? Или для галочки?

— Я только хотел поговорить с главврачом. Но теперь мне этого мало. Теперь я хочу услышать ваши извинения.

Удерживаемый мною охранник лихорадочно затряс головой. Другой попытался придать посиневшим губам форму подобострастной улыбки, а хрипам членораздельную форму.

— Извинения принимаются, — смилостивился я. — А теперь, где здесь телефон?

Я играл супермена. Стопроцентного, как в дешевом американском вестерне. С соответствующими репликами и выражениями на лице. Не без удовольствия, между прочим, играл. Первый раз в жизни мне позволялось не прятать в запасники свое умение. Первый раз позволялось делать то, что хотелось в эту минуту. Не все боксерскую, для отработки чужих ударов, грушу изображать. Что поделать, если зрительные образы доходчивей словесных!

Из-за ворот поодиночке вываливались бойцы тревожной группы в касках, брониках, с короткоствольвыми автоматами наперевес. Эти были уже точно не прирабатывающей милицией. Эти действовали слаженно, по хорошо отработанной схеме. Только они немного опоздали.

Я укоризненно покачал головой и показал глазами на высверливающий чужой висок пистолет. Бойцы придержали целеустремленный бег.

— Я говорю, мне бы главврача вашего санатория, — кивнул я на липовую вывеску. — Скажите, его пациент добивается. Очень. Тот, который несколько дней назад отказался от процедур на улице…

Автоматчики обходили меня с флангов, забирая в безнадежно-смертельное кольцо. Они не оценили моих фразеологических изысков. Похоже, на спецкурсах боевой подготовки, где они обучались, русская словесность не была профильным предметом. Похоже, лучше перейти на более понятный им язык.

— А ну, отставить, мать вашу! Кто здесь старший? Я буду говорить со старшим!

Для объяснений со старшим мне хватило трех фраз.

— Не вы мне, я — нужен вашему командованию. Если сегодня вы меня (идeоматическая вставка)… ненароком пристрелите, не доложив по команде, то завтра вам (еще вставка)… придется пускать слюни перед начальством, которое вы видели только на портретах на политзанятиях. Ты (очень длинная вставка)… все понял, старшой?

Старший понял все. Правда, автомата не опустил. Я же говорю — не милиция.

Далее все закрутилось по обычной схеме: плотная шерстяная шапочка, натянутая по самый подбородок, машина без окон, молчаливые, как протухшая рыба, конвоиры, тычки автоматов под ребра, обшаривающие тело руки, лестницы, коридоры, двери. И наконец, голос:

— Вы хотели меня видеть?

— Вообще-то нет, но у меня нет другого выхода.

Ни молодой, ни старый, ни низкий, ни высокий, ни красивый, ни уродливый, в общем, типично никакой собеседник. Лицо открыто. Значит, либо надежно залегендированный легал, либо выпускать меня отсюда живым они не намерены.

— Я вас слушаю.

— Пришел торговаться.

— Торгуйтесь.

— Требуется жизнь. Что попросите взамен?

— О чем это вы?

— О жизни.

— Я вас не понимаю. Здесь база отдыха…

— А вы главврач, в бронежилетах медбратья, и в руках у них многозарядные автоматические клистиры. Это я уже знаю. Молчание.

— Я так понимаю, вы не рядовой, но и не маршал. И над вами чьи-то погоны висят. Если вы меня сейчас так и не поймете и случайно уроните с козырька больничного корпуса или накормите сальмонеллезной колбасой, с вас спросят. Я завязан в игре, превышающей масштабы вашей компетенции. Мне необходим разговор со стоящими над вами людьми.

— Что вы от них хотите?

— Всего лишь дожить до глубокой старости. Готов платить в любой валюте. Рублях, долларах, франках, тугриках, битах. Вас интересуют биты? Самая ходовая валюта. Биты информации. Ну не валяйте дурака, доложите наверх мои предложения.

Молчание.

Кажется, он просто боится взять на себя лишнюю ответственность. Доложить наверх о моем визите — значит, признать прокол в работе. В том числе и его, командира, прокол. Мало что умудрился упустить опекаемого человечка из-под самого носа, несмотря на стократное превосходство в силах, но еще и прямиком вывел его на базу! Это больше чем скандал. Это несоответствие служебному положению. Это должностная, если только должностная, смерть.

Может, проще списать незваного визитера в случайный расход? Дескать, наткнулся праздношатающийся гражданин на забор, перелез, оказался в запретной зоне, напоролся на сигнальную мину, колючку под напряжением или автомат охранника. Такое не часто, но случается. За такое спросят, но не так, как за умышленное проникновение на охраняемый объект. Несчастный случай. Только случай. Стихийное стечение обстоятельств. Тело сактировать, дело сдать в архив.

Немалый соблазн. Представить все в нужном свете не хитрость — накачать насильно водкой, бросить на проволоку, потом, когда дожди повымоют следы, а бездомные собаки обезобразят черты лица, найти тело, составить соответствующий рапорт. Кто станет копать глубже? А бравшие его ребята — свои в доску. Ни одного лишнего слова не проронят. Они тоже кушать и мягко спать хотят…

Похоже, именно так думал мой неразговорчивый собеседник. И так же, вслед за ним, думал я. Вероятнее всего, он отвечает за охранение, наружку и еще какой-нибудь из разряда оперативной работы пустячок. Значит, он знает не более чем кто куда пошел и откуда вышел. Величина, конечно, не из последних, но не стратегическая. Так, хорошо натасканная собака-ищейка может будку посторожить, тайник вынюхать, по следу провести, но знать, с какими целями прошел хозяин того следа, не может. В общем, кадр для меня бесполезный. И опасный. Приученный не столько думать, сколько действовать. Этот ради собственного благополучия и спокойствия может и угробить. Здесь лучше бы подстраховаться.

— На случай если вы надумаете замять дело, предупреждаю — информация идет по нескольким каналам. И где-то прорвется. Так что ваши необдуманные действия могут выйти за рамки просто халатности.

Пауза. Внимательное изучение моего лица.

Да не вру я. Не вру. Так и есть. И именно это у меня на лице и написано. Каллиграфическим, для дураков, почерком. Сам писал.

— Что мне следует передать по команде? Давно бы так.

— Только одно. Человек, перекрывший воду, просит аудиенции.

— Больше ничего?

— Больше ничего. Они поймут.

Глава двадцать пятая

Координатору доложили о ЧП. На одном из глубоко законспирированных опорных пунктов заговорщиков объявился незнакомец. Тот, который накануне ушел от наружки, охранявшей подходы к одному из помощников Президента. Объявился сам.

Незнакомец предупреждал о какой-то сантехнической неисправности.

— Что он сказал? Прошу передать дословно.

— Он сказал, что «человек, перекрывший воду, просит аудиенции».

Координатор затребовал Чистильщика.

— Как это понимать? — спросил Координатор. Он был политиком и знал далеко не все приемы и методы ведения тайной войны. Ему и не надо было их знать. Каждый человек не может знать все. На это существует аппарат исполнителей. Чистильщик задумался.

— Здесь может быть несколько вариантов. Или он капитулировал, или ведет какую-то свою игру, или является подставкой более серьезных сил, или… Я не готов ответить сразу.

— Что вы думаете предпринять?

— В первую очередь провести дознание, выяснить обстоятельства, с которыми связано его появление. Затем — лишить полномочий Командира базы. Незамедлительно. В дальнейшем — вывести его из игры. На базе провести полную замену личного состава. Для ведения дознания и решения судьбы Командира прошу чрезвычайных полномочий. Два следующих один за другим прокола вызывают подозрение. Без помощи со стороны опекаемый человек не мог уйти от замкнувшейся на нем слежки и тем более не мог выйти на известный строго ограниченному числу лиц объект. Один случай — случай. Два — закономерность. Закономерность — сигнал возможного провала. Плюс к тому проколы наружной охраны во время Акции… Я допускаю, что где-то в цепи, в ее верхних звеньях, происходит утечка информации. Командир базы вне сферы моей компетенции. Я могу разрабатывать его только с вашего согласия.

— Считайте, согласие получено. Оберегая всех, мы не можем сохранять каждого.

Командир базы не зря раздумывал над тем, чтобы уронить незваного гостя на колючую проволоку. Он не умел просчитывать ходы друзей и противников на полпартии вперед, потому и возглавлял только шпикоз, а не аналитиков, но интуитивно понимал, что от происшествия лично ему ждать добра не приходится. Правда, масштабы последующего «недобра» он явно недооценил. После случившегося провала заговорщики нервничали и поэтому, принимая решения, особенно касающиеся самосохранения, перестраховывались.

— Следует ли кому-то из моих заместителей, согласно требованиям незнакомца, встречаться с ним?

— Нет. В этом нет необходимости. С этим я справлюсь сам.

— Прошу докладывать об изменениях в данном деле, лично мне, не реже двух раз в сутки.

Глава двадцать шестая

Вначале, как и положено, меня стали бить. Били почему-то непрофессионально и оттого травмоопасно. У них что, специалистов этого дела нет? У них что, одни костоломы остались?

Я перелетал с кулака на кулак, подобно мячику в волейбольной через сетку игре. Один мою голову вбрасывал, другой глушил, третий ставил блок. Я падал, но тот, что начал, поднимал меня сложенными лодочкой руками от пола. Второй глушил. Третий ставил блок…

На пляже им бы цены не было. На пляже они могли бы держать подачу весь световой день. Без перерыва на купание. Лучше бы их в отпуск отпустили к теплому морю. Честное слово. Лучше бы им мяч в руки дали. Резиновый.

— Перекур.

Голова упала на пол. До следующего вбрасывания. Чего они добиваются? Запугивают? Но тогда лучше использовать хирургические и прочие известные специалистам инструменты вместо кулаков. Пытают? Но есть гораздо более эффективные и не столь грязные в смысле вышибаемых из носа крови и соплей методы. Хотят убить? Тогда почему не убивают? Тренируются? Но тогда явно не в боксе, а в каких-то неизвестных мне игровых видах спорта.

— Вставай.

Короткий удар ногой в пах. Я свернулся клубком, замычал от боли. Что же они делают-то?! Что же они силу не соизмеряют? Так ведь можно остаться и без… микрофона. Черт бы со всем прочим, что рядом с ним располагается!

От удара, от моих судорожно сжатых ног внедренный в мое тело «клоп», конечно, включился. Он же железный, ему же все равно, от каких нагрузок врубаться: давления прилежащих мышц или удара носка ботинка в мужское достоинство. Соответственно за полтораста тысяч метров отсюда включился магнитофон, протащил через звукозаписывающую головку несколько миллиметров намагниченной проволоки, зафиксировал мои мычания, всхлипы и стенания.

— Вставай!

Да встаю, встаю. Не надо так беспокоиться. Я и сам на этом холодном полу залеживаться не желаю.

Вбрасывание. Глушение. Блок.

Команда юношей в рубашках с засученными рукавами продолжает вести в счете. Я бы тоже в эту игру поиграть не прочь. Их головами. Да жаль, руки и ноги связаны. А может, и к лучшему, что связаны. А то у этой команды пару очков отыграешь, тренеры замену объявят, новые партнеры понабегут, со свежими, нерастраченными в спортивной борьбе силенками. Худо тогда моему, почти оторванному от плеч «мячику» придется.

— Вставай!

Новый удар ногой в согнувшуюся спину, в связанные и завернутые за нее руки. Хоть бы что спросили для разнообразия. А то бьют и бьют. Потом надумают вопрос задать, а я уже ответить не смогу.

Следующая технически безупречно исполненная серия.

Я теряю сознание. Натурально. Без симуляции.

Отяжелевшим, ни на что не реагирующим мячиком им играть скучно.

Перерыв.

Все-таки, похоже, меня просто забивают. Как случайно напакостившего бездомного, которого некому защитить пса. Тогда я возвращаться не буду. Тогда я лучше умру в отключке. По крайней мере это будет не так болезненно.

Но умереть в блаженстве беспамятства мне не дают. На мою голову выплескивается ведро ледяной воды, на моих палачей поток отборных ругательств.

— Кто приказал? Кто?.. Кто допустил?.. Как вы смели?.. Смирно!.. Мать вашу!.. Отвечать!.. Вашу мать!.. Ать… ать… ать… Кругом!.. Шагом марш! Арш… арш… арш… ать… мать…

Кто же это разливает такие сладкоречивые для меня речи? Кто, не боясь навлечь на себя опасность, одергивает зарвавшихся хулиганов? Откуда взялся этот ангел-хранитель? С небес? Или из находящейся за стенкой караулки? Боюсь, что из караулки. В добрых ангелов меня верить отучили. Жизнь отучила!

Палачи, топоча подошвами, покинули помещение. «Ангел» остался.

— Что же они с вами сотворили! Ая-яй! Ведь так можно убить…

Здрасьте-пожалуйста! Это, что называется, дальше ехать некуда! Похоже, меня здесь за случайного простака-недоумка держат, если такую навязшую на зубах репризу разыгрывают. Одни бьют — другие жалеют, третьи, которые первых и вторых сюда заслали, в ожидании руки потирают. Одни плохие, другие хорошие, третьи умные. А все вместе — незатейливая комбинация из чередований бьющего кнута и подкармливающего пряника злыдня и добряка следователей. Первого ненавидишь, ко второму ластишься, со вторым откровенничаешь.

А-яй, как низко меня здесь ценят!

А с другой стороны, как им меня оценить? Они же моей подноготной не знают. Вот и рубят по-простому, как в районной прокуратуре, по принципу кашу маслом не испортишь. Ну не поверю я в их топорно разыгранный спектакль. Что с того? Тем паче такие контрастные омовения, особенно когда в область лица, почек и органов продолжения рода, иногда надламывают и самых опытных бойцов. Все-таки когда долго бьют, поневоле начинаешь благоволить к тому, кто, ведя беседу, умудряется обходиться без посредства башмачных мысков и вымоченных в воде полотенец.

— Больше вас бить не будут, — сказал «ангел-хранитель». Сейчас, следуя сценарию, он должен добавить — «если вы ответите на несколько вопросов». В том смысле, что не вынуждайте нас на крайние меры. Но «ангел» сказал не по сценарию:

— Бить не будут. Допрашивать тоже не будут. Вы напишите все, что посчитаете нужным, сами. Вот ручка, вот бумага. Я зайду через час.

А вот это уже в мои планы не входило. Не для того я из себя живца изображал, чтобы умирать молча. Я хотел говорить. Мне надо было говорить. Мне надо было заставить их задавать себе вопросы. Только так я мог вынудить своих противников проговориться. Я ставил на вопросы. Я не был настолько наивен, чтобы надеяться в ходе получасовой душеспасительной беседы усовестить элодея до степени раскаяния. Это только в кино отрицательные герои успевают превращаться в положительных за сто двадцать экранных минут. В жизни на это уходят годы.

Мне нужны были вопросы. Возможно более детализированные. Из любого такого вопроса я смогу впоследствии выкристаллизовать кусочек правды. Спросив — каким образом я догадался о месте закладки заряда или от кого узнал о подробностях покушения, — они тем самым признают факт покушения. Ведь нельзя спросить о том, чего не знаешь!

Это если очень схематично. На самом деле таких лобовых вопросов не будет. Но будет масса других, которые суммарно, соответствующим образом выстроенные, точно укажут на степень осведомленности тех, кто их задавал. Ответы запрятаны в вопросах!

Только в одном случае невозможно дознаться до правды — когда никто никого ни о чем не спрашивает. В том случае, с которым столкнулся я!

— Я не могу писать, у меня разбиты пальцы.

— Мы не торопим.

— Я отказываюсь писать! Мне трудно сосредоточиться.

— Хорошо, тогда писать буду я. Говорит с ленцой, чуть не через зевоту. Психологически они все выстроили очень верно.

Долгое без опаски смертельного исхода избиение, демонстрация безразличия как к жизни, так и к показаниям подследственного (приспичило — на пиши, а нам с тобой заниматься охотки нет), и как результат его неизбежный страх упустить последнюю возможность сохранить здоровье. Короче, навязывание своей воли с одновременным обесцениванием предлагаемого товара. Базарный ряд за полчаса до закрытия рынка. И показная, ладно, можешь болтать, если трудно ручку держать, уступка в конце — цени доброту следователей. Кто в таких обстоятельствах откажется от разговора? Кто, оттягивая — момент возвращения баскетболистов-костоломов, не будет страдать многословием, вспоминая и подробно рассказывая о все новых и новых фактах.

Они попали точно в цель. Правда, в моем случае но совсем в ту, которую брали на мушку. Но попали!

И я начал говорить: длинно, путано, нарываясь на дополнительные вопросы, которых так и не последовало. Потому что если бы я просто молчал, меня просто бы били. На том и строился их расчет.

Диалога не получилось.

Получился монолог. Причем тупой монолог. Я нес всякую ахинею, сн молча выслушивал ее. Два болванчика — один с шевелящимися губами, другой с согласно покачивающейся головой. Вернее, один болванчик, а другой — просто болван, переоценивший свои силы.

— Все? — спрашивал собеседник, когда я замолкал более чем на две минуты.

— Нет, — отвечал я и снова, но чуть другими словами повторял то, что излагал ранее. Короче, сказка про белого бычка.

Он так же добросовестно прослушивал знакомую, из серии мало что видел, мало что слышал, но все готов рассказать, сказочку, делая пометки в лежащих на столе листах.

— Теперь все?

Далее тянуть волынку было бессмысленно.

— Теперь все!

Я проиграл.

Собеседник собрал бумаги и вышел. Ничего не объясняя.

За его молчаливым уходом могло последовать все что угодно: возвращение костоломов, слепой выстрел в голову из невидимой щели в стене, пожизненное заключение. Все — кроме освобождения.

Но последовало то, что я в своих предположениях даже не рассматривал.

Меня потревожили только через сутки. В помещение вошел свежий, которого я еще ни разу не видел, человек. Одно это уже было странно. Заговорщики не любят без крайней необходимости демонстрировать новые лица. Человек сел за стол, коротким жестом отослав всю охрану.

Неужели поклевка? Неужели изжеванный рыбьей мелюзгой живец таки привлек внимание крупной рыбины?

— Зачем вы явились к нам?

— Я уже говорил — предложить информацию.

— В обмен на что?

— На жизнь.

— Но, оставаясь на свободе, вы ее имели изначально.

— Увы, нет. Я стал слишком опасен своим старым хозяевам. Тому есть основания. Вопрос моей ликвидации — это вопрос только времени. Системе может противостоять только система. Например, ваша. Защитить свою жизнь в одиночку я не могу. Кроме того, для безопасного ухода мне понадобятся деньги. Очень большие деньги. И очень большие связи. Вы понимаете — хирургическая пластика, документы, визы, прикрытие, отвлекающие мероприятия. Я не желаю провести остаток жизни, прячась в глухой деревне, в чужом подполье, за кадушкой с квашеной капустой. Я хочу жить нормально. И даже хорошо. Так, как я это заслуживаю. Задачи подобных масштабов один человек решить не в состоянии.

— Допустим. Но тогда где информация? Я прослушал ваши показания. Они очень многословны, очень многозначительны и эффектны на слух. И еще они очень бесполезны.???Туликове??? бесполезны. Вы не сказали ничего сверх того, о чем нам и так известно.

— Товар по деньгам.

— То есть?

— Мне не предложили реальной цены, Я просил жизнь, а не это. — Я обвел пальцем собственную распухшую физиономию. — Дайте настоящую цену, тогда поговорим о товаре.

Незнакомец усмехнулся:

— В общем, логично. Настолько, что вначале я подумал так же. Я подумал, что туповатый исполнитель ценой предательства пытается выторговать себе сытую жизнь. Не такая уж редкая ситуация. Наверное, это объяснение меня бы устроило. Раньше. Но не теперь, когда положение вещей изменилось. Что-то я не слышал, чтобы крысы стремились вскарабкаться на тонущий корабль. С тонущего на берег соскочить — это сколько угодно. Это нормально. Наоборот редко. Только если это сошедшая с ума крыса. Или очень хитрая крыса. Или знающая то, чего не знает даже сам капитан.

Оправдана в подобной ситуации подозрительность? По-моему — вполне. К нам, после того как мы потерпели сокрушительный провал, переходит с победившей стороны человек, чтобы просить защиты. Тут только дурак не задумается.

Я задумался. Я очень задумался. И задумался не один. Я привлек к сотрудничеству специалистов. Разных. От актеров и психологов до лингвистов. И знаете, что они мне поведали? Что этот человек, — указал он на бумагу, — говорит много меньше, чем хочет сказать, что речь его заранее составлена, заучена и срежиссирована. И что режиссура эта сырая. Посредственная режиссура. В общем, если одной фразой — говоривший говорит не то, что думает, а думает не то, что говорит. Я привык доверять мнению специалистов. Итак, первый вывод — вы не тот человек, за которого пытаетесь себя выдавать. Но какой?

Тогда я попытался ответить на вопрос: что ищет незваный визитер, забираясь по собственной воле волку в пасть? Спасения? Как мы уже выяснили — нет. Информацию? Зачем? Судя по провалу, ею противник располагает в достатке. И знаете, какой вывод я сделал? Парадоксальный. Он ищет сотрудничества! Да, да — сотрудничества! Причем ищет не по собственной инициативе. Одиночка, влекомый корыстью, не способен ставить на кон свою жизнь в игре, не обещающей стопроцентного выигрыша. Одиночка, подчиняющийся коллективу, — вполне. Визитер пришел не жизнь спасать — дело делать. Дело, масштабов которого он, возможно, даже не понимает. Вы камикадзе. Вы камикадзе-парламентер. У меня челюсть от подобного вывода чуть не отпала. И отпала бы, кабы не отекла от побоев. Это же надо до такого додуматься! Впрочем, додуматься до другого, до того, что я действую на собственный страх и риск единственно с целью доказать наличие заговора, было еще невозможнее! Мой противник был свято уверен, что ему противостоят сплоченные пропрезидентские силы. Допустить, что их план развалил игрок-одиночка, он не мог. И уж совсем не мог вообразить, что, одержав победу, тот победитель явятся сдаваться на милость… побежденных.

— Я угадал?

Я молчал. Он, конечно, не угадал. Он попал точне-хонько пальцем в небо. Но он дарил мне шанс. Шанс на спасение. Я давно уже подозревал, что живым мне из этой переделки не выбраться. Я сам себя переиграл, загнав в безнадежную ловушку. Я шел менять свободу на информацию, а отдал только свободу. И вдруг такое везение! С обложенным волком-одиночкой церемониться не будут, а вот с представителем стаи — дело другое. Тут появляется поле для маневра. Главное, дать ему как следует увязнуть в собственных измышлениях. Главное, не пороть горячку.

— Похоже, к признаниям вы не склонны. Хорошо, поставим вопрос иначе — я тот самый «главврач», которого вы хотели видеть. Такая формулировка вас устраивает?

— Чем вы это можете подтвердить?

— Ну хотя бы обсуждением деталей прошедшей операции. Ведь вы были ее непосредственным участником? Я не ошибаюсь. Ведь это в том числе и вы «перекрывали воду»?

Вот она, поклевка. Вот она! Аж удилище дугой загибает! О таком леще я и мечтать не мог.

— О деталях может судить любой непосредственный исполнитель.

— Не каждый исполнитель и не о всех деталях…

Теперь не спешить. Теперь, обсуждая перипетии отыгранной партии, не сказать больше, чем допустимо знать среднего звена разработчику. Ведь в том числе и для этого он заводит столь скользкий разговор. Хочется ему выяснить степень моей осведомленности, чтобы по ней судить о моем месте в иерархической лестнице противостоящей команды. Он же не знает, что эта лестница в одну-единственную ступеньку. Он же в воображении целые лестничные марши городит, один другого круче. И разубеждать его в том я не стану. Как только он поймет, что за мной никого нет, что о противоправной деятельности заговорщиков почти ничего не известно, я умру. Жив я буду, только пока он боится встречных ходов победившего противника, пока он, как он считает, не владеет ситуацией.

Это, что называется, поймал удав свой хвост и слопал! Представляю, как он, бедолага, извелся в ожидании постпровальных репрессий, в ожидании, в общем-то, логичного добивания поверженного противника. А их нет как нет. С ума сойти! Слава Богу я объявился! Вот он и решил: раз не судят, значит, милуют. Не за так, конечно, за какие-то еще неясные услуги.

Тоже, видно, чересчур умный. Тоже в простые решения не верит, предпочитая многоходовые комбинации. Вот и докомбинировал, сам с собой сражаясь и сам себя побеждая. Я же говорю — мощный игрок. С таким такому же не совладать!

Дальнейшая беседа между ним, мной и моим микрофоном протекала в непринужденной и дружеской обстановке. Стороны обменялись полезной информацией по ряду интересующих их вопросов, после чего отбыли… А вот с «отбыли» как раз вышла заминка. Так просто отпускать меня никто не собирался.

— Считайте, что вы выполнили свою задачу. Вы навели мосты. Надеюсь, лица, пославшие вас сюда, смогут по достоинству оценить нашу готовность к взаимовыгодному сотрудничеству.

Наивный! Все лица в единственном моем распухшем лице располагались перед ним.

— Лично от себя хочу добавить, что подчиненные мне подразделения на сегодняшний день способны выполнить любые поставленные перед ними задачи вне зависимости от их направленности. Действуя на принципах профессионализма, мы не берем на себя функцию выбора цели, но только ее поражения. Я надеюсь, вы меня правильно поняли.

Я его понял более чем правильно!

Он не просто намекал на свою непричастность к политической стороне провалившегося покушения, он глазом не моргнув продавал свои услуги! По демпинговым, в связи со сложившимися обстоятельствами, ценам. Всего только за жизнь. Вот что значит профессионал! Предлагать партнерство на борцовском ковре, еще даже не выбравшись из-под туши только что вчистую разделавшего тебя соперника! Такое не каждому по силам! И не каждому по нутру! Похоже, ему действительно все равно, в какую сторону стрелять, лишь бы его умение соответствующим образом оплачивалось.

Уверен, за хорошую цену он в мгновение ока растерзает своих нынешних хозяев. Скорее всего на эту работу он и набивается. Нет лучшей проверки при смене «крыши», чем проверка кровью. Ай да ловкач!

А своим начальникам он доложит об успешно проведенных оперативных мероприятиях, направленных на выяснение степени провала предыдущей операции. Или о попытке перевербовки чужого агента. Или о многообещающей игре с использованием двойной вербовки. Или еще черт знает о чем. В любом случае ущучить его будет невозможно.

Предлагал свои услуги противнику?

Да, предлагал. Но исключительно с целью получения встречной информации.

Разгласил детали операции?

А кто бы без этого пошел мне навстречу? Доверие требует демонстрации встречного доверия…

Ну что тут скажешь — профессионал! Столько раз продавался и перепродавался, что достиг в этой процедуре совершенства. С какого бока ни зайди, не укусишь, а укусишь — подавишься.

— Надеюсь, вы сможете донести до своего начальства нашу беседу в максимально приближенном к оригиналу виде. Сами знаете, иногда даже неверно переданная интонация способна изменить смысл фразы…

Боится. За себя боится. За то, что из-за недостаточно красочного описания товара посредником сделка может сорваться. Великое же разочарование ждет его в будущем.

— Теперь о формах вашего ухода. Как я понимаю, доказательством, подтверждающим мою готовность к дальнейшим переговорам, должно служить ваше, в добром здравии, возвращение в родные пенаты? Вы достаточно много узнали, чтобы уйти отсюда живым в случае, если я веду двойную игру. Так?

— Справедливо.

— Что ж, лично я готов отпустить вас немедленно. Но не все в нашем аппарате разделяют мое мнение. Поэтому предлагаю компромиссный вариант. Вариант силового ухода. Так будет безопасней и вам, и мне.

Страхуется профессионал. Вкруговую. Пытается до завершения сделки две табуретки одной задницей удержать! Выгорит дело — обрубит с кровью и мясом старые хвосты, не выгорит — спишет неудачу на исполнителей. Мол, недосмотрели, упустили пленника ротозеи охранники. Ответит за халатность чужими головами — и снова на коне!

— Отсюда сбежать сложно. Из того места, куда вас должны впоследствии перебросить, тем более. Единственная возможность — дорога. Я постараюсь разработать удобный для вас план побега, убрать лишнюю охрану, окружить своими людьми. Будем считать это моим вкладом в общее дело…

Ах, уже общее дело? Уже даже так? Быстро он окраску меняет! Куда там хамелеону.

— Сопровождающие будут задействованы в плане?

— Будут. Но это ничего не значит. Действовать вы должны без бутафории, в полную силу. Иначе вам просто не сбежать. Предупреждаю, никаких игр понарошку. Вы все поняли?

Все я понял. Трупы ему нужны. Свои ли, чужие — неважно. Главное, чтобы побольше. Трупы придадут происшествию достоверность. И еще трупы не разговаривают. Не могут они рассказать, какие инструкции им давали накануне, о чем просили, что обещали. Молчат трупы. И тем удобны. Вали на них что ни вздумается. Проверить все равно невозможно.

— В заключение небольшая просьба. Хочу я того или нет, но наша встреча должна принести определенный позитив. Слишком долго я с вами беседовал, чтобы не узнать ничего. Мне надо доложить наверх какой-то результат. Лучше положительный. Иначе вас выведут в тираж до того, как я смогу вам помочь.

Это называется демонстрация заботы о ближнем. То есть обо мне.

— И еще, чисто по-человечески мне очень бы не хотелось, чтобы за вас снова взялись наши мордовороты-дознаватели. После бесед с ними свобода, боюсь, вам будет уже не в радость.

И под занавес скрытая угроза. Как же без нее! Это чтобы я долго не раздумывал. Для того, похоже, и били. Для сговорчивости.

— Прошу не более того, что вы вправе рассказать. Но обязательно детали, имена, адреса. Без них достоверности не будет…

Ай да волкодав! Он мало что страхуется, он еще на три круга страхуется! Теперь не то что его начальство, даже я сам не могу с уверенностью сказать, что он в действительности делает — предает или хитрым приемом добывает информацию. Вон как все завертел! Без бутылки цианида не разобраться.

Что бы мне оставалось делать, будь я в самом деле представителем противоборствующей стороны, как не начать стучать по мелочи? Задание практически выполнено, непоследнее вражье лицо перевербовано, до свободы рукой подать, и всего-то взамен надо хвостик информации отдать. Ну так обстоятельства сложились, что без этого весь хитромудро выполненный план рассыплется. Ну что лучше: часть потерять, чтобы целое спасти, или проиграть все вчистую! А тут еще в унисон логике тело подпевает, очень ему не хочется свои почки-печенки по новой под чужие кулаки подставлять. «Чего думать! — орет благим матом. — Отдать надо, что просят, а потом втрое хапнуть. Пока те кретины не пришли, с которыми вовсе торговаться невозможно». Ну как такому напору противостоять?

— Ладно, будут фамилии. И адреса будут. Договорились.

Хорошо, что адреса и фамилии эти будут чистой воды липа. Потому что реальных у меня, даже надумай я их сдать, нет. Один я как перст. Так сказать — агент-бомж. Только он об этом догадаться не должен. Поэтому адреса и персонажи мне надо придумывать такие, которые сразу проверить невозможно. Главное, время выиграть. Если, конечно, перевербовка и побег не фикция, назначенная Для развязывания языка упорствующего агента-перебежчика, а реальность. Но узнать это я смогу только в момент побега или… моей ликвидации. Очень бы хотелось надеяться на первое, но готовиться лучше, на всякий случай, ко второму…

— Тогда последняя просьба. Включите в контекст ваших признаний вот эти несколько фраз. — Мой собеседник показал и тут же сжег несколько написанных на бумаге предложений. — Вам это ничем не повредит, а мне крайне облегчит реализацию нашего плана. Нашего с вами плана. Уж будьте любезны.

Глава двадцать седьмая

Чистильщик подал наверх рапорт об имевшем место на спецобъекте происшествии. Единственный экземпляр рапорта, заключенный в опломбированный, со взведенным в боевое положение пиропатроном-самоликвидатором мини-сейф, под охраной специального курьера доставили Координатору.

Координатор прошел в комнату спецсвязи, закрыл похожую на люк подводной лодки дверь и взломал пломбы.

Рапорт квалифицировал происшествие как серьезное. Гриф «Особо серьезное» после проведения тщательного следствия был снят. Если бы положение было квалифицировано как угрожающее, в засвеченных подразделениях началась бы поголовная чистка.

Кроме того, Чистильщик докладывал о предпосылках перевербовки агента-перебежчика, к чему прикладывал выдержки его показаний, касающихся недавней неудачно проведенной Акции.

Чистильщик, в том числе ссылаясь на вновь поступившую информацию, настаивал на углублении операции «Эвакуация», для чего просил расширить список лиц, подлежащих жесткой проверке, вплоть до применения мер физического воздействия и специальных психо-тропных препаратов. Чистильщик продолжал подозревать утечку информации через перевербованного или внедренного в средний командный состав агента. Чистильщик не верил в случайный провал Акции.

Если не прятаться за расплывчатые, казенные формулировки, Чистильщик требовал новые головы. Обычно после применения физических мер или «сыворотки правды» последственного в живых не оставляли. Прошедший через ад допросов с пристрастием уже не мог считаться своим. Он неизбежно затаивал злость и обиду на бывших соратников и тем был потенциально опасен. В первую очередь Делу. Он признавался опасным, даже если продолжал служить верой и правдой. Он был опасен уже, одним тем, что мог быть опасен!

Координатор отчеркнул три фамилии. Этих людей он знал очень хорошо. Но других он знал еще лучше. Он не хотел зла ни тем, ни другим, но он не мог нарушать правил игры, в которой он тоже был не более чем пешкой. Координатор отдал своих друзей, потому что иначе поступить не мог. Потому что, выкорчевывая лес, невозможно думать о судьбе каждой отлетевшей от лезвия топора щепки.

В другой бумаге он отчеркнул фамилию Чистильщика и поставил подле нее вопросительный знак.

Глава двадцать восьмая

— Выходите!

Меня вытолкнули в полутемный коридор, предварительно пристегнув наручниками к здоровенному, под два метра, верзиле-охраннику, облаченному в скрытого ношения бронежилет. Да, такого далеко на себе не утащишь. Если это и есть забота о моем спасении, то большое спасибо спасителю, что он не пристегнул меня к африканскому слону.

— Топай.

С боков встало еще несколько с недвусмысленно засунутыми в карманы руками человек.

Поворот, еще поворот, темный тамбур и сразу дверца машины. «Волга», правда с бронированными стеклами и хитрыми замками, но в принципе самая обыкновенная легковуха. Не какая-нибудь, замаскированная под бензовоз или бетономешалку, а внутри больше похожая на банковский сейф, чем на средство передвижения, спецмашина.

В общем и целом, если не считать пристегнутого верзилы, транспортировка щадящая. Я бы на их месте перевозил подобный ценный кадр в связанном виде, в бронированном ящике, еще и предварительно накачав каким-нибудь мощным наркотиком. А тут все цивильно, как в каком-нибудь УВД или Безопасности. Так культурненъко возят разве только особо опасных рецидивистов или второсортных шпионов. Спецов обычно транспортируют по-другому. Хорошо, что они меня к подобной категории не причисляют. Или это работает план моего перевербованного сподвижника?

Поехали.

Согласно предложенному плану, через пятнадцать километров в нас должен был врезаться груженный ГСМ «МАЗ». Вспыхнувшие от столкновения горюче-смазочные материалы гарантировали роскошную дымовую завесу. Все прочее — отключение охраны, освобождение от наручников, уход в дыму и пламени (прямо дешевая оперетка с появлением и исчезновением Люцифера) — я должен был обеспечить собственными силами. В условленном месте сбежавшего меня поджидал автомобиль с вставленным в замок ключом зажигания. Да, чуть не забыл, под обивкой сиденья, по которому должно было елозить мое седалище, была спрятана заточка. Обивка будет надорвана, вытащить заточку особого труда не составит. В общем, как в примитивном детективе: бух — хвать — тык, тык — и готово.

Начало через пятнадцать километров. Но ничего из предложенного я делать не собирался. Не понравился мне план. Какой-то он был уж слишком эффектный. Со столкновениями, взрывами, дымами и полным отсутствием реальных гарантий. И разработчик его не понравился. Своей чрезмерной обо мне заботой. Черт его знает, что он задумал! Может, угробить меня при попытке к бегству, может, взыскан с кого за неудавшийся побег? Или что-нибудь еще более мудреное. Вписал же я в свои признания какие-то непонятные фразочки. А для чего вписал, как ни ломал голову, не понял. Чужая душа потемки. А такая черная душа вдвойне! А того, чего я не понимаю, я не принимаю!

Не люблю я быть бильярдным шаром в чужой партии. Все тебя колотят, толкают, стучат, в лузы роняют, а куш срывает тот, кто за кий держится.

Нет, не согласный я. Уж если и сбегать, то лучше по собственному сценарию и без этих кинематографических эффектов. Может быть, он и рискованней, и травмоопасней, доморощенный план, ко зато уж точно без свинцовых неожиданностей в область затылка в последний момент. Предпочитаю добровольный риск принудительной безопасности.

Сбегать я буду на четырнадцатом километре. Он сам указал это место, предложив начать отсчет времени побега с момента, когда машина проедет мост. А раз мост надо ПРОЕЗЖАТЬ, значит, он не маленький. И значит, под ним будет не самая маленькая река. Дай Бог, чтобы и не мелкая.

С первого по тринадцатый километр я усыплял бдительность охранников своим вяло-безразличным видом. В начале четырнадцатого, разминая затекшую спину, слегка подался вперед. Охранники меня даже не придержали. Кажется, я добился своего — их бдительность, успокоенная численным превосходством и смиренностью подопечного, задремала в мягких автомобильных креслах. Или это работает установка начальства?

В середине четырнадцатого километра я увидел мост. Самый обычный, в меру высокий, в меру ветхий.

Машина, не снижая скорости, влзтела в первый пролет.

— Слушать всем! Шеф изменил план. Работаем сейчас! — громко, уверенным тоном проговорил я.

Если охранники действительно назначены мне в помощь, то сейчас они смогут помочь мне лучше, чем потом. Хотя бы даже своей секундной растерянностью.

— Начали! — скомандовал я, краем глаза замечая удивленный полуоборот водителя.

Самым опасным для меня был охранник, сидящий справа. Начинать следовало с него. «Умение выделить из общей массы и обезвредить противников, представляющих наибольшую угрозу, отличает бой от драки», — объясняли мне когда-то в Учебке. Я хорошо усвоил тот материал. Не потому, что получил за него зачет, а потому, что до сих пор еще жив.

Своего самого неудобного противника я ударил в открытую глазницу оттопыренным пальцем правой ладони. Его сомкнутая на моем локте рука помешать этому не могла: Я не стал отсматривать результаты своей работы, я не дворовый драчун, которому важно, куда он посадил синяк противнику. Я боец. У меня нет на это времени. Я в минимальный срок должен нанести максимальное количество ударов. По возможности смертельных. Только так можно в одиночку победить нескольких противников. При этом по-настоящему успеть что-то сделать можно только в первую секунду. Вторую ты поделишь с врагом. Третью, если не успел сладить дело, он уже заберет целиком. На четвертой ты умрешь.

Все, что успел сделать я, я успел сделать в три секунды. Рывком бросив корпус вперед, я впечатал костяшки кулака в висок водителя и сразу же, возвратным движением — локоть в шею охранника, сидящего на переднем сиденье. Последний удар получился слабым, но его хватило для решения главной задачи — охранник уже не мог перехватить руль. Охранник обжимал ладонями свою травмированную шею.

Не обращая внимания на левого опекуна, дергающего меня за наручник, я резким движением завалил набок потерявшего сознание водителя. Его не успевшие отпустить руль руки завернули баранку вправо. Мне почти не пришлось его подправлять. Машина по плавной дуге устремилась к бордюру.

— Это такой новый план! — успел я прокричать в обезумевшие глаза последнему сохранившему боеспособность охраннику, прежде чем машина, пробив парапет ограждения, рухнула вниз.

И еще я спел упасть за спинку переднего сиденья, на мгновение раньше, чем это сделал пристегнутый ко мне амбал. Его облаченное в бронежилет навалившееся сверху тело должно было защитить меня от возможных повреждений.

Удар! Взрыв переливающихся на солнце брызг. Броски из стороны в сторону. Тычки. Удары. Наверное, так чувствует себя горошина в погремушке, которую трясет в руках младенец.

Погружаемся.

Теперь надо успевать действовать.

— Где ключ от наручников? — заорал я в самые уши охраннику. Но он молчал, неестественно свернув голову на сторону. Возможно, потом он придет в себя. Но потом мне это уже будет не нужно.

Выворачиваясь во вдруг ставшем тесным салоне «волги», я обшарил его карманы. Ключа не было. Вероятно, он выпал, когда нас крутило в машине. Конечно, можно попытаться сделать отмычку из подручного материала. Но вряд ли это возможно в данный конкретный момент. Салон автомобиля, погружающегося на дно реки, не лучшее место для технических экспериментов.

Черт возьми! Ну что же делать?

Вода стремительно заливала салон, подступая уже к ветровому стеклу. А мне еще надо открывать перекосившиеся дверцы! Где на все — и на то и на это — найти время? Как бы мне не остаться на дне этой речонки, на радость представителям местной трупопитающейся фауны!

Так что же делать?

Пять секунд на размышление!

Судя по угасающей яркости света, машина погрузилась уже метра на два. Воздуха осталось от силы сантиметров пятьдесят. И с каждой секундой воздушная подушка будет убывать. А жабры я с собой — ах какая досада! — не прихватил.

Так что же все-таки делать?

Я еще раз задрал вверх руку, наблюдая, как из воды поднимается блестящая цепь наручника, а за ней чужая рука. Рука, которая держит меня за глотку не хуже самой смерти. Собственно говоря, она и есть моя смерть. Рука, тянущая меня на самое дно, тянущая меня в вечность.

Проклятая рука!

Не думал я, что придется умереть от переизбытка влаги в дыхательных органах. Думал, от ножа. Или от пули.

От пули… Может, действительно от пули?

Распахнув пиджак ближнего ко мне охранника, я вытянул из заплечной кобуры пистолет. «Стечкин». Хорошее оружие. Достойное оружие.

Задирая пистолет над водой, я взвел затвор, дослал патрон в ствол.

Рядом, страшно отдуваясь, вынырнул очухавшийся охранник с переднего сиденья. Вынырнул, увидел дуло «стечкина» перед самым носом и по-быстрому занырнул обратно. Чудак-человек. Как будто до него мне сейчас.

Отыскав опору ногам, я выпрямился под потолок, вытянул наручники. Нет, я не надеялся перебить выстрелом цепочку. Слишком она прочна и слишком мала, чтобы это было возможно. Пули просто-напросто будут соскальзывать с узкой стали. А если и зацепят, скорее руку оторвут, чем перебьют стальную цепочку. Вот если бы была опора…

Руку оторвут?

А ведь оторвут. Оторвут. Подчистую оторвут!

Я перевел рычаг на стрельбу очередями. Так понадежней будет.

Я как можно выше поднял руку, скрепленную наручниками с чужой рукой, развернул пистолет и нажал на спуск. Быстрая очередь грохнула в уши. Десяток пуль, раздирая и кроша плоть, прошел через руку. Через руку моего персонального охранника. Они сработали подобно сверхбыстрой электропиле. Кровавая культя упала в воду, оторванная кисть свесилась в обруче уже не удерживающего меня браслета.

Я был свободен. Какой ценой — это вопрос, о котором лучше поговорить после. Глубоко провентилировав легкие уже перенасыщенным углекислым газом воздухом, я нырнул к левой дверце. Тщетно! Замок намертво заклинил.

Второй нырок.

Вторая неудача.

Мышеловка захлопнута, пойманную мышку топят в поганом ведре.

Еще.

Еще.

Во время очередного всплывания я чуть не сталкиваюсь головой с выжившим охранником. Вообще-то его надо было убить. Нет, я не испытываю к нему злобы, я только жалею кислород. Кислород, который он потребляет наравне со мной и которого слишком мало для двух человек. Против него лично я ничего не имею. Я против его легких.

Но теперь поздно. Теперь на это времени не осталось.

Я ухватываю его за воротник, вытягиваю на поверхность и, не обращая внимания на встречные удары, показываю на дверь. Он понимает меня. Он согласно кивает головой.

Мы ныряем вдвоем и, впихивая в щель дуло пистолета и еще какой-то металлический хлам, выдавливаем дверь.

Все. Свобода.

В отличие от него я не плыву сразу к поверхности. В отличие от него меня там ожидает не одно только спасение.

Пересиливая свои страхи, свои на грани безумия желания, я снова заныриваю в салон автомобиля. Снова туда, откуда я только что выбрался! Я сбрасываю мешающую одежду, я высасываю губами последние пузырьки воздуха, скопившиеся под крышей.

Пора.

Сильно оттолкнувшись, я плыву под водой, над самым дном по течению реки. Мне нужно отплыть как можно дальше. Так, чтобы меня нельзя было увидеть с моста. Мои легкие сжимает спазм удушья, перед моими глазами лопаются розовые пузыри. Но я продолжаю плыть, все более забирая к берегу. Все, больше невозможно, сейчас в мое горло хлынет вода.

Всплытие.

Нет, я не выскакиваю из воды пробкой. Я всплываю одними губами. Это надо уметь так всплывать.

Я делаю глубокий вдох и снова ухожу ко дну. Вряд ли кто-нибудь обратил внимание на легкий всплеск на поверхности воды. Вряд ли кто заметил мои пьющие воздух губы.

Дальше, дальше, еще дальше от моста. За поворот русла. Туда, где никто не видел падения машины с автострады в реку. Туда, где никто не бросится меня спасать. Где я сойду за отдыхающего или в крайнем случае за свалившегося по пьяной лавочке в воду прохожего.

Всплытие — вдох — нырок.

Всплытие — вдох — нырок.

Кажется, Довольно. Уже и город скоро кончится.

Ближе к берегу, на мелководье, недалеко от забора какого-то местного заводика, я в кучах придонного мусора нахожу обрывок проволоки, выгибаю из него примитивную отмычку и освобождаюсь от наручников. Отплываю метров триста, осматриваюсь и, уже не таясь, отдуваясь и разбрызгивая воду, саженками плыву к ближайшему импровизированному пляжу.

Я просто купаюсь. Я просто хороший пловец. Мне просто нечего делать.

Теперь выбраться на берег. Не спеша растереться чужим полотенцем, пока хозяин принимает водные процедуры. Может, он мой друг. Может, мы вместе пришли. Промокнуть волосы, бросить полотенце на траву и пойти в кусты. Ну например, чтобы выжать трусы. По кустам пройти до ближайших домов, заметить, где сушится постиранное белье. Желательно уже высохшее. Собрать. Все собрать, а не одну только рубаху и брюки снять. Исчезновение единственного комплекта вызовет больше подозрений, чем воровство всего белья. Всякий подумает: он что, голый был? И с соседней веревки прихватить.

Вот так.

А теперь, в относительно приличном виде, к ближайшему магазину, где деньги косяками ходят подле витрин, за которыми костюмы развешаны. Очень это удобно, когда все в одном месте — и что покупать, и то, на что покупать.

Глава двадцать девятая

Координатор перечитывал рапорты. Старые рапорты.

Ему не давало покоя недавнее происшествие с появлением возле режимного объекта постороннего лица. Оно не давало ему покоя с того самого момента, когда он узнал, что это лицо погибло при попытке совершения побега. Странного побега. Дающего не более одного шанса против десяти на спасение. Побега после перевербовки, после добровольной сдачи.

Тело утопленника все еще не нашли, хотя агенты наружного наблюдения, бывшие на мосту в момент аварии, в голос утверждали, что на поверхность реки никто не всплывал. Осмотр обоих побережий и опрос жителей подтверждали их показания. На песчаных отмелях, на илистых мелководьях, на загрязненных берегах никаких следов не обнаружено. Никто не видел выбирающегося из воды полуодетого человека, никто не слышал о таком от соседей. Никто не раздевал прохожих и не воровал штанов и рубах на пляжах.

По всем признакам беглец со дна реки не всплыл. Единственный уцелевший, с трудом откачанный охранник утверждал, что из машины они выбрались вместе. Но добрался до поверхности он один. Причем с легкими, наполовину заполненными водой. Задержись он хоть на секунду, и он бы утонул. Даже если представить, что беглец мог перекрыть его показатели вдвое, он и тогда не смог бы вынырнуть далее чем в десяти метрах. Река же просматривалась на добрые сто метров. Значит, он не доплыл.

И в то же время его тело не нашли.

Почему?

На этот вопрос было очень много ответов, от простейших — может, под корягу занесло утопленника, может, в омут затянуло — до многосложных. Координатор отдавал предпочтение последним.

Два происшествия с одним и тем же лицом в течение менее чем недели. Это много. Подозрительно много. Координатор не мог сказать точно, какую угрозу эта цепочка случайностей несет делу и лично ему. Но интуитивно он чувствовал, что опасность существует. И чем менее она понятна, тем более масштабной может оказаться на поверку.

И еще Координатор понимал, что людей, связанных с происшествием, надо выводить из игры. Даже если их явной вины не просматривается. Надеяться на лучшее можно, но исходить надо из худшего. Из того, что все эти приходы и побеги не случайны. Например, что тот перебежчик перебегал не к ним, а к кому-то, находящемуся среди них. Или, уже перебежав, узнал нечто такое, что заставило его предпринять обратную попытку.

Неясность истолковывается в сторону угрозы. В этом парном происшествии неясного было больше, чем очевидного.

Координатор принял решение.

В зоне происшествия ввести карантинный режим. Лучше раньше, чем позже. Пока возможная эпидемия не расползлась. Потом, завершив расследование, можно будет решить, лечить больное место или ампутировать,

Всех людей, завязанных в происшествиях, отстранить от текущих дел.

Все детали происшествий восстановить по минутам.

Кто куда пошел, с кем и сколько говорил, кого видел.

Поиск трупа либо улик, подтверждающих спасение беглеца, продолжать столько, сколько потребуется для установления истины.

Расследование обстоятельств побега поручить Чистильщику.

Параллельную проверку данного расследования поручить…

Глава тридцатая

— Ая-яй! — воскликнул водитель «звукозаписывающей» машины, когда я нагрянул к ним с проверкой, наблюдая мою распухшую физиономию, — Это где же вас так?

— С лестницы упал.

— Длинная, видать, была лестница… А у нас все хорошо. Все как вы говорили. От стрелки глаз не отрывали. Из салона только по нужде.

Немой уголовник согласно кивнул.

— Так что мы свое дело сладили. В лучшем виде. Очередь за вами.

Похоже, опасаются мои лохи, что их кинут, что машины не дадут или денег. Все поверить не могут, что за такую непыльную работенку кто-то способен отвалить такие деньжищи. Знали бы они истинную цену своих услуг. Знали бы, за сколько можно ту кассетку загнать. Здесь даже не сотней машин пахнет. Здесь полньм пожизненным миллионерским пансионом пахнет. Или скромной, без памятника и имени, могилкой. Это как повезет. Много бы нашлось покупателей хоть за ту, хоть за другую цену, чтобы тот товар заполучить. Но меня интересует единственный, главный — Президент. От такой кассетки его камарильи не отмахнутся.

— Тогда все отлично, ребята. Все в силе. Мое слово крепче гороху, — успокоил я своих не в меру разволновавшихся работников, забираясь в салон. — Вы, я вижу, тут обжились. Термосы, одеяла, музычка.

— А как без этого? Без этого нельзя. Мы же здесь сутки напролет. Без чайка горячего да музыки уснешь. А мы же понимаем… — радостно делился изнывший от молчаливого общения с немым напарником водитель. — Я на второй день и термосок сюда, и примус, и магнитофон, и посуду, и…

— Какой магнитофон?

— Новый, японский, со стереофоническими колонками. Ваш-то почти не работал. Так, хрипел еле-еле.

— Где?

— Что где?

— Магнитофон где? — просипел я, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.

— Так это, не знаю. У меня пацан его посмотрел, говорит, дерьмо магнитофон. Ремонту не подлежит. Морально устаревшая модель.

— Ну?

— Чего ну?

— Магнитофон где?!

— В мусор, наверное, выкинул. Да вы не расстраивайтесь так. Я же не знал. Я же понимаю. Я вам могу вот этот новый отдать. Японский, стереофонический…

Ну что его за это, убивать, что ли?

Сходили, конечно, мы к пацану, показал он нам мусорное ведро, в которое легла кассета ценой в пару миллиардов долларов, показал мусорный бак, на котором было в пору мемориальную доску колотить: «Здесь покоятся надежды нерадивого суперагента вкупе с несостоявшейся новой государственной политикой».

И на свалку мы съездили.

— Что ты? — хором вздохнули мусорщики. — Тут столько грязи с тех пор понасыпали и столько раз ее бульдозерами перепахали, что, будь даже твоя вещица из чистого золота, искать ее мы не возьмемся. Пиши пропало!

Не работай бы я в одиночку, я бы эту свалку с помощью Конторы перетряс, перещупал по миллиметру. Не то что старый магнитофон — газ из выпитой в прошлом году бутылки газированной воды отыскал бы! А так…

Можно, конечно, согнать сюда за наличное вознаграждение тысячу-другую студентов, но, опасаюсь, подобные масштабные поиски привлекут внимание не одной только рабочей силы. Боюсь, нагрянут сюда и мои недруги. И придется тогда перерывать свалку траншеями и окопами полного профиля, чтобы отразить их вооруженное до зубов любопытство.

Пропала кассета!

И для чего только меня по почкам колотили, и для чего только я в машине с моста падал? Зря колотили. Зря падал.

Плюнул я себе под ноги и пошел восвояси.

— Слышь, мужик, а машина как же? — забеспокоился, закричал вдогонку водитель. — И деньги вот еще, — показал на напряженно мычащего немого.

— Под вашими задницами машины и деньги ваши. Под обшивкой сидений. И доверенности и справки. Вы на них неделю дырки вертели. Работнички…

Сутки я пребывал в печали. Я бы и больше пребывал, если бы ко мне мои недавние друзья-приятели не подбирались. Вряд ли они поверят в мою смерть, пока мой утопший труп собственными глазами не увидят и собственными руками не пощупают. Ошибку я совершил, на победную кассету надеясь. Так бы, глядишь, организовал им подходящего утопленника и ушел вместе с ним в небытие. Правда, не знаю, ушел ли бы от Конторы. Скорее всего нет. Эти мое полное физиологическое досье имеют, вплоть до хромосомного кода. Этим туфту не подсунешь. Но хотя бы передышку выгадал. Устал я нападать и убегать без перерыва на обед. Жить устал.

Так, может, и не жить? Может, перестать?

Возможно, я и перестал бы себя жизнью мучить, если бы меня не заело. Если бы не понесло. Да что же такое, что я ни надумаю сделать — все против меня оборачивается. Или меня судьба выбрала в качестве образцово-показательного неудачника? Тогда я эти неудачи в одиночку тащить не желаю! Тогда я ими поделиться хочу. С недругами своими. Вот с ними я и поплакать вместе готов, и помереть. А в пустой комнате пулю в лоб пускать — это не по-нашенски. Их, пуль, в обойме, чай, не одна. Конечно, может, и моя есть. Но последняя. Самая последняя! Иначе я не согласен.

Для меня только одна форма самоубийства приемлема — вначале они, потом я! А если я сейчас в мир иной тихо отойду, кто им мои мучения припомнит? Кто спросит за все?

И дело уже не в спасении, не в конторском приказе, хотя черт его знает, что там в Конторе происходит и за нее или против нее я выступаю, тот приказ исполняя. Дело в принципе. Дело в том — кто кого,

Они — меня! Или я-их!

Глава тридцать первая

Я полез на рожон. Я уже знал туда дорогу. На хитроумные комбинации у меня не было ни сил, ни времени, ни желания. Это спец, над которым начальство висит, не может себе позволить неоправданного риска, а без роду и племени утопленник — сколько угодно. Утопленника Устав за руки не держит.

Два дня я пас место моего недавнего заточения и мост, с которого так неудачно, с точки зрения расследовавших ДТП гаишников, и так удачно со своей свалился несколько дней назад. Я искал знакомое мне лицо. Искал с помощью длиннофокусной оптики издалека, памятуя, что с не меньшим усердием разыскиваемые ищут меня. В соревновании, кто в кого первый пальцем ткнет, выиграл я.

Мне повезло больше.

Я отследил все показавшиеся мне подозрительными машины. Особенно с зашторенными окнами и матовыми стеклами. Не может же человек безвылазно в машине жить? Должен же он хоть изредка из нее выходить по надобности? Ну хотя бы для того, чтобы с женой увидеться, детей по головке погладить?

Должен.

Потому что не бывает легальных агентов без семьи. Тогда бы всех их можно было вычислять по печатям в паспорте. Круглый холостяк? Значит, либо импотент, либо разведчик. Выходи строиться. Это только мы, конторские, обходимся без домашней ласки. А также настоящих фамилий, биографий и мест работ. Мы особняком стоим. А эти — другое дело. Этим легалам без прикрытия нельзя.

Вот возле таковых прикрытий я их и стану отлавливать. Как волков подле логова. В конечных пунктах их автомобильных маршрутов.

Пятнадцать машин я отследил впустую. А вот шестнадцатая принесла мне удачу. Блеснули затемненные стекла, открылись бронированные дверцы, и вышел из-за них на свет Божий, да-да, он, мой допрашивавший меня враг-спаситель. И пошел себе ножками как обычный советский гражданин к обшарпанной двери подъезда.

А вы думали, спецы ходят сквозь барабанный бой роты почетного караула и шпалеры выстроившихся коридором телохранителей? Нет, обычно ходят. Они же не официальные генералы, коим охранный шум-тарарам по должности положен. Они же вояки ТАЙНЫЕ! Им к себе привлекать внимание нельзя.

Так что вполне может быть, что и у вас в соседях ходит какой-нибудь генерал-суперкиллер, настрелявший живого народу больше, чем другой охотник — зайцев. А вы ему про дела подъездные, про то, кто в какой квартире напился, кто с кем подрался, а кто окурками на лестнице сорит. А он вам в ответ — и не говорите, нет с ними сладу. Это ему-то. Да ему подъезд, дом, улицу, город средней руки от дебоширов-хулиганов избавить, что вам пол подмести. И даже быстрее.

Но нельзя! Высовываться нельзя. От простого, измученного коллективным бытом гражданина отличаться нельзя. Вот и приходится обходиться без излишеств — без телохранителей, спецтехники и т. п. демаскирующих роскошеств. Так, разве по мелочи: стекла на окнах пуленепробиваемые, хотя на вид совершенно обычные, один-два соседа из сослуживцев, бригада боевиков-охранников, расквартированная где-нибудь поблизости, бронерубашечка с бронетрусами, пистолетик сорок пятого калибра в потайном кармашке и краснокожий документик, а то и два еще более убойного калибра.

Хорошо быть тайным агентом-командиром. Но и плохо.

Потому хотя бы, что вот такой невоспитанный вроде меня супротивник запросто может в том подъезде к холодной стенке прижать. И в отличие от случайного грабителя с ним просто так не сладить. Он все заранее подготовит. И квартирку подходящую освободит, жильцов куда-нибудь по бесплатным билетам в цирк или в профилакторий отправив. И отходный путь. через чердак или окна протопчет. И о контрольном радиосигнале, который положено подать водителю, едва захлопнув дверь в квартиру, позаботится. Все продумает. Ничего не упустит.

Станет подниматься вот так вот тайный агент по лестнице после трудового дня, и услышит вдруг за дверью ссору-перебранку, и увидит, как дверь та настежь распахивается. Отступит вежливо в сторону, чтобы в чужую склоку не мешаться. А его хлоп по затылку резиновой дубинкой и волоком внутрь. И сигнал тут же, чтобы водитель ненароком тревогу не поднял.

Здравствуй, спаситель! Это ты меня с помощью багров и водолазов на дне реки искал? Так вот он я. Поговорим?

— Живой, значит, — первое, что сказал мой вынужденный собеседник, придя в себя. — Выплыл!

— Такие ребята, как я, не тонут. Состав не тот.

— Похоже, — согласился он, ощупывая затылок.

— Другие контрольные сигналы, кроме «Я дома», есть? Молчание.

— Это я к тому, что лишний шум в первую очередь во вред тебе. Мне уже терять нечего. Я уже утопленник. А тебе еще служить и служить. Ты вовремя кнопку не нажмешь, охрана налетит, меня повяжет. Хочешь не хочешь, мне придется показания давать. Правдивые. И зачем тебе это? Конечно, я при задержании могу случайно застрелиться, ну чтобы врагу живым не даться. Но это только усугубит. Тогда я информацию остановить уже не смогу. Ты же понимаешь, не по своей охотке я к вам шел, не по своей инициативе сбегал, не по своему желанию сейчас с тобой встречаюсь. Ну ведь раньше-то ты все правильно рассудил. Итак? Предусмотрены ли дополнительные формы связи?

— Через двенадцать минут я должен выйти в эфир повторным сигналом либо продублировать его телефонным звонком.

— Ну вот теперь я вижу, что ты расположен к беседе.

— Не кривляйся. Говори, что нужно.

— Пустяк. Имя и адрес твоего Куратора.

— А личной встречи с Господом Богом не требуется?

— В этом ты мне не помощник. Господь Бог не по вашему ведомству.

— Нет!

— Угрожать тебе пытками, смертью, здоровьем семьи, карами небесными, геенной огненной, я так понимаю, бессмысленно?

Он только криво усмехнулся.

— А покупать?

— Сколько?

Я же говорю, профессионал.

— Все, что ты имеешь.

— Не понял.

— Посуди сам. Ваша игра проиграна. То, что вас не гонят из-за стола, как ты понимаешь, объясняется не благородством победителя, но временной необходимостью. Не одни мы присели к тому столу. В отличие от вас, не у всех партнеров вместо тузов остались шестерки. И значит, партию следует продолжать. Но как только она завершится, а это будет очень скоро, кое-кому придется покидать игровое поле. Раз и навсегда. А навсегда, если не по карточным законам, это… навсегда.

Он согласно кивнул.

— Поехали дальше. Если кто-нибудь и сможет удержаться за колоду, то только тот, кто вовремя смекнет, кому надо карты сдавать. Неприятно, согласен. Но не надо было проигрываться. По мне — лучше некоторое время сильным игрокам колоду тасовать, чем с кладбищенскими червяками дружбу водить.

И чем раньше игроки проигравшей команды это сообразят, тем лучше для них. Цена услуг прямо пропорциональна времени их предложения. После партии козырными тузами не машут. Это я к тому, что, кто не успел, тот опоздал.

И, наконец, еще один нюанс. Допустим, ты отказываешься от сотрудничества. Допустим, мы, проявив благородство, оставляем тебя в покое. Хотя какое благородство может быть в карточной игре на интерес? Но допустим. Чисто теоретически. Мы ушли. Ты остался.

И что? Ты сможешь жить так, как жил до того? В покое и благоденствии? После двух таких, следующих один за другим, провалов? После того как начнется неизбежная охота на ведьм? Ты так наивен, что веришь в милосердие начальства, предпочитающего отдавать на заклание свои головы вместо чужих? Нет?

Тогда о чем мы разговариваем?

Ты же прекрасно знаешь, что последует после того, как мое тело не найдут. Ты же профессионал. Готов поставить свою челюсть против твоей зубочистки, что под тебя уже запустили «кротов». Не сегодня-завтра ты обнаружишь под своим ковром «клопов», а за бампером своей служебной машины — хорошо замаскированный «хвост». А потом начнут один за другим пропадать твои люди. Заметь, не молча пропадать, а с очень подробными перед своей кончиной покаянными речами. А потом очередь дойдет до тебя. Потому что за неуспех работы кто-то должен отвечать. Кто-то должен быть с краю.

Нам даже не придется тебя убирать. Это сделают твои коллеги, возможно, даже твои подчиненные. Им ведь тоже надо набирать очки.

— Ладно, хватит витийствовать! — оборвал он меня. — Ваши предложения. Конкретные.

— Ты передаешь нам информацию, касающуюся структуры и управления вашей организации, оперативные планы…

— Взамен благодарности и обещания не забыть в будущем моих услуг? Эта валюта не подходит. Рисковать мне придется сейчас, а получать дивиденды завтра. Это не предложение. Это блеф.

Он крепко стоял на ногах, мой противник, даже лежа со связанными за спиной руками на диване.

— А ты бы хотел письменный с нотариальным заверением договор и благодарственное письмо в твою профсоюзную организацию?

Ладно. Давай конкретно. В розницу. Раз невозможно договориться оптом. Ты сдаешь нам своего Куратора. Мы начинаем его разработку. Эта величина в отличие от тебя нас интересует. Ты — слишком мелок. Ради тебя не стоило городить такой огород. Как ты ни значителен, ты все же не более чем исполнитель. Руки. Нас интересует голова. Ну в крайнем случае спинной мозг.

Твой выигрыш — двойной. С одной стороны, ты подтверждаешь свое к нам доброе отношение действием, с Другой — с нашей помощью убираешь наиболее опасную для тебя фигуру. Если откуда-то против тебя и может исходить угроза, то только от Куратора. Замазав его, ты автоматически обеляешь себя. До разработки Куратора мы берем обязательства тебя не трогать. Дело против дела. Если мы понравимся друг другу, мы вернемся к этому разговору.

— Мне надо подумать.

— Девяносто секунд. Большего времени я предложить не могу.

— Тогда еще один вопрос. Не по теме.

— Валяй.

— Как ты ушел из упавшей в реку машины?

— А как ты думаешь?

— Я думаю, вы просчитали все заранее. В том числе и уход. Почти наверняка кто-то из наших рядовых бойцов работал на вас. Вероятнее всего, кто-то из тех, кого ты навсегда оставил в машине. Ты заранее знал точку побега, знал, кто и чем тебе должен помочь, ты отрепетировал на тренажерах свои действия, на дне тебя ждали аквалангисты с запасным баллоном…

Люблю иметь дело с умными людьми. Они так все хорошо объясняют.

— И еще я думаю, что все это придумал не ты. Ты просто «мясо». И еще попка, повторяющий то, что ему затвердили его хозяева. Это последняя наша встреча. В следующий раз я буду разговаривать только с хозяевами или не буду разговаривать ни с кем. Это мое условие.

— Я не против. Я передам твое условие. Но только после того, как ты назовешь имя. Имя! Осталось пять секунд!

И он сказал то, что не должен был говорить ни при каких обстоятельствах. Он назвал имя Куратора.

Все-таки он был только профессионал. Не более того. Он ставил жизнь выше чести. Потому что, потеряв жизнь, он уже не смог бы предложить на продажу свои профессиональные навыки. И тогда бы он не получил свои тридцать, или тридцать тысяч, или тридцать миллионов сребреников.

Глава тридцать вторая

К Координатору я приближался постепенно. Вернее, если быть до конца честным, не приближался вообще. Без толку. Так, больше изображал суету подготовки, чем работал. Слишком высоко сидел мой новый клиент. Все подходы к нему были надежно заблокированы официальной, положенной по штату, и неофициальной, из рядов заговорщиков, охраной. Я мог только наблюдать издалека за перемещениями его служебного автомобиля. Работой это назвать трудно. С таким же успехом я мог, не напрягая зрение, звонить его секретарям, чтобы узнать, куда и насколько отъехал шеф.

Мой примитивно-лобовой план, столь успешно сработавший на его подчиненном, здесь приказал долго жить. Не мог я ухватить Координатора за лацканы пиджака и, поколачивая натренированным на манекенах лбом по лицу (потому и план лобовой), справляться о его теневой деятельности. Потому что до лацканов дотянуться не мог.

Мог бы я его пристрелить откуда-нибудь издалека, но чего бы я этим добился? Мертвые уст не раскрывают и показаний не дают.

Единственной возможностью разжиться требуемой мне информацией было подвести к объекту «жука». Только для того, чтобы подвести, — надо к нему приблизиться. А как? Клиенты подобного ранга в городском транспорте, где в толкучке нетрудно запустить за воротник облюбованного гражданина не то что «жука», а целого слона, не ездят. Такси не вызывают. По вечерним улицам не бродят. Они вообще в одиночку не живут. У них даже возле постели горячо любимой супруги охранный пост оборудован. У них даже в туалете за унитазом взвод телохранителей хоронится в полном боевом облачении.

Ну ты скажешь — взвод!

Ну не взвод. Ну не за унитазом. Но все равно, без присмотра вверенное им тело охрана не оставляет.

Так уж не оставляет? Нигде и никогда?

Вот за этот вопрос я и зацепился.

А действительно, где объект бывает один? Где хватка телохранителей ослабевает?

Конечно, дома, в кругу семьи, на супружеском лохе. Наверное, в ванне и прилежащих помещениях. А еще? В гостях у престарелой мамаши? В кабинете вышестоящего начальника? В сауне? В больнице? На рыбалке? В объятиях любовницы?

Где еще? Да где угодно.

Нет, так, методом тыка, действовать негоже. Необходима система. Я должен обложить объект со всех сторон. Только так я могу отыскать потайную щелку, ведущую к нему.

Я взял большой лист бумаги и стал вписывать в него все подряд места, где может бывать современный человек. Все, которые только приходили в голову. Раковина на кухне, крыльцо, почтовый ящик, салон автомобиля, кладбище, вестибюль родного учреждения, школа, операционная, плях, театр, купе поезда, бассейн, церковь, стадион… И еще по меньшей мере пять тысяч пунктов. До самых безумных. Я трудился почти целый рабочий день. Я исписал лист с двух сторон и еще три таких же листа. Я даже не предполагал, что обыкновенный человек завязан на такое количество помещений. Я думал, он живет только в квартире и на службе. Я с ужасом смотрел на исписанные листы. А потом стал вычеркивать отдельные пункты.

Служба: крыльцо, вестибюль, коридор, кабинет, туалет… Мимо. Здесь его охраняют как нигде.

Дом.

Дорога.

Квартира любовницы.

Дома родственников и друзей.

Зрелищные и спортивные учреждения.

Вышестоящие кабинеты.

Сауны, бассейны, тренировочные залы, корты…

Профилактории, больницы.

Больницы…

Например, больницы.

На операционный стол его в сопровождении телохранителей, конечно, не потащат. В реанимацию тоже. Публичную клизму в присутствии вооруженных соглядатаев ставить не станут. Это дело интимное. В родильное отделение к жене в полном охранном составе не пустят.

Это уже ближе. Больница — учреждение стерильное. В больницу со своим уставом так просто не вломишься.

Вопрос: как угадать, когда он надумает в реанимацию ложиться? С помощью хиромантии? По линии жизни на ладони?

А если не так трагически? Если без тяжких телесных повреждений? В какие еще кабинеты захаживают наши власть предержащие руководители? Терапевтические? Ухо-горло-нос? Кожно-венерологические? Стоматологические?

Стоматологические — точно! И много чаще других. Кариес штука не редкая. Это не какой-нибудь инфаркт или сифилис. Сердце ну или там другие органы, на которых болезнь вызревает в человеческом организме, пребывают в единственном числе, а зубов — тридцать две штуки. Соответственно вероятность приболеть ими в тридцать два раза выше!

Стоматология — вот ключ к решению проблемы! В зубосверлильном кресле клиента брать надо! И никак иначе!

Поликлинику, где практиковали подобных высокопоставленных больных, найти труда не составило. Не районная поликлиника. Не одна из многих. Посмотреть па карточку больного не без помощи мужского обаяния и мелких, на крупную сумму, подарков тоже удалось. Чуть сложнее дело обстояло с лечащими врачами. Всякий мне не подходил. Мне врач с положением нужен был. И с червоточинкой.

Пирамида положений определилась быстро. Всего-то надо было по коридорам пройтись. Заведующий отделением, первый заместитель, второй заместитель и пр. С червоточинкой предстояло повозиться. Пороки в отличие от должностей на табличках подле дверей не вывешивают.

Пришлось скоротечно влюбляться. Пришлось заводить романы с медсестринским составом поликлиники. Сестры немало чего интересного могут порассказать про своих старших коллег. Если, конечно, доверяют собеседнику.

От медсестер я перешел к замам по материально-техническому снабжению. Далее — к бухгалтерам. Это только кажется, что чем элитарнее учреждение, тем оно благополучнее в смысле злоупотреблений. Как раз наоборот. Приближенность к высокому начальству, ощущение вседозволенности развращают. И потом в этих учреждениях, в отличие от обычных, назначенных для простых смертных, действительно есть что воровать. Быть у воды да не напиться? Рассказывайте мне!

Закончив со служебной деятельностью, я перешел к личной и окололичной жизни. Тоже, кстати, небезынтересной.

Потом к хобби, привычкам, привязанностям и другим порокам.

Потом к ближним и дальним родственникам.

Потом к тайным устремлениям.

Нет, я бы у таких врачей предпочел не лечиться. Здоровье дороже престижа. Мелочиться я не стал и занялся сразу главврачом. Оно и понятно — чем выше сидишь, тем больше следишь. Пороки — это лишь продолжение возможностей.

Ссылаясь на больные зубы, полумифических знакомых и перегруженный чуждыми дензнаками кошелек, я быстро договорился о неофициальном приеме. Закрытые учреждения — это миф для безденежных простаков. Если вы имеете пару кочанов недозревшей, в смысле зеленой, «капусты», вы можете не то что пломбу, даже сердце на другое поменять. Даже свое хорошее — на чужое плохое. Если вам так хочется.

В поликлинику я, конечно, не пошел. И в частный, оформленный на имя родственников жены кабинет тоже. Мне этот стоматолог на моей территории нужен был. Мне кабинет на дом, точнее на временно снятую квартиру, доставили. За дополнительное вознаграждение, естественно. В комплекте. Кресло, бормашина, стерилизатор и медсестра с санитаркой.

Санитарку с медсестрой я отослал. А с главврачом пообщался.

Он меня в кресло усадил и попросил рот раскрыть. Я раскрыл. И минут сорок не закрывал, все ему про его жизнь рассказывая. Про то, что вкладыш у него в дипломе липовый, зато купленная по подложным документам трехкомнатная квартира в центре Москвы натуральная. Что сынок его работает в одной мафиозной группировке, сбывающей в периферийные больницы бывшее в употреблении медицинское оборудование. Кстати, бывшее в больнице его многоуважаемого папаши. Что не далее как три года назад один пациент того доктора скончался от внесения инфекции в результате оказания ему скорой стоматологической помощи в домашних, не соответствующих медицинским требованиям условиях. Дело с трудом замяли. Между прочим, как — тоже вопрос небезынтересный. На этом фоне о мелких прегрешениях — вроде завышения расходных сумм на медикаменты, необоснованного списания дорогостоящих препаратов, приема на работу людей с не соответствующей должности квалификацией, отпуска на сторону наркосодержащих препаратов, шашней с младшим медицинским персоналом и пр. — можно даже не вспоминать. Если, конечно, доктор сумеет проявить достаточную сообразительность.

— Что вы хотите с меня получить?

— Единовременную дружескую помощь.

— Деньгами?

— Медицинскими услугами.

— Конкретней можно?

— Мне надо поставить пломбу.

— Вам?!

— Нет, одному вашему пациенту.

— Можно узнать какому?

Я показал ему написанную на листе фамилию.

— Вы с ума сошли!

— Не более вас, когда вы продали новый импортный стоматологический кабинет на вес, по цене металлолома.

— Зачем вам пломба в чужом рту?

— Это наш с ним маленький секрет. Вы, конечно, можете отказаться, но тогда я не могу обещать, что не оброню листочки с пересказанной вами информацией, прогуливаясь где-нибудь возле городской прокуратуры. Я очень рассеянный человек. Я всегда что-нибудь теряю.

С другой стороны, вы можете согласиться. И тогда получите еще одну квартиру в центре, но уже, скажем, Будапешта. С перспективой вида на жительство. Зачем вам растрачивать свои таланты в стране, где их все равно не оценят по достоинству? Если, конечно, я не помогу.

По-моему, вам предлагают очень выгодную сделку — временная пломба против постоянных свободы и процветания. Согласитесь, лучше работать зубным техником в Венгрии, чем лесорубом в Нарьян-Маре, причем в одной бригаде с собственным сынком. Ну как, мы договорились?

— Все-таки я никак не пойму, что вам дает эта пломба?

— Спокойствие за здоровье хорошего человека. Такое объяснение вас устраивает? Да успокойтесь, я не собираюсь отравлять его таким изысканно-романтическим способом. Для этого я бы нанимал не вас, а его повара, или официанта, или просто мужика с топором за пазухой.

— Ну допустим. Но как это сделать технически? Ждать, когда у него заболит зуб?

— Зачем? Наш врач, если ему не безразлично здоровье пациента, не должен плестись в хвосте болезни. Наш врач должен опережать ее. Нам с вами не безразлично здоровье нашего пациента? Тогда вызовите его на профилактический осмотр, найдите дырку и поставьте пломбу. А лучше пять пломб и среди них одну нужную.

— А неожиданный вызов не болеющего пациента в поликлинику не покажется странным?

— Вы быстро ухватываете суть. Кажется, я был не прав, предлагая вам квартиру в Будапеште. Вам надо покупать квартиру в Женеве, поближе к организации всемирного здравоохранения. Только там вы сможете проявить себя в полной мере. В паре с сынком.

— Перестаньте юродствовать! Говорите по делу.

— А по делу вы не будете вызывать одного пациента в поликлинику. Вы будете вызывать всех пациентов. Тогда никто ничего не заподозрит. Вы что, не способны придумать подходящей причины для того, чтобы поковыряться у своих подопечных в зубах? У вас отшибло фантазию? Ну в конце концов скажите, что произошло чрезвычайное происшествие, что кому-то из высоких пациентов по ошибке вместо особовалютной импортной пломбы поставили цементную отечественную. Что по этой причине здоровью пациента угрожает смертельная опасность. Что местный цемент несовместим с номенклатурной должностью больного. Что вы в панике и вынуждены провести поголовный осмотр. Мне вас надо учить стоматологическим премудростям?

— Значит, если я соглашаюсь сегодня?..

— То завтра к вашему достатку прирастает три квадратных метра импортной жилплощади. Можно в долларовом эквиваленте. И так — в арифметической прогрессии, вплоть до дня установки пломбы.

— Пломба, конечно, ваша?

— Конечно. И еще одно условие. Мне надо присутствовать при лечении. Лично. Например, в качестве медбрата. Мне надо посмотреть на пациента. Мне надо быть уверенным, что вы не перепутаете пломбировочный материал.

Но, как я уже говорил выше, вы можете отказаться. У нас в стране свобода вероисповедания. И очень гуманный Уголовный кодекс. Что для вас, возможно, даже более важно.

— Да ладно вам! Я согласен. Вынужденно согласен.

— Тогда разрешите откланяться.

— А зубы?

— Ах зубы? Нет, спасибо. Не хочу, чтобы вы, случайно сверля зуб, просверлили мне голову. Навылет. Вы потом скажете, что дупло оказалось очень длинным. А мне придется сквозняком в мозгах мучиться. А я сквозняков боюсь…

Через три дня в зубе у интересующего меня пациента была поставлена пломба. Моя пломба. Под моим личным присмотром.

Цена этой пломбы была велика даже по меркам этой закрытой поликлиники. Цена у нее была как пятилетняя зарплата всех работников этой поликлиники. Но цена соответствовала материалу, из которого она была изготовлена. Пломба была «живая». Она подпитывалась энергией химических реакций, вызываемых соприкосновением ее оболочки со слюной (для чего дупло не было запечатано наглухо), и передавала на приемник все то, что говорил или даже шептал человек, в зубах которого она завязла.

Пломба была миниатюрным микрофоном. Единственным его недостатком была недостаточная мощность. Из-за этой технической недоработки в ближайшие дни мне предстояло, словно собачке, посаженной на поводок, следовать за своей пломбой, удаляясь не далее чем на девятьсот метров. Ну да в условиях города это нетрудно. Это не в чистом поле, где всякий человек за версту виден.

А стоматолог опасался, что я отравлю его пациента. Чудак. Он мне живой нужен. Мыслящий. Говорящий. Свидетельствующий.

Глава тридцать третья

Координатора вызвало облеченное властью Лицо. Четвертый раз за все время с начала разработки Акции.

— Все, — сказало облеченное властью Лицо. — Деятельность сворачиваем. Полностью. Что можно было сделать, вы сделали. Дальнейшее продолжение работ следует признать нецелесообразным. Оно принесет один лишь вред. Это не только мое мнение. Постарайтесь смягчить возможные последствия.

— Но в деле остались неясности, которые, боюсь…

— А вы не бойтесь. Вы свою работу сделали. Дело закрыто. Давайте к нему больше не возвращаться. Технические детали прошу решить самостоятельно. Сколько времени вам понадобится на окончательную урегулировку вопроса?

— Две недели.

— Хорошо. Две недели. Вы свободны.

— Спасибо.

На листе против шифроимен участников заговора Координатор расставил галочки.

Первая галочка встала против фамилии Чистильщика.

Координатор очень сожалел, что поспешил, что не за понюшку табака отдал нескольких своих друзей. Он поторопился всего на несколько дней. Но кто мог знать, что операция завершится так быстро. Так неожиданно. И так странно.

Координатор открыл календарь и наметил встречи со всеми участвовавшими в заговоре Руководителями. Первую встречу он назначил через час. Две недели были не таким большим сроком, чтобы откладывать дела на завтра.

Глава тридцать четвертая

Две недели Координатор, сам того не зная, давал показания. Он говорил много и часто. Такая у него работа. Из тысяч слетающих с его губ слов мне были полезны лишь отдельные. Они попадались не часто, как золотые самородки в сотнях тонн перемытой пустой породы. Но Цена им была такая же. Золотая цена. Кроме того, что Координатор говорил, он еще и слушал. И вместе с ним слушал я. Слово к слову, предложение к предложению собирался золотой запас информации.

Иногда голос Координатора пропадал. Совсем. Скорее всего когда он заходил в экранированную спецкомнату. Там он вел самые свои конфиденциальные разговоры. Туда я своими электронными ушами пролезть не мог. Но даже того, что говорилось вне пределов защищенных помещений, хватало с избытком для доказательства существования заговора.

Возможно скрыть информацию при фрагмеятальном подслушивании, но при тотальном, ведущемся круглые сутки, — безнадежно. Правда все равно вылезет наружу. Как шило из мешка. Из двух фактов, упомянутых в двух разделенных десятками часов и сотнями метров разговорах, можно, умеючи, вывести третий, уже не такой безобидный, как первые два. Главное, знать, что ищешь.

Я знал, что ищу. И умел искать. Медленно, по волоконцу я налеплял на скелет заговора столь недостававшее мне мясо — фамилии, адреса, события. Связочку к связочке. Мышцу к мышце. Хрящ к хрящу.

Заговор облекался в плоть.

Единственной гарантированной возможностью пресечь утечку информации — прекратить свою противоправную деятельность, залечь на дно — заговорщики воспользоваться не захотели. Или не смогли. Возможно, они просто не допускали, что кто-то сумел дотянуться до таких верхов, и я, оторвавшись, оказался в «мертвой зоне». Возможно, руководившие заговором политики прокалывались на элементарном незнании основ конспирации. Ведь они не были профессиональными разведчиками и не владели, искусством самоцензуры. Они не умели запоминать то, о чем, в каком контексте и какими словами говорили вчера, позавчера или неделю назад. А может быть, неудавшимся заговорщикам так поджарило пятки, что о стопроцентном соблюдении мер безопасности разговор уже не шел. Как говорится, не до жиру — быть бы живу.

В любом случае на мои микрокассеты шла информация от которой всякая служба Безопасности пришла бы в крайнюю степень возбуждения. И в состояние повышенной боевой готовности. А если приплюсовать сюда все то, что я узнал ранее, да помножить на голоса, которые звучали на кассете, то бомбочка выходила сверхубойная. Мегатонная бомбочка! Термоядерная! Это уже не мои субъективные «измышления». Это личные, пусть и не добровольные показания лиц самых высоких эшелонов власти. Их оспорить невозможно. И затереть невозможно на уровне среднего командного звена. Фигуры подобного масштаба выходят за пределы их компетенции. Решения по ним могут приниматься только с ведома Первого. Скрыть от него информацию, касающуюся заговорщиков, — значит, вместе с ними вступать в сговор, направленный на свержение ныне существующего законного правительства, на физическое устранение его главы. Дальше ехать некуда. Дальше только открытый вооруженный мятеж. Если он до сих пор не произошел, значит, остались какие-то силы, стоящие за Президента. И, значит, ему и, значит, мне есть на кого опереться.

Все. Шаг до финиша. Окончательного финиша. Выше лезть некуда! Теперь или пан, или окончательно пропал. Причем не один «пропал». А вместе с Первым. Вместе со своим Верховным Главнокомандующим.

Теперь недолго. Теперь остались мелочи. Предпродажная подготовка. Помещение картины в подобающую ей раму. Тара.

Обычно в нашей епархии наведением окончательного лоска занимается начальство. Это их обязанность — разрозненную, шероховатую, порой с запахом пота, крови и пороховой гари информацию, поступившую от агентов, превращать в красивые, а главное — понятные тексты, изложенные на опломбированной, «в одном экземпляре, после прочтения уничтожить» бумаге или в словесные, с указочкой, картами и таблицами доклады.

Увы, в этой операции у меня, кроме меня, начальников не было. Поэтому над рапортами-докладами пришлось корпеть самому.

Несколько дней я, словно первоклассник, решающий задачу за пятый класс, изгрызал наконечник авторучки, пытаясь привести добытые мною сведения в удобоваримый для непрофессионалов вид. Строго говоря, я писал два рапорта. Один, победнее — для президентской безопасности. Другой, побогаче — лично для главы государства. С помощью первого я намеревался, если не изобрету других способов, обеспечить себе высочайшую аудиенцию. Второй рапорт должен был все и вся поставить на свои места, а кое-кого и к стенке. Во втором рапорте я не скрывал ничего.

Все факты, начиная от первых тревожных догадок, вызванных проработкой источников открытой информации, и кончая последним разговором Координатора с неизвестным, но, судя по обращению, не последним в стране лицом, я выстроил в хронологическом порядке. От А к Я.

Там было все — дестабилизация регионов, устранение неугодных, мешающих заговорщикам лиц, тюремные бунты, преследование агента, ведущего расследование (то есть меня, но в рапорте в третьем лице), тренировочные лагеря, Акция… Там была даже Контора. Скрывать ее от человека, который о ней знал, смысла не имело. Отдельной строкой — люди, оказавшие, в том числе ценой собственной жизни, помощь мне и, значит, помощь ему.

Рапорт получился похожим на многостраничный приключенческий роман. Только с цифрами, числами, адресами, фамилиями. Ну уж как получился. Из песни слова не выкинешь. А если выкинешь, это будет уже совсем другая песня.

Все материалы я перегнал на микропленку, а сам доклад с приложением оригиналов документов, магнитофонных записей и т. п. вещественных доказательств укрыл в надежном месте. Их я постановил передать только Президенту и только после личной встречи. Из рук в руки.

Я все еще не исключал возможности, что меня пристрелят или ошельмуют где-нибудь на пороге самого высокого в стране кабинета. Точнее, сейчас я это не исключал в еще большей степени, чем раньше. Я не хотел за просто так терять информацию, которая единственная гарантировала мне доверие Первого. Я не мог надеяться на авось. То, что я обогнал всех на финишной прямой, еще не значило, что я не споткнусь и не переломаю себе ноги в сантиметре от той финишной ленты.

Финиш — это когда за чертой. До нее мне следует бежать в полную силу. Слишком многие на моем веку спецы проиграли именно из-за того, что выиграли. Слишком рано они расслабились. Слишком рано ослабили хватку. Я не хотел повторять их судьбу. Я хотел преодолеть эти последние сантиметры. И желательно живым.

Рапорт был закончен. Последняя точка поставлена. Осталось наложить на него резюме. Его резюме. Осталось доставить рапорт на стол Президента.

Теперь, когда я имел полный набор доказательств, это было сделать проще. И одновременно сложнее. Ставки в игре возросли. Раньше я был только информатором. Теперь я располагал документальным подтверждением своих предположений. Цена моей головы выросла тысячекратно. Цена моей головы стала равна цене голов заговорщиков. Эта была не та плата, которая их устроит.

Как только я мелькну на подступах к Президенту, как только они узнают, с чем я к нему иду, они спустят на меня всю свору. Всю, до последней беспородной дворняги.

Именно поэтому мне надо снизить число посредников между мной и Президентом до минимума. Чем меньше будет людей, передающих информацию, тем меньше шансов, что она уйдет на сторону. Веревки рвутся в местах перевязки.

Я снова обложился бумагой. Я снова применил прием, использованный при поисках подходов к Координатору. Я начал отмечать места, где предположительно может бывать Президент.

Спальня — ванна — кухня — туалет — машина…

Моя задача усложнялась тем, что в своих расчетах я должен был учитывать не только самого Президента, но и его ближайшее окружение: жену, детей, близких родственников, вхожих в дом помощников. Это были посредники первого круга. Они тоже захаживали в спальни — ванны — кухни — туалеты, они тоже ездили в машинах. Отсюда количество мест посещений вырастало в геометрической прогрессии. Вычерчиваемые мною таблицы напоминали картину взрыва. Точка в центре и расходящиеся по кругу, увеличивающиеся в объеме волны выброшенных газов. Человек цеплялся за человека, помещение — за помещение.

Я боролся с разрастающейся «географией», как средневековый рыцарь с напавшими на него варварами. Я был сильнее. Но варваров было больше. Я пал в неравной схватке.

Нет, так нельзя. Надо начинать с Президента. Лично. А уже потом переходить к окружению, составляя на каждого свою схему. Ссыпать все в одну кучу — дело безнадежное.

Спальня — ванна — кухня — туалет — машина…

А если расширительно? Спальня: кровать, тумбочка, зеркало, бра, выключатель, подушка… На первый взгляд подобная деталировка бессмысленна — при чем здесь подушка? Мне на подушке с Президентом не встречаться. Но, с другой стороны, я ведь ищу не место встречи, а ход, ведущий к собеседнику. И подсказать его может именно деталь. Да хоть та же подушка! На которой Президент, между прочим, лежит каждый вечер. Ухом лежит!

Кстати, любопытная мысль, которую не помешает запомнить.

А что еще есть в спальне?

И я начал состазлять новые тысячепуиктные списки.

Дверь. На двери ручка. В ручке болт. На болту гайка. Но уже с другой стороны двери…

Каждый список я прорабатывал отдельно. Каждый пункт обдумывал самьм тщательным образом.

Лампочка. Допустим, лампочка. Допустим, она перегорела. Кто ее меняет? Домашние? Едва ли. Скорее всего приглашенный электрик. А какой электрик? Специальный или жэка, обслуживающего дом? Ведь кто-то должен обслуживать дом, даже если он и правительственный, Наверное, все-таки специальный, получающий зарплату в Безопасности. Или у них весь жэк специальный? От Безопасности? Наверное, так. Это мы узнаем. В любом случае, откуда берется лампочка, которую ставят взамен перегоревшей? Из магазина? Или из жэка? А откуда берет жэк? Со склада? И где тот склад? И откуда на него поступают лампочки? С другого склада или с завода? И где находится этот завод?

Так по цепочке все ниже и ниже, туда, где контроль сил Безопасности ослаблен. Глядишь, и в спальне Президента вкручена лампочка с «жучком», который передает информацию, но не радиоимпульсом, который можно засечь, а например, по проводу подходящей электросети. Возможно такое технически? Честно говоря, не знаю. Но почему бы и нет?

Зафиксируем как черновую идею.

Или, допустим, батарея центрального отопления…

Что вы говорите? Что это безумная работа — обмозговывать каждый предмет, который может оказаться в каждом из сотен помещений, где может оказаться (а может и не оказаться!) Президент? И я то же самое говорю. Безумная. Только у нас вся работа такая.

А как, скажите, иначе можно отыскать подходы к человеку, опекаемому армией профессиональных ищеек? Они ведь тоже каждую вещицу исщупают на предмет ее потенциальной угрозы. Тут кто большую усидчивость проявит, тот и выиграет.

Поехали дальше. Зажим на гардине, удерживающей штору над окном…

После многочасовых выбраковок я сузил список до ста двадцати семи пунктов. Оконное стекло, домашняя кошка, телевизор…

Оконное стекло можно попытаться прострелить с помощью специальной, усиленного боя винтовки. Окно придется выбирать второстепенное, где бронезащита пожиже. В пулю вложить микросообщение на магнитной проволоке или другом динамически устойчивом носителе. Пулю, конечно, будут осматривать криминалисты из службы Безопасности. Они обратят внимание на постороннее вложение, прочитают «информашку», передадут ее Хозяину…

Кошку можно выманить «на кавалера» куда-нибудь на дальний чердак, нашпиговать аппаратурой и живой и здоровой вернуть хозяевам. Глядишь, она однажды и заговорит человеческим голосом…

Телевизор…

Что, фантастические идеи? А мне другие и не нужны. Мне другие бесполезны. Реалистичные пути давно выявлены и перекрыты. На фантастику вся надежда. Пусть 99 процентов из них отпадут как абсолютно нереальные. Пусть останется один процент. Мне его будет довольно. В него я вцеплюсь мертвой хваткой!

А что касается фантастичности предложенных черновых идей, это меня волнует меньше всего. Двести лет назад люди считали, что невозможно летать по воздуху или видеть человека, находящегося за тысячи километров. Придумывали ковры-самолеты и волшебные яблочки, катающиеся по хрустальным блюдцам. А другие помозговали и превратили мечты в реальные самолеты и телевизоры. Это я к тому, что фантастичность идеи не свидетельствует о ее технической невозможности. Вопрос только в мозгах и субсидиях. В первом — субсидиях — я по известным причинам не ограничен. Во втором также. Потому что не ограничен в первом.

Например, телевизор…

На телевизоре я в конечном счете и остановился.

Телевизионный приемник (слово-то какое многообещающее, чувствуете) есть в каждом доме. И уж, конечно, в президентском. Нашему Президенту без телевизора нельзя. Он, случается, через него только и узнаете событиях, происходящих в стране. Традиция у нас такая.

И почему бы мне на этот телевизионный приемник не ретранслировать свое сообщение? Скажем, в качестве добавки к информационной программе «Время». Сразу после спортивных новостей.

Только как передать? Захватить на пару часов Останкинскую телебашню? Или точно такую же построить во дворе президентского дома? Правда, строить долгонько. И не нужно. Мне массовое телевизионное вещание ни к чему. У меня зритель единственный. Отсюда соответствующие требования к средствам технического вещания. Не самые высокие требования.

Я сделал заказ специалистам.

— Направленное вещание. Примерно так километра на четыре. Компактность. Максимально малый вес. Минимальные сроки изготовления.

— Ресурс работы?

— Что?

— На какую продолжительность вещания рассчитывать?

— На полчаса. Да ладно, ладно, шучу! На десять тысяч часов. А лучше еще больше. Мини-телестанцию хочу соорудить. Чтобы из управления в поселок вещать. Удобней так. Нашего таежного работягу-вахтовика можно только начальственным рыком с общежитских коек поднимать. Иначе никак. Опять же поздравить по телевизору можно, сообщение передать. Техника. Без нее сейчас никак. И людям приятно.

— Так, может, кабельную связь провести?

— Кабельную я бы и без вас проложил. Нельзя кабельную. Топография у нас сложная. Болота. Оползни. Ураганы. Хулиганы. Сопрут кабель. Или птицы оборвут. Или зверье раскопает. В общем, хочу такую, какую хочу. И точка. Плачу наличными.

Телевизионный ретранслятор был готов в срок.

Направленную антенну я установил в пределах прямой видимости президентского дома. Точнее, видимости как раз и не было. Визуальный обзор закрывали кроны деревьев. На это я и рассчитывал. Крыши, удобные для снайперских засад, пасла президентская охрана, а мне с ней встречаться раньше времени было не резон. Смонтировав в снятой для этих целей квартире аппаратуру, я пошел… ловить воробьев.

Нет, умом я не тронулся. И в детство не впал. Я создавал предпосылки для встречи с Президентом. Для этого, в числе прочего, мне нужны были и воробьи. Обыкновенные. Городские.

Я выслеживал их несколько дней. Не всех. А именно тех, что питались с кормушки, установленной на подоконнике одного из окон президентской квартиры.

Работа эта оказалась — мало сказать адова.

Вначале следовало выбрать места, с которых через бинокль просматривалась бы искомая кормушка. Причем так выбрать, чтобы не вызвать подозрений. Пришлось мне переквалифицироваться в антенного мастера, чтобы иметь легальную возможность лазить по крышам и чердакам.

Потом выяснилось, что мощности бинокля не хватает. Я втащил на крышу телескоп. Обзор перекрыли ветки. Я перетащил телескоп в другое место. Угол обзора оказался недостаточным. Воробьи словно блохи скакали в окуляре, так что уследить за ними не было никакой возможности. Облюбованные мною дома обеспечивали безопасность, но не давали качества наблюдения. Они были слишком удалены от объекта. Героические ползания по крышам пошли в брак.

Надо было начинать все сначала.

Я составил вертикальный план местности и выявил все точки, откуда можно было наблюдать кормушку. Более всего подошли три уличных фонаря. Но висеть на них, изображая лампочку, я не мог. Для этого надо, как минимум, уметь светиться в темноте.

Пришлось обращаться к помощи техники. На трех фонарях я установил три с максимально мощным увеличением видеокамеры. Камеры на сверхмалых скоростях снимали кормушку.

Заодно, чтобы не насторожить президентскую охрану, я отремонтировал все (!) уличные фонари в ближайшей округе. У меня просто не было другого выхода. Если бы я работал только с избранными фонарями, меня бы стащили за ноги уже со второго. Другое дело масштабы — несколько подъемных, горсветовских машин, ограждение, предупреждающие знаки, десяток самых натуральных, с документами (они же не скажут, что это всего-навсего халтура) электриков. То есть прямо по учебнику, глава — «Обеспечение маскировочных мероприятий при выполнении работ в зоне предполагаемой слежки». Не обращает на себя внимание не то, что прячется, а то, что лезет в глаза.

В общем, обошлась мне эта пернатая съемка как полнометражный художественный фильм. И все только для того, чтобы, отсматривая материал, вновь схватиться за голову.

Все мои «актеры» были, если так можно сказать, на одно лицо. Все — воробьи. Отличить их один от другого было невозможно, как одетых в военную форму китайцев.

Я крутил пленки и так и этак. Я замедлял изображение, стопорил кадры, отматывал их назад.

Воробьи!

Пришлось обращаться за помощью к орнитологам.

— О, это очень интересно! Действительно интересно. Вы не ошибаетесь, желая посвятить свой досуг изучению этих милых созданий природы. Могу заверить, вас ждут удивительные открытия, — щебетала мне в ухо научная дама, сама внешне напоминающая предмет своих изысканий. Я вообще заметил, что люди, что-то долго изучающие, становятся на это «что-то» похожими. Честное слово! Я разговаривал с людьми, рассчитывающими чугунные болванки. Дама-щебетунья занималась городскими птицами.

— Должна признаться, я удивлена, что в наше время находятся люди, которым небезынтересен пернатый мир, который их окружает…

— Мне бы о воробьях.

— Конечно, конечно. Городские воробьи удивительные создания. Это только людям несведущим кажется, что все воробьи одинаковые.

Это она точно подметила.

— Нет. Решительно нет! Обыкновенный воробей имеет десятки подвидов. Один… Второй… Третий… Они отличаются формой… цветом… повадками…

— А вы, часом, не о попугаях?

— Нет, о воробьях. Конечно, о воробьях. Ни один попугай не может сравниться с нашим городским воробьем по… Фыоть-фыоть. Чирик-чирик. Прыг-скок. Угораздило же меня попасть на фаната своего дела!

— И все-таки чем они отличаются? Если можно поподробней.

Дама открыла атлас.

— Начнем с клюва. Видите? Здесь узкий, здесь более широкий, здесь загнутый книзу, здесь…

А еще были: перья на хохолке, лапки, хвостовое оперение, окраска крыльев, голос, манера взлетать и садиться и т. п. Полета пунктов идентификации! Все как у нас при опознании личности. Вот уж не думал, не гадал, что орнитология в чем-то сродни разведке.

Скоро стараниями научной дамы я стал большим специалистом в области пернатых. Не всех — только воробьев. При ближайшем рассмотрении они оказались не так уж и похожи друг на друга. Как, впрочем, и китайцы.

Вооруженный научным опытом, я снова отсмотрел видеоматериалы: те самые хохолки, клювы, лапки. Немало воробьев прилетало на откорм к президентскому окну. Но не так уж и много. Стая охраняла свою кормушку, стараясь не допускать к ней чужаков. Ну все как у людей! Несколько воробьев наведывались в кормушку чаще других. Они-то мне и были нужны.

С помощью местного пацанья я устроил настоящую птичью охоту. Естественно, в местах, максимально удаленных от президентской резиденции. Мальчишкам я объяснил, что воробьев надо окольцевать, и пересказал кое-что из лекций научно-пернатой дамы, в заключение пообещав за каждый отловленный экземпляр по одной шоколадке. Пацаны прониклись и с энтузиазмом принялись за дело. Я только указал им, в каких местах надо вести отлов (не у одной же только кормушки сидели мои воробьи), и обеспечил необходимым снаряжением. Раз в три-четыре часа я отсматривал улов, отсеивая заинтересовавшие меня экземпляры и тупо кольцуя остальных. Облюбованных воробьев я сравнивал с прыгающими на экране телевизора.

Идентифицированных воробьев я, предварительно пометив краской, отсадил в специальную клетку.

Операция была подготовлена.

Дело оставалось за Президентом.

Два дня он обитал на даче. День в рабочей резиденции. Еще день черт знает где. И только на выходные глава государства посетил с неофициальным визитом собственный дом. Установить это труда не составило. Довольно было понаблюдать за суетой его охранной службы Безопасности.

Я выпустил воробьев.

Оголодавшие птички прямиком устремились к кормушке. Расталкивая своих собратьев по крылу, они принялись клевать зерна.

Отсматривая в телескоп искомый подоконник, я вытащил микропередатчик.

Один воробей, насытившись, улетел. Остались два.

Я вдавил в корпус передатчика кнопку. Сигнал длился меньше секунды.

Бедные воробушки одновременно подпрыгнули и свалились на бочок. В желудках воробушков лопнули наполненные быстродействующим ядом накануне им скормленные радиоуправляемые «зернышки». Дохлые воробушки так и остались лежать в кормушке в окружении не съеденных ими хлебных крошек.

Знала бы специалистка по городским птицам, зачем я интересуюсь их повадками. Видела бы она итог своей учебы!

Вечером, сразу после окончания детской сказки, я включил телевизионный передатчик и загнал в видеомагнитофон кассету.

— Дедушка, дедушка! Тебя в телевизор зовут! — прибежала к любимому деду его запыхавшаяся внучка. — Наверное, Хрюша со Степашей!

Я запустил кассету.

Вначале голос:

— Уважаемый Президент! Я не имею возможности обратиться к вам иначе. Хочу сообщить вам о действующем в высших эшелонах власти заговоре. В связи с чем прошу просмотреть данный ознакомительный видеоматериал.

Изображение.

Четыре минуты спрессованной и доказательной информации.

Я прекрасно понимал, что сейчас меня смотрит не только Президент. Меня смотрит охрана, Безопасность, заговорщики. Они ищут источник сигнала и рано или поздно найдут его. У меня очень немного времени, чтобы завершить переговоры с Президентом и успеть унести йоги.

Три пятьдесят девять. Все. Изображение ушло.

Теперь голос;

— Уважаемый Президент! Если данная информация заинтересовала вас, прошу подойти к девятому от северного торца дома окну и достать из птичьей кормушки тело одной из лежащих там мертвых птиц. Я буду ожидать ваших действий в течение ста пятидесяти секунд.

Отключение транслятора.

Теперь ждать. Теперь надеяться. Надеяться на то, что телевизор, хотя бы один из нескольких находящихся в доме, был включен, что Президента позвали к нему, что он выслушал сообщение и не расценил его дурацкой шуткой. Если услышал — думаю, не расценил. Ух больно концентрированную картинку я представил в этом рекламном ролике.

В любом случае, даже если телевизор был выключен, ему перескажут содержание моей передачи. Дословно перескажут. Покадренно. Они не смогут скрыть такой вопиющий факт. Слишком много людей из слишком разных организаций это увидят.

Но в этом случае я лишусь главного — я лишусь двусторонней связи.

Сто секунд.

Сто десять.

Сам воробья он, конечно, доставать не будет, хотя бы из опаски попасть под снайперский выстрел. Птицей займется кто-нибудь из телохранителей. Но приближенных телохранителей. Тот, кому он доверяет стопроцентно. Наверное, не зря доверяет. Будь у заговорщиков человек в его ближнем охранном окружении, они бы не стали городить такие сложные конструкции покушений. Пока он вызовет охранника, пока тот доберется до кормушки, пока передаст воробья Хозяину… Не слишком ли мало я отвел на все это секунд? Не слишком ли поторопился…

Сто двадцать.

Сто тридцать.

Сто сорок.

…сорок пять.

…сорок семь.

Хрустнул динамик. Воробья взяли в руки, потревожив спрятанный под его оперением микрофон. Теперь прерывать связь нельзя. Теперь надо ждать. Даже ценой риска.

Сто пятьдесят.

Сто шестьдесят.

Сто восемьдесят.

…восемьдесят пять.

— Вас слушают. Голос Президента.

Не дурак Президент. Понимает, зачем ему всучили в руки дохлую птицу.

Передачу на полную мощность.

— Внимание! Прошу подтвердить прием. Прошу сообщить, что вы слышите мой голос.

Должен услышать. Не может не услышать. Не глухой же он.

Услышит, приблизит воробья к уху. Возле уха можно разобрать каждое слово. Я сто раз опробовал эту технику.

— Прошу подтвердить…

— Я слышу вас. Кто со мной разговаривает? Теперь самое главное. Теперь убедиться, что со мной разговаривает Президент, а не какой-нибудь речевой двойник. Я долго ломал голову над этой проблемой — как, не видя человека, умудриться с абсолютной надежностью опознать его. Я с трудом решил эту задачку.

— Прошу ответить. Кто со мной разговаривает?

— С вами говорит работник учреждения ОХТ-323, дробь…

В том числе и такой аббревиатурой обозначалась до недавнего времени Контора. Возможно, шифр сменили, но вряд ли Президент мог успеть забыть старый. Если это Президент, он не может не знать о Конторе. Если это, конечно. Президент…

Ну, дай Бог!

— Хочу быть правильно понятым. Мне необходимо подтверждение вашей личности. Извините.

— Я понимаю. Можете не извиняться. Что для этого необходимо?

— Продолжить названный мною цифровой код.

Пауза.

Или не знает. Или пытается вспомнить. Если он будет раздумывать больше пятнадцати секунд, я прерываю связь.

— Дробь… 17. ПРЕЗИДЕНТ!

— Вас заинтересовал представленный материал?

— Чрезвычайно.

— Готовы ли вы встретиться для получения полного объема документов?

— Да.

— Прошу вас через два часа двигаться на автомашине по типовому маршруту — с обычной скоростью — в сторону Кремля. Прошу находиться в машине лично вас. Ни с кем другим я вступать в контакт не буду.

— В каком месте мне остановиться?

— Нигде конкретно. Место я укажу световым сигналом: две точки, два тире, точка. Наблюдайте зеленый свет фонаря справа от проезжей части. По возможности обойдитесь минимальным числом охраны.

Молчание. Прикидывает степень потенциальной угрозы. Опасается, что его выманивают на запах жареного из берлоги, чтобы здесь же, возле берлоги, завалить.

— Возможна ли передача документов через доверенное лицо?

— Исключена.

— Хорошо. Я согласен.

Дело сделано. Президент согласился на встречу.

Через два часа я увижу Президента!

Уже через минуту в квартире меня не было. Еще спустя минуту запущенные мною ликвидаторы превратили в груду металлолома всю использованную в контакте аппаратуру. Со всеми неизбежными, по которым возможно установить место изготовления, обозначениями, рисками, маркировками, со специфическим составом пыли и случайными пальчиками.

Через час пятьдесят восемь я стоял в неосвещенной подворотне, в двадцати шагах от проезжей части. Примерно через семь минут здесь должна была пройти президентская машина.

Это расстояние, разделяющее подворотню и обочину Дороги, где должна была затормозить машина, было для меня самым опасным. Опаснее, чем нейтральная полоса на фронте. Эти двадцать шагов запросто могли стоить жизни. Если заговорщики где и могли остановить меня, то только на подходах к Президенту. Блокировать маршрут на всем протяжении за два часа они не смогут при всем желании. Два часа — это очень маленький срок. Единственно, что они реально способны сделать, — это сопровождать машину Президента по всей трассе, надеясь раньше его увидеть и уничтожить человека с зеленым фонарем у правой обочины.

За тридцать секунд до расчетного времени я вышел на обочину, впритык к автобусной остановке, к ожидающей автобус толпе. Здесь среди десятка людей распознать меня даже после подачи сигнала было затруднительно.

Пора.

Вдали показались фары «ЗИЛа».

Я вытащил фонарь и, прикрываясь полой плаща, отбил условленный знак. Выждал несколько секунд и повторил сигнал. В толпе никто ничего не заметил. Изнывающим в ожидании пассажирам было наплевать на подобных им. У них было более важное, чем глазеть по сторонам, занятие. Они высматривали приближающийся автобус.

Но остановился у остановки не автобус. Остановился правительственный «ЗИЛ»! Бедные пассажиры даже не успели удивиться. Даже не успели принять подобающие случаю выражения лиц. Они так и встретили «ЗИЛ», как рейсовый автобус. Единственно только в двери не толкались и на подножки не прыгали.

Скрип тормозов, и бронированная махина черного лимузина притирается вплотную к тротуарному бордюру, подле такого же, как все, занюханного пассажира.

— Во, блин, че на свете делается! Простой мужик, не дождавшись автобуса, «членовоз» тормознул! Как какое-нибудь задрипанное такси! Это куда это все едет, если правительственные водители лохматят, как обыкновенные частники?!

Вообще-то пассажиры увидели не совсем то, что впоследствии рассказывали своим родственникам и друзьям. Машина не останавливалась. Машина только притормозила. Одновременно приоткрылась одна из дверец. Передняя справа. Я сделал три быстрых шага и нырнул в нее, как в ледяную воду. Как в омут.

Жесткие руки обхватили мои кисти. Другие споро ощупали карманы, рукава и штанины. Еще одни прошлись по одежде металлодетектором.

— Где Президент?

Включился свет. Я увидел Президента. Он сидел сзади, за бронированным стеклом, перегораживающим салон от потолка до пола.

Все-таки они успели подготовиться к встрече. Все-таки они не полезли на рожон.

— Вы хотели передать мне документы?

— У меня их нет с собой. — …?

— У меня не было гарантии, что вы приедете на встречу лично. Я не мог рисковать. Документы находятся в «почтовом ящике». Здесь, по дороге. Я скажу, где надо остановиться.

Еще несколько минут мы ехали молча. Я под неусыпным надзором телохранителей. Президент в своем «аквариуме».

— Здесь.

«ЗИЛ» сбросил скорость.

— Документы под металлическим карнизом третьего от арки, по ходу движения, окна. Если вы не доверяете мне, можете послать туда кого-нибудь из телохранителей.

«ЗИЛ» проследовал мимо. На всякий случай. Выемку контейнера провела охрана сопровождения, следовавшая на машине, идущей сзади. Они все еще не исключали возможности покушения. Спустя несколько минут папка легла Президенту на колени.

Президент прочитал несколько страниц и кивнул в мою сторону.

Президент приглашал меня в салон. Охранники остались снаружи. Там, за пуленепробиваемым стеклом. Президент демонстрировал мне свое полное доверие.

— Вы уверены в предоставленном материале?

— Абсолютно.

— Вы понимаете, что сейчас, до проверки документов на подлинность, я отпустить вас не могу?

— Вполне.

— Вы согласны до принятия решения остаться под охраной моей службы Безопасности?

Я кивнул.

Как я, после того как Президент, игнорируя возможную опасность, допустил меня, минуя заслон телохранителей, напрямую к себе, мог ответить отказом? На доверие отвечают доверием.

— Обещаю не позднее чем завтра утром дать заключение по представленным вами материалам. Пока могу только поблагодарить вас за честно исполненную службу. И Президент крепко пожал мне руку. Утром меня провели в президентский кабинет.

— Я внимательно ознакомился с вашими материалами. Они внушают доверие. По крайней мере та часть, которую мы успели проверить. Я не могу сейчас говорить о конкретных выводах, которые мы сделаем по итогам начатого вами расследования. Но то, что сделаем, я вам обещаю.

До окончательного завершения расследования я хотел бы, чтобы вы оставались здесь. Вы можете понадобиться в любую минуту. Тем более это отвечает требованиям вашей безопасности. Вы не против?

Рядовые агенты главам государств не отказывают. Я согласился.

— По всем бытовым или иным вопросам вы будете обращаться к специальному, закрепленному за вами человеку. Квартиру, где вы будете находиться, вам покажут. Отдыхайте. Вы свою работу уже сделали. Теперь наша очередь. До встречи!

И он во второй раз за неполные сутки пожал мне руку. Уж не становлюсь ли я дружком-приятелем первых лиц земного шарика?

Один из уже знакомых мне телохранителей сопроводил меня до машины, где из рук в руки передал своему коллеге. Машина тронулась с места и остановилась только по другую сторону города, подле небольшого то ли пансионата, то ли дома отдыха, то ли дачи.

— Проходите, — пригласили меня.

Хорошо живут власти предержащие. Ковры под ногами. Приглушенного света бра. Цветочки. Как в вестибюле пред райскими вратами.

Хотел бы я пару месяцев отдохнуть в этом царстве неги и наслаждений. Честно говоря, я чертовски устал от всех этих слежек-погонялок. Честно говоря — хватило приключений. По горлышко! Теперь в самый раз поваляться на мягкой кроватке сытым пузом кверху. Что я, похоже, и буду делать и за что большое мерси отцу-Президенту, лично позаботившемуся о своем рядовом бойце.

— Направо, — подсказал сопровождающий. «А налево у них, поди, японский гидромассаж с японскими гейшами, — подумал я. — Надо будет потом непременно налево сходить»

— Прямо. Вот ваша комната. Душ внутри, белье, одежда-в шкафу. Еда на первое время в холодильнике. Если что-то понадобится еще — вызовите по телефону дежурную. Счастливо отдыхать.

Приятный молодой человек. Во всех отношениях.

Сейчас ванна, какие-нибудь закуски из холодильника и спать. Спать. Спать. До тошноты. До чувства ненависти к подушке!

Я открыл дверь и шагнул внутрь. Навстречу райскому блаженству.

Но в комнату я не вошел. Не успел.

В глаза мне ударил слепящий свет, в лицо брызнула какая-то парализующая сознание туманная взвесь. Я еще успел нырнуть головой к полу, успел достать правой рукой чье-то в маске респиратора лицо и больше не успел ничего. На мой затылок рухнула тонная тяжесть профессионально исполненного оглушающего удара, и я упал на чьи-то услужливо подставленные руки.

— Здоровый сучара! Я же предупреждал… Раз не получилось.

Глава тридцать пятая

Координатор доложил об окончательном решении вопроса.

— Осложнений не возникло?

— Нет, все прошло в плановом порядке.

— Хорошо, — сказало облеченное властью Лицо. — Будем считать, вы с честью справились со своей работой. К вам замечаний нет. Все документы по законсервированным сценариям, низовым работникам, по формам связи с ними оставьте у меня.

— Что мне делать дальше?

— Ничего. Ждать. Мы подберем вам соответствующую работу.

— Спасибо.

Когда Координатор вышел из кабинета, облеченное властью Лицо вызвало своего помощника.

— Обеспечьте круглосуточный контроль за указанным человеком. На него завязана очень серьезная информация. Мы не можем позволить себе риска ее разглашения. Предложения по мерам, обеспечивающим гарантированность сохранения информации, доложите не позднее чем завтра.

«Указанным человеком» был Координатор.

Глава тридцать шестая

Я очень медленно приходил в себя. Мне не имело смысла спешить. Мне надо было выгадать время. В переходном, из беспамятства в сознание, состоянии я надеялся хоть как-то осмыслить то, что со мной произошло.

— Больной в сознании, — сообщил голос. Ах, даже так! Медицину привлекли. Не дают собраться с мыслями. Вначале расколотили их в мелкие дребезги, шандарахнув чем-то тяжелым по голове, а теперь не позволяют склеить осколки.

— Как вы себя чувствуете?

— А как бы вы себя чувствовали на моем месте, доктор? Если вы, конечно, доктор. Я так же. Очень хорошо.

— Ну-с, мое вмешательство больше не требуется. Больной вполне адекватен. Я могу идти?

— Идите, доктор.

Помещение, кажется, другое. Оно и должно быть другое. Иначе зачем меня аэрозолями было травить и по затылку прикладывать?

Другое помещение. Вопрос — какое?

Окна без решеток. Но с бронированными, непрозрачными стеклами. Мебель обыкновенная и даже не без изящества. Воздух свежий, без затхлости. На камеру не похоже. По крайней мере на обычную камеру.

Напротив человек. Тоже по виду не следователь. Нормальный мужик. Глаза умные, морда ехидная.

— Вы можете отвечать на вопросы?

— Не хочу.

— А слушать?

— Слушать могу. Валяйте.

Так, поехали дальше. Дверь бронированная, хотя и отделана ореховым деревом. Замок с секретом. И еще наверняка задвижка с наружной стороны. За дверью полная неизвестность. То ли вторая дверь, то ли караулка со взводом отдыхающей охраны. В общем, глухая дверь. Просто так, без дополнительной информации, пытаться уходить этим путем бесполезно.

Что еще? Окно?..

А может, не играть в умные игры, может, по-простому шарахнуть своего собеседника табуреткой по голове, Пока они еще считают меня слабым, и, прикрываясь им как щитом, потребовать машину, оружие и зеленую дорогу?

Я попробовал пошевелиться.

Все понял. Не дурак. Не шарахнуть, не потребовать. И даже руки не приподнять. Чем же это таким они меня накачали, что каждый палец в пуд весом стал? Мало того, еще на всякий случай и наручники к правой руке и к спинке кровати пристегнули, Хорошие наручники. Необычные. Не ширпотреб. Я таких, честно говоря, еще и не видел. Эти гвоздем не расковыряешь.

Крепко засадили. Интересно, что это за удальцы такие?

— Вы, я так понимаю, раздумываете, как бежать? — подал голос сидящий напротив человек, — Сразу скажу — без толку. И дело даже не в этом, в общем-то, очень надежном помещении, не в наручниках. Дело в том, что вам просто некуда бежать. Откуда — да, есть. А вот куда… Вы таких дел успели наворотить, что принять вас никто не захочет. Опасны вы всем стали. Как холера. Разве только одни мы согласимся вам приют дать. Не бесплатно, конечно. За хорошее к нам отношение.

Ваша игра сыграна. Вы теперь — отходы производства. Зола. Раньше, когда в вас была вкраплена информация, цена ваша была поболе. Но информацию вы отдали. И цена вам стала бросовая. Никто теперь за вас воевать не будет. Смысла нет. Вы слишком мелки, чтобы ломать за вас копья. Так что думайте.

— Что вам от меня надо?

— Вас. Вы оказались отменным специалистом. Разбрасываться такими — непростительная роскошь.

— А в качестве вступительного взноса, конечно, информация? Это я уже знаю. Это мы уже проходили.

— Нет. Вы ошибаетесь. Информация нам не нужна. Все, что нам надо знать, мы знаем. Мы знаем даже больше, чем вы.

Ну тогда я вообще уже ничего не понимаю. Ничегошеньки! Зачем они меня повязали, если им безразличны заключенные в моей голове знания? И зачем тогда оставили в живых? Это противоречит всякой здравой логике. Если человек не нужен — его оставляют в покое. Если хотят избавиться — убивают. Если оставляют в живых, но не оставляют на свободе — хотят что-то узнать. Куда уж проще.

А здесь ни то, ни другое, ни третье?

Что-то четвертое? Но что?

Представить невозможно!

Может, меня так по голове припечатали, что я способность здраво мыслить утратил? Но тогда тем более не понятно, к чему я им такой дефективный.

— Не ломайте голову. Я сказал вам правду. Нам нужны вы.

— Урожай, что ли, с полей убирать по разнарядке, чтобы более ценных работников с рабочих мест не срывать?

Он только вздохнул в ответ.

— Ладно, давайте вскрывать карты.

Дальше он мне рассказал такое, что у меня уши в трубочку сворачиваться стали в знак протеста. Он рассказал мне все!

Вначале о понятном. О заговоре. О планах покушения. Об учебном лагере. О неудавшейся Акции. Он знал такие детали, о каких я даже не ведал. Впрочем, это меня не удивило. На то он и заговорщик, чтобы знать о заговоре все.

Но он рассказал о том, о чем не мог знать в принципе!

Он рассказал о Конторе, о которой в стране были осведомлены всего несколько человек! Он рассказал о расслоении внутри Конторы, о чем не догадывался даже я, ее непосредственный работник!! Он рассказал о гибели в метро моего Куратора. И о Кураторе Куратора (!), вышедшем на меня впоследствии.

Боюсь, он мог рассказать и о самом главном начальнике Конторы, если бы я его попросил! Только я просить не стал. Страшно. Такие сведения в голову запускать, все равно что серебряный рубль в медную копилку вталкивать. Лопнет копилка. Рассыплется на куски. Ну его.

Меньше знаешь — дольше живешь. Хоть даже лишний час.

Он действительно знал больше меня. Даже в той сфере, в которой я знал много больше других.

Он не лгал.

И я начал догадываться. Я начал постигать истину, которую, если говорить честно, мне бы постигать не хотелось.

Я задал ему вопрос. Один. Но самый главный для меня.

Он на него ответил! Исчерпывающе.

На этот вопрос мог ответить только человек, который читал мой рапорт. И больше никто.

Он читал мой рапорт!

Он читал рапорт, который я из рук в руки вручил Президенту!

Дальше была безнадежность! Дальше я мог только капитулировать.

— Что я должен делать?

— Служить нам и вместе с нами.

— Как?

— Честно.

Больше он не сказал ни слова.

— Думайте. Я приду завтра.

Я думал всю ночь. И не придумал ничего. Они были сильнее по всем пунктам. Вкруговую. Я попал в положение хорошо натасканной собаки, которую судьба вывела вдруг против тигра. Да, я умел лаять, наскакивать, рвать глотки. Я умел много больше других собак. Но я не умел побеждать в схватке с тигром! У нас были разные весовые категории. Единственное, что я мог, — это укусить полосатого великана за хвост и мгновенно погибнуть под ударом могучей лапы.

Лезть в подобную не сулящую ни славы, ни победы драку — себя не уважать. Я не сторонник колочения лбом по броне танка. Если, конечно, тот лоб не бронебойный. Я привык бросаться в драки, которые обещают хотя бы один шанс на победу из ста. Хотя бы полшанса. И еще я бросаюсь в драку, когда за моей спиной кто-то стоит. В этот раз за моей спиной была пустота.

Мне действительно некуда было бежать. И незачем. Президент предал меня. Он получил то, что желал, и отдал переставшую ему быть нужной пешку. Я не прошел в ферзи. Хотя и дошел до последнего ряда клеток. Меня просто сбросили с доски щелчком пальца.

Идейная борьба кончена. Идейная борьба оказалась фикцией. Мне некому больше служить. Мне бы теперь только жизнь спасти. Если ее еще имеет смысл спасать.

— Вы предложили вскрыть карты? Давайте вскроем последнюю, — потребовал я в начале нашего следующего разговора. — Меня сдал Президент?

— Вам обязательно нужно это знать?

— Обязательно. Без этого дальнейшего нашего разговора не получится.

— Вы знаете пословицу про спящего льва, которого лучше не дергать за усы?

— Меня сдал Президент?

— Одумайтесь! Человеку не всегда полезно знать то, что он хочет знать. Ведь вы же не стали спрашивать меня о Руководителе своего Учреждения. На это у вас хватило разума.

— Меня сдал Президент?

— Вы все равно не сможете осознать правду, даже если узнаете ее…

— Президент? Я спрашиваю последний раз и после этого замолкаю.

Тишина. Наверное, целую минуту.

И ответ. О котором я догадывался заранее. Который я не хотел слышать.

— Да. В какой-то степени.

— Значит, сдал!

— Я предупреждал — вы все неправильно поймете…

— Сдал!

— У вас будут еще вопросы?

— Будут…

Теперь я не хотел молчать. Теперь мне было не для кого молчать. Теперь мне было все равно. И-я задал давно мучивший меня вопрос:

— Президент был в машине? Тогда. Во время покушения.

Пауза на размышление.

— Был.

И вдруг я осознал всю двусмысленность своего вопроса и всю убийственную однозначность ответа на него. Я понял, что, сам того не желая, и его, и себя загнал в ловушку.

— Откуда вы это знаете?!

— Потому что я планировал это покушение. По просьбе Президента.

Я не понял, что он сказал. Я не мог понять, что он сказал. Я не хотел понять, что он сказал.

— Покушения не было? НЕ БЫЛО?!!

— В том смысле, в каком понимаете вы, — нет!

Наверное, я действительно зря дергал за усы дремавшего льва. Наверное, он был прав, предупреждая меня о моей глупой затее.

ПОКУШЕНИЯ НЕ БЫЛО!

Теперь это было очевидно.

Президент подкладывал бомбу сам под себя! Президент разыгрывал какую-то хитрую комбинацию, в которой ему нужны были жертвы. Ему нужны были жертвы, чтобы развязать себе руки.

Президент поджигал рейхстаг!

— Вы все правильно поняли, — сказал, словно прочитал мои мысли, мой похожий на сатану собеседник. — Президенту действительно нужны были жертвы. И еще ему нужны были враги. Безжалостные. Только они могли объяснить поворот к более жесткой политике. Только они могли удержать трон от раскачки.

Конечно, он мог попытаться спровоцировать выступления реальных врагов, но тогда он бы рисковал утратить контроль над ситуацией. Не всякого джинна, выпущенного на волю, можно запихать обратно в кувшин. Он предпочел карманных врагов. Тех, которые делают только то, что нужно. И такие были найдены.

Естественно, об истинной цене заговора не знал никто. Все делалось по-настоящему. Без дураков. Сбой должен был произойти в последний момент. Мина, которую вы обезвредили, должна была взорваться. Но она должна была взорваться лишь в десятую часть своей мощности.

Взрыв должен был произойти. Взрыв должен был принести жертвы. Многочисленные жертвы. Но взрыв не должен был причинить никакого вреда Президенту. Так он был рассчитан.

Радикальные политические изменения всегда мешаются на крови. Иначе не бывает. Нам нужна была немалая кровь, чтобы с ее помощью избежать еще большей. Жертвуя десятками, мы спасали миллионы. Это не самая высокая плата. Это нормальная для большой политики плата. Стандартная. Не мы придумали правила этой игры. Не нам их отменять.

Потом должно было быть следствие. И введение чрезвычайного положения.

На скамью подсудимых сели бы совсем не те люди, что придумывали этот теракт. На скамью подсудимых должны были сесть люди, которым надлежало туда сесть. С таким расчетом и готовилось покушение.

Но в дело вмешался случай. В дело вмешались вы.

Мы не сумели в должной степени оценить угрозы, исходящей от вас. Вы появились случайно, но вы устраивали нас. Вы прекрасно вписывались в сценарий. Вы должны были изображать противодействующую преступникам сторону. Героя, который ценой своей жизни спасает Президента.

Вы должны были скомпрометировать лиц, которые были не угодны нам. Вы прекрасно справились со своей задачей. Пытаясь отыскать ходы к Президенту, вы, сами того не подозревая, подставили очень многих людей. Вы предупреждали о покушении, но вас не хотели слушать. Почему? Потому что вы предупреждали людей, которые сами являлись участниками покушения! Такое объяснение вполне устроило бы обывателя.

Вы сделали свою работу. Но вы сделали ее слишком хорошо.

Вы действительно спасли Президента. Взрыв был. Но когда дым рассеялся, выяснилось, что не было жертв. Ни одной!

Взрыв, который должен был в клочья разнести десятки людей, разрушить жилые здания, оказался не опасней новогоднего фейерверка. В такое покушение никто бы не поверил. Папье-маше не убивает. Папье-маше смешит.

Акция была провалена.

— Но ведь снайпер был настоящий! Он по-настоящему убил моего человека!

— Да, снайпер был настоящий. Это была еще одна наша недоработка. Но снайпер был потом. Потом, когда изменить уже было ничего нельзя.

Настоящий Президент уехал в другую сторону. Настоящий Президент вообще не приезжал в тот город. Так, спустя уже несколько минут после проваленной Акции, решили представить дело мы. Вынужденно представить. Покушения, которые не приносят жертв, не могут служить поводом для немедленного введения чрезвычайного положения.

Но могут служить поводом для расследования! Вместо того чтобы выбить почву из-под ног врагов, мы сунули им в руки козырную карту. Начав следствие, они неизбежно докопались бы до истины. До истины, которая была бы опасна Президенту много больше, чем дюжина настоящих бомб.

У нас не было другого выхода, как отработать ход назад. Выстрел прозвучал после.

Вашего человека мы списали на несчастный случай. Дело, с грехом пополам, замяли. Возможно, мы допустили ошибку. Возможно, не использовали представившийся шанс, но в политике противопоказана импровизация. Политика — наука точного расчета. Чем бы закончилась комбинация с вашим двойником — представить было невозможно. Невозможно даже сейчас, когда известно все.

— Но ведь Президент мог погибнуть, если бы машина поехала не туда. Действительно погибнуть! По-настоящему.

— Мог. И нами предусматривался подобный исход. Кроме расчета, политика еще и наука предположений. Он мог погибнуть. Но не мог своей смертью навредить делу.

— То есть вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать.

— Нет, уж давайте до конца. До донышка. Вы хотите сказать, что Президент истина не в последней инстанции? Что он в этой игре такая же фигура, как и я. Только чуть покрупнее. Может быть, даже очень крупная. Но не король! Вы это хотите сказать?

— Я ничего не хочу сказать. Но я не хочу и опровергать вас.

— С какой целью вы мне все это говорите? — повторил я уже много раз звучавший вопрос. — Чего вы добиваетесь?

— Сотрудничества.

— Скажите честно, мне это нужно знать для принятия решения. Игра продолжается?

— Если это надо для принятия решения, то да. Игра продолжается.

Теперь я понял все. Я им действительно был нужен. Они не блефовали. Я был нужен им до такой степени, что они отдавали информацию, которую ни в каком другом случае отдать бы не решились. Я был им нужен, чтобы заменить какую-то фигуру. Фигуру, которая не оправдала их надежд.

Почему именно я? Наверное, потому, что я доказал свою квалификацию практикой. Потому, что они подбирали человека под конкретное дело, для чего требовались конкретные навыки, конкретный стиль мышления и действия. И еще потому, что я уже вошел в дело. Только с противоположной стороны.

Скорее всего, когда я справлюсь с поставленной задачей, меня спишут со счетов, так же как моего предшественника. А с задачей я, наверное, справлюсь. И… И значит, меня спишут неизбежно.

Так стоит ли идти на предложенный контакт? Стоит ли идти против своей совести и желания?

А может, все проще. Может, я опять завязан в какой-нибудь сценарий, который без меня продолжаться не может. Может, кто-то должен меня увидеть? Именно меня, и никого другого. Может, я должен что-то кому-то сказать?

Но тогда, показав себя или сказав что требуется, я снова стану не нужен. Я снова… уйду в тираж.

А может быть, все и просто, и сложно одновременно. Просто, потому что им нужен только квалифицированный исполнитель, одноразовый стрелок, роль которого могу сыграть я. Сложно, потому что его мишенью должен стать… а почему, собственно говоря, нет — Президент. Президент!

Может быть, та лжеакция была не лжеакцией. Может быть, я расстроил не бутафорское покушение, а самое настоящее. Ведь, кроме его слов, других доказательств обратного нет. Тогда они промахнулись и теперь хотят бить наверняка. Кандидатура я для этого самая подходящая. Меня Президент теперь опасаться не будет…

Но не проще ли им, кому он доверяет, сделать это самим? Нет, им нужен заговор. Им нужен заговорщик. Им нужен я.

Может быть, так? Отчего бы и не так. Ведь политика — наука предположений! Но в этом случае я тем более умру. Как очень опасный свидетель. Даже более верно умру, чем в предыдущих случаях. Замкнутый круг с единственным выходом.

Так что мне делать? Согласиться, чтобы впоследствии умереть? Или умереть, чтобы не согласиться?

Меня одолевал сумбур предположений. Мне нужно было остановиться. Нужно было подумать. Мне необходима была пауза, разделяющая раунды.

— Можно ли окончательный ответ дать завтра?

— Можно. Можно даже послезавтра. Мы не торопим. Нам важно не время. Нам важен результат. Думайте!

Глава тридцать семь

Когда наступило завтра, я уже знал ответы на все их предложения. На все их предложения следовало отвечать «нет».

— Нет!

Я говорил «нет», но я не собирался умирать! Среди выходов, гарантировавших смерть, я нашел еще один, обещавший жизнь. Только обещавший в пропорции один к десяти. Или к ста. Но я выбрал его. Потому что это был мой выбор. Потому что в этом случае я делал то, что хотел я, а не то, что мне навязывала чужая воля.

Я хотел жить или, если придется, умереть так, как этого желал я!

— Нет!

— Вы осознаете, что у нас нет другого выхода, как уничтожить вас? Вы узнали то, с чем человек не может, не имеет права жить. Из этой комнаты нет другого выхода, кроме как к нам. Другой выход — это смерть!

— Нет!

— Это упрямство? Или детский романтизм? Решили поиграть в героя? Так ваших патриотических порывов никто не оценит. С вами общаюсь только я. А я в романтизм не верю. Разве только в глупость.

— На что вы рассчитываете?

— На ваш здравый рассудок.

Я не лгал. Я рассчитывал именно на это. На другое мне рассчитывать было бессмысленно. Спасать меня было некому. Эту битву я начал в единственном числе и проиграл в одиночестве. Бежать — некуда. И невозможно. Растворенные в моей крови наркотики держали меня надежней, чем полк отборных головорезов-охранников. Даже когда меня придут убивать, я смогу только закрыть глаза. И еще сказать, не выбирая выражений напоследок, что я думаю о своих убийцах. Это максимум из возможного для меня сопротивления.

Хотя, наверное, я даже не замечу, как умру. Мне просто прибавят дозу наркотика.

Единственную надежду обещала торговля. Торговля, которая начиналась со слова «нет».

— Нет!

— Мой здравый рассудок начинает сомневаться в здравости вашего. Может быть, вы умом тронулись от пережитого стресса? Вы хотите торговаться? Но чем? Торговаться может человек, имеющий либо товар, либо средства. Вы не имеете ни того ни другого. Вы банкрот. Условия нашей с вами сделки я до вашего сведения довел. Других не будет. Либо вы соглашаетесь, либо вы отказываетесь. И умираете.

Мой здравый рассудок вам не поможет.

— И тем не менее.

— Хватит интриговать. Выкладывайте, чего вы добиваетесь?

— Вашего спасения.

— Моего?!

— Да, вашего. Именно вашего.

Кажется, он действительно подумал, что я сошел с ума. Спеленатый по рукам и ногам узник предлагает помощь своему тюремщику! Как такое может быть? Никак! Реально не может. Реально у меня нет ни одного шанса на спасение, кроме как пойти на службу к новым хозяевам. Да и это не спасение. Только отсрочка исполнения приговора.

Реально — нет.

А если на грани реальности?

Есть же еще такое понятие, как везение. Но не всегда же вьшгрывает тот, кто имеет на руках все козыри. Иногда выигрывает тот, кому везет. Тот, кто не боится блефовать. Я не боюсь. Я уже ничего не боюсь. Ухудшить свое положение я не могу. Хуже — не бывает! Только лучше.

Если для достижения своих целей мне надо блефовать, изображая страшилу, я буду изображать страшилу. Я буду путать! Я сам себя испугаюсь, лишь бы мне поверили. Только они, вера и страх, могут вытащить меня отсюда! Вера в мои возможности и страх пред последствиями, которые могут иметь место, если я ими воспользуюсь. Ну что, попробуем? Запустим пробный шар?

— Как вы думаете, как воспримет страна неоднозначное, мягко говоря, участие Президента в покушении на самого себя? И что станет с вами, если кто-то, допустим, тот же Президент, узнает содержание наших разговоров? Что сделает он, поняв, что он не король? Что кое-кто его таковым не считает?

Мой собеседник расхохотался.

— Кто может ему поведать о том, о чем никто не знает? Кроме меня, еще нескольких не заинтересованных в разглашении тайны лиц и вас, фактически покойника? Или вы настолько наивны, что надеетесь, сыграв с нами в согласие и получив свободу, использовать ее для очередной встречи с ним или с прессой? Так смею вас заверить — этого не будет. Ни встречи, ни разговоров, ни интервью. Во-первых, вы не сможете ни с кем встретиться чисто физически. Уж об этом мы позаботимся. Во-вторых, вы менее чем кто-либо будете в подобных контактах заинтересованы. Вы станете одним из нас. Вы пройдете крещение делом. Только так вы сможете выйти из этой комнаты. Вы же знаете, как это делается. Вы же профессионал.

Я знаю, как это делается. Не как в кино, где разведчику иностранной державы верят на слово. Разведчику иностранной державы верят только после того, как измарают его грязью с ног до головы. Так, чтобы на родине отмыться было нельзя. Тогда ему верят — когда хода назад уже быть не может. Для того, для валяния в дерьме, дегте и куриных перьях и еще обязательно крови, есть особые специалисты. Высококвалифицированные. Представляю, что они сотворят со мной, согласись я на сотрудничество. Я действительно к Президенту ближе чем на версту не подойду.

Тут он прав. Этого они добиться смогут.

Но дело в том, что мне не надо подходить к Президенту. Мой голос здесь ничего не решает.

— А если свидетельствовать буду не я? Если свидетельствовать будете вы? Вам Президент поверит?

— Мне?! Вы все более меня удивляете, романтический «юноша». Вы допускаете, что я способен свидетельствовать против себя? Я похож на мазохиста? На человека, который получает удовольствие оттого, что его жилы мотают на вертел? И как вы понимаете, дело даже не в Президенте. Президент готов скушать и не такую пилюлю. Президенту деваться некуда, как есть такие пилюли пачками. Ему нужна опора. Хоть какая-нибудь. Хоть такая, как мы, раз другой нет. Президент не услышит то, что ему скажут. Даже то, что ему скажу я. Просто не услышит! Он предпочтет быть глухим, чем голым перед сворой мечтающих его растерзать противников.

Это политика. В политике дружат не с теми, кому доверяют, а с теми, с кем выгодно в данный конкретный момент. В политике вообще не дружат. Дело не в Президенте. Дело в единомышленниках. В тех, кто стоит за моей спиной. Здесь вы правы. Здесь в случае разглашения информации пощады не будет. Здесь закусают до смерти. Самые кровожадные псы всегда обитают в родной стае. Но что меня заставит подставиться под удар своих же друзей? Вы? Это каким же образом вы умудритесь убедить меня взойти на эшафот? Обещанием вечного загробного блаженства? Тут я, возможно, и соглашусь. Все-таки вечное. Но только если вы подтвердите свои полномочия. Докажете, что прибыли личным полпредом Господа Бога. Явите чудо! Или представите верительные грамоты. Нет грамот? Значит, и нет разговора. На других условиях я идти на сотрудничество с вами, идти на разговор с Президентом не согласен.

— А вам не надо идти. Вам не надо говорить. За вас скажут другие.

— За меня могу сказать только я.

— Или ваши показания. На мгновение он задумался.

— Ты знаешь что-то такое, что не знаю я. Только это может объяснить твою на смертном одре наглость. Ты скажешь это «что-то». Неизбежно. Так лучше говори сейчас.

Мы перешли на «ты»? У меня появился еще один высокопоставленный приятель? Тогда, надеюсь, он не очень обидится на мой следующий ход.

— В таком случае считайте, я располагаю стенограммой нашего разговора. От первого до последнего слова.

Он замер. Покраснел от напряжения глазами. Но очень быстро взял себя в руки.

— Если ты хотел меня удивить, ты достиг желаемого. Стенограмма разговора — это удар под дых. Только я не помню, чтобы расписывался на листах. И не заметил, чтобы ты водил ручкой по бумаге. Я вообще не заметил, чтобы ты поднимал руки.

— А мне не надо водить карандашом по бумаге. За меня пишет техника. За меня стенографирует микрофон.

— Нечто подобное я и ожидал услышать. Страдаем манией величия? Или держим за дураков противника?

Ты думаешь, мы не исщупали тебя с ног до головы, когда ты находился в бессознательном состоянии? Ты чист, как слеза младенца.

— Вы проверяли только одежду. В лучшем случае меня снаружи. Но вы не проверяли меня внутри.

Если сомневаетесь, вызовите медиков, я покажу им место, где спрятан микрофон.

— Ты шутишь?

— Ничуть.

— Тогда мы обойдемся без медиков. Нам ни к чему лишние свидетели. Наше дело касается только нас. Тебя и меня.

Микрофон вытаскивал один из охранников. Без обезболивания. С помощью простого ножа. Сантименты кончились.

Я терпел молча, моля судьбу только об одном — нет, не о скорейшем завершении «операции», о том, чтобы техника не подвела. О том, чтобы микрофон был в рабочем состоянии. В просто зашитую в мышцы железку никто не поверит.

Вот уж не предполагал, что не сработавший тогда, когда на него была вся ставка, микрофон пригодится сейчас.

— Ну как?

Хотя зачем я спрашивал. Я ответ на лице видел.

— Это действительно микрофон.

— Имитацией не пользуемся.

— А где в таком случае приемник?

— Приемник курсирует, точнее курсировал в полутора километрах от микрофона. Сейчас кассеты с записью лежат в надежном месте. Пока лежат, но в любой момент им можно приделать ноги. Надеюсь, вы не предполагаете, что я вшил микрофон просто так, забавы ради. Я бы мог найти себе менее болезненные и менее затратные развлечения.

— Ты блефуешь!

— Может быть, и блефую. А если нет? Хотите проверить? Хотите рискнуть? Могу поспособствовать…

Он не верил в зафиксировавший его откровения микрофон. Для этого он был слишком рассудочен. Но он не мог подтвердить своего неверия. Микрофон был представлен. Микрофон был представлен в рабочем состоянии. Узнать, передавал он информацию или просто находился в теле, было невозможно. Собственно говоря, это было и не важно. Важно, что он МОГ передавать информацию! В данном случае возможность была равна событию.

Исходя из постулата — считай случившимся то, что могло случиться, он должен был принять мою информацию па веру. Он не мог поступить иначе. И он принял ее.

Блеф состоялся. Шестерка била покер! Я выиграл жизнь.

Послесловие

Звезду Героя мне вручал лично Президент. После всех.

Вначале Президент вручал правительственные награды официальным кавалерам — военным, милиции и пр. Потом таким, как я. Героям в упор невидимого фронта.

Я сидел в одиночестве в небольшой приемной, слыша краем уха торжественную церемонию вручения официальных правительственных наград. Торжественную — это значит с музыкой, газетчиками, телевидением и последующим фуршетом.

Нам так орденов не вручают. Нам вручают — как кур воруют: без свидетелей, заводя и выводя по одному через специальные двери. Такая специфика.

Нас награждают и тут же изымают награды на ответственное хранение. У меня уже хранится несколько орденов где-то в недрах начальственных сейфов. Я даже не знаю где. Для нас знаки отличия имеют чисто теоретическое значение. Как для коллекционера эполет давно сгинувшего полка. У меня есть награды, но я даже не знаю, на какую фамилию они выписаны. Какую выбрало начальство как базовую? Петров? Иванов? Сидоров?

У меня есть награды, но у меня нет меня. Мне эти ордена не на кого навешивать.

Я жду своей очереди для получения знака высшей доблести. И ничего не чувствую, кроме того, что у меня затекли ноги.

За что мне дали Звезду, я так и не понял. За раскрытие заговора, которого не было? За предотвращение покушения на главу государства, которое он сам же и заказал? За аферы с изъятием денежных сумм из банков? За похищенный на «Мосфильме» «ЗИЛ»? Или за молчание?

Скорее всего за молчание. По калькуляции. Исходя из расценок, закрепленных в давней пословице: молчание — золото.

Мое молчание потянуло тяжело. Мое молчание потянуло на Звезду Героя.

Я бы, может, и не молчал. Я бы, может, и растворил уста, только сказать мне о том, что я знаю, некому. Да и слушать никто не станет.

Что политика грязное дело, всем и так известно. Что Президент не хорош? А где лучшего взять? Уж что заслужили. По сенъкам и шапка! Даже если она и Мономаха.

Рассказать про несостоявшееся покушение? Так ведь оно несостоявшееся. На нем дивидендов не заработаешь и тираж не поднимешь. Вот кабы оно удалось, кабы жертв побольше…

Всем жертвы нужны. И тем, кто за них, и тем, кто против них. Время такое. Политический капитал зарабатывается на крови. Божок такой новый объявился. Современный. Политика прозывается. Истукан с многоступенчатым алтарем. Не может без обильных жертвоприношений. Сердится. И жрецы, ему поклоняющиеся, не могут. Без жертв внимание к себе себе подобных не привлечешь. И против напрасных жертв без жертв тоже не воспротестуешь. Всем кровь нужна. Как вурдалакам каким-нибудь. Все чужой кровью питаются, на чужой крови растут.

Не интересна моя информация никому. Прошло ее время. Смыло свежими кровавыми потоками.

Вот я и молчу. Чтобы зануду, пересказывающую всем известный анекдот, не напоминать. В тряпочку молчу. В Звездочку.

Сломался я. В огне, в воде, в канализационных трубах выжил. А в высоких кабинетах сдох. Не моя это среда оказалась. Не по зубам. Все у них шиворот-навыворот. Говорят одно, думают другое, делают третье, а подразумевают нечто совершенно противоположное. И, главное, чувствуют себя во всей этой мешанине недомолвок и полунамеков уютно, как глист в дерьме. Я так не умею. За что и расплачиваюсь. Нет у меня политического чутья. Чего нет, того не оказалось. Сколько ни принюхивался, бродя по высоким кабинетам, — не внюхался. Запах крови, дерьма, гнусности — слышу. А политики — хоть убей. Профнепригоден.

Ну и черт с ним! Я не жалею. Я лучше ко дну пойду. Меня на поверхности качественный состав окружения не устраивает. Не всегда поверху лучше плавать…

— Приготовьтесь, пожалуйста. Сейчас вам будет вручена награда.

Приготовиться — это в смысле застегнуться на все пуговицы и выпучить глаза в радостном нетерпении?

— Пройдите сюда, пожалуйста. Ожидайте. Каков молодец-удалец! Такому бы агентом в наружке трудиться. А не служкой-референтом. Возник из ничего, молвил слово и исчез в никуда. Растворился, как бриллиант в стакане воды. Словно его и не было. Какие кадры пропадают в канцелярских тенетах! Еще один из стены вынырнул. Такой же услужливо-стеклянный.

— У вас три минуты.

Распахнулась дверь. Затворилась бесшумно.

Президент.

Глава страны.

— Разрешите вручить вам знак высочайшей воинской доблести…

Тянет руку с коробочкой. В коробочке подушечка. На подушечке — Звезда.

Не узнает он меня, что ли? Или делает вид, что не узнает?

— Отвечайте, — шипит за спиной услужливый референт. — Что вы молчите?

А что отвечать? Служу Отечеству?! Так я не военный. Спасибо? Как-то глупо. И за что?

— Надеюсь, что и впредь вы с честью будете исполнять свой долг по…

Все говорит и говорит. Засыпает словами паузу. Как яму галькой. Наверное, это я виноват. Застыл истуканом. Слова в ответ не скажу, руки за наградой не протяну.

— Что с ним? — суетится кто-то сзади. — Толкните его.

Толкают.

— Не надо, — останавливает Президент разволновавшихся референтов.

Выковыривает из коробочки Звезду, разворачивает, собственноручно пристегивает к лацкану моего пиджака. Прихлопывает сверху ладонью.

Вокруг кто-то жидко и подобострастно начинает подхлопывать. Шептать.

— Смотрите-ка, Герой, а в присутствии самого растерялся. В форменный столбняк впал…

— Развернитесь, пожалуйста, в мою сторону.

Они еще и ведомственного фотографа притащили? Для истории. Я у них что, в Конторе — первый Герой?

Вспышка. Еще вспышка.

— Ну, разреши еще раз, по-простому…

Президент шестой части суши придвинулся, и, презрев протокол, сграбастал и крепко обнял своего нового Героя.

Его лицо приблизилось к моему. Я почувствовал его дыхание, тонкий запах дорогого одеколона. Почувствовал, как он постукивает меня по спине.

И еще я увидел возле своих губ его ухо. И снова услышал удивленное шипение:

— Ну что ж он молчит-то. Он же должен что-то ответить. Это же просто неприлично.

Действительно неприлично.

Я увидел его ухо и сказал то, что считал нужным сказать в данный момент. То, что сказать потом мне не представится возможным.

— Сука ты, Президент!

Он не отшатнулся, не закричал, не затопал ногами. Он еще крепче прижал меня к себе. Еще шире улыбнулся. И так же тихо ответил:

— А ты дурак. Не суди о делах, в которых ни черта не смыслишь. И не будешь судим. Гер-рой! Твою мать!

На том мы и разошлись.

Он — государством править. Я — в нем жить.

А через полгода случилась большая кровь. Я не знаю, кто в ней оказался прав, кто виноват. Но я знаю, кому она была выгодна.

Она была выгодна всем!

Они все-таки добились своего…

Content

Андрей Ильин
Игра на вылет
(Обет молчания — 4)

Часть I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть II

Глава двадцать три

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать семь

Послесловие