Татьяна Гармаш-Роффе

Расколотый мир

Моей маме

ЧАСТЬ I

Запах счастья

Ба и Де

В начале ноября ударили морозы, пришлось доставать шубу и зимние сапожки. Снег лег крепко и уверенно и успел плотно притоптаться к земле многими ногами. Александра шла с некоторой опаской, но все равно пару раз поскользнулась. Выручила коляска, за ручку которой она держалась.

Малыши на улице успокоились, что радовало. В последнее время они капризничали – зубки резались резво, один за другим. Сегодня дневной сон совсем не задался, и Александра решила выйти на вечернюю прогулку раньше обычного.

На улице все детей отвлекало: в их недавно начавшейся жизни каждый предмет был полон смысла и подлежал изучению. Так заполняют чистый лист первые буквы, еще не выстраиваясь в слово: де… пти…

Светло-серые, резко очерченные тучи толпились в небе, и Александра рассеянно посматривала на них, пытаясь угадать, принесут ли они потепление.

Скверик, в котором она прогуливала малышей, являл собой маленькое, но очень своеобразное пространство в большом городе по имени Москва. В городе, где все торопились, где толкались, чертыхались, брали приступом автобусы, троллейбусы и метро. Но здесь, в сквере, в небольшом прямоугольнике, стиснутом с четырех сторон суетными улицами, – здесь жизнь протекала по иным законам. Она была неспешной; она сопротивлялась быстрым и резким движениям – она была праздно-прогулочной. Эту жизнь населяли собачники, мамы с колясками и прочие личности, имевшие прихоть и возможность гулять. Гулять – а не бежать по делам!

Из-за низких туч неожиданно выглянул острый, как стилет, солнечный луч, уколол глаза. И тут же кто-то громко чихнул позади нее.

Александра обеспокоенно обернулась: не хватало только, чтобы малышей заразили!

– Это от солнца, – улыбнулся ей молодой человек, шедший за ней. – У меня такая реакция на солнечный свет. Я не заразный, не бойтесь. Пенс, фу! – вдруг закричал он. – Фу, к ноге!

Ирландский сеттер, вынюхивавший что-то на газоне невдалеке, поскребывая лапой снег, поднял голову, посмотрел на них задумчиво и вдруг рванул в их сторону галопом, в котором чувствовалась щенячья жизнерадостность. Его солнечно-рыжая шерсть потекла по ветру.

– И за что же вы его Пенсом обозвали? Он вполне на фунт стерлингов потянет! – усмехнулась Александра.

– А чтоб не задавался, – ответил ей парень. – К ноге, Пенс!

Пробегая мимо коляски, пес лизнул детскую щеку и тут же скакнул к хозяину, ткнувшись медной башкой ему в колени.

Дети показывали ручками, облаченными в варежки, на собаку. «Ба-а», – произнесла Лиза, а Кирюша неуклюже повторил за сестрой: «Па-а!»

Кирюшка был старшим – родился на семнадцать минут раньше. Крупнее сестры, флегматичный, добродушный увалень, он смотрел на мир философски. Лизавета была беспокойнее, подвижнее и реактивней. Всякое, даже пустячное, событие находило в ней немедленный отклик.

Пес рвался к детям. Молодой человек вопросительно посмотрел на Александру.

– Он не может укусить? – спросила она.

– Ни за что!

– Ну, пусть тогда пообщаются… Только вы его придерживайте! – решила Александра.

Юноша приотпустил поводок, и пес прыгнул к детям. Он привстал, пытаясь упереться лапами в спинку коляски, но из этой затеи ничего не вышло: конструктор двойной прогулочной коляски отнюдь не имел в виду подобное ее использование. Тогда пес сел и положил лапы детям на колени.

– Ты только не балуй, Пылесос! Поаккуратней, слышишь?

– Пылесос?

– Это его кличка. Пенс – имя, а Пылесос – кличка.

– Хм, – озадачилась Александра. Как известно, у собак имен нет, все клички. И она не знала, парнишка сказал так по неосведомленности – или оригинальничал? Но ей, любительнице всяких оригинальных выражений, понравилось. – И отчего же?

– Он обожает, когда я его пылесошу… Или пылесосю? Как правильно?

– Пылесошу… Это считается просторечным выражением, но допустимым.

– Так вот, он всегда специально ложится поперек коврика, чтобы я его пропылесосил.

Александра посмотрела на юношу внимательнее. Он со всей очевидностью любил свою собаку, а ей нравились люди, которые любят зверей и детей.

…Когда псина решила умыть детские мордахи огромным своим языком – отчего малыши пришли в полный восторг, жмурясь и хохоча, – Александра запротестовала. Конечно, очень важно, чтобы дети не боялись животных, однако столь тесная дружба несколько превышала ее гигиенические принципы.

Молодой человек приструнил Пенса, и остаток прогулки тот шел, смирно труся возле ног хозяина. Мало-помалу выяснилось, что юношу зовут Степан.

– Чу€дное имя! – сказала Александра. – Отдающее историей и подвигами! А чем вы занимаетесь, Степан? Учитесь? Работаете?

– Учусь, – ответил он. – В Историко-архивном институте.

– Это здорово, – серьезно ответила она. – Нам сейчас, на мой взгляд, очень нужны специалисты не просто по истории, которую так легко перевирать под надобности политики, но люди, способные подтвердить любые суждения о ней архивами, фактами!

– Вот я тоже так решил. История – не точная наука, не математика, но все же она должна придерживаться правды…

Он попал в точку. Александра увлеклась, – они еще с час, не меньше, проговорили об истории и о политических искажениях оной.

Прощаясь, Александра думала о том, что парнишка совсем юн – лет девятнадцать-двадцать, не больше, – но весьма неглуп и что беседа с ним была приятной.

Любопытство как профзаболевание

В наследство от своей таксистской жизни Николай Петрович получил раздавленные ноги и привычное любопытство к людям. Не то чтоб он любил совать нос в чужие дела, но профессия приучила. Иной клиент сам заговаривал, другой, казалось, только и ждал, чтоб его спросили. Николай Петрович и привык спрашивать. И слушать привык – да не ответы, а целые исповеди! Редко кто молчал в его такси, но в этих редких случаях он и не приставал. Не тянет клиента на откровенность, и не надо. Николай Петрович столько историй наслушался за свою жизнь, что хоть садись романы пиши. Им бы, писателям, в такси сначала поработать, а потом уж за книжки браться! А то пишут хрень всякую, жизни не знают!

Николай Петрович за долгие тридцать лет за баранкой стал ощущать себя едва ли не духовником. И теперь, после той автокатастрофы, когда пьяный козел вылетел со своим джипом на встречную полосу и вмял железо в ноги Коляна – отчего пришлось пересесть ему в инвалидное кресло, – ему не только баранки недоставало, но и этих разговоров. Томила его тишина. А без ног-то не очень пойдешь в народ погуляешь…

Жена его давно уже померла, а доча за турка замуж вышла, да и уехала в Турцию. Деньги присылает – а то как бы он жил на пенсию? – и фотки иногда. Детей они там со своим турком четверых наплодили, все мальчишки, – вроде внуки ему, но, глядя на смуглые лица, не чувствовал Николай Петрович в них никакой родственности. Может, если бы росли на его глазах, он бы и привязался. А так…

Васятка только выручал. Давний сосед, друг и собутыльник, и тоже шофер, такое вот совпадение. Познакомились они, правда, чисто по причине соседства, а не профессии. Васян до сих пор баранку крутит, хотя даже постарше Коляна, уже под шестьдесят пять ему. Но Васян огурцом – высокий, жилистый, крепкий. Вот что значит ноги иметь! Не то что Колян – раздобрел он в своем кресле, щеки наел, живот на коленках лежит… А ведь тоже росту не маленького был… Эхма!

С другой стороны, что ему, инвалиду, осталось из радостей жизни? Только поесть вкусно да выпить! И если есть, кто в него камень захочет кинуть, так Колян пригласит этого кидателя камней на свое место: в инвалидную коляску. Нехай посидит, прочувствует!

По вечерам сосед регулярно к Коляну наведывается – они выпивают вдвоем по чарочке-другой-третьей. У Васяна полон дом: жена, дочка взрослая – мать-одиночка она – и внучка, ей уже шестнадцать… Вот и смывается он от бабья своего к Коляну. И душевно сиживают они вечерами, запивая беленькой философские о жизни рассуждения да огурчиком их горечь заедая.

И однажды, за чарочкой, Васян ему и присоветовал: сдай, мол, комнату!

Хороший совет, дельный. Ему лично, Коляну, и одной комнатенки за глаза хватает, а деньги лишними не бывают, зато и будет с кем поговорить!

Вот так и вышло, что Колян сдал комнату в своей двухкомнатной квартире. Сдал парнишке, молодому, но денежному. Он у какого-то богатея охранником служил и зашибал очень прилично. Отчего легко согласился на четыреста долларов за комнатенку. И возраст его располагал: совсем юнец. Ударяя по рукам с новым жильцом, мыслил себя Колян будущим наставником его жизни…

Только вышел облом. Деньги парнишка платил исправно, но оказался скрытен. Вроде и разговорчив, да странно как-то. Слова говорит, а будто ничего и не сказал. Что-то о погоде, что-то о ценах, что-то про пенсионную реформу, но о себе ни-ни. И выпить всегда отказывается.

Правда, добрый малый и не жадный: старое инвалидное кресло-коляску Николаю Петровичу не только отремонтировал, но и усовершенствовал, электрическим приводом снабдил, так что теперь Колян мог дать отдых натруженным рукам и больше не крутить колеса: моторчик сам их вел, только сиди да управляй! Почти такси, едрить твою…

Почти, да не почти! Моторчик дело делал исправно, а вот душевно пообщаться Коляну со своим «клиентом» не получалось. Отделывался парнишка вежливыми фразами да в свою комнату поскорее нырял. Обидно это было Николаю Петровичу. Мог бы и уважить мальчонка старого таксиста: уж ему, чай, есть чем поделиться с подрастающим поколением!..

Может, потому, что подрастающее поколение в лице квартиранта упорно игнорировало житейский опыт и накопленную с ним мудрость инвалида, он, пребывая в дефиците общения, стал все больше интересоваться жизнью своего комнатосъемщика. «Надо ж знать, кого к себе в салон посадил!» – оправдывался перед собой Николай Петрович, въезжая однажды в комнату своего жильца, в отсутствие последнего, разумеется.

И не зря он полюбопытствовал. Кое-что удивило его – да так удивило, что позвал он Васяна на совместную экскурсию в комнату жильца.

– Гляди, – говорил он приятелю, открывая створки шкафа, – мальчишка живет, как на перевале! Вот пакет с трусами, вот пакет с носками, одна рубашка и одна майка. И вот сюда глянь, – переехал Колян на сторону платяного отделения, – один костюм висит. Это нормально, по-твоему?

– А чего такого? – не врубался Васян.

– Так он уже две недели тут живет! За это время можно вещи разложить, по-твоему? Или у него их нету, мужских вещей?

– Ты почему так решил?

– А вот посмотри! Скажи мне, что это такое?

– Журналы, – пожал плечами Васян.

– Да ты глянь, какие журналы! Для женщин!

– Ну, и чего?

– А то! Ты вот журналы для баб читаешь?

– Нет. Хотя заглядывал пару раз, у моих полно этого добра.

– А пошел бы сам покупать?

– Ни боже мой!

– А он накупил. Сам!

– Может, дал ему кто?

– Не, ну ты скажешь! Тебе б дали – ты бы взял?

– Не взял.

– То-то.

Некоторое время друзья молчали, размышляя. Первым прорезался Колян.

– Васян, он голубой, что ли? – делился подозрением со старым другом Колян. – Журналы для баб – это как понимать, а?

– А черт его знает… – чесал лысину Васек. – А в бабскую одежду он не переодевается?

– Не видал. А зачем ему в бабскую?

– Ну, там у них есть такие сдвиги по фазе: в баб одеваются. Как-то видел я по телику.

– Хм. А если не одевается, значит, не голубой?

– Да кто их разберет… Не знаю я. А девки у него нет?

– Нету вроде.

– Сюда не водит?

– Не водит, это точно, а то б я просек.

– Наверное, голубой тогда.

– От на свою голову пустил к себе… Не люблю я этих!

– Да ладно те… Он к тебе не пристает?

– Нет. Хотя вот с креслом помог, ты же знаешь.

– Ну, это не доказывает ничего.

– Не доказывает, – согласился Колян. – А все же ты мне скажи: вроде добрый такой, да? А слова из него не вытащишь!

– Слушай, а на кой хрен тебе это нужно, разбираться? Тебе не по фигу? Голубой, розовый, серо-буро-малиновый… Пошли лучше выпьем!

Дама с Собачками

Как-то Роман увидел в киоске журнал, где на обложке было крупно «Секрет женского обаяния». Он купил: хотел узнать этот секрет.

Секрета он так и не узнал: там какая-то бурда была написана. Про духи, да украшения, да маникюр… Да они все, женщины эти, с духами, и с украшениями, и с маникюром! И ни одной это обаяния не прибавило!

У него было много богатых клиенток, которые могли себе позволить все то, о чем в статье писалось. И пахли они, как журнал проповедовал, и цацки положенные носили, а толку никакого. Некоторые даже были совсем неприятные. Только и думаешь: скорей бы уже свалила! Зато иные как намагниченные, так и хотелось забраться к ним в машину, чтоб увезли с собой…

Так что фигня в статье была. Но он другое понял: женщинам это важно. Какие на них цацки, какой маникюр. И стал время от времени делать клиенткам комплименты.

С тех пор его чаевые удвоились. Тогда Роман решил почаще покупать такие журналы и почитывать. Вычитал еще про обувь, взял на вооружение. И, когда появилась Дама с Собачками, он ей первым делом сказал: «Какие у вас красивые босоножки». Она хмыкнула: «А ножки, что ли, нет?»

– И ножки, – он смутился.

Красотка потрепала его ручкой по щеке и сказала, что он милашка. Потом прищурилась, окинула его взглядом с головы до ног и произнесла:

– Жалко, маленький еще. Сколько тебе, восемнадцать?

– Девятнадцать.

– Сосунок, – заключила она. – Малолетних не развращаю.

Он еще больше покраснел, а она залилась смехом.

– Неужто девственник, такой красавчик? Ну, годика через два я тебя ее лишу, если раньше никто не возьмется за это неблагодарное дело… А пока машину мою посмотри! Она почему-то подсела набок. Только имей в виду, оставлять я ее не буду. Или сразу чинишь, или я уезжаю.

Машина подсела набок по очень простой причине: одно колесо немного спустило. Он объяснил это хозяйке.

– Так ты сразу починишь?

Роман не мог сдержать улыбки: такое не называлось словом «починить». В лучшем случае колесо нужно подкачать, в худшем – поменять.

– Минут пятнадцать, – ответил он.

– Прекрасно!

Женщина открыла заднюю дверцу, немного пошебуршилась в машине и выпустила оттуда четырех собак разных размеров. Они вели себя на удивление дисциплинированно, только шкурами потрясли. Роман не смог бы назвать породы этих псин, но у него создалось ощущение, что хозяйка их подбирала по цвету, соблюдая гамму осеннего листопада – от золотистого нюанса меда до глубокой меди. Это тональное братство было предназначено, без сомнения, служить обрамлением для их хозяйки, чей наряд сочетал охру и терракоту.

Крепенько ухватив маленькой изящной ручкой все четыре поводка, красотка направилась за ограду выгуливать свою собачью бригаду, а он еще некоторое время смотрел ей вслед, испытывая смутное волнение. Ее костюмчик – короткая юбка и нечто на бретельках, пикантно приоткрывавшее снизу загорелый живот и сверху грудь, – вызвал в нем тоску и желание.

Желание женщины?

Или другой жизни?

Роман не знал ответа на этот вопрос. Да он, собственно, его никогда и не пытался сформулировать. Просто чувствовал, что Дама с Собачками его волновала. Вот и все.

Ее темно – и томно-красный «Мерседес-350» с глубинно-золотой искрой оказался машиной удивительной – или хозяйка у него оказалась удивительная? – но неисправности в нем возникали регулярно. Мелкие, но зато чуть ли не каждую неделю. То стекло заедало, то ручка не открывалась, то зеркало трескалось, то легкая вмятина, то царапина. И обращалась она с тех пор только к Роману. Помогло ли ему чтение журналов, трудно сказать, но вскоре они с Дамой с Собачками подружились.

Впрочем, слово «подружились» тут вряд ли подходит – скорее Лана (звали ее Светланой, но она предпочитала именно так, Лана) взяла над ним игривое шефство. Ей нравилось Романа смущать, она мгновенно учуяла, что волнует его как женщина, и с садистским наслаждением вгоняла юнца в краску при каждом удобном случае, но в то же время она искренне давала ему советы – то как с другими клиентками держаться, то насчет одежды… Она часто расспрашивала его о жизни, а особенно ее интересовали его отношения с девушками. Роман был вынужден признаться, что отношений у него никаких нет… и до сих пор не было…

– Так ты и впрямь девственник? – изумилась Лана. – Я тогда пошутила, не думала, что в наши времена такое бывает! – На этот раз она над ним не подсмеивалась, была серьезна. – Можешь ты мне сказать, почему, Рома? Ты ведь и вправду красивый мальчик, и рост что надо, и фигура…

– Я не знаю. Не влюблялся.

Лана посмотрела на него изучающе.

– Ты гомосексуалист?

– Нет.

– Ты можешь об этом не знать, такое бывает. Тебе может казаться, что женщины тебя интересуют, но просто ты не нашел еще свою, а на самом деле ты латентный го…

– Я не голубой!

– В принципе, я чувствовала, что ты на меня реагируешь, – задумчиво проговорила она, – но могла и ошибиться… Знаешь, таким нахальным и самоуверенным девицам, как я, вечно кажется, что все мужики у их ног… Ну-ка, поцелуй меня!

И она подставила ему свой яркий рот, сложив губы аппетитным сердечком.

Роман медленно приблизил к ним свои губы. Внутри отчего-то стало холодно. Он целовался с девчонками, но и вправду ничего не чувствовал с ними, а тут словно в прорубь!

Он заледенел окончательно на расстоянии сантиметра от нее. Но Лана разрешила ситуацию радикально: обхватила его за голову и прижала свой рот к его. Ее язычок пролез в створки его неловких, задеревеневших губ, раскрыв их. Теперь внутри Романа заполыхало, как в железной бочке из-под бензина, яростно и гулко.

Тут руки Ланы притянули его к себе за бедра, и она прижалась к нему низом живота, явно желая проверить, что творится у Романа в паху. И почти в то же мгновение она отодвинулась от него со смехом.

– Все в порядке! Проверено, мин нет!!! – И, посмотрев на его ставшее ярким лицо, потрепала его рукой по волосам: – Ничего, малыш, не пугайся, это нормально! А теперь расскажи-ка мне, что мешает тебе завести подружку? У тебя когда смена заканчивается?

Смена заканчивалась через три часа, и Лана сказала, что заедет за ним и повезет его в кафе-мороженое, где они смогут поговорить в спокойной обстановке. Как оказалось, Лана – профессиональный психолог.

Роман не устоял перед ее напором, согласился. Сначала Лана привезла его в какой-то магазин, где подобрала ему «приличный прикид», поскольку в кафе-мороженое в таком виде идти нельзя, и Роман долго настаивал у кассы, что оплатит покупки сам. Неравный бой выиграла Лана. Затем он поехал с ней в кафе-мороженое, которое на поверку оказалось шикарным рестораном. Ему нравилась Лана, ему было приятно находиться в ее обществе, ему нравилось даже то, что она его волновала, хотя никаких далекоидущих желаний… Правильнее было бы сказать: далекоидущих мыслей, потому что желания его как раз заходили довольно далеко… Но во всех случаях никаких притязаний на нее он не имел. Просто любил бывать в ее обществе, вот и все. И все было бы чудесно с ее затеей повести его в ресторан, но вечер омрачало одно: она ждала от него исповеди. А он не желал ничего рассказывать. Не хотел, не хотел, не хотел!

И рассказал.

Он не понял, как это получилось. Может, вино тому виной, или Лана и вправду психологом была отменным, или все вместе, – но он рассказал.

…Первые семь лет жизни кажутся ему Летом. Теплым и душистым, насыщенным солнцем и негой. Он только смутно помнил редкие грозы с пугающими вспышками молний – это ссоры родителей. Но они были нечасты (по крайней мере, в его присутствии) и потому не омрачали тогда детство, а теперь память. К тому же после тех ссор родители необычайно баловали его, словно стараясь извиниться за то, что напугали, – да и сами были необычайно ласковы друг с другом. В общем, детство его было счастливым, беспечным и обеспеченным. А потом что-то случилось, и все полетело в тартарары.

Пробелы в своей детской памяти и в понимании происходящего он потом достраивал с помощью тетки, маминой сестры. И вот какая теперь, спустя годы, нарисовалась картина.

…Родители его познакомились в институте. Она, Ася, – робкая и романтичная провинциалка с прозрачными голубыми глазами и великолепной гривой русых волос, вьющихся кольцами, которые она заплетала в свободную, без ленты, косу. Он, Гриша, – полная противоположность: яркий чернобровый брюнет, широкий в плечах, казацких кровей. Они стали самой красивой парой на курсе и вскоре поженились.

Закипала перестройка. Гриша обнаружил в себе деловые таланты – и весьма скоро, не прошло и трех лет после свадьбы, они зажили на широкую ногу. Приобрели свою первую квартиру – тогда можно было за десять тысяч «зеленых» купить! – обставили, а еще годик спустя машиной обзавелись. И они любили друг друга. Счастье было безоблачным.

Почти.

Те грозы, которые иногда сотрясали детство-Лето Романа, – это вспышки ревности Гриши и сопутствующие им скандалы. Ревновал он без всяких на то причин. Ася, с ее романтической застенчивостью, которая так и не отшлифовалась столичной жизнью, мужа боготворила, любила его преданно и самоотверженно. Где Гриша находил поводы для ревности, так никому до сих пор и непонятно. Но он их находил. Случалось, и руку на жену поднимал, – тяжелую казацкую руку на хрупкую свою жену… Она плакала украдкой, не понимала, отчего к ней такое недоверие, – но она его любила и оставалась с ним. Мысль о разводе ни разу не осенила мозг Аси и ее преданную душу.

А там и Ромка родился. Что внесло поправки в их семейный уклад – Ася бросила работу, благо Гриша зарабатывал весьма и весьма прилично, – но не в их отношения. Вспышки ревности, оставлявшие иногда синяки под ее прозрачными, словно акварелью выписанными глазами, продолжались. Хотя, кажется, не мешали им продолжать друг друга любить пылко…

Тетка, мамина сестра, говорила: «И как только она терпела такого мужлана?!» Тетка жила в Пскове, откуда они с сестрой были родом, и работала хранительницей краеведческого музея.

Как терпела Ася, только ей знать и дано. Но факт налицо: она жила с Гришей, любила его, растила их сына. И боготворила обоих: мужа и сына.

Ромка уродился в маму: русый, с тонкими чертами лица, белой кожей, легко красневшей под солнцем или от смущения. Отец в нем тоже души не чаял, и счастье, несмотря на приступы-грозы его ревности, длилось долго-долго…

Но не бесконечно. Рома помнит: что-то изменилось в их жизни, когда ему было семь лет. Почему? Он не знал, и даже тетка не могла ему помочь объяснениями. Просто скандалы стали возникать все чаще, и синяки с маминого лиц почти не сходили… А потом и Ромка стал попадать под тяжелую отцовскую руку. Невыносимо душная атмосфера страха постепенно проникла во все щели их дома. Ромка стал бояться отца и видел, что мама тоже боялась. И плакала украдкой.

Душистое и солнечное, теплое и нежное Лето его детства кончилось. И наступила Зима. Она сковала морозом все чувства, все тело. Словно злая колдунья явилась и взмахом своей гадкой волшебной палочки заморозила все, превратив самое лучшее, что было в его жизни, в воспоминания, в небыль. А в настоящем оказался только ледяной сугроб. Холод, холод.

День, в который отец громко кричал, чтобы она, мама, «со своим щенком» убиралась, был самым страшным днем в его жизни. В этот день Рома впервые узнал, что такое ненависть. Его сотрясало от нее, пока он затыкал уши, чтобы не слышать грязных слов, которыми папа обливал маму. Он не понимал их смысла, не знал их значения, но чувствовал, что они дурные, что они липкие и вонючие, как какашки.

Если бы Рома мог, он бы убил отца. Если бы только мог! И всю ночь ему снилось, как он берет на кухне большой нож и втыкает его прямо в горло отца – горло, из которого вылетали страшные крики и гадкие слова…

Спустя две недели они с мамой переселились из комфортной квартиры, где у Ромы была своя комната, полная игрушек, книжек, одежек, в маленькую комнатку в коммунальной квартире. Одну на двоих.

Они стали жить бедно, очень бедно. Но, что хуже всего, – мама начала пить.

Тетка сказала, что мама иногда пила и раньше, после ссор с папой. Ей нужно было куда-то девать свою тоску, говорила тетка. Но с тех пор как они стали жить отдельно от папы, мама принялась пить постоянно. Все, что Рома помнил с тех пор, как они переселились в коммуналку, – это одна и та же, повторяющаяся изо дня в день сцена: он приходит из школы, мама едва волочит ноги, чтобы разогреть ему скудную еду. Мясо или рыба редко появлялись в его рационе, он больше питался макаронами и гречневой кашей…

Ася жила на алименты, а Гриша подавляющую часть доходов получал наличными, скрывал от налогов и суда, и доставались Асе с сыном крохи… По ночам мама мыла где-то полы – работать по специальности она то ли больше не могла после столь долгого перерыва, то ли не захотела…

«Скорей всего, – подумала Лана, – это был медленный суицид. Она развод и нелюбовь мужа ощущала как конец жизни, но руки не посмела на себя наложить из-за сына. И предпочитала забываться в алкоголе…»

Но вслух Лана ничего не сказала.

С тех пор и поселился в Ромкиной душе ад. Дело было не в гречневой каше – дело было в утраченной отцовской любви, в утраченном счастье, где существовали мама, папа и он, любимый сын. Семья.

Он стал нелюбимым– вот в чем сосредоточился АД.

За что? Сколько раз задавал он себе этот вопрос и не находил на него ответа. Его вычеркнули из жизни – папа по каким-то непонятным ему причинам, а мама своим алкоголизмом…

Эти годы он помнил лучше, он стал старше. Но вспоминать было нечего. Он ходил в школу – не столько ходил, сколько прогуливал. Соседи по коммуналке всячески обзывали его мать – он огрызался. Маму он любил, несмотря ни на что, и жалел. Во всем был виноват отец, ясно! Это он выгнал их из дома, это он лишил их всего! Лишил комфорта физического и душевного, лишил чувства защищенности, которое так потребно в детстве. Он во всем виноват, он – подлец и гад! Даже если мама запрещала ему говорить так об отце…

Рома умолял маму бросить пить. Она обещала, грустно глядя на сына, – и он знал, что это неправда. Блекла ее нежная красота, кожа сделалась сухой, ранние морщины легли у глаз и губ. И Ромка однажды додумался. Он нашел – он был уверен – блестящий аргумент, чтобы заставить маму отказаться от вина. «Мамочка, ты перестань пить и тогда снова станешь красивой и выйдешь замуж за другого мужчину! И пусть он бесится от злости и ревности!!!»

Но мама только попросила его не говорить так о своем отце…

«Он». Роман вычеркнул слово «папа» из своего словаря и больше никогда не произносил его вслух. Только «он».

Что такое ревность, Ромка толком не понимал, но знал, что все дело в ней. «Он» маму ревновал – без причины, по словам тетки. Да и то, стоило только посмотреть на его маму, как хотелось сказать: «светлый лик»…

«Вся вина Аси в том, что она была красивой, – говорила тетка. – И еще она была святой. Она не подчинялась мужу, не терпела его – она прощала его! Он зверел от этого, твой отец. В ее прощении была нестерпимая для него высота… И ему хотелось втоптать ее в грязь, сравнять с собой, потому что сам он был грязным!» – так говорила тетка…

Со столика справа остро пахло чесноком, со столика слева тянуло пряным ароматом ликера «Гран Марнье», которым поджигали французские блинчики «креп».

– Я могу тебя перебить? – спросила Лана, покрутив носом: несочетаемость запахов ее раздражала.

– Перебивайте…

– Переходи на «ты». Не такая уж я взрослая тетенька, чтобы ты мне «выкал», – засмеялась она.

– Хорошо.

– Я вот что думаю. Отец твой, без сомнения, был патологическим собственником. Ревность его вызвана не любовью, а именно этим чувством. Уверена, что тетка твоя сказала чистую правду: твоя мама не давала никаких поводов. Это он их видел в каждом мужском взгляде, обращенном на нее! И тогда в нем все переворачивалось. А по складу он был человеком, без сомнения, агрессивным… Я говорю «был», – вдруг запнулась Лана, – но он жив?

– Не знаю. Мне все равно.

– Он «был» в твоем детстве. Поэтому прошедшее время.

– Я понял.

– И собственная ревность оказалась невыносима даже для него самого. И он наверняка нашел другую женщину, попроще, не такую красивую, понятную ему, которую он не ревновал. Поэтому вас и выгнал!

Рома посмотрел на Лану и ничего не ответил. Она угадала, потому что отец вскоре женился, но это ничего не меняло. Настоящую причину он теперь знал, но Лане говорить об этом он не собирается…

– И не исключено даже, что эта новая женщина его подзуживала: ей хотелось побыстрее занять место хозяйки в вашей квартире!

– Скорее всего, вы правы, – согласился он с Ланой. Он не стал переходить с ней на «ты» – это «ты» их как бы уравнивало, а они никак не могли быть равны! Она была благополучна, беспечна и счастлива, как когда-то Роман. Но он все это утратил. И пока он не разберется с виновником этой утраты, он не станет счастливым! Он не может любить, он не может существовать, он не может дышать, пока не отомстит!

– Ну-ну, продолжай!

Лана заметила, что он остался на «вы», но настаивать не стала.

…Соседи говорили гадости про маму, называли ее алкашкой и пьянью, и Ромка мстил им как мог. Переворачивал их кастрюли, выливал суп в ботинки в прихожей, спускал шину у велосипеда, резал клеенку на кухне, ломал звонки у входной двери… И тогда соседи сговорились и решили сдать его каким-то «попечительским органам». Роман не знал, что это за органы, – он знал только про печень, почки, мозг, желудок, – но что за органы должны управлять его судьбой, он не представлял. Однако слово звучало угрожающе.

И тогда он сбежал из дома.

Авторемонтная мастерская, находившаяся недалеко от школы, была ему хорошо знакома. Он немало проводил там времени вместо уроков, помогая механикам чинить машины. Его там знали и не гнали, к тому же помощь от него была хоть и невеликая, но толковая. Особенно благоволил к нему один мужик, которого все звали Андрюхой. Бывало, что Андрюха с Ромкой и бутербродом делился, принесенным из дома.

– Тебя что, мать не кормит? – спросил он в первый раз, увидев, как набросился мальчишка на еду.

Но, заметив, как сверкнули глаза пацана, больше спрашивать не стал. Только удвоил количество своих бутербродов: на случай, если Ромка подвалит.

Однажды Роман провозился с Андрюхой до позднего вечера. И, когда механик засобирался домой, попросил разрешения переночевать в машине, которую они чинили.

Андрюха ничего не сказал, только головой покачал и вложил в Ромкину ладонь ключи. «Смотри, попортишь чего, убью», – напутствовал он.

Наутро Андрюха принес ему полбатона хлеба, свежий огурец и несколько холодных котлет. И с того дня Ромка практически поселился в мастерской на правах «сына полка».

В пятнадцать лет он разбирался в автомобилях не хуже взрослых, умел поставить диагноз любой машинной беде, словно обладал даром слышать жалобы ее железного тела. Ему начали платить настоящие деньги – теперь он работал не за сомнительное жилье в виде топчана в захламленной комнатенке на задах мастерской и горстку рубликов на пропитание, нет! Он стал получать зарплату. А там и чаевые. И жизнь его потихоньку стала меняться.

Все это время он регулярно навещал маму, с болью в сердце замечая, как она деградирует… Он приносил продукты, какие мог купить. Сидел рядом, гладил ее по плечу и просил съесть творог или помидор… Она слишком мало ела – алкоголь насыщал ее. Мать худела и старела буквально на глазах.

Роман потихоньку пытался разузнать: как ее вылечить? Но выходило, что по-настоящему вылечить можно только в санаториях и больницах, за бешеные деньги. Рома, и без того работавший чуть ли не по десять часов в день, – свободное время ему не было нужно, куда его девать? – принялся работать по четырнадцать.

И он их наконец заработал, эти деньги! Год назад он отправил маму в санаторий. Она провела там полтора месяца и вышла оттуда посвежевшая, помолодевшая, с ясными глазами.

«Мама, – говорил он, когда вез ее домой на машине, – ты потерпи немножко, ладно? Я заработаю еще денег, и мы купим себе квартиру и будем жить не хуже, чем раньше! Слышишь, мам? Ты только потерпи, больше не пей! Ты же у меня красивая, хорошая, подержись, не пей, а? У тебя будут снова красивые платья, я тебе куплю! И мы опять станем счастливыми, слышишь, мама?!»

Мама плакала, ерошила его волосы и верила ему.

Авторемонтная мастерская постепенно превратилась в автосервис люкс. Роман был нарасхват. Его ценили и платили ему все больше.

В ожидании, пока он заработает деньги на собственную квартиру, Роман снял отдельное жилье, чтобы увезти маму из коммуналки. Он запретил ей мыть полы, он сводил ее в магазины, где она не очень охотно – уступая сыну – выбрала два нарядных платья…

Она даже стала выходить гулять!

А потом оказалось, что у мамы неизлечимый цирроз печени.

– И она умерла, – сухо закончил Роман.

Лана молчала. Она совсем не ожидала услышать столь горький рассказ. Затащила парнишку больше для того, чтобы поговорить с ним насчет девушек, – отчасти самой позабавиться (поскольку ей нравилось его провоцировать), отчасти и помочь: она была уверена, что дело просто в юношеской зажатости, от которой она неплохо умела избавлять. По правде говоря, она была психологом-сексологом и легко справлялась с комплексами половозрелых юношей.

Услышанное ее расстроило. Во-первых, ей стало жалко парня; во-вторых, ужин в ресторане был испорчен. Подобные истории являются плохой приправой к изыскам гастрономии, а общество красавчика вовсе не послужило ей обрамлением на вечер, как ей того хотелось. Вместо того чтобы видеть восхищение в его глазах, она видела в них две крошечные слезинки. И ей почему-то казалось, что они такие концентрированные, такие едкие, что если до них дотронуться, то они прожгут палец, как серная кислота…

Признание

В ноябрьские дни темнеет рано, и о появлении в скверике Степана объявлял веселый галоп Пенса, который, завидев коляску, мчался к ней прямым ходом через все газоны. Спустя минуту появлялась в поле зрения Александры и высокая фигура в куртке с капюшоном – Степан следовал за своей собакой.

За недели Александра привыкла его видеть почти каждый день и сопровождать свою прогулку приятной беседой. Степан был весьма не глуп, хотя иногда излишне резок в суждениях. Но это по молодости лет, в юношестве мы все такие! Он не был галантен, но был вежлив, и ей это тоже нравилось в нем. Она с интересом присматривалась к молодому человеку. Как журналистка (или просто по складу характера), Александра была пытлива и вдумчива, и Степан ее искренне заинтересовал.

Очевидно, что вырос он в семье простой. Обеспеченной, судя по его весьма приличной одежде, но не интеллигентной. И посему мысли Степана, даже какая-то тонкость в поведении, были его личной заслугой. Он наработал к своему юному возрасту определенный личностный багаж, а Александре всегда нравились такие люди.

К тому же, будучи красивым юношей – яркий шатен с тонкими чертами лица, – он не выявлял никаких признаков тщеславия, озабоченности внешностью. Он не старался произвести на нее впечатление – такие вещи Александра, имевшая поклонников всех возрастных и социальных категорий, очень быстро улавливала. И это ей тоже было весьма симпатично. Она даже рассказала о нем Алеше, а тот порадовался. Александра, привыкшая по роду своей журналистской профессии к широкому и шумному общению, вынужденно сузила свой мир до детей и дома. Она не жаловалась – в конце концов, это был ее личный выбор! – но Алексей чувствовал, что она немного задыхается в разреженной атмосфере четырех стен. Так что этот мальчик хоть и не мог заменить всего того, в чем нуждалась Александра, но все-таки немного скрашивал ее добровольное затворничество…

На исходе двух недель между ними установилось что-то вроде дружбы – со всеми оговорками разницы в возрасте, разумеется. Дети узнавали Степана и радовались его появлению, но особенно они радовались Пенсу, который никогда не пропускал их коляску без того, чтобы не «поздороваться» с малышами. Они безбоязненно цеплялись ручками за его длинные рыжие уши, а пес клал голову им на колени поверх одеяльца и позволял делать с собой что угодно, только иногда вскидывал на них из-под рыжих бровей свои карие, как у его хозяина, глаза, словно хотел сказать, что он их любит.

В общем, все шло чудесно. Пока не наступил день, в который Александре пришлось отругать себя за опрометчивость и недальновидность: Степан признался ей в любви!

Даже в темноте было заметно, как зарумянились его щеки…

Некоторое время она молчала, ошарашенная неожиданным поворотом дела. Александра не имела обыкновения щадить своих поклонников, но Степана ей обижать не хотелось. Мягко, очень мягко, она напомнила парнишке, что она намного старше его и годится, с некоторой натяжкой, ему в матери. Напомнила ему и том, что она замужем и у нее, как он прекрасно знает, имеются дети… В связи с чем ей не совсем понятно его увлечение, которое она относит за счет того, что он принял свои теплые дружеские чувства за влюбленность… В чем, без сомнения, ошибается. И она будет ему признательна, если он сумеет проанализировать эти чувства, поймет, что речь идти может только о дружбе, – и они оба забудут этот разговор, как будто его никогда и не было.

В ответ Степан неожиданно притянул ее к себе и поцеловал в губы. Поцелуй его был неумелым, но полным чувственности.

Александра не вырывалась – просто холодно и спокойно вывернулась из его рук. Не хотелось ей пускать в ход против Степана все свои отработанные навыки обращения с ненужными поклонниками, но он не оставил ей выбора, увы. Ледяным тоном (а она это умела, да как!) она объяснила мальчику, что если он не научился разбираться в собственных чувствах, то это его личные проблемы, но она, Александра, никогда не давала ему повода заподозрить за ее дружеским расположением (о котором он заставил ее пожалеть!) возможность иных отношений с ней; что его жест она находит абсолютно неприемлемым и просит его впредь гулять по другим аллеям сквера и по возможности в другое время. И главное – вне зависимости от того, понял он ее или нет, – он больше рассчитывать на ее дружбу не может и пусть не пытается приближаться к ней.

Вечером она рассказала о неожиданном повороте мужу.

– Если хочешь, я с ним поговорю.

– Алеш, я большая девочка. И отшивать тех, кто зарывается, научилась давно-предавно. Не волнуйся. Просто досадно. Такой, казалось, симпатичный парнишка… Ты же знаешь, я не люблю разочаровываться в людях.

– Саш, оттого, что мальчик влюбился в тебя, еще не значит, что ты в нем должна разочароваться!

Александра посмотрела на мужа. Он ее совсем не ревнует! Ни капельки, никогда! Он ей так безгранично доверяет? Или он начисто лишен собственнических чувств?

Это здорово… Это просто гениально! И все же она чуть-чуть обиделась. Ей, кажется, хотелось, чтобы он немножко поревновал… Но Алеша был непробиваем, как доисторический мамонт!

– Если бы он просто сказал о своих чувствах, то да, ты прав. Но он поцеловал меня! Я не давала к этому ни малейшего повода, но он позволил себе подобный жест. Ты не находишь, что это перебор?

– Нахожу.

– И ты не ревнуешь?!

– Нет.

– Почему?..

– Ну, ты же в него не влюблена?

– Нет.

– Так отчего же мне ревновать, Саш?

Действительно, отчего?..

Степан исчез с тех пор. Точнее, не совсем исчез: она видела его в отдалении. Пенс по-прежнему прибегал к коляске, общался с малышами. Разница состояла в том, что Степан не приходил вслед за ним, только свистел издалека: звал пса обратно к себе. И подолгу смотрел на Александру.

Она не видела его глаз – на таком расстоянии да в сумерках это невозможно. К тому же он обычно натягивал на голову капюшон – что неудивительно при такой погоде, – бросавший дополнительную тень на его лицо. Но ей казалось, что парнишка сожалеет о сказанных словах. И о том неуместном поцелуе.

Об этом она тоже рассказала мужу.

– Саш, – ответил он, – ты красивая и обаятельная. Немудрено, что пацан попал под твои чары. И принял свое восхищение тобой за влюбленность. В его возрасте это простительно, ты не находишь?

– И что ты предлагаешь?

– Я? Ничего. Но если это была дружба, которой тебе жаль, и если ты думаешь, что он раскаивается в неуместном порыве, то, наверное, его можно извинить?

От него с ума можно сойти, от Алеши! Его великодушие, отсутствие всяких собственнических чувств ее почти возмущали…

И заставляли любить его еще больше.

Тайны чемодана

Так и не удалось Коляну заполучить себе в союзники Васяна. Он уступил, и в тот вечер они душевно попили водочки. Но любопытство не прошло. И у него стало уже привычкой: чуть жилец за порог – Колян шасть к нему в комнату! Там имелись шкаф, диван и письменный стол, и инвалид исследовал полки да ящики чуть ли не каждый день. Но ничего, кроме журналов для женщин, нескольких книжек по истории, экономической географии и толкового словаря, он не находил.

И оттого чемодан парнишки привлекал его все больше и больше… Но по врожденному чувству деликатности Колян ни разу не покусился на него. Шкаф, стол – это вроде как собственная его, Коляна, мебель, отчего и нос туда сунуть не зазорно, так ему представлялось. Но чемодан – он был личной собственностью жильца. И как ни хотелось Коляну в него заглянуть, а все же он удерживался.

Митя – так звали квартиранта – в последнее время стал работать в ночь. Приходил домой утром, заваливался спать, а уходил в сумерках. Ноябрьские ночки долгие, к пяти уже темень.

По утрам его Колян не видел – он вечерком выпивал с Васяном, а потом спал долго. Зато уходы квартиранта не прошли мимо его внимания. Тот все как-то норовил бочком, не зажигая света в прихожей, поскорее смыться, чем только раззадорил любопытство бывшего таксиста. И как-то он, заслышав шум открываемого засова, выкатил из своей комнаты.

– Как жизнь молодая, а?

Митя замер у входной двери, не оборачиваясь.

– А чего ты в темноте-то? Свет бы зажег.

Митя молча нажал кнопочку, и прихожая залилась неярким светом.

– Я смотрю, ты все ходишь куда-то… Трудишься?

– Тружусь.

– Деньги зарабатываешь?

– Да.

– Всех денег не заработаешь, – глубокомысленно произнес Николай Петрович.

– Ну, всех, конечно, нет… Я на квартиру. Квартиру хочу купить.

– Это дело правильное… А ты чего спиной-то стоишь? Поговорил бы со мной чуток, все ж не чужие, в одной квартире живем!

Митя нехотя обернулся. Капюшон был низко надвинут на глаза, снизу лицо пряталось в большой теплый шарф. Только глаза его блеснули.

– О чем вы хотите поговорить, Николай Петрович?

– Ну, спросил бы, как здоровье мое.

– Как ваше здоровье?

– Да ничего, спасибо, не жалуюсь. За помощь твою, с коляской, хочу тебя поблагодарить…

– Да вы уже благодарили!

– Благодарность лишней не бывает, – назидательно произнес Колян.

– Ну, хорошо. Я очень рад, что смог немножко облегчить вам жизнь.

– Вот видишь, есть о чем поговорить! А выпить со мной не хочешь?

– Я не пью, Николай Петрович. И к тому же я тороплюсь.

– Жалко. Ну, иди.

– Пойду.

– Постой-ка! Что это твое лицо… Погоди. Ты загорел, что ли?

Инвалид подкатил поближе. Парень молчал.

– Точно, загорел! И где же это ты? Вроде на юга не ездил!

– Вам показалось. Здесь свет тусклый. Николай Петрович, вы меня извините, я спешу. Мне… Я на работу опаздываю.

Митя вышел из квартиры. Колян постоял в коридоре, подумал-подумал да порулил в комнатку жильца. На этот раз он был полон решимости открыть заветный чемодан.

Он положил его на диван, подергал замки: заперты. Но чемодан простенький, без кода, а с простыми замками Колян управляться умел.

Он вернулся в свою комнату, полез в ящичек, где у него находились иголки, катушки ниток и несколько разрозненных пуговиц, давно оторвавшихся от каких-то вещей, да так и не пришитых. Там он откопал английскую булавку. Распрямил ее, острие загнул – отмычка готова!

Замки поддались сразу же. Колян откинул крышку.

Чемодан был довольно большим, но если считать, что парень таскал в нем весь свой нажитый скарб, так и не очень. Несколько рубашек, пара футболок, три свитера, еще джинсы. Почему он их не положил на полку в шкаф? Живет, как в гостинице, из которой собирается съезжать! А ведь сказал, когда по рукам ударяли, что снимает «на несколько месяцев, а там посмотрим»…

Николай Петрович аккуратно копнул одежду. Под ее слоем обнаружился другой. Который поразил его настолько, что, когда Васян заявился, он первым делом потащил друга в комнату жильца. Открыл чемодан, отложил одежду в сторону.

– Смотри!

Васян наклонился и поправил очки. Потрогал разные вещи. И разогнулся в полном недоумении, держа двумя пальцами тюбик.

– Что это?

– А почитай, что написано!

– Крем-пудра…

– А вот на это глянь!

Колян выложил на стол еще несколько удивительных вещей: большой флакон средства под названием «Автозагар», пудреницу с золотыми завитушками на крышке, картонную коробку, на которой была нарисована яркая брюнетка, и еще совсем маленькую коробочку.

– «Автозагар», Вась, это как? Не пойму я что-то. Загар для машины?

Васян в ответ то ли крякнул, то ли хрюкнул. Поняв звук как насмешку, Николай Петрович поспешил исправиться:

– Или чтобы в машине загорать?

– Ну ты темнота, Колян!

– Куда уж мне, я в бабьем царстве не живу! – оскорбился инвалид. – И всякие там примочки-прокладки знать не знаю, бог миловал, чарочку ему надо налить за это!

– «Авто» – значит «сам».

– Сам загораешь? – недоверчиво переспросил Николай Петрович. – А бывает разве, что не сам? Что кто-то другой вместо тебя?

– В смысле, что крем сам!

– Крем загорает??

– Не, ну ты отсталый! Крем на себя мажешь, а он тебя «загорает»!

– Вот оно как… Ты прикинь, я сегодня его отловил в прихожей: загорелый вроде стал. А все, значит, от этих кремов самозагарных? Так выходит, что автомобиль потому «авто», что сам ездит?

– Ну да.

– Во дела. Всю жизнь проездил, а не знал, что автомобиль с иностранного – это «самоход»…

– Тогда уж «самоезд»!

– Тоже можно… А вот скажи, почему «самолет» у нас по-русски, а «самоезд» по-иностранному?

– Не, ну ты, Колян, как спросишь! Мне почем знать? Давай лучше глянем, что тут еще!

Маленькая коробка содержала две маленькие кругляшки голубого цвета и две зеленого. Васян и тут исхитрился блеснуть познаниями.

– Линзы. Для глаз такие штуки. Внучка у меня этим делом развлекается. В один день у нее глаза голубые, в другой зеленые, а то и вовсе фиолетовые какие-то!

– Это что же, она в глаза себе вставляет? – недоверчиво спросил Колян. – Разве можно в глаза что-то вставлять? Тут соринка крошечная попадет, так наплачешься, а эти штуки здоровые как же?

– А хрен его знает. Говорю, в глаза вставляет!

Друзья задумались на некоторое время, но ничего толкового не придумали.

– Я у внучки спрошу, – решил Васян. – Что-то я раньше не интересовался, а теперь и впрямь спрошу, почему она не плачет от них…

Коробка с брюнеткой оказалась краской для волос, о чем свидетельствовала внимательно прочитанная друзьями надпись на ней, вызвавшая новый приступ жгучего недоумения.

– Колян, как думаешь, зачем молодому мужику все это?

– Голубой, думаю, – солидно ответил Колян.

– Ты это уже говорил!

– Ну, теперь подтверждаю.

– А я вот думаю: не шпион ли он?

– Не, ну ты как скажешь! Стал бы шпион у меня комнату снимать?!

– Кто его знает… А зачем ему краска темная для волос? Он и так темный!

– А красочка-то для женщин!

– Ну, хорошо, пусть, по-твоему, он голубой. Но зачем красить темные волосы в темные? Другое дело, если бы в светлые покрасился!

– То-то и оно, – глубокомысленно произнес Колян.

Сложив одежки Мити обратно, он закрыл чемодан. Друзья и собутыльники убыли на кухню, где жизнь и судьба квартиранта служила им еще пару часов отличной темой для беседы под водочку.

Примирение

Может, Алеша прав и мальчика следует извинить? Александра, собственно, на него не сердилась. Она просто, наученная опытом, старалась пресекать посягательства незамедлительно. Неважно, отчего и почему эти посягательства случались. Они исходили иногда от женщин – старых знакомых или новых, претендующих на дружбу с ней, – и Александра ясно видела, что претендентками на дружбу руководит желание притереться не к ней лично, а к ее известности, к ее доступу «в сферы». Или бывало еще так, что новоиспеченная «подружка», почитая отчего-то Александру за духовника и могущественную покровительницу, намеревалась вывалить ей в подол все свои беды и комплексы, кои перетряхивать в своем «подоле» Саша не имела ни времени, ни желания. Привыкшая к строгому счету к самой себе, разбиравшаяся всегда самостоятельно со своими бедами и комплексами, Александра подобные намерения почитала малодушием и склонностью к «халяве», оттого быстро их пресекала.

Что же касается мужчин, то с ними было еще проще. Им кружили голову ее известность, неприступность и, без сомнения, женское обаяние. Но последний пункт ложился в основу двух предыдущих – то есть привлекала она мужчин поначалу как женщина, но их самолюбие шло дальше. Оно шло по пути завоевания. Если бы она была просто хорошенькой женщиной, они бы чуток погарцевали и успокоились. Но в том-то и дело, что она была «не просто»… Ее статус вкупе с неприступностью, о которой ходили чуть ли не легенды, делали ее недосягаемой. И оттого желанной. Мужчина ведь по природе охотник.

Александра не любила «охотников». Может, потому, что не желала себя сводить к определению «добыча».

Как бы то ни было, она действительно на всех этих людей не сердилась, не обижалась. Она просто избавлялась от них.

Но в Степане было что-то иное. Трогательное. Он происходил явно из простой семьи, о чем свидетельствовала его речь, но она вдруг принимала неожиданный терминологический лоск, когда он заговаривал об истории. Значит, он сам до всего дошел, своей головой, и его желание заниматься историей было неподдельным: совершенно очевидно, что его в Историко-архивный институт не мама с папой отправили. Это был его личный выбор – значит, настоящий. А Александра ценила все настоящее.

Кроме того, она ощущала его как мальчика, а не как мужчину-охотника… Мальчика, которому, несмотря на то, что он ни слова не сказал ей о каких бы то ни было проблемах, не хватало любви. Не женской, нет, просто человеческой. Так бездомный пес прибивается к ногам и начинает следовать за вами по всем улицам… Отчего? Бог весть. Скорее всего, «простая семья» была непростой… Проблемной.

И сейчас, после Алешиных слов о прощении, она смягчилась. Степа – совсем ребенок, и ее защитное душевное «карате» с ним неуместно!

Вот почему однажды, завидев Пенса-Пылесоса и за ним, на расстоянии, фигуру Степана, она махнула ему рукой.

Он долго смотрел на нее издалека. Видимо, сомневался в том, правильно ли понял ее жест. И тогда Александра сделала еще один: на этот раз она не просто помахала ему приветственно, но поманила его.

Он приблизился. Осторожно, словно не веря. Подошел. Посмотрел на нее немного вопрошающе.

– Давайте будем считать это недоразумением, Степан, – произнесла Александра.

– Простите меня.

– Проехали, – усмехнулась она.

– Я не хотел… Я просто… Не знаю, что на меня нашло… Этого больше не повторится, клянусь!

– Проехали, – с нажимом повторила она.

Александра не любила, когда перед ней долго извиняются.

Неловкость царила еще минут пять, но вскоре их беседа потекла по уже освоенному ранее руслу. Они взахлеб обсуждали историю и современное состояние общества – тут Александре было что сказать! Степан слушал, иногда спорил, иногда переспрашивал – в общем, контакт восстановился. Притом что на этот раз границы были четко очерчены, и Степан не сделал ни малейшей попытки их перейти.

Александра это оценила. В конце концов, человека определяют не ошибки, а их осознание! Она их тоже сделала немало в своей жизни и точно знала, что ценность не в них, а в уроках, которые мыслящий человек способен из них извлечь.

Вечером она сказала Алеше, что Степан прощен.

– Я рад, – ответствовал Алеша.

И Александра вновь подивилась его неревнивости. Или великодушию?

– Он ведь даже младше Игоря, – добавил он.

Игорь, секретарь и помощник частного детектива Алексея Кисанова, имел двадцать три года от роду.

– А мое дело с Измайловой[1] помнишь? Когда Катя устроила сцену в ресторане, представляя меня как жениха, а позже предложила мне с ней переспать, – ты ведь не ревновала, верно? Ясно, что девчонке нужна была помощь, понимание, вот и все.

– А когда Майя?..[2] – неожиданно для самой себя хлестко спросила Александра.

– Саш… Мы с тобой всегда избегали этой темы… Нужно ли сейчас?

Она молчала.

– Хорошо, раз ты настаиваешь… Она манипуляторша. Она сумела создать у меня ощущение своей полной беззащитности.

– Поэтому ты с ней спал?! Да?!

Алексей не ответил.

– А если этот Степа – манипулятор? И он меня соблазнит? И я дойду до того, что отвечу ему?!

Он вскинул на нее глаза:

– Саша, как будет, так и будет.

– Не понимаю, ты не возражаешь, так, что ли?

– Если тебя этот мальчик волнует… Я не думал об этом, когда говорил тебе о прощении… не предполагал такой возможности, скажем так. Но если подобное случится, то мои возражения ничего не изменят.

Он умолк. Но Александра поняла, что он имел в виду.

– Он меня НЕ ВОЛНУЕТ, Алеша. Просто… Что-то в нем есть трогательное. Трудно объяснить.

– Саша, это тебе решать, и только тебе. Хочешь его немножко поддержать, дав ему ощущение, что он чего-то стоит в твоих прекрасных глазах, – дай. Но, пойми, я этого пацана в глаза не видел и судить не могу. Если тебе кажется, что он не стоит твоих душевных затрат, то гони его! Вот и все.

– Он стоит.

– Тогда веди себя с ним так, как считаешь нужным.

Она пожала в ответ плечами, сама точно не зная, что именно хотела этим сказать.

– Но все же, – добавил Алексей, – присмотрись к нему повнимательней. Надеюсь, что он не манипулятор…

Саша едва заметно улыбнулась. Все же она добилась своего: Алеша забеспокоился! В глубине души она не смогла простить ему Майю – зла не держала, нет, но какая-то заноза осталась. Она не жаждала мести, отнюдь нет, – но дать ему ощутить себя на ее месте, этого, пожалуй, ей подспудно хотелось. Просто чтобы он узнал, каково это: оказаться на ее месте. Просто чтобы он это прочувствовал на собственной шкуре!..

Пес в ренту

Лана дружить с Романом не прекратила. Но перестала кокетничать, взяв легкую, едва заметную дистанцию. После того вечера в ресторане в его поведении, взгляде возникла едва ощутимая нотка тепла, которой не было прежде, – он стал относиться к ней как к единственному в мире человеку, которому доверил свой секрет, свою боль…

Проблема же заключалась в том, что такого доверия Лане не было нужно. Причем совсем! От его исповеди, на которую она сама же опрометчиво его спровоцировала, у нее остался осадок. Роман был неплохим мальчишкой по складу, да, но в нем ощущалось что-то тяжелое. Слишком часто он говорил тогда, в ресторане, об утраченномсчастье. За этими словами чувствовался счет к кому-то… Собственно, ясно к кому: к отцу. Ощущалось яростное желание реванша… И даже больше: мести.

Лана была психологом и специалистом по сексуальным проблемам, да, но погружаться в чужую грязь она готова только на условиях высокой оплаты ее услуг. А безродный мальчишка – пусть и красавчик, милашка и отличный ремонтник – это не ее клиентура. У нее нет никаких причин, чтобы заниматься его проблемами, коль скоро он ничего не дает ей взамен – даже возможности пококетничать с ним и насладиться своими чарами.

Поэтому, когда он сказал ей, что хочет познакомиться с девушкой, но не знает, как к ней подступиться, она испытала что-то вроде облегчения. Девушка возникла очень кстати! Пусть теперь он ей рассказывает о своем горьком детстве!

Посему Лана охотно пустилась давать советы. И предложила ему ход: собачку! Гуляя с собачкой, он будет иметь сто поводов вступить в разговор с девушкой!

– Но у меня нет собаки…

– Зато у меня есть! Выбирай любую, мои псинки тебя любят, как родного!

Она мелодично засмеялась добрым смехом, хорошо отработанным на клиентах. Хоть Лана и была психологом, она так и не смогла понять, отчего они не чувствуют искусственности этого смеха и находят его теплым, искренним и даже завораживающим… Бедные люди, бедные! Их так легко обмануть! Они так глупы…

Лана была очень невысокого мнения о людях. Включая своих пациентов. Или даже особенно их.

Роман выбрал самого крупного, медно-рыжего ирландского сеттера, – ну что ж, это понятно. Это мужской выбор.

– А как вступить в разговор? – спросил он.

– Очень просто! Стоит только провести пса мимо этой девушки. Ирландский сеттер – натура впечатлительная, эмоциональная. Он реагирует на все и на всех. Он может напугать предмет твоих воздыханий неожиданным скачком, а может, наоборот, сам испугаться, и еще он способен внезапно воспылать к ней симпатией и попытаться ее «поцеловать», в смысле облизать… Сам знаешь, какой он.

– И что? – От Романа ускользал ход мысли Ланы.

– Как «что»? Повод для разговора будет!

– Понятно.

За своего любимца Лана не волновалась: парнишка и животные давно нашли общий язык, и за пса она могла быть спокойна. Как и за свою машину. И собаки, и машины были в надежных руках Романа. Чего Лана бы не сказала о людях. В руках Романа она бы не очень поручилась за их безопасность. Слишком много счетов к человечеству накопилось у этого юного красавца…

– Вась, – возбужденно говорил Колян в очередной вечер, усаживаясь с приятелем на кухоньке. Водочка уже стыла в холодильнике: квартирант купил ему бутылочку, побаловал хозяина тонким пониманием его души, а Васян принес на закусь копченую курицу. – Слышь, это не автозагар! Я видел, он в ванной все смыл!

– И как это ты видел? В ванную с ним, что ли, ходил? – недоверчиво спросил приятель.

– Да я проснулся, пить захотелось, сушит змий зеленый горло-то! Ну и слышу, жилец явился. Я в комнате подождал своей: чего делать будет, интересно? Ну, в ванную парень пошел. И я тихо так, моторчик не включал, руками колеса подкрутил. Дверь в ванную была приоткрыта маленько, он же знает, что я в такое время сплю, вот и не опасается. И я увидел! Лицо мыл-мыл, и оно снова белое стало! Понимаешь теперь?

– Ну, дела. Пудрился, выходит?

– Выходит! Точно голубой!

– Может, все-таки шпион?

– Зачем шпиону снимать комнату у меня? У него другие бабки должны быть, за шпионскую работу платят хорошо!

– Так для конспирации! Чтобы никто не подумал!

Николай Петрович озадачился. Аргументов против шпионской версии у него не нашлось, а возразить хотелось: Васька всегда ухитрялся обставить дело так, что выходил прав.

– А вот еще что, – продолжил Колян, так и не найдясь. – Вчера он меня спросил, нельзя ли ему собачку приютить на некоторое время!

– С улицы подобрал? – меланхолично поинтересовался Васян, отламывая куриное крылышко. – Ты бы, Колян, построже к этому отнесся: блох набежит, будьте-нате!

– А вот и не с улицы! Девушка у него есть! Уехала она куда-то и собачку ему доверила!

– Дык выходит, что он не голубой! Раз девушка!

– Выходит…

– И даже не шпион. Шпионы шуры-муры не разводят. У них профессия суровая.

Колян чуток погрустнел: поле его сыскной деятельности сужалось. Но сдаваться ему не хотелось.

– А как же все эти причиндалы в его чемодане? Что за маскарад такой, если он не голубой? И даже не шпион?

– Дык, эта, может, он для девушки старается?

– Васян, ты когда-нибудь видел мужика, чтобы для девушки загорал, пудрился, красился?

– Не видел.

– От то-то!

– Колян, узко на вещи смотришь! Я не видел, и ты не видел, но он же другое поколение! Смотри, чего по телику гонят: всякие там средства, чтоб волосы завивать или торчком ставить, и татуировки, и даже про пудру я недавно видел! Для мужиков пудру, слышь? Они все какие-то звезданутые, молодые. Не то что мы с тобой. Мы – мужики! А они так, шелупонь… Нынче бабы в сильный пол метят, понял? А мужики прихорашиваются и им понравиться стараются!

– Да то педики!

– Отстал ты от жизни, братан. Молодые, они сейчас все такие. И твой квартирант туда же. Девке хочет понравиться. Девки теперь парней выбирают, понял?

– А чего ж твоя-то дочка не выбирает? Сидит бобылкой на твоей шее с ребенком… Вот бы и выбирала, раз такие дела теперь закручиваются и бабы такие прыткие стали!

– Э-э-э, нет, моя – это мое воспитание, правильное! Да и не соплячка она, как эти. Скажи, на кой хрен ей мужик, который о геле для волос думает? Или о татуировке в причинном месте?! Ей солидный нужен, чтобы о семье думал! А эти все – шелупонь, одно слово! Так ты насчет собачки согласился?

– Согласился.

– И где собачка?

– А он как вчера с ней явился, так все время с ней мотается. И на работу ее с собой, потом домой, и снова с ней ушел.

– Не беспокоит тебя?

– Нет вроде. Дисциплинированное животное.

– «Кабысдох» какой?

– Не, породистый. Исландский сеттер вроде. Рыжий такой.

– Ирландский. Не исландский, а ирландский, понял? У нас во дворе одна дамочка с таким гуляет.

– Ты, Васян, вечно выпендриваешься, опустить меня норовишь!

– А я че, виноват, что ты неправильно называешь?

– Я по дворам не гуляю! У меня где ноги-то, чтоб гулять?!

– Ладно, ладно, не кипятись. Давай лучше еще дернем, Колян…

Особенности детского питания

Спустя несколько дней Алексей поинтересовался, как обстоят дела с юным Сашиным поклонником.

Они ужинали в ресторане, что случалось нечасто с тех пор, как родились близнецы. Отчего они особенно дорожили мгновениями, когда оказывались вдвоем, наедине: мужчина и женщина, объединенные своей любовью, – а не папа и мама, объединенные детьми.

– Нормально, – ответила Александра. – Об истории разговариваем, о жизни.

– Он тебе что-нибудь рассказывал о себе?

– Родители развелись, когда он маленьким был. Я лишних вопросов не задавала, Алеш. Чувствуется, что у мальчика какая-то травма, возможно, из-за развода.

– Он больше не пытается тебе признаваться в любви?

– Нет. Я уверена, что я для него на самом деле «женщина с младенцем», то есть образ матери… который его подсознательно влечет из-за этой детской травмы. И он просто не разобрался в себе, не понял, неверно объяснил свои чувства, принял одно за другое.

– А теперь понял, думаешь?

– Я, как ты догадываешься, не спрашивала… Но, судя по тому, как изменилось его поведение, – да. Ты почему спрашиваешь? Ревнуешь? – усмехнулась Александра.

– Не дождесси!

– Да я и не жду, собственно, – пожала плечами она.

– Ждешь-ждешь, мечтаешь прямо!

Александра рассердилась. Она понимала, что Алеша шутит, прикалывается, но отчего-то рассердилась… Впрочем, она знала отчего: это призрак Майи вернулся.

– Если ты не ревнуешь, то я не понимаю, отчего ты так подробно расспрашиваешь, – холодно сообщила она.

– Мне нужно уехать на несколько дней, Сашенька. Моя помощь нужна коллегам на Урале. Там сложное дело, маньяк объявился, милиция не справляется, ни одной зацепки не нашли… Среди населения паника, городские власти требуют немедленно его поймать, в общем, все как всегда. Я не могу отказать, тем более что после дела с Бенедиктом я прослыл отчего-то спецом по маньякам…[3] И я хочу быть уверен, что никаких новых приключений с твоим поклонником не случится.

Александра испытала легкое разочарование. Он и в самом деле не ревновал!

Ну и ладно, очень хорошо, замечательно просто.

Она заверила Алешу, что он может уезжать со спокойной душой.

…О чем она потом горько пожалела. Очень горько.

Но это было потом.

А пока они заканчивали свой ужин в ресторане, перейдя к обсуждению последней статьи Александры, и не предвидели беды.

После разговора с Алешей она все же решила, что будет нелишним разузнать побольше о Степане. Она и впрямь вполне отчетливо ощущала: Степана тянуло к ней, и была уверена, что юноша (ей нравилось это старомодное слово), заплутав в своих детских комплексах, увидел в ней женственный образ матери и по незрелости принял свое чувство за влечение к женщине.

Но из этого предположения следовало и другое: что не только развод родителей оставил отпечаток в детской душе, но еще что-то иное, связанное с матерью, – и именно с ней.

Вот почему она в следующую же с ним встречу – а они случались едва ли не каждый день, Степан подрабатывал где-то в ночную смену, и их часы выгула детей и собак совпадали – она задала осторожный вопрос.

– Мама умерла, – сдержанно ответил Степан. – А в последние годы она сильно пила. Не оправилась от развода. Отец нас бросил, вот она и пила.

Все встало на свои места. Живое воображение Александры мгновенно нарисовало картину пьющей матери, которая алкоголем пытается вытравить боль от предательства мужа… И жизнь ребенка при ней. Несладкую жизнь.

– Она тебя любила? – спросила Александра.

– Да, – хмуро ответил Степан. – Очень.

Александра не слишком ему поверила. Неблагополучные дети нередко создают мифы о своих родителях, она это знала. Очень любила мать Степу или не очень, а все меньше, чем мужа, коль скоро сын не стал для нее стимулом для того, чтобы завязать с алкоголем. Есть женщины, которые созданы для любви к мужчине, и есть женщины, которые созданы для любви к детям. Женщины-женщины и женщины-матери.

Александра старалась сочетать в себе обе грани, и ей это вроде бы удавалось. Возможно, потому, что ее дети поздние, пришедшиеся на пору ее душевной зрелости, умения разбираться в собственной душе и управлять своими чувствами?

Или ей это удавалось потому, что Алеша был таким – мужем, любовником, отцом, – что ей не приходилось жертвовать собой ни в одном своем женском качестве, ни в одной своей ипостаси? И гармонией своего женского и личностного «я» она обязана именно ему, Алеше?

Как бы то ни было, подобная гармония, в идеале будучи нормой, в реальности оказывалась большой редкостью. И Александра ценила ее.

А матери Степы явно не повезло. Была ли она идеальной жертвой (в строгом соответствии с нестрогой наукой виктимологией), или что иное вмешалось в ее отношения с отцом мальчика, но предательство мужа убило в ней женщину… И мать тоже. Вот почему от Степана веяло какой-то почти потусторонней тоской, которая иногда проскакивала в их общении. И вот почему он увлекся ею, Александрой, – теперь это яснее ясного!

После скудной откровенности Степана Александра немного напряглась: а ну как юноша готов понести ей свои нерастраченные сыновние чувства? Она никак не годилась ему в матери, и на подобные чувства ответа у нее не имелось. Она жалела его, но… с сублимациями должен иметь дело психолог, и Александра не имела намерения брать на себя подобную роль.

Пару последующих встреч она вела себя несколько сдержаннее. Но и Степан вел себя сдержанно. Словно учуял ее сомнения и хотел своим поведением дать ей понять, что ни на что не претендует, не покушается…

Она оценила это. И немного расслабилась. Тем более что дети привыкли к Степану и к собаке, радуясь их появлению. И он тоже им радовался. Даже немного опекал: то беспокоился, не холодно ли им, то спрашивал, не голодные ли. И интересовался подробностями их питания и распорядка дня.

– Вы будете хорошим отцом, – сказала ему Александра. – Мужчины нередко воспринимают таких маленьких детей как какие-то личинки… Но они не личинки – они уже личности!

– Конечно, – удивился Степан, – конечно, личности! Причем такие разные. Кирюша – философ, а Лиза, наверное, будет поэтессой. Или художницей. Даже скорее художницей. Мне так кажется.

Александра усмехнулась. Художницей или кем там будет Лизавета, но Степан точно подметил впечатлительность ее натуры, равно как и флегматичность ее братика.

– Любопытно, – ответила она. – А кем станет, по-вашему, Кирюша?

– Ну, я так не могу сказать… Может быть, бизнесменом. Или адвокатом… Там крепкие нервы нужны.

Александра не пожелала бы своему сыну ни того, ни другого, но со Степаном не могла не согласиться: для таких профессий и впрямь нужны крепкие нервы. Или даже их тотальное отсутствие.

– А почему у них щечки такие красные? – спросил Степан.

– Диатез.

– ?

– Род аллергии, – пояснила Александра. – Пищевой.

Степан принялся расспрашивать, и она пустилась в небольшой экскурс по поводу особенностей детского питания и аллергических реакций, удивляясь попутно, что юношу интересуют подобные темы.

– А что же делать? – озаботился Степан.

– У нас тут недалеко открыли новый магазин с большим отделом детского питания. Я как раз собираюсь в него зайти. Надеюсь найти там то, что мне нужно…

– Я вас провожу, – ответил Степан.

…Коляска с двойняшками не пролезала в створку двери магазина, и Степан предложил Александре посторожить детей.

– А в роли «злой собаки» будет Пенс, – улыбнулся он.

– Хорошо, рискнем, – согласилась Александра. – Но если малыши заплачут, зовите меня срочно!

…Они не заплакали. Степан вместе с Пенсом развлекал близняшек, и Александра, отстояв очередь, нашла всех в добром расположении духа: и детишек, и Степу с Пенсом.

Следующим этапом стала аптека, где ей требовалось купить лекарство от диатеза. Снова Степа сторожил детей, развлекая их вместе с Пенсом. В дверях аптеки, выходя, Александра на мгновение притормозила, любуясь сценой: пес положил лапы поперек коляски, Степан склонился к малышам, что-то им рассказывая, а они смеялись. Он мог бы сойти за их старшего брата…

Что ж, тем лучше! По крайней мере, Александре не придется мучиться вопросами, в каком качестве он воспринимает ее.

Степан проводил ее до подъезда, и они опять говорили об особенностях детского питания, и она вдруг поймала себя на тоскливой мысли: неужели ее мир сузился до проблем детского питания?!

Или, если придирчиво изучить закоулки своей души, ее расстроило, что Степан больше не…

Фу, какие глупости! Просто она немного закисла дома. Нужно будет найти бебиситтера, который мог бы иногда посидеть с малышами по вечерам. Няня помогала с детьми в первой половине дня, а по вечерам Александра изредка прибегала к помощи своей мамы, стараясь этим не злоупотреблять. Бебиситтер решит проблему вечерних выходов. Пора ей потихоньку возвращаться к своей обычной жизни!

Алеши дома не было – он уехал ловить маньяка на Урал, – и она, уложив детей, села к компьютеру за статью. Она решительно не желала, чтобы ее мир сузился до детского питания!

Запах счастья

Когда он первый раз прошел мимо Александры в сквере, где она гуляла с детьми, его будто сверхсильной гравитацией к ней потащило: обнять ее, прижаться к ней, дышать ею. Он еле устоял. В груди сделалось жарко, сердце билось, как церковный колокол, с гулом, с оттяжкой. Хорошо, Пенс давал возможность отвлечься, отвернуться, сменить ход мыслей, иначе бы он пропал…

Это было желание женщины?

Или другой жизни?..

Он не знал. Только чувствовал головокружение, и сладостное, и обидное. Оно ему путало все планы. Оно ему мешало!

Позже он понял, в чем дело: от нее исходил запах счастья. У него может отличаться марка парфюма, но запах счастья ничем не замаскируешь!

Он шел за Александрой в шлейфе нежного аромата, жадно ловя его ноздрями, и даже подумал, что только его, запаха, хватило бы, чтобы сделаться самому счастливым.

Но нет, конечно же, нет, это так, шальная беглая мысль. Ему этого мало! Ему нужна она: Александра! Покорить ее, как покоряют Судьбу!!!

Она замужем, так что с того? Она свободная, современная женщина! Почему бы ей не завести молодого любовника? Нынче это остромодно! Она, Александра, – светский человек. Верность – это нынче смешно и пафосно. Предрассудок! Ее муж, вечно занятый детектив, – он наверняка не уделяет ей достаточно внимания! И потом, разве может он сравниться с молодым красивым любовником?

Нет, никак! Она клюнет. Никуда не денется. Она же Женщина! Причем красивая. Как Лана. То есть не так, иначе, но Лане он нравится, он это отлично чувствовал… Любой красивой женщине нужно признание. Восхищение. Так пишут во всех журналах!

Она не устоит, он не сомневался!

Пенс помог, и знакомство удачно завязалось. Теперь нужно было не допустить оплошности – Александра ведь старше его, опытнее… Нужно было убедить ее в своих чувствах. В своей искренности. Сделать так, чтобы она не отвергла его с ходу, как мальчишку-дурачишку.

Он, разумеется, никогда не учился в Историко-архивном институте – ляпнул, потому что одна девчонка во дворе там училась, и название заведения было у него на слуху. Но он прошерстил Интернет, учебники, подготовился. В конце концов, такая женщина, как Александра, стоит усилий!

И все же он чего-то не учел. Чего-то не понял, в чем-то ошибся. Или это журналы наврали?!

Как бы то ни было, но замысел его оказался провальным. Александра отвергла его.

Прогнала! Велела больше не приближаться к ней!

Она его тоже отвергла.

Он затаился. Нужно было найти способ восстановить ее доверие. На лице его, когда он смотрел на Александру издалека, отражалось чувство раскаяния. Ему даже не пришлось играть, он действительно раскаивался в том, что неверно повел себя!

В результате, как оказалось, он интуитивно выбрал правильную модель поведения: через неделю Александра смилостивилась, и он снова оказался допущен к совместным прогулкам.

…В тот день, когда он сопроводил ее в новый магазин детского питания, он зорко осмотрелся вокруг. «Машину нужно будет поставить здесь», – решил он, изучив окрестности. Присмотренное местечко находилось метрах в пятидесяти от магазина и смежной с ним аптеки. И это был самый удачный вариант. Только бы место для парковки не оказалось занято, подумал он. Только бы повезло…

ЧАСТЬ II

Хронология боли

День первый, ранний вечер.

Сквер и окрестности

… – Ну не скажите! Степан Разин не был революционером, вовсе нет! – пылко возражала Александра, прогуливаясь со Степой. – Он вовсе не мечтал изменить общественный строй, он мыслил себя на месте царя! Пусть и не «всея Руси», а только казачества. Да и то, все революции делались и делаются для смены власти и режима, выгодного для революционирующих: отобрать, чтобы завладеть самим. Не вижу, чем тут восхищаться. Другое дело декабристы. Уникальный случай в европейской истории: они принадлежали к имущему классу и были готовы отказаться от собственных привилегий ради идеи справедливости!

– Разве они не хотели выгод для себя? – спросил он наобум.

– Возможно, хотели, рассчитывая занять при новом царе ключевые посты. Но все же не это ими руководило. Они собирались установить конституционную монархию в стране и отменить крепостное право! Согласитесь, это благородно, если учесть, что их собственное материальное благополучие основывалось на владении крепостными душами…

– А разве так бывает?

– Что именно? – немного нахмурилась Александра.

Он спохватился. Его вопрос прозвучал наивно, наверняка студент-историк так бы не спросил.

– Я хотел сказать, что не очень верю в такое бескорыстие. Люди обычно прикрываются разговорами о справедливости и всеобщем благе только для того, чтобы получше устроить свои дела.

Александра внимательно посмотрела на него. Конечно, юноша прав, но что-то в его словах ей не понравилось.

– А вам самому, Степан, никогда не приходилось что-то делать только из соображений справедливости?

– Приходилось, конечно! – воскликнул он живо.

– Ну вот видите. Так почему вы сомневаетесь в том, что другие на это способны? Хотя, учитывая место вашей учебы, вы как раз можете специализироваться по движению декабристов и найти документы, если удастся, которые подтверждали бы ваши слова… Подождете меня пять минут? Я зайду за детским питанием.

– Конечно, – ответил он.

– Только мне не хотелось бы, чтобы вам это удалось, – обернулась она в дверях магазина. – Я, например, твердо верю, что они пошли на это ради блага Отечества… Ну, потом поговорим!

Он проводил ее глазами. Александра углубилась в помещение магазина и остановилась у стойки с баночками, внимательно их рассматривая.

Он все правильно рассчитал! Александра пошла в магазин, машина стояла в пятидесяти метрах, дети радовались жизни и Пенсу. Все складывалось наилучшим образом.

…Александра ни с кем не дружила в том обычном понимании слова, которое предполагает тесное и регулярное общение. Болтовню она не любила, делиться своими секретами или проблемами потребности не имела, сочувствия или советов никогда не искала. Чего не скажешь о других, тех, которые постоянно чего-то хотели от нее. То порыдать в ее жилетку, то выманить совет, причем исключительно ради того, чтобы с ним спорить. Любителей данного жанра она с годами стала избегать: в юности простительно не уметь справляться со своими чувствами и с ситуациями, но в зрелые годы подобное неумение уже есть свидетельство душевного и умственного дефекта.

Тем не менее она знала, что каким-то образом влияет на людей, даже не вытирая их сопли и не поучая жизни. Человек, который думает сам, всегда услышит и чужую мысль. Примет ее или поспорит с ней – для того, чтобы эту мысль уточнить, увидеть ее в еще одном ракурсе. Вот таких разговоров и таких людей она не избегала. Таким людям можно было действительно помочь в чем-то разобраться. Не потому, что они глупее ее, а потому, что Александре давались точные формулировки мысли. Они-то и помогали тем, кто искал осмысления вещей.

С другой стороны, владея словом, Александра знала о нем очень много. Подмена одного слова другим рассказывала ей о тайных уголках души говорящего. Вот и сейчас она, рассматривая этикетку на розовой баночке с зайчиком, думала о фразе Степы: «А разве так бывает?»

Да, он быстро исправился: «Люди обычно прикрываются разговорами о справедливости и всеобщем благе только для того, чтобы получше устроить свои дела».

Верно, обычно. То есть очень часто. Но не всегда!

Тогда как первая фраза означала тотальное неверие. Она означала: никогда.

Но Александра знала, что человек, который считает, будто бескорыстия не существует, – небескорыстен сам. Иначе бы он точно знал: оно существует, – хотя бы в его собственной душе… Конечно, она не зря его спросила, случалось ли ему действовать лишь во имя справедливости, и он, естественно, ответил, что случалось.

Но поздно. Неосторожная фраза выдала его с головой.

И вытекало отсюда, что нужно ей к Степану присмотреться повнимательнее. Или даже не присмотреться, а прекратить с ним общение. Да, она чувствует глубоко запрятанную в нем боль и хотела бы ему помочь, да… Но на той его детской ране уже, видимо, изрядные нагноения. И с этим она справляться не умела. И не хотела. Так далеко ее благотворительные наклонности не простирались.

Обижать Степу она не собиралась, нужно будет отдалиться от него осторожно, аккуратно. Может быть, сменить часы прогулки. Или место. Сослаться на занятость, на срочную работу. В общем, разойтись с ним во времени и пространстве. Хотя даже немного жалко: малыши его полюбили. И Пенса тоже…

Расплачиваясь в кассе, Александра решила ничего не говорить Степану сегодня, но уже завтра постараться избежать новой встречи. В конце концов, она ему ничем не обязана. Свиданий ему не назначала. Он подождет-подождет и уйдет… А сейчас прогулку нужно сократить – сразу домой!

Она приготовила даже фразу о разболевшейся голове и уже выискивала его высокую фигуру глазами, чтобы фразу произнести…

Но Степана нигде не было видно. Не видно было и собаку.

Но, главное, не видно было коляски!!!

Мгновенно стало душно, в груди что-то завязалось в тугой узел, мешавший дышать. Она пробежала перед магазином в одну сторону, затем обратно. Коляски не было. Степана не было, собаки не было, да черт с ними! Главное, детей не было!!!

Ошалевшая от предчувствия беды, но все еще не веря в ее возможность, она кинулась к прохожим. Да только прохожие на то и прохожие, что они тут проходят. Никто ничего не видел.

НИКТО НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ!!!

– Степан!!! – кричала она. – Пенс, ко мне!

Никто не появился, не откликнулся на ее зов, только люди смотрели на нее, как на безумную.

«Степан, наверное, решил сделать круг вокруг дома! – мелькнула надежда. – Чтобы малыши не скучали!» Расстегнув шубку, она побежала. Поскользнулась, упала, ударилась; снова вскочила и снова побежала… Шуба развевалась, шарф выбился, волосы растрепались. Прохожие сторонились ее, оборачиваясь.

– Кирюша, Лиза, – хрипло шептала она на бегу, – найдитесь, пожалуйста, найдитесь!

И вдруг во дворе она увидела Пенса. Кинулась к нему.

– Пенс, миленький, – закричала она, – где твой хозяин? Где малыши, Пенс?

Сеттер отскочил от нее испуганно, затем, заняв оборонительную позицию – припал на передние лапы, – грозно зарычал.

– Пенс, ну ты что, не узнаешь меня? Пойдем к твоему хозяину, веди меня к нему, – проговорила она, озираясь по сторонам, в надежде углядеть в сумерках высокую фигуру Степана и коляску. – Идем, Пенс, пожалуйста!

– Что вам нужно от моей собаки? – Услышала она сердитый женский голос. – В чем дело?!

Александра словно очнулась. Перед ней стоял, ощетинившись, ирландский сеттер, да, но совсем не Пенс…

Она повернулась и пошла прочь.

– Женщина! – донеслось до нее.

Александра ненавидела это плебейское обращение, но сейчас ей было безразлично. Она даже не обернулась.

– Женщина, у вас что-то случилось?..

Случилось. Еще как случилось…

Александра снова побежала в сторону магазина. Может, Степан уже обошел дом и вернулся?

Нет. Никого.

Сквер! Степан решил погулять в сквере, как же она сразу не сообразила! Наверное, Пенс запросился по своим делам, вот он и пошел! Не мог же он оставить детей, он пошел с ними, ясное дело!

Александра бросилась через дорогу. Ей засигналила слева какая-то машина, но она даже не повернула головы. Тут же остервенело включилась другая, справа. Александра прибавила шагу.

…Она не поняла, что случилось. Ее сбила машина? Или она упала сама, почти под колеса? Она лежала на дороге, и над ней нависали заляпанные грязным снегом фары. И тут же над ее головой раздался отборный мат.

– Пьяная, что ли? – орал мужчина, подбегая к ней. – Ты, сука, дома бы нажиралась, бля!

Он грубо схватил ее, поставил на ноги.

– Целая?

Она посмотрела на свои ладони: они были грязными и красными. Наверное, разбила и коленки – щипало под брюками. Это все, что она ощутила, молнией проинспектировав свое тело в ответ на вопрос мужика.

– Ну, точно, пьянь! Или накачалась, – сплюнул он зло, заглянув в глаза Александры. – Пошла отсюда, дура, пока я тебя не прибил! Пошла, пошла!

Александра молча повернулась и побежала в сквер. В спину ей несся мат.

Прошло, наверное, еще полчаса, в которые она бегала по аллеям сквера, расспрашивала прохожих, снова возвращалась к магазину… Пока не поняла, что все бессмысленно. Дети пропали бесследно.

Рухнув на ледяную ступеньку аптеки, она закрыла лицо руками, пытаясь совладать с рвавшими горло и грудь рыданиями.

Алеша. Наших детей украли, Алеша.

Алеша, Алеша!!! Скорее!.. Она вытащила мобильный из кармана, чтобы набрать цифры, и заметила, что ей пришло sms-сообщение.

Никогда еще ей не было так жутко, как теперь! Даже тогда, когда она умирала от отравленной иглы.[4] Маленький конвертик в верхнем углу экрана был страшнее яда. Страшнее оружия. Страшнее смерти.

Негнущимся, враз онемевшим пальцем она нажала на кнопку. Буквы запрыгали перед глазами, она никак не могла прочитать их.

А когда прочитала – не могла поверить.

НЕ ВЗДУМАЙ СООБЩАТЬ В МИЛИЦИЮ ИНАЧЕ ДЕТЕЙ НИКОГДА НЕ УВИДИШЬ…

Если бы можно было взять и умереть на месте – она бы умерла. Это было бы легкое решение, куда легче, чем выносить невыносимое.

Но умереть она не могла.

Алеша не отвечал: «Абонент недоступен».

У них похитили детей, а Алеша «недоступен»?! Разве такое возможно?!

Но и на седьмой раз телефон был непреклонен: «Абонент недоступен».

Александра набрала его офис. Игорь, Алешин помощник, откликнулся сразу же…

– Александра Кирилловна, что же вы сидите на ступеньках, простудитесь!

Игорь поднял ее за локти, запахнул шубу. Ее почерневший взгляд, казалось, оставляет ожоги на его лице.

– Скажите мне, что случилось? На вас напали? Ограбили? Что?!

…Когда он услышал в трубке сдавленный голос Александры, он не сумел разобрать ни слова. Или она не сумела этих слов произнести. Игорь только понял, что случилось что-то ужасное и что она находится возле аптеки, близкой к их скверу.

– Александра Кирилловна, не молчите!

А вдруг ее изнасиловали? Как же ему разговаривать с ней… Это ведь дело такое… Деликатное…

Но, что бы ни случилось, он должен об этом знать! В отсутствие шефа он просто обязан помочь его жене!

Он осторожно тряхнул Александру за плечи.

– Прошу вас, скажите мне… Вас избили? Ограбили? Или…

– Да… Ограбили… Детей… – Он сглотнула. – Детей украли…

Игорь обомлел. Ничего себе…

Но позволить себе эмоции не мог: в этой ситуации он оказался единственным, чьи плечи внезапно всем своим грузом придавила ответственность – за первые шаги, первые действия, первую помощь. Никогда он не занимался сыщицкими делами самостоятельно, ни даже на пару с шефом, – он был всего лишь на подхвате, секретарем, помощником, ассистентом. Но сейчас первые и главные решения предстояло принимать ему, и только ему.

– Давайте-ка пройдем сюда…

Игорь заметил какое-то кафе неподалеку и, не дожидаясь согласия Александры, повел ее в помещение. К счастью, оно было пустынно. Усадил Александру, подошел к официантке и что-то сказал. Та расторопно побежала за стойку, и через минуту Александре принесли горячий кофе и пузатый бокал, на дне которого плескался коньяк.

Игорю было известно, что шеф любит коньяк. И неизвестно, что Александра предпочитает джин-тоник.

– Вам нужно согреться, – прокомментировал Игорь принесенные напитки. Александра не поднимала на него глаз, и Игорю почудилось, что она знает, что они прожигают. – Пейте, пожалуйста!

Лицо ее было в грязных разводах, но Игорь не решился сказать ей об этом.

Александра смотрела на свои ободранные руки. Перчатки она потеряла. Когда выходила из магазина, наверное. Или когда бежала. Какая разница. Странно, что сумку не потеряла. Ремешок цепко сидел в меховой складке на плече, вот и не потеряла. А перчатки потеряла. Поэтому руки ободрала, когда падала. Потому что перчатки потеряла…

Детей она потеряла, вот что.

– Что у вас с руками?

Наконец она посмотрела на него. Явно не понимая, о чем он спрашивает. Игорь обошел стол, осмотрел ее безвольные ладони, затем намочил салфетку в коньяке и обтер их.

Защипало. Даже слезы навернулись на глаза. Странно, дети пропали – слез нет. А кожу щиплет – есть.

– Пейте горячее. Вы не имеете права сейчас заболеть, согласитесь! – воззвал Игорь.

Наконец она придвинула к себе чашку, размешала кусочек сахара, пригубила. Игорь счел, что можно перейти к делу.

– Прежде всего: вы Сергею Громову позвонили?

…Сергей был давним другом Алексея Кисанова, еще со времен Петровки. Алексей ушел оттуда в девяностые: «не сошлись характерами» опер и милиция, пребывавшая в расцвете коррупции. Но Серега там так и остался – с его легким характером «пофигиста» он попросту не интересовался происходящим вокруг. Его почему-то не раздражали дураки, не возмущали подлецы – при одном условии, что они не мешали ему работать.

Впрочем, эта «пофигистская» легкость распространялась у Сереги и на отношения с женщинами, отчего он до сих пор холостяковал, ловко уворачиваясь от очередной охотницы связать его узами брака. Но дружба была для него священна. Они с Алексеем много раз выручали друг друга, сотрудничая по наиболее сложным делам.

Александра, конечно же, знала, что на Серегу можно положиться, но сейчас в ответ на вопрос Игоря удивленно раскрыла глаза, словно впервые услышала это имя. Ей нужен был Алеша, муж и отец ее детей, Алеша, только он! Она Игорю-то позвонила лишь потому, что он находился в офисе Алеши …

Кроме того…

Она протянула свой телефон Игорю:

НЕ ВЗДУМАЙ СООБЩАТЬ В МИЛИЦИЮ ИНАЧЕ ДЕТЕЙ НИКОГДА НЕ УВИДИШЬ.

– Похитители всегда этого требуют! Но считаться с ними – это ошибка, Александра Кирилловна! Нужно Громову сообщить, поверьте мне!

В отсутствие Алеши ей ничего и не оставалось, как поверить его помощнику. Она кивнула.

– Тогда я звоню. Или вы сами предпочитаете?

Александра лишь покачала головой. Игорь попросил ее сотовый, нашел исходящий номер сообщения, переписал на салфетку и, осмотревшись, ушел в туалет, где его не могли слышать два посетителя, бармен и официантки – посторонние люди, для которых подслушанная чужая беда станет всего лишь любопытным фактом из раздела «Происшествия», коими кормится многомиллионная аудитория ежедневно.

– Громов сам не может, к сожалению, – доложил Игорь, вернувшись. – Он сейчас на выезде. Но он выслал толкового опера, который скоро прибудет. А пока расскажите мне, Александра Кирилловна, как это случилось. Подробно.

– …А потом пришло это сообщение, – кивнула она на телефон. – Вот и все.

Игорю так и не удалось поймать ее взгляд, уплывавший куда-то на волнах боли, и он прикрыл ее руку своей, словно призывая слушать его внимательно:

– Записка означает, что дети живы! И что похититель намерен попросить за них выкуп. Такого рода угрозы очень характерны при киднеппинге. Поэтому – вы меня слушаете, Александра Кирилловна? – поэтому не надо так убиваться. Мы найдем их. Обязательно найдем! А пока скажите, откуда у него номер вашего сотового?

– Я сама ему дала… Когда в первый раз заходила в магазин. Чтобы позвал меня, если дети будут плакать…

– Он вам звонил хоть раз?

– Нет.

– Ну, ничего, у нас есть исходящий, с которого вы получили sms. Я его передал Громову. На Петровке быстро установят, кому он принадлежит, – продолжал Игорь. – Этот Степан неопытный и неосторожный преступник. Через пятнадцать минут мы будем знать о нем все, Александра Кирилловна! Выпейте пока коньяку, вам нужно успокоиться.

Она молча кивнула и пригубила бокал.

– Вы Алексею Андреевичу оставили сообщение?

– Нет… Он увидит, что я много раз звонила, и сразу меня наберет.

Ее рука лежала на телефоне, чтобы уловить первую же его вибрацию.

– Я думаю, что к этому моменту мы уже найдем детей!

Александра слабо улыбнулась. Она верила Игорю. Почти…

– Опишите мне пока Степана.

– Высокий, метр восемьдесят примерно. Шатен, волосы у него довольно длинные, судя по прядям, которые выбивались из капюшона, и вьются. Глаза карие… Он смуглый… То ли от природы, то ли загорел где-то…

– Кавказской национальности?

– Нет. Черты лица вполне славянские.

У Игоря зазвонил мобильный. «Да, я. Вот как? Записываю… Да, хорошо, спасибо, я на связи!»

Александра видела, как он нахмурился, и не смела спросить почему.

– Личность автора sms установлена. Но его зовут не Степан… А Евгений Фролов. Вам говорит о чем-нибудь это имя?

– Нет. Но он, наверное, и не Степан вовсе… Раз он задумал моих детей похитить, то и имя назвал вымышленное… Почему моих, Игорь? Наших с Алешей?! Мы не богаты, все сбережения вбухали в новую квартиру… Почему НАШИ ДЕТИ?!

– Богатые гуляют под охраной… Скорей всего, он знал, на что шел, и не собирается просить непомерный выкуп… Наряд милиции уже выехал к Фролову, скоро мы все узнаем, Александра Кирилловна! Заказать вам еще коньяку?

– Я еще этот не допила…

– Может, поесть что-нибудь?

– Ничего, Игорь, спасибо.

– Вы тут пока посидите, ладно? Я попробую найти свидетелей. Даже если его сейчас возьмут, свидетели для суда пригодятся!

Александра кивнула.

– Как только мне позвонят с результатом, я тут же сообщу вам, хорошо?

С этими словами Игорь покинул кафе, а Александра принялась цедить коньяк, пытаясь отогнать от себя дурные предчувствия.

Через сорок минут он вернулся.

– У меня есть две новости, хорошая и плохая. С какой начать?

– С хорошей.

Ее глаза снова прожигали дыры на коже Игоря.

– Я нашел свидетеля. Пенсионер видел из окна, как высокий мужчина в куртке с капюшоном открыл багажник черной машины «РАВ-4» – знаете, это «Тойота», похожая на небольшой джип…

– Без разницы.

– Он поставил туда двойную коляску. Туда же запрыгнула собака, и они сразу уехали.

– Номера?

– Он не обратил внимания…

– Если это хорошая новость… То какова же плохая?

Игорь вздохнул.

– Не такой уж неосторожный он оказался, к сожалению… sms была послана с мобильного Фролова Евгения Евгеньевича, четырнадцати лет отроду. Какой-то мужчина притормозил рядом с мальчиком, попросил разрешения позвонить с его мобильного: у его телефона якобы сели батарейки. Заплатил пацану пятьдесят рублей. Тот, конечно, согласился… Черный «РАВ-4», здесь показания совпадают, и это важно, так как в темноте темно-синяя машина тоже могла показаться черной… Номеров мальчик не запомнил. Описание лица похоже на то, которое дали вы.

Александра подняла на него глаза.

– Так где же хорошая новость, Игорь?

– Александра Кирилловна, пожалуйста, не отчаивайтесь! Завтра мы наведем справки в Историко-архивном институте, возможно, это даст какой-то улов…

– Он там никогда не учился. Теперь я понимаю это отчетливо… Бесполезно, Игорь. У него слишком большие пробелы в знаниях истории, которые он удачно прикрывал молчанием, словно раздумывал над моими словами… Но сейчас совершенно ясно: он просто не знал, что ответить! Боже, какая я дура, дура! Я ведь с самого начала чувствовала: что-то не то в парне, что-то темное… Но поддалась на его игру! Он был так добр с детьми… Мне казалось, что это искренне… Что он к ним действительно хорошо относится!

– Возможно, так и есть, – мягко перебил ее Игорь. – Это ведь очень трудно сыграть. Мужчины в моем возрасте равнодушны к маленьким детям, могу вас заверить. Они не умеют, как девушки, сюсюкать с любым младенцем… И если вы, мать, чувствовали, что Степан хорошо относится к малышам, то наверняка так и есть!

– Ты думаешь… Он не сделает ничего плохого детям?

– Нет, – убежденно ответил Игорь, скорее потому, что ему самому хотелось в это верить и, особенно, поддержать надежду Александры. – Он попросит за них деньги, это понятно, но зла им не причинит!

Александра удивилась краем сознания: новый Алешин помощник обычно был сдержан и как-то гладко вежлив, а сейчас проявил себя эталоном деликатности и отзывчивости. На досуге она бы непременно подумала над этим, но сейчас у нее не было досуга. Игорь ее не интересовал – ее интересовали дети. Их с Алешей дети, Кирюша и Лиза, две маленькие любимые личности, две большие частицы ее личности…

…Опер, присланный Серегой с Петровки, отыскал их в кафе. Дмитрий Мартынов, он же Димыч – Александра была шапочно знакома с ним, тоже давний приятель Алеши, хоть и не такой близкий друг, как Серега, – присел за их столик и вынудил ее заново рассказать всю историю. Выслушал, пощипывая пушистые усы, после чего, прихватив Игоря, отправился на осмотр места происшествия и поиски новых свидетелей. Удовлетвориться тем, что рассказал ему Игорь, он, профессионал, никак не мог: парень мог уйму важных вещей упустить!

Первым делом Димыч внимательно изучил фасады домов в округе, но, увы, ни одно заведение не располагало видеонаблюдением. Он обошел еще несколько подъездов и магазинов в поисках возможных свидетелей и даже нашел двух, которые, однако, ничего не добавили к уже сказанному пенсионером: черная машина, высокий мужчина в куртке с капюшоном, который поставил в нее коляску. Туда же запрыгнула собака, ирландский сеттер.

Негусто. Но многого Димыч и не ждал: в темное время суток помещения освещены, соответственно, в окно ничего не видно: стекла отражают свет. Уже повезло, что двоим отчего-то понадобилось смотреть в окно, причем не зажигая света, а третий свидетель, женщина, шла как раз домой и заметила сцену у машины.

– Значит, так, Александра, – деловито заговорил Димыч, когда они с Игорем вернулись за столик, этот импровизированный штаб. – Собаку мы быстро по кличке найдем через централизованную информационную систему. Она наверняка на учете. Прививки и всякое прочее. Тем более что пес породистый. Как, вы сказали, его звать, Пенс?

– Он его еще иногда Пылесосом называл…

– Странное имя для собаки.

– Пес любит, когда его пылесосят… Так сказал Степан. Но его кличка – Пенс. Хотя, Дим… Я думаю, что это неправда. Он назвал мне вымышленные имена – и свое, и собакино…

– Почему?

– Не знаю. Он про институт наверняка солгал.

– Ну, посмотрим. Запустим еще поиск по машине. Этих «РАВ-4» сейчас много развелось, но будем фильтровать поиск по признакам пола, возраста владельцев. От восемнадцати до двадцати двух примерно… Девицы эту модель любят, так что примерно половина сразу отсеется, дай бог. Дальше по цвету отфильтруем.

– Я видел только черные, – заметил Игорь. – Ни разу не попалась другого цвета. Хотя нет, как-то красную видел!

– Разберемся. Надеюсь, что тачка не угнанная… Пока давайте двигать на Петровку – сделаем фоторобот. Сможете, Александра?

– Постараюсь.

– А если у него сообщник? – встрял Игорь. – И он сейчас за нами следит? Чтобы убедиться, что его условия выполнены и что мы не заявим в милицию? Он может поехать за нами и увидеть, что мы едем на Петровку!

– Меньше увлекайтесь детективами, молодой человек, – усмехнулся Димыч в усы. – Даже если у него есть сообщник и даже если он тут подзастрял, следя за Александрой, то неужто вы думаете, что… – Димыч глянул на часы, – что он тут уже три часа толчется?

«Три часа. Три часа, как у меня отняли детей. А я все еще жива…» – подумала Александра.

– Уверяю вас, – продолжал Димыч, – как только он убедился, что сюда не прибыли машины с мигалками, он (если вообще тут был) уже давно убрался восвояси! Поехали, не будем терять времени!

Пока Александра сидела рядом со специалистом по фотороботам, выбирая носы, губы и глаза, Димыч навел справки о собаке. В Москве нашлось три пса по кличке Пенс, но ни один из них не являлся ирландским сеттером…

Он ничего не сказал Александре. Пообещал информацию завтра. Завтра вернется Леха Кисанов, как надеялся Димыч, и уж сам будет докладывать своей жене о неудачах. А на себя такую тяжкую обязанность Димыч брать не хотел.

Вконец измученная Александра вышла из здания на Петровке и села в машину Игоря.

– Может, вам лучше сейчас не быть одной? Вы ведь можете ночевать в офисе на Смоленке, Александра Кирилловна!

Она кивнула. Находиться в квартире, в которой нет детей, было выше ее сил. Лучше действительно поехать в старую квартиру Алеши, где располагался теперь его офис и где практически жил Игорь, занимая одну из комнат.

– Давай только заедем сначала ко мне. Я возьму зарядку для телефона. Алеша ведь позвонит…

Все это время она почти не снимала ладонь с аппарата, чтобы услышать первую же его вибрацию. Но он молчал, глухо и почти враждебно, словно нарочно не хотел связать ее с Алешей.

– Я думаю, что завтра похититель позвонит или записку пришлет с требованием выкупа, – добавил Игорь. – Я уверен, что с детьми все в порядке, Александра Кирилловна!

Она промолчала.

День первый, вечер.

Квартира Николая Петровича

– Николай Петрович, извините, что не предупредил, но это только на один вечер! Моя подруга должна срочно лететь к родителям на Украину, папа ее в больнице, а няня с гриппом слегла. Сейчас ведь грипп пошел, эпидемия начинается! Вы сами-то как, хорошо себя чувствуете? А то, знаете, грипп – он такой, подкрадывается незаметно…

Всю эту речь квартирант произнес в прихожей, куда, помимо собаки, к которой Колян уже успел привыкнуть, втащил широкую двойную коляску. В ней сидело двое детей, с любопытством разглядывая новую для них обстановку.

– Э-э-э… – промычал Колян, не зная, что и сказать. На один вечер куда ни шло, не поднимать же бучу из-за этого. К тому же дети не плакали, что утешало. – Ну, давай тогда, раз такое дело… А мужа у нее нет, что ли? Чего тебя просит?

– Она мать-одиночка.

– Вот мужики какие пошли, настрогают детей, а сами в кусты… Никаких понятий! И у Васька моего дочка мается, одна ребенка растит… А завтра ты их куда же?

– Завтра я их… Завтра сестра приедет… Я детей к ней и отвезу. А сегодня можно, ладно?

– У тебя сестра есть? Ты не рассказывал!

– Да нет, подруги моей сестра.

– Ну, раз такое дело… Отец в больнице, говоришь?

– Да сердце вроде.

– Ну, тогда отчего же не помочь…

Николай Петрович иногда задавал себе вопрос: а что будет, если он сляжет? Приедет ли из Турции дочь ухаживать за ним? Или только на похороны поспеет?

На фоне этих невеселых мыслей дочь, поехавшая к больному отцу, ему нравилась.

– Тебе на работу разве не надо? Ты ж в ночную вроде?

– Я отпросился.

– Ну, раз так… – Николай Петрович не торопился уходить. – А двое их отчего?

– Двойняшки.

– А не похожи!

– Они не близняшки, а двойняшки. Это не одно и то же.

– Вот как… А плакать они не будут?

– Не думаю. Они спокойные.

– Ну, добро.

Николай Петрович отодвинулся наконец от коляски, и Митя поспешно ввез ее в свою комнату. Но хозяин исхитрился вкатиться без спросу за ними вслед. Хотелось ему то ли посмотреть, то ли как-то поучаствовать, то ли потрогать детские упругие щечки. Внуков-то своих ему не довелось нянчить, и теперь он с любопытством рассматривал детей. Таких маленьких он давно близко не видел.

– Помочь чем? – спросил он.

– Нет, спасибо.

Митя недовольно оглянулся на хозяина, но вслух ничего не сказал, и Николай Петрович сделал вид, что не заметил.

– А звать их как?

– Лиза и Кирюша.

Митя уже успел выпростать обоих из нарядных комбинезонов. Дети сидели на диване, с любопытством глядя вокруг. Собака пританцовывала возле дивана, но Митя прикрикнул на нее, и она понуро отошла в угол, улеглась на пол, громыхнув по старому паркету мослами.

– Будемте здоровы. – Инвалид подкатил поближе к дивану и взял обе крошечные ручонки в свою ладонь. – А меня Николаем Петровичем звать.

Кирюша выразил по этому поводу радость, подрыгав ножками, а Лиза кокетливо и гордо отвела головку в сторону. Такая малюсенькая, а туда же, подивился Николай Петрович. В крови у них это дело, у баб, видать!

– Они говорят?

– Нет еще, маленькие слишком.

Митя с трудом скрывал свое недовольство вторжением хозяина в его «апартаменты». Николай Петрович решил не злоупотреблять. Откатившись от дивана, он еще раз оглянулся – заметил баночки на столе, детскую одежду, сложенную на подоконнике, – и покинул комнату жильца.

– Слышь, ты, – говорил он спустя час на кухне, дверь в которую тщательно прикрыл, – слышь, Васян! Говорит, что у подружки неожиданно отец заболел, потому и детей взял.

– Бывает, – флегматично ответил Васян.

– Бывать-то бывает, да вот только детскую одежду я и раньше у него видел!

– И чего?

– А того! Значит, готовился! Заранее готовился, понял! И еда у него детская в баночках стоит на столе. Он не с ней пришел, она уже дома была у него, понимаешь?

– Нет… Куда ты клонишь?

– А туда, что странно это! Отец его подруги неожиданно в больницу слег, а у него в комнате уже все готовое для детей!

– Так, может, он давно собирался их взять к себе… Мало ли. Если подруга у него мать-одиночка, то, может, он раньше уже собирался с ними посидеть… А отчего-то не сложилось.

– Ну, может, – вынужден был сдаться Колян. – Хотя я что-то таких парней, чтобы сидели с чужими детьми, не видал!

– Так, может, она ему не подруга вовсе, в смысле что шуры-муры они не водят. А просто подруга, хорошая знакомая то есть. И она ему, может, платит за то, чтоб посидел?

– Шуры-муры он, как я понял, с хозяйкой собачки водит!

– Дак тем более. За деньги небось с малышней сидит. Бебиситтер называется.

– Это что же, как собака?

– Кто как собака?

– Ситтер.

– Ох, ну темный ты, Колян, то сеттер собака, а это ситтер – сидит, значит, с детьми…

Васян ему вечно кайф портил. Чуть только он увлечется какой-нибудь мыслью, так Васян непременно найдет, как обломать. Самое же неприятное заключалось в том, что Колян никогда не знал, что возразить другу. Отчего всегда получалось обидно: вроде Васян умный и прав, а он, Колян, дурак и не прав…

Николай Петрович лежал без сна и обижался, перебирая в уме их разговор на кухне.

И почему же это он не прав?! Ну ладно, пусть так: парень, который пудрится, такой вряд ли с подругой милуется. Тогда, как говорит Васян, она ему платит? Ладно, допустим. Но откуда у парня детская одежда? Сам купил? Но зачем, раз ему деньги платят? Не стал бы он свои тратить в таком случае, не стал бы! Подруга ему одежду дала? Но тогда бы он сегодня с вещами и притащился. С детьми, с авоськой вещей и с детскими баночками! А у него уже дня четыре как все это хозяйство в комнате находится!

Хотите – не хотите, граждане, а странность тут получается!

Беда в том, что Николай Петрович решительно не знал, какой вывод сделать из своих наблюдений. Оттого-то Васяну всегда и проигрывал…

Ночь первая.

Офис Алексея Кисанова

Алеша позвонил только после полуночи. Она не спала – не спал и Игорь. Они сидели на кухне в квартире на Смоленке и пытались рассуждать, пытались осмыслить ситуацию.

– У нас беда, Алеша… – произнесла она в телефон. – Беда!

Голос ее споткнулся – споткнулся, упал, рассыпавшись на тысячу осколков, которые впились в ее гортань.

Она молча протянула трубку Игорю, а сама вышла, чтобы не слышать тех страшных слов, которые он должен произнести.

Но через несколько минут Игорь нашел ее в кабинете.

– Алексей Андреевич просит вас к телефону…

Она прижала нагретую трубку к уху.

– Я вылетаю первым самолетом, – услышала она голос мужа. – Держись, Саша, родная! Держись!

– Ты найдешь их? – тихо проговорила она, зная, что задает вопрос неправильный, детский, но она не могла его не задать.

– Да.

Произнеся это единственное слово, Алексей отключился. Он знал, что вопрос она задала детский и неправильный, и ответ он дал не совсем правдивый, потому что гарантировать ничего не мог. Но он знал, что горы свернет, что всю Москву и пригороды перепашет, чтобы найти детей.

Игорь деликатно выдержал паузу. Александра смотрела в темное окно, и ему казалось, что он физически ощущает боль, исходящую от нее. Но ей нельзя было позволять предаваться страданию, об этом его только что попросил по телефону сам Кис.

«Кис» – так звали Алексея Кисанова давние друзья, к коим Игорь отнюдь не принадлежал. Он всегда обращался к шефу по имени-отчеству, но про себя называл его «шеф» или «Кис». Что-то было в этом прозвище, на первый взгляд забавном, компактное и пружинистое, как сам Алексей Кисанов. Оно ему шло, ничуть не делая смешным. Впрочем, Кис никогда не боялся быть смешным. Он просто не понимал, что это такое. Он всегда был самим собой и не стеснялся этого.

Чему Игорь даже немного завидовал: он не умел быть самим собой. Он создал защитную оболочку отменной вежливости, за которой так легко прятаться… Не то чтобы ему было что прятать – просто ему казалось, что без этой оболочки кто-то непременно ворвется в его душу и разрушит ее. Как это сделали его мать с отцом.

– Александра Кирилловна, – позвал он, – давайте продолжим?

До звонка Алексея они пытались перебрать все, что знала Александра о похитителе. Точнее, Игорь настаивал на том, чтобы она вспомнила любую мельчайшую деталь, – а Александра, хоть и старалась, все время выпадала из разговора.

Меж тем разговор этот – трудный и болезненный – был необходим, и не только для того, чтобы отвлечь Александру от тяжких дум. Надо было сделать все, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку, которая смогла бы приблизить ответ на вопрос: кто это сделал? И почему?

– Зови меня просто Александра.

– Как вам будет угодно… Вам не нравятся отчества?

– Александра ибн Кирилловна… Почему человек должен определяться по своему отцу? А, к примеру, не по матери? Или не по себе лично, без упоминания родителей?

Александра говорила с каким-то тихим гневом, и Игорь догадывался, что гнев ее относится не к проблеме отчеств, а к краже детей… Что может испытывать женщина, у которой похитили детей, он не представлял. Есть какой-то материнский инстинкт, говорят, но у его матери такого инстинкта, видимо, не было, коль скоро она так легко бросила сына и мужа… Впрочем, Игорь был достаточно умен, чтобы не распространять пороки своей матери на весь род человеческий и, в частности, на женский. У Александры этот инстинкт явно имелся, во всяком случае, в ее страдании он не сомневался.

– А многим нравится, знаете, когда к ним обращаются по отчеству…

– Это их дело, – отрезала Александра. – Давай продолжим. Задавай вопросы.

– Еще раз вернемся к имени… – Игорь придвинул к себе лист бумаги, уже испещренный пометками. – Вы сказали, что поначалу оно вам не показалось вымышленным…

– Он представился в первый же день, и тогда у меня не было никаких оснований ему не верить.

– И фамилию его…

– Я заново перебрала все наши разговоры в памяти: он ее не называл, Игорь! А мне и в голову не пришло спросить. Это ведь было уличное знакомство – так, для прогулок в нашем сквере…

– И место жительства…

– Вспомнила: он как-то обронил, что снимает квартиру неподалеку.

– Почему снимает? Он не москвич?

– Не знаю… Однажды он сказал, что мать его сильно пила. И это правда, не сомневаюсь. В таком случае он мог отселиться от матери.

– Из чего следует, что он прилично зарабатывает. В наше время снять квартиру в Москве, даже на окраине, стоит немалых денег. И машина у него дорогая. Если не угнанная, конечно.

– Одежда у него хорошего качества. Хоть я и не вглядывалась, но качество по крою видно. Куртка, ботинки, шарф – все это из приличных магазинов. Может, не марочных, но и не базарные подделки. Да и собака породистая. Она требует расходов на содержание и уход.

– Откуда же у студента такие деньги? Одежда хорошая, машина дорогая, собачка не дешевая. Мать его пила, вы сказали… А отца он не упоминал?

– Ах да… Отец их бросил. Он маленьким тогда еще был, как я поняла. Только он вряд ли студент, Игорь… И уж точно не Историко-архивного института!

Александра устремила взгляд в темное окно, словно оно могло спасти ее от чувства вины, придавившего душу непосильным грузом. Как она могла быть столь легкомысленна, столь легковерна?! Ничего не разузнала о своем собеседнике – и доверила ему своих малышей, Кирюшу и Лизоньку… КАК ОНА МОГЛА?!

– Александра!!!

Игорь позвал ее излишне резко. Она даже вздрогнула.

…А как еще? Шеф ведь просил не давать Александре погрузиться в отчаяние!

– Я сомневаюсь в том, что он снимает квартиру недалеко от вас, – добавил Игорь. – Иначе бы ему машина не понадобилась.

– Почему? – не поняла она.

– Квартира – это его база. Именно туда, по логике вещей, он должен отвезти детей, какими бы ни были его дальнейшие планы. Ведь на тот момент его главнейшей задачей было смыться! От вас, от прохожих. И если бы квартира находилась рядом, он бы до нее быстро дошел пешком. Но он уехал на машине!

– А если у него есть дача?

Игорь был вынужден признать, что в словах Александры есть резон. Более того, похититель мог присмотреть какое-то иное убежище, в котором прятал детей в ожидании выкупа… Как знать? Заброшенный дом или какой-нибудь подвал…

– Хорошо, давайте зайдем с другой стороны. Вы сказали, что поначалу Степан увлекся вами… А вы его, как это сказать… Отшили, в общем. Может, похищение детей – это месть за ваше безразличие?

– Игорь… Прости за бестактный вопрос: ты когда-нибудь любил женщину?

– Я не знаю… Ну, были увлечения… Не очень серьезные.

– У тебя все еще впереди, – кивнула Александра. – Но можешь ли ты напрячь свое воображение и представить, что ты влюблен? Хотя бы на основании твоего опыта?

– Наверное.

– Ну, вот и представь: ты влюблен, она тебя отвергла. Станешь ли ты из мести красть ее детей?!

– Нет, конечно! Я бы, может, сосредоточился на своем сопернике – на том, кого она любит… Раз она не любит меня, то кого-то другого, правильно?

Это было неправильно. Совсем неправильно. Если она не любит его, то совсем необязательно потому, что любит кого-то иного! Но заниматься просвещением Игоря у Александры сейчас не было ни времени, ни желания.

– В этом все и дело, Игорь! Не стал бы мужчина мстить так за невнимание к нему. А тем более молодой мужчина. Он даже младше тебя! Он по определению не может понимать, что такое дети для матери. И не стал бы избирать их орудием своей мести!

– Тем не менее он их похитил…

– Да.

Она произнесла это жестко, безжалостно. Без жалости к себе, точнее. У Игоря это вызывало удивленное уважение. Его мать всегда спекулировала на жалости. Она с упоением жалела себя – и никого больше. И требовала от остальных, чтобы ее жалели. Сочувствовали, помогали. И, бросив мужа и сына, она ухитрилась уйти от них с видом страдалицы и невинной жертвы…

– В таком случае у меня возникает вопрос: а действительно ли он был влюблен в вас? Простите меня за такую прямоту, Александра…

– Игорь, давай не будем тратить время на вежливые обороты!

– Хорошо. Если похищение детей – не месть за то, что вы его отвергли, тогда напрашивается гипотеза о том, что именно похищение являлось его целью… В таком случае его увлечение вами – всего лишь ложный пас, призванный отвлечь внимание, усыпить бдительность. Вот отчего важно понять, искренни ли были его чувства. Если да, то мысль о похищении детей возникла позже. Если нет, то он с самого начала лишь изображал влюбленность, чтобы втереться к вам в доверие.

– Мне кажется, что «ложный пас» я бы почувствовала. Я очень чувствительна к фальши, Игорь… Не знаю, можешь ли ты меня понять, это такая ненаучная вещь… Но все же: я фальшь чувствую кожей. Не вранье – на него я как раз могу и купиться. Могу не разглядеть неправду информации. Но я всегда чувствую душевную неправду.

– Значит, он действительно вами увлекся, я правильно вас понял?

– Бог мой, как же трудно объяснить… Что такое «увлекся»? Это как? Хотел меня соблазнить? Хотел связать со мной свою жизнь? Развести меня с Алешей и жениться на мне? Бред полный, он же совсем дитя… Нет, Игорь, все эти слова «влюблен», «увлекся» слишком расплывчаты, отчего бессмысленны. Дай мне минуту-другую, я поищу точное слово…

Игорь согласно кивнул, и Александра погрузилась в свои мысли. Она вынырнула из них несколько минут спустя, как и обещала.

– Единственное, что я могу гарантировать, – это что у Степана возник в некотором роде пиетет по отношению ко мне. Род уважения, может быть, и восхищения… Но я не уверена, что это можно назвать влюбленностью.

– А если он сам спутал свои чувства?

– Я тоже задавалась этим вопросом. Исключить нельзя. В какой-то момент я решила, что его во мне привлекает образматери. Хотя если так, то зачем ему было красть моих детей?!

На этот раз в задумчивость впал Игорь. И думал он долго – Александра ему не мешала. Она не ждала многого от нового Алешиного помощника: он слишком молод, чтобы понимать сложные вещи, и слишком неопытен в профессии, чтобы реально быть полезным. И все же вопросы, которые он задавал, имели смысл. Хотя бы для того, чтобы Алеша, когда прилетит, смог иметь под рукой готовый отчет, содержащий максимально полную информацию.

– Нет, Александра. Была ли это влюбленность или, как вы выразились, пиетет, но я верю, что он не прикидывался. В вас есть что-то такое, что привлекает… Обаяние или… не знаю, как это называется, – Игорь смутился. – Вы только не подумайте, что я намекаю, что сам… Просто я понимаю, что это возможно… Извините.

– Не за что. Продолжай.

– И образ матери, как вы сказали, тут ни при чем. Он ведь не только испытывал какие-то чувства к вам, он признался вам в них! Видите разницу? Он пытался вас поцеловать! Из-за чего вы с ним и поссорились…

– И что?

– А то. Этим поцелуем он перешел к действиям! Он надеялся, что сумеет завязать с вами отношения! Так что ни пиетет, ни «образ матери» – все это ни при чем!

– Допустим… Что из этого следует?

– Да то, что он хотел вас соблазнить! И когда это не получилось, он украл детей.

– Мы уже рассматривали вариант, что он украл детей из мести, Игорь!

– Простите, я неясно выразился. Я хотел сказать, что он с самого начала решил вам за что-то отомстить! Он хотел вас соблазнить, чтобы отомстить!

– За что? Игорь, ты говоришь ерунду, извини. Как ты это себе представляешь? Допустим, удалось бы ему меня соблазнить. И что дальше? В чем месть? Что он бы меня бросил? И я бы страдала, так, что ли?

– Или Алексею Андреевичу…

– Соблазнив его жену? Я бы еще могла в это хоть как-то поверить, если бы Алеша, к примеру, увел у него девушку. Но ты же понимаешь, что такое невозможно.

– Вы правы.

– Он похитил детей ради выкупа. Ты сам так сказал! И Дима так думает!

– Да, Александра. Он завтра наверняка позвонит и назовет сумму… Просто нужно продумать любые гипотезы, Алексей Андреевич всегда так делает…

– Но твоя гипотеза мести никуда не годится, извини!

Игорь не ответил. Ему казалось, что она как раз вполне годится, его гипотеза. Возможно, он судил по себе и потому ошибочно, но Игорь представлял, что, когда в любви признаются, а уж тем более недвусмысленно пытаются поцеловать женщину, – это в расчете на ответ. На отношения то есть. Иначе любят (восхищаются, уважают и что угодно) молча. А зачем двадцатилетнему парню отношения с замужней женщиной, имеющей грудных детей? Что-то тут не то! Ему наверняка нравилась Александра, он попал под ее обаяние, это как раз понятно. А вот его демарш с признанием и поцелуем – есть в нем какой-то умысел…

Но стоит ли настаивать на своей гипотезе? Только Александру пугать… Дождаться шефа и рассказать ему?

С другой стороны, можно было бы сейчас, не теряя времени, эту гипотезу как следует пощупать. Чтобы точно знать, отмести ее или все же оставить на дальнейшую разработку…

Он все же решился.

– Саша, – он несколько превысил данные ему полномочия, назвав ее уменьшительным именем, но даже не заметил, а Александру оно встревожило, – давайте все же обсудим эту гипотезу. Даже если она никуда не годится… Просто чтобы ее с уверенностью исключить, хорошо? – И, уловив ее согласный кивок, продолжил: – Подумайте, за что он мог бы хотеть вам отомстить? О чем вы писали в последних статьях? Может, вы задели какого-то олигарха? Этот парень, судя по всему, в деньгах не стеснен и, мало ли, тому олигарху родственник…

Александра покачала головой:

– Я не писала про олигар… – Она вдруг запнулась, замерла. – Конечно… Конечно, в этом все дело! Моя недавняя статья!!!

– О чем она?

Вместо ответа Александра направилась в кабинет, включила компьютер и вышла на сайт одной из ведущих газет. Затем коротко бросила: «Читай!» – и оставила Игоря одного.

Статья называлась «И это наше будущее?», и говорилось в ней о протекционизме. О том, что олигархи, политики и высокопоставленная администрация делают все, чтобы пристроить своих детей, племянников и прочую молодую поросль, входящую в семейный круг, на ключевые посты в государстве. Александра писала о некомпетентности «кокаиновой тусовки», неспособной мыслить, принимать решения и просто работать на чье-либо благо, кроме собственного, тогда как вышеозначенные посты подразумевают «благо страны», «благо народа».

Статья была злой, остроумной и беспощадной. В ней Александра развеивала мифы о высоких дипломах, якобы полученных «порослью» в лучших зарубежных институтах и университетах. Ей удалось установить, что ряд отпрысков никогда не учились в означенных заведениях и дипломы их являлись подделкой. Иные учились, но недоучились. О российских учебных заведениях и говорить не приходится, ибо родительские связи и деньги обеспечили детям дипломы, а не знания. И «их извилины остались в девственной чистоте, если не считать кокаиновой пыли, на них осевшей».

Александра, которая для статьи пообщалась с «порослью», цитировала их высказывания, очевидно дебильные, при этом называя имена.

Такого ей, конечно же, простить не могли.

Под статьей длиной едва ли не в сотню страниц шло обсуждение читателей, в подавляющем большинстве поддерживающих мысль и пафос Александры. Они сыпали конкретными примерами из собственного опыта общения с начальством описанной категории, а в редакционном примечании говорилось, что письма приходят в отклик на статью мешками и гигабайтами. Все это вместе производило впечатление разорвавшейся бомбы.

Закончив читать, Игорь задумался. Он часто чувствовал, как не хватает ему опыта, чтобы судить о разных вещах, – особенно тогда, когда требовалось понять мотивы людей, совершивших преступления. Но сейчас был тот редкий случай, когда он имел право судить. Он не понаслышке знал эту среду – так уж вышло – и видел, что Александра весьма точно описала ее.

Хуже того – для Александры хуже, – Игорь понимал, что нанесенная ею обида не простится. Этот мир, «отгороженный от жизни тяжелым парчовым занавесом», как выразилась Александра, не терпел столкновения с реальностью. Это был мир фэнтези, насквозь выдуманный мир виртуальной компьютерной игры, в который они, его ровесники, входили, поставив галочку в клетке: «Я прочитал условия и согласен с ними». Залогом соблюдения этих условий служили охранники, шоферы, вышибалы и прочая обслуга – и в первую очередь родительские деньги, оплачивающие и поддерживающие их виртуальное существование.

Александра в него вдруг ворвалась, никем вовремя не схваченная, не остановленная, и отдернула парчовый занавес. И предстали они неожиданно и крайне неуютно, словно голые, перед глазами публики. Нет, не перед глазами давно одомашненной челяди всех видов, а перед многомиллионной толпой, живущей «по ту сторону занавеса», которая судила их беспощадно…

Могли ли ей, журналистке, отомстить за эту статью? Могли, Игорь точно знал. Еще как могли!

…Он вернулся на кухню. Александра, похоже, задремала, сложив руки на столе и опустив на них голову. Он раздумывал: будить ли? И если будить, то для того ли, чтобы продолжить разговор, или для того, чтобы отвести ее спать? В этой трехкомнатной квартире, которую Алексей Андреевич унаследовал от своих родителей, по-прежнему имелась комната, служившая ему когда-то (не так и давно, к слову) спальней. Соответственно, в ней имелась кровать. И Александре было бы нелишним провести остаток ночи на ней…

Игорь посмотрел на часы: три. Он легонько тронул ее за плечо. Она встрепенулась, устремила на него вопрошающий взгляд темных тревожных глаз, словно и не спала. Но быстро поняла, что вопрошать не о чем.

– Александра, – произнес он, – вам нужно отдохнуть.

Она только кивнула. Игорь взял ее под локоть, и за недолгую дорогу до спальни этот локоть поведал ему страшную историю матери, у которой отняли детей.

Александра рухнула на кровать, не раздеваясь, и Игорь оставил ее, лишь осторожно прикрыв одеялом… Он еще долго сидел на кухне, вдумываясь в ту историю, которую поведал ему локоть Александры, изъясняясь на языке электрических импульсов, и задавая себе в стотысячный раз вопрос: почему мать бросила его?!

Будучи человеком молодым и оттого неопытным, Игорь еще не знал, что вопрос «почему?» неправильный, потому что не имеет ответа. Правильным вопросом было бы: «Что за человек его мать?» И если бы найти на него ответ – даже такой короткий, как «эгоцентризм, граничащий с нарциссизмом», – то сразу бы все «почему» да «отчего» отпали сами собой…

День второй, раннее утро.

Квартира Николая Петровича

Вопреки заверениям Мити дети проплакали почти всю ночь. Жилец возился за стеной, ходил по комнате, что-то бормотал, баюкал. Ближе к утру залаяла собака, на улицу небось захотела. Митя ходил в ванную, на кухню, обратно в комнату. Собака все лаяла. Наконец, судя по звукам, жилец собрался на выход. Николай Петрович, вконец измученный бессонницей и обидой на приятеля, выкатил из своей комнаты – якобы на кухню, водички попить.

Митя нес как раз одного из детей – он не рассмотрел, которого, – в коляску, стоявшую в прихожей. Николай Петрович сразу обратил внимание на то, что одет ребенок в другой комбинезон – старый, в пятнах, не чета тому, что накануне на нем был.

– Утро доброе. Что, уже уходите?

– Собираемся, – кратко ответил жилец.

Николай Петрович заехал в коридор, что возле туалета, и оттуда, вытянув шею, подсмотрел: второй ребенок, которого принес Митя, был одет точно так же, в старое и грязное барахло.

Пошумев на кухне стаканом и бутылкой воды – эти пластмассовые бутылки страшно трещали, что ему сейчас было на руку: вроде как он и впрямь пошел водички попить! – он вернулся в прихожую, притормозил возле коляски.

– Вы что же не спите, Николай Петрович? В такую-то рань?

– Заснешь с такими плаксами!

– Извините… У них зубы режутся… И обстановка незнакомая. Поэтому плакали. А так они спокойные вообще-то.

– Ты их сейчас к сестре повезешь, твоей подруги сестре?

Митя молча кивнул, одеваясь. Пенс крутился вокруг в предвкушении прогулки.

– Что ж ты их в одежонку такую неприглядную одел? Сестра недовольна будет.

– Они опи€сали свои.

– Ах вот оно что… А отчего это у них щеки такие красные?

– Диатез.

Митя явно был недоволен расспросами хозяина и торопился поскорее уйти.

– Доча моя, когда маленькая была, у ней тоже диатез был. Жена в череде ее купала. Трава такая, череда, знаешь?

– Нет.

Девочка вдруг потянулась к щечке и заскребла ее. Личико ее скривилось, и она захныкала. Митя, готовый выйти, остановился и растерянно уставился на ребенка.

– Отчего он бывает, диатез? Я запамятовал, давно дело было… – поинтересовался Николай Петрович.

– От некоторых продуктов…

– Ты что же, выходит, им негодные продукты дал?

– Я не знал, – сердито ответил Митя, подхватив сумку и взяв собаку за поводок.

– Как же так, смотри, что натворил, – указал Николай Петрович на ярко-красную полосу, оставленную ноготком Лизы на щеке. – А мамаша ихняя тебя не предупредила? Вот ведь молодежь, никакой ответственности у вас нет!

– Николай Петрович… Вы не могли бы тут побыть две минуты с детьми? Я только сумку спущу и собаку.

– Отчего ж не побыть… А как же они у тебя все в твоем «Вольво» поместятся?

– Как-как… Сложу коляску, и поместятся! Я сейчас вернусь.

Дети моментально приготовились плакать, едва за Митей закрылась дверь. Николай Петрович замахал руками и фальшиво засюсюкал: «А вот птички летят, птички, тю-ю, полетели!»

Малыши засмотрелись на жестикуляцию инвалида и благополучно провели несколько минут, в которые Мити не было.

Вернувшись, он вежливо поблагодарил Николая Петровича, выкатил коляску из квартиры и был таков.

Инвалид послушал у двери и, убедившись, что лифт поехал вниз, направился в комнату жильца. Что-то неладно было во всей этой истории. И он желал понять, что именно, чтобы припереть наконец Васяна к стенке. Чтоб тому и возразить было нечего!

День второй, раннее утро.

Офис Алексея Кисанова

В квартире царила тишина. Алексей заглянул в спальню: Саша лежала ничком, уткнувшись в подушку. Он приблизился. Кажется, спит…

Вышел на цыпочках: сон – это то, что ей крайне необходимо сейчас и чего ей будет недоставать, без сомнения, пока дети не найдутся.

Альтернативы формулировке «пока дети не найдутся» Кис не допускал даже мысленно. Такого не может быть. Не может, и все тут.

За дверью Игоря тоже царила тишина. Алексей прошел на кухню. На столе лежали два листа, исписанных рукой его секретаря. Лежала и распечатка фоторобота. Алексей никогда не видел Степана, но фоторобот оставил у него ощущение неточности, неопределенности, зыбкости. Он взял листки, заполненные крупным, твердым почерком, и пробежал их глазами. Затем поставил чайник, соорудил себе бутерброд – с тех пор как в квартире на Смоленке обитал Игорь, снимая у детектива комнату, в холодильнике постоянно водилась еда, и его белое просторное нутро больше не напоминало пустыню.

…Ее шагов он не услышал, она была босиком. Только когда она обхватила его сзади, прижалась щекой к его шее, он понял, что жена проснулась. Он хотел было повернуться, сжать ее – то ли оградить от случившейся беды, то ли перенять эту беду, забрав ее на свои плечи, – но мелькнула смутная мысль, что делать этого не следует. Этим жестом он выдаст собственное отчаяние, а именно отчаяние им сейчас совсем ни к чему! Нужно собраться, сконцентрироваться и работать. Думать!

– Сашка… – тихо произнес он. – Родная…

Ответом ему был прерывистый вздох за спиной.

– Пойди еще поспи. Тебе нужно.

– Я не смогу, Алеш… Как хорошо, что ты приехал…

Он взял ее ладони, прижатые к его груди, и, поцеловав поочередно каждую, повернулся к ней.

– Тогда давай работать.

Чайник закипел, Алексей заварил чаю, сел. Александра ничего не хотела – ни пить, ни есть. Села напротив и уставилась на него с готовностью «работать». Слово это, кажется, действовало на нее магически.

– Начнем с фоторобота. Я не улавливаю в этом портрете конкретное лицо, Саш. Что-то не получилось?

– Не получилось. Я только в первый раз видела его засветло, и то уже в сумерках, – в тот день я вышла с детьми на прогулку раньше обычного… После чего видела его только в темноте, ведь в пять вечера уже темно… И всегда капюшон на голове, а снизу шарф прикрывал подбородок, холодно же было… И потом, если честно, я не разглядывала его. Пойми, мы же гуляли рядом – шли за коляской, – и было бы странно, если бы я вдруг повернулась к Степану и принялась изучать его лицо, понимаешь? Я только иногда бегло взглядывала, и все…

– Не страшно, Сашенька.

Это было страшно на самом деле, потому что ускользал один из немногих шансов найти похитителя. Шанс этот все равно был невелик, даже с отличным фотороботом, а с неточным портретом он совсем сводился к нулю…

Но Алексей не стал об этом говорить жене. Он еще раз просмотрел пометки Игоря, сделанные им вчера.

– По кличке собаки ничего не нашли?

– Пока нет. Но я думаю, что и клички вымышленная, Алеш… Как и его имя, как Историко-архивный институт…

– Почему?

– По поводу института – у него пробелы в знаниях. К несчастью, я только задним числом поняла, как объяснить его паузы в наших разговорах об истории…

– Игорь записал это, я уже понял, – сдержанно произнес Алексей. Он не хотел, чтобы Александра снова винила себя. – Что еще?

– Отчего не получился фоторобот, Алеш? Отчего этот парень надвигал на лоб капюшон и прикрывал шарфом низ лица? Погода и впрямь холодная, но… Алеш, молодые парни любят попижонить! Они ходят без шапки даже в минус двадцать градусов, а у нас пока холод тянет на минус шесть-семь… Посмотри на Игоря: ни шапки, ни шарфа! Вернее, шарф он носит, но не прячет в него лицо! А Степан… – она осеклась. – Ну, будем пока называть его так, надо же его как-то обозначать… А Степан прятал, и это не случайно! Он с самого начала планировал похищение детей! И потому с самого начала знал, что его будут искать! Только почему НАШИ ДЕТИ, Алеша? Почему?! Из-за моей статьи??

– Саша.

Он именно так это и сказал: ни вопросительно, ни восклицательно – просто произнес ее имя. Этого хватило, однако, чтобы Александра взяла себя в руки.

– Все, работаем, – сказала она.

Он согласно кивнул.

– И все же, отчего ты решила, что кличка Пенс вымышленная? Собака ведь отзывалась на нее?

– Она и на кличку Пылесос реагировала. Дело в том, что собаки отзываются не столько на кличку, сколько на знакомый голос со звательной интонацией. Крикни своей собаке хоть «Придурок!» – она откликнется. На хозяйский голос.

Кис вспомнил одно дело, где собака отзывалась на слово «Дуреха», что и стало вскорости ее кличкой.[5] Саша была права.

– Но знаешь о чем я подумала? Не исключено, что кличка Пенс является модификацией настоящей клички, близкой по смыслу. По ассоциации. Не идет этому красавцу-сеттеру имя Пенс! Я даже спросила Степана, отчего он так своего пса унизил… Может, его настоящее имя Фунт? Или, еще лучше, Стерлинг?

– Стерлинг, как английская монета? Или как серебро?

– Ты навел меня на мысль… Такую рыжую собаку нельзя назвать Серебром, ну никак! Если моя догадка правильна и он придумал Пенс по цепочке ассоциаций… То тогда в оригинале собаку он должен был назвать, к примеру, Голд – золото! Или даже Купер – то есть медь, это ближе всего по цвету… С другой стороны, я сильно сомневаюсь, что Степан владеет английским…

– Хорошо. Будем проверять все возможные варианты. – Алексей снова сосредоточился на записках своего ассистента. – Игорь тут набросал кое-какие соображения о твоей статье… Это та, месячной давности, которую я читал?

– Полуторамесячной. Игорь считает, что она могла вызвать желание мести.

– Желание-то вызвать она могла… Но если Степан – мститель за статью, то можно предположить, что он из той самой «поросли», на которую распространяется протекционизм. А ведь, по твоим сведениям, парень почти сирота: отец бросил семью давно, мать спилась. Каким боком он в эту «поросль» затесался?

– Может, родственник какой-то? Дядя-тетя?

Может, может. Только Алексей в этом сомневался. Он помнил, как Александра говорила о своем поклоннике: травма, мол, у парнишки из-за разбитой семьи. Если бы водилась в его биографии «добрая фея» (или «добрый фей»), то травма бы подлечилась. Разве не так?

Кис не был профессиональным психологом, и рассуждал он просто: мама с папой имеют в жизни ребенка, конечно же, первостепенную важность, но ребенок растет, и потребность в маме-папе снижается. Тем более если на горизонте возникает добрый дядюшка (добрая тетушка), который берется опекать мальчика. Причем опекать так серьезно, что парень почувствовал себя причастным к той «золотой молодежи», о которой писала Саша, в силу чего счел себя лично задетым ее статьей!

Но при таком волшебном повороте жизни мальчишка не сохранил бы столь явных признаков травмы, «диагностированной» Александрой! Уж что-нибудь одно, граждане: либо травмированный и неудовлетворенный мальчик, которого страшно обделили; либо развращенный отпрыск из богатой семьи, которого, напротив, очень многим наделили.

Наверное, он, Кис, был слишком прост. Даже примитивен. Существуют какие-то сложности в человеческой природе. Он плохо их понимал и упорно относил к разделу душевного нездоровья, за что не раз в своей жизни был порицаем людьми более тонкими…

Но что-то не верилось ему в месть Степана за статью.

«Он запросит выкуп, – подумал он, глянув на часы. – Нужно только дождаться его звонка. От него и примемся танцевать!»

День второй, раннее утро.

В городе

Этот чертов алкаш помешал ему. Рома хотел забрать с собой все свои пожитки, чтобы больше не возвращаться в квартиру Николая Петровича, но не мог же он выносить чемодан под любопытным взглядом инвалида! Тот бы непременно пристал, как-куда-чего-отчего… А ночью, пока инвалид спит, отнести чемодан в машину не получилось: дети, как назло, все время плакали.

Ну да ладно. Кто станет искать Рому у алкаша? Он оттого-то и комнату у него снял, что алкаш. Несколько хозяев обошел, но не подходили они ему. А инвалид – в самый раз. И что выпивает постоянно, и что безногий, редко куда ходит, – меньше трепаться станет с соседями. Правда, любопытный он оказался не в меру.

Ну, ничего. Они на него никогда не выйдут. Роман все отлично продумал! И он гордился собой, было чем.

А за своими вещами он съездит, успеется. Главное, что все шло по плану. От машины он избавился еще вчера: вернул в автосервис. Подфартило ему с ней: один клиент купил дочери в подарок «РАВ-4», попросил Рому обкатать. Он и обкатал! От собаки, правда, рыжая шерсть в багажнике осталась и от колес коляски немножко грязи, но он вчера все тщательно вычистил. Ни соринки, ни шерстинки! Задние кресла на место поставил – их пришлось заранее снять, иначе бы коляска не влезла в слишком маленький багажник. И теперь все в первозданном виде. Никто сроду не догадается, для чего послужила «Тойота»!

Теперь следовало избавиться от собаки. С Ланой он уже договорился, что вернет сегодня пса, – типа, он с девушкой удачно познакомился, спасибо, все отлично! Лана его в полдвенадцатого ждет – встает она только к одиннадцати. Клиентов принимает от двух часов дня и до восьми вечера. Шесть часов работы (и то минус перерыв!), а денег куча. Не жизнь, а малина!

Впрочем, Лана ему нравилась. Она была хорошей теткой. Собаку дала, выручила. К тому же ему щедро платила. И глазки Роме строила. Ему это льстило. Хотя он видел, что Лана всем строит глазки. Уж она бы не стала страдать из-за одного мужчины всю жизнь, как его мама! И правильно! Оттого Лана и была такая здоровая и веселая.

Любовь. Все от нее пускают почему-то слюни, но Рома страшно боялся ее, больше смерти. Потому что смерть убивает быстро, а любовь медленно. Она подлее болезни, даже такой подлой, как рак, потому что убивает десятилетиями. Он видел, как его мать умирала понемножку каждый день. Не от алкоголя, неправда, – от любви! Вернее, от нелюбви, но разве бы стала мама страдать от нелюбви, если бы тут дело не было именно в любви?

Рома ненавидел само это слово и боялся его тем более отчаянно, что подозревал, что его собственное чувство к отцу, его ненависть – тоже от любви. И отрочество, которое он провел, вкалывая по двенадцать часов в сутки, чтобы заработать бабки на лечение матери, в то время как его сверстники тусовались-хороводились с девчонками, пили пиво и часами торчали в парке, сидя на спинках скамеек, – особый шик такой, чтобы ноги в грязных кроссовках ставить на сиденья лавок и слушать с пофигистским видом, как ругаются старушки… – все Ромино несветлое детство тоже было трансформацией любви. К матери.

Так что же в ней хорошего, в любви? Ты любишь, тебя нет – одни муки. И смерть, долгая смерть. В этом вся фишка: если ты не любишь, то тебе по барабану, любят тебя или нет.

Но и когда тебя любят взаимно, то радоваться тоже нечему. Тогда ты взваливаешь на свои плечи тяжелую ношу. Тогда ты проводишь свои лучшие годы, вкалывая. Вместо пива, девчонок и кроссовок на скамейке. Нет, он не жалел о том, что заботился о матери, но видел, как другие не любят и не заботятся. И как легко им жить. «Ты в ответе за тех, кого приручил» – ох как любят повторять эту фразу на все лады, да с каким пафосом! Рома руку дал бы на отсечение, что не знают они, о чем треплются, эти любители красивых фраз!

Лана ему как-то сказала: «Все в твоей жизни наладится, когда ты перестанешь чувствовать себя несчастным и жалеть себя». Интересно, что значит «чувствовать себя несчастным»? Человек счастлив или несчастен, вот и все!

– Нет, – ответила ему тогда Лана, – совсем не так. Это не объективная данность, а именно чувство, которое есть следствие твоей оценки твоих же жизненных обстоятельств. Анекдот слышал про полбутылки коньяка? Объективная данность в том, что у нас имеется полбутылки. А оценки может быть две: бутылка наполовину пустая или бутылка наполовину полная. Два типа субъективного восприятия, которые зависят от склада характера, воспитания, да и от ума тоже.

Ага, он бы посмотрел на нее, как бы она себя чувствовала на его месте! Хорошо так рассуждать, живя, как у Христа за пазухой… Ей не приходилось кормить мать с ложечки. Ей не приходилось вытирать за ней рвоту. Ей не приходилось с бессильным отчаянием смотреть, как мать умирает каждый день понемножку. Да ей много чего не приходилось испытать, этой Лане. А туда же – учит жить!

Ну да ладно. На нее Рома не сердился. Потому что он ее не любил.

Придется ему пока без дела покататься, что досадно. Но уехать из дома нужно было обязательно рано, затемно, пока все соседи спят, чтобы его поменьше видели с детьми. Он-то рассчитывал, что и Николай Петрович спит – он всегда в это время храпит в своей комнате! – а тут нате вам, встал. Водички ему захотелось, видите ли…

Справедливости ради надо признать, что дети голосили громко. Небось и в соседних квартирах было слышно… Ну, ничего, все равно никто никогда на это его временное пристанище не выйдет. И на него самого не выйдет. Он предусмотрительный, Рома. И сообразиловка у него хорошо работает. В папашу, видать.

Он усмехнулся при этой мысли. Если не сказать «ухмыльнулся». Мысль о папаше у него всегда вызывала злую ухмылку.

Утро вставало в прозрачном морозном тумане. Казалось, что осень, сдавая город зиме, выстужает его последнее тепло, готовя для новой хозяйки условия, привычные ей и комфортные. Солнце, не в силах воспрепятствовать этой передаче власти, лишь слабо искрило первыми лучами игольчатый туман, окрашивая его нежным розовым бессилием. Тем нежным бессилием, с которым целуют ребенка, отправляя его в операционную, белую и сверкающую, как зима.

Нечасто Роме доводилось видеть такую красоту. От нее захватывало дух. Он чувствовал себя внутри своей машины так, словно существовал один на планете посреди этого утра и оно все целиком принадлежало ему.

В машине работало отопление. Дети дремали позади него. Хорошо бы на ГИБДД не наткнуться. По правилам, таких маленьких нельзя перевозить без специальных сидений, которых у Ромы не было. Он их пристегнул, правда. На самом деле этого совершенно достаточно. Рома умеет водить машину так, что ему взрослые мужики завидовали! Ничего с детьми не случится. Главное, они затихли. В машине их укачало. После бессонной ночи, которую они всем устроили, немудрено.

На мгновение возникло ощущение уюта – этим розовым морозным утром, в теплом нутре машины с двумя маленькими теплыми гавриками, мирно сопящими на заднем сиденье…

На мгновение возникло желание никому не отдавать их.

На мгновение возникла мысль увезти их подальше – туда, где их никогда не найдут! – и жить с ними втроем.

На мгновение…

Какие глупости лезут в голову.

Он встал на обочине, обернулся, посмотрел на малышей. У Лизы щеки очень красные, почему-то сильнее, чем у Кирюхи… Конечно, это входило в его планы. Он и комбинезоны приготовил дешевые, да еще помял их и потер, попачкал; и питание купил специально такое, от которого – он знал со слов Александры – у них диатез. Но все-таки получилось слишком сильно, очень она плакала и царапала щечки…

Рома подумал немного и снова тронулся. Завидев аптеку, припарковался. Пошел к ней быстрым шагом, чуть не бегом: нельзя детей одних оставлять в машине. Вдруг заплачут, это может привлечь внимание прохожих.

– Что-нибудь от диатеза, пожалуйста.

Аптекарша, симпатичная девчонка, принялась задавать вопросы. Рома перебил:

– Не знаю, меня попросили. Нет, не таблетки, мазь.

Он слышал насчет мази от Александры, но даже если бы и не слышал, то все равно выбрал бы мазь: как, спрашивается, давать восьмимесячным детям таблетки?

Он вернулся в машину. Все в порядке. Он не стал мазать Лизу – пусть спит. Когда проснется, тогда и намажет. Все равно им скоро кушать…

Рома подумал о том, что все баночки, которые он купил, содержали морковь, а на нее – точнее, на все красные овощи и фрукты, равно как и на витамин А, часто добавляемый в питание, – дети реагировали диатезом. Если он будет продолжать им давать эту еду, то никакие мази не помогут…

Он посмотрел на часы. Время до встречи с Ланой еще имелось. И он, не торопясь, поехал по улицам в поисках какого-нибудь магазина, где можно купить детское питание. В конце концов, можно его чередовать: один раз «диатезное», второй – нормальное…

День второй, раннее утро.

В квартире Николая Петровича

Едва за Митей захлопнулась дверь, как Колян покатил в его комнату. Ему хотелось одновременно и спать, и есть, но он боялся потерять время: а ну как Митяй отвезет детишек и тут же вернется? А он страстно желал доказать Васяну, что правота на его стороне и что жилец ведет себя подозрительно!

Н-да, вот не думал Николай Петрович, не гадал, что приютит у себя в квартире голубого. Не любил он этих однополых, противно это природе-матушке!

Митяй, надо признать, парень неплохой. Хоть и нелюдимый какой-то. Словечка не скажет лишнего с инвалидом… Зато вот кресло ему сделал. Но предложил как-то хмуро, отводя глаза, будто стеснялся.

– Я смотрю, вы все колеса руками крутите… – так он начал разговор, помнится. – Хотите, моторчик приделаю?

Инвалид поинтересовался, сколько жилец с него за это возьмет. На что тот ответил еще более хмуро: «Нисколько». С такой мордой, словно миллион заломил и ждет, что его по матери пошлют!

Вот чудной. По разумению Коляна, добрые дела приятно делать. Делаешь и улыбаешься, и на всякие «спасибы» гордо так отвечаешь: «Не за что, не за что!» Раз уж сделал бесплатно, не за деньги, так хоть удовольствие получил. А этот без удовольствия всякого. Даже будто недоволен, что предложил помочь. Стыдно будто ему. Чудной.

Конечно, Николай Петрович предложению обрадовался. Кресло его было старым – Васян раздобыл где-то, – и видно, что до Николая Петровича на этом кресле уже хорошо поездили…

– А где ж ты сделаешь? – полюбопытствовал он.

– У меня знакомый один на заводе работает, я его попрошу. – Митя совсем отвернулся от инвалида.

– Что ж за завод такой? Если там делают инвалидные коляски, так вдруг новую поможет мне справить?

– Нет, там… Я не знаю, что он делает, но он просто сможет моторчик собрать… В общем, вы не волнуйтесь, будет как новая!

Два дня инвалид обходился костылями, а на третий Митя привез кресло. Точно, как новое оказалось! Он его едва узнал. Митя поменял колеса, сиденье покрыл новой кожей и даже пристежной ремень приспособил! Николай Петрович парня от избытка чувств расцеловал и обмыть обновку позвал. Но Митя сухо отказался. Вроде дело доброе сделал, а держится так, будто обидеть хочет. Нелюдимый какой-то парень, странный…

Но, как ни крути, душа у него все-таки добрая. И подругам своим помогает: то с собакой чужой сидел, теперь с детьми чужими…

Между прочим, ни разу не слыхал Николай Петрович, чтобы Митя о друзьях говорил. Все у него подруги, вишь ты… И сам пудрится! Может, потому он такой и хмурый, что хотел бы женщиной родиться и недоволен, что мужчиной получился? А что, красивый ведь парень, и лицо такое… Как и сказать-то, не знаешь… Не то чтоб как у девушки, конечно, но нежное больно для мужика… И с детьми так ловко управился.

Николай Петрович осмотрелся: детские вещи, вызвавшие у него тревожное ощущение, исчезли все до единой. Значит, больше он не собирается бебиситтером работать? А раньше тоже вроде не собирался, – но вещички приготовил! Причем не новые, а какие-то задрипанные, старые. На помойке будто нашел… Но зачем ему? Вот в чем самый интересный вопрос!

Привычным действием, почти ритуальным, он открыл дверцы шкафа на очередную инспекцию. И подивился: шкаф был пуст. А куда ж вещички-то свои жилец подевал? И так их было раз и обчелся, словно командированный приехал перебиться в гостиницу, а теперь и вовсе исчезли… И журналов для баб нет. Пусто!

Подумав, Колян подкатил к письменному столу. Там в ящике пара-тройка книжек, помнится, валялась да листки какие-то.

Бац, и ящики пусты! Это уже совсем ни в какие ворота… Как понимать прикажете? Съезжать собрался? А хозяину ничего не сказал?

Инвалид прокатился по комнате. Чемодан где, где чемодан-то? Неужто вынес втихаря?!

Так обидно стало Николаю Петровичу, словно его предали. Не из-за денег, нет, – Митька все заплатил вперед, но что же он так, втихаря, не по-человечески!

Он хотел было уже Ваське звонить, как вдруг увидел чемодан за диваном, будто спрятанный. Инвалид его вытащил, положил на диван. Съездил в свою комнату за инструментом – английской перекрученной булавкой – и в два счета крышку открыл.

Ну, точно, все тут, даже костюм, который в шкафу висел! Журналов только для баб нет. Выбросил, может. Почитал и выбросил. А причиндалы его – пудры всякие – это все на месте, как всегда. И три книжки, история с географией да словарь толковый. И даже листки – те, которые раньше в ящике валялись…

На этот раз Николай Петрович взял их в руки и принялся рассматривать. На листках были текст и какие-то фотографии – наверное, Митя из газеты какой или из журнала копии сделал, решил инвалид.

Если бы Николай Петрович представлял себе, что такое Интернет, то сразу бы понял, что это распечатки с каких-то сайтов. Но он этого не представлял, отчего обозначил листки «копиями».

…Е-е-ешкин кот, а это что еще такое?!

Инвалид надел очки, включил настольную лампу, дополнительно к верхнему освещению. Разложил листочки на столе так, чтобы они попали в круг яркого света.

Ну, точно! Точно они!!!

На одной из фотографий были те самые дети, которые только что покинули с Митькой его квартиру!

Во дела…

За коляской с двойняшками стояли мужчина и женщина. Их родители?

Он бегло пробежал глазами текст ниже… Точно! Их родители!

И вот тут все становилось совсем странным.

Перво-наперво женщина была никакая не мать-одиночка, как наболтал Митька, потому что рядом с ней стоял ее муж. Во-вторых, женщина была постарше Мити лет на десять, а то и побольше. И солидная такая женщина, холеная. Конечно, всяко бывает, может, они и знакомы, но что-то не верилось Коляну, чтоб такая дама доверила своих детей мальчишке!

Хм…

Он перебрал остальные листки. Женщину, как следовало из «копий», звали Александрой Касьяновой, и оказалась она известной журналисткой. На другой фотографии она стояла с бокалом в руке, в вечернем платье, рядом с другими расфуфыренными дамами и мужчинами. Красивая какая… Еще на одной она снова была с мужем, и о нем говорилось, что он частный детектив. И на последней фотке они опять все вчетвером, с детьми, на каком-то пляже. Только дети еще маленькие совсем – смешная такая фотка, они все ноги выставили вперед к объективу, и вышли четыре пары ступней – ее, узкие, женские, потом махонькие детские с раскоряченными пальчиками, а потом мужа ее. Большие такие.

И еще имелась стопка листочков без фоток. Николай Петрович бегло просмотрел их. На одном был адрес офиса детектива, а из других немало можно было почерпнуть разной информации об этой семье…

Он немедленно позвонил Васяну.

День второй.

Офис Алексея Кисанова – Петровка

Ориентировки на детей и похитителя были переданы на все посты ГИБДД еще вчера вечером, равно как на вокзалы и даже в аэропорты. Пока это ничего не дало. Да Алексей и не ждал. В том, что преступник сменил машину, он был практически уверен. Этот гаденыш давно подготовился к операции, искусно втерся в доверие к Александре. Он предусмотрителен, Саша верно сообразила: не случайно он прятал лицо! Теперь у них даже фоторобота приличного нет…

Серега осторожно предложил показать фотографии детей по телевидению. Но Алексей только головой покачал. На что способен похититель, если почувствует себя в ловушке? Как знать, не решит ли он, чтобы не попасться, от детей избавиться?!

Нет, Степан не должен знать, что они подключили милицию! Пусть у него останется иллюзия, что его условия выполнены…

Серега настаивать не стал. Не дай бог, этот киднеппер неврастеник или вообще псих… С такими надо осторожно. Не то настоишь, возьмешь на себя такую ответственность, – а Кис с Сашкой потом пальчики детские по почте получат… Серега по гроб не отмоется от подобной инициативы!..

Он только молча похлопал друга по плечу.

К полудню никаких новостей не поступило. Если не считать новостей, начинавшихся с «не».

В Историко-архивном институте, как Александра и предположила, не оказалось ни одного студента по имени Степан.

Владельцев черного «РАВ-4», используя заданный фильтр поиска (мужчина от восемнадцати до двадцати двух лет), нашли около сотни, но база данных по регистрации транспортных средств не содержала фотографий. В силу чего дело сильно тормозилось: приходилось Серегиным ребятам ездить по паспортным столам в местах прописки владельцев и вручную сверять фотографии с устным описанием и фотороботом… Строго говоря, его пока не нашли, но слово «пока» служило не утешением, а пыткой.

При этом Кис прекрасно понимал, что любой владелец данной модели, любого пола и возраста, мог оказаться сообщником Степана. Или просто приятелем (родственником), который одолжил Степану машину, не догадываясь, с какой целью ее попросили. Обходить лично каждого? По Москве и области числилось почти три тысячи «РАВ-4»… Это на год работы!

Более того, данная модель «Тойоты» прочно стояла в списке лидеров по угону машин. И вряд ли хозяин сумеет рассказать им о воре…

Алексей прикинул: если машина была угнана только под «мероприятие», то высока вероятность, что уже где-то брошена. И даже что сведения о ней уже имеются в милиции!

Он сделал запрос. Но и таких сведений не обнаружилось… Пока.

Собаку, используя намеченные Александрой модификации ее клички, хозяин которой соответствовал бы параметрам поиска, тоже не нашли. Тоже пока.

Но хуже всего то, что похититель до сих пор не позвонил с требованием выкупа.

Кис знал, что вымогатели нередко стараются поиграть на нервах родителей ребенка. Чтобы посговорчивее стали. И потому старался унять беспокойство. Мерзавец этот позвонит, непременно! Но чуть позже. К концу дня, скорей всего.

Или даже завтра…

Только как объяснить это Саше?!

Она слушала его объяснения, но не слышала. Она сказала: «Да, Алеш, я понимаю…» – но она ничего не понимала!

Все, что она понимала, – что у нее похитили детей. Что они в чужих руках, что им плохо без матери, что они плачут и зовут ее. И слова не имели никакого значения. Они были пустыми, слова.

Ей нужны были дети – подле нее.

Весь день Алексей мучительно пытался найти в рассказе Александры хоть какую-нибудь ниточку, зацепочку, которая смогла бы привести к похитителю… Пьющая мать? Но их тысячи в Москве! А сколько из них состоят на учете и сколько неучтенных тихих алкоголичек?

Гиблое дело, ничего тут не найти.

Одна черта Александры, которая ему всегда нравилась, в этом деле сыграла с ними злую шутку: Саша не обладала тем любопытством, в силу которого человека расспрашивают о подробностях повседневного бытия. Ее не интересовала ни жизнь знаменитостей, ни жизнь соседей. Ее увлекали мысли, и она никогда не уставала от обсуждения идей, зато мгновенно выпадала из разговора, если он соскальзывал в обсуждение отметок чужих детей в школе, разводов и свадеб, проблем с начальством на работе и болезни родни. Такого интереса с ее стороны, подробного и внимательного к деталям повседневности, удостаивались немногие и очень близкие люди, к коим Степан, разумеется, не принадлежал. Вот отчего она о нем почти ничего не знала – и вот отчего Кис чувствовал сейчас свое абсолютное бессилие.

Он еще раз перебрал в уме все возможности поиска: по институту, по собаке, по машине, по родителям… Ничего больше! А то, что имелось, себя не оправдало.

Пока.

Оставалось только ждать звонка.

Мысль, что похититель может не позвонить никогда, Алексей гнал от себя категорически. Как только она высовывала голову, он тут же отправлял ее нокаутом обратно, чтобы не смела подниматься в его сознании. Эта мысль слишком страшна, ибо чревата другими целями похищения, думать о которых было бы жесточайшим самоистязанием…

Он просто ждал звонка. И до вечера твердил Саше, что сегодня – в крайнем случае, завтра – им позвонят, обязательно, слышишь, Саша! И тогда они с Серегой обязательно найдут детей, обязательно!

Саша отводила глаза, прятала, а когда случалось все же им взглядами пересечься, то глаза ее излучали столько тоски, что хоть волком вой…

День второй, утро.

Квартира Николая Петровича

Николай Петрович беспокойно огляделся. Вроде все тихо. Митя еще прийти не должен: не успел бы обернуться. Хотя кто его знает, где живет сестра этой подруги… Может, совсем близко?

Да и к сестре ли он поехал? Сомнительно, все тут сомнительно!

И еще более сомнительно оттого, что Митька намылился втихаря смыться из квартиры. Чемодан приготовил. Но за ним-то он вернется, тут ведь все его пожитки, так что будет у него еще разговор с Николаем Петровичем. Серьезный разговор, мужской. Мало ли что инвалид, он в зубы еще может крепко заехать!

Однако ж негоже, что чемодан Митькин стоит раскрытый на диване… Николай Петрович выкатил в коридор и запер дверь на второй замок, от которого у жильца ключей не имелось. Замок поворачивался туго, его сто лет как никто не трогал. Он на двери торчал еще с тех времен, когда жинка была жива. Она все воров боялась, запиралась. А он, Колян, никого не боится. Да и то, кому он нужен? У него и взять нечего, вся его ценность – коляска инвалидная… Вот разве только четыреста долларов, которые жилец ему заплатил, – но в наше-то время лихое разве это деньги?

Ему удалось наконец повернуть круглую ребристую головку замка, и, успокоенный тем, что квартирант не захватит его врасплох, он вернулся к чемодану. Сложил вещички обратно, прикрыл его крышкой, не запирая: листки он пока на место не убрал, ему еще почитать их охота! Васян после смены к нему придет, будет им о чем потолковать, ох будет!

Он просидел еще с час, разбираясь в текстах. И к концу чтения странная идея у него возникла… До того странная, что он решил немедленно ее проверить!

Колян не силен был в выводах, это правда, но, когда дело нечисто, он чувствовал сразу и даже раньше, за версту еще! А тут дело было нечисто, мать японская, совсем нечисто!

И он решил, что будет правильно разузнать о нем побольше, о деле этом нечистом…

Имелся у Николая Петровича для редких случаев свой персональный шофер, Гоша. Когда-то в одном таксомоторном парке работали. И теперь, когда возникала у Коляна надобность передвигаться по Москве, то он звал на помощь товарища. Ему-то он сейчас и позвонил.

Гоша совесть имел, много с Коляна не брал. Отчасти по давней шоферской дружбе, отчасти оттого, что нравилось ему просвещать инвалида, рассказывая, что нынче творится в их шоферском деле. О ценах, о взятках, о беспределе, о новых дорогах и пробках. Он тогда чувствовал себя прямо профессором, читающим лекцию студенту. А что, Коляну не обидно, он любил слушать Гошу.

Дело сложилось, и Гоша обещал подъехать минут через сорок.

Собираясь на выход, Николай Петрович решил прихватить с собой мобильный. Дочкин подарок, ему уже два года как, но он никогда им не пользовался. Зачем? Он все время дома, только разве в магазин за продуктами спускается, благо рядом. Да к врачу иногда. А так-то ему мобильный без надобности – на подставке пылится в углу стола…

Николай Петрович взял сотовый в руки, откинул крышку. Засветился экран. Дочка объясняла, как телефоном пользоваться, да он призабыл… Подумав, набрал свой домашний номер – и надо ж, телефон его заголосил! Оказывается, проще простого: жми в циферки, потом на кнопку с зеленой трубкой – делов-то!

Он спрятал мобильный в карман, выписал номер сотового Васяна из ветхой записной книжки – новая ему не требовалась, у него новых друзей нет, да и старых-то нет, кроме Васяна… – на бумажку и отправил ее вслед своему мобильнику в карман.

Затем задумался, глядя на листки. По-хорошему, их надо бы в чемодан обратно положить. Но очень уж сильным было искушение показать их Васяну, которого он заинтриговал, предложив подъехать после работы в интересное место. Поточнее он обещался по телефону сказать, для чего свой мобильный и прихватил, но все же указал примерно район «интересного места»: ВДНХ. Его теперь как-то по-новому называли, но Николай Петрович не утруждал свою память новыми названиями, его и старые устраивали.

После недолгих колебаний он сложил листки вчетверо и отправил их в карман, вслед сотовому и запиской с номером Васяна. После чего запер чемодан Мити и поставил его на место, за диван.

Гоша ждал у подъезда.

– Куда поедем, Петрович?

– К Киностудии имени Горького. Возле ВДНХ, знаешь?

– Обижаешь, Петрович. Я Москву знаю лучше, чем тело своей жены!

– Ну, добро. – Николай Петрович устроился поудобнее. – Давай тогда лекцию, Гоша…

День второй.

Подмосковье

Благополучно сдав собаку Лане, Роман наконец тронулся в путь. Теперь его задачей было покинуть Москву, не столкнувшись с постами или машинами ГИББД. Конечно, никто не подозревает, что он едет в «Вольво», но Роман знал по опыту, что гаишники могут остановить просто так, в надежде выискать какое-нибудь нарушение и получить взятку. А там увидят невзначай детей… Не дай бог!

Он почти не сомневался, что в милицию, несмотря на его грозное послание, сообщили. Может, не сама Александра – она могла послушаться его sms, – но уж ее муж точно связался с ментами: он сам бывший мент! Так что сообщение о похищении двойняшек, равно как и их фотографии, могли иметься у дорожной милиции. И потому ее следовало всеми силами избегать.

Ехать ему нужно было на восток, но сам Роман хорошо знал северные окраины столицы – Медведково – Бибирево, – поскольку снимал квартиру в этих местах. Карты картами, однако он больше доверял знакомой местности, потому на север и отправился, выбирая маленькие дороги и объездные пути.

Наконец Москва осталась позади. А вскоре и дети проснулись. Роман нашел укромное местечко и занялся ими. Покормил, намазал щечки Лизе – Кирюше не стал, он не очень страдал от диатеза. После еды они справили нужду в штанишки, и Роман порадовался, что догадался прихватить упаковку памперсов в магазине, где подкупил детское питание и воду. Та упаковка, что он приготовил заранее, кончилась за одну ночь – он не рассчитал.

Он долго соображал, как переодеть детей. В машине неудобно, но выходить и особенно выносить детей он боялся. Но ничего, в результате он управился: пересадил их по очереди на переднее пассажирское, раздел. Обтер детские ягодицы мягкой бумагой, которую смочил водой из бутылки. Он не брезговал – брезговать он давно разучился, еще во время жизни в коммуналке, когда приходилось мыть в их с мамой очередь общий туалет, и когда вытирал за мамой рвоту, и позже, когда мама уже не вставала, и он выносил ее судно…

В конечном итоге Рома вполне успешно поменял штанишки малышам, и они успокоились. Вскоре они снова заснули, что его очень порадовало. Хлопот меньше, и вообще… Он не хотел, чтобы они мучились.

К шести вечера, когда стемнело, он достиг места назначения. Но здесь возникло новое обстоятельство, которое он не учел: улица города, хоть и не магистральная, была в это время еще оживленной. А ожидание ломало ему все планы!

Но делать нечего, пришлось ждать. Покормил в очередной раз детей, напоил из бутылочек, которые заправил свежей водой… Сами бутылочки с сосками лежали в карманах коляски, он знал об этом, так что покупать их не пришлось…

К восьми количество прохожих резко поубавилось. И тогда Роман притормозил перед массивным зданием, быстро открыл дверцу и высадил Лизу на ступеньку у двери. Позвонил в звонок и тут же отъехал.

Встав на небольшом расстоянии, погасил фары и принялся ждать. Но ничего не происходило. Из двери никто не вышел. Лиза заплакала, сначала тихо, потом все громче и громче.

У него забилось сердце. Он запаниковал. Как же так!

Роман уж было рванулся из машины, чтобы позвонить еще раз, как вдруг вынырнул из-за угла какой-то прохожий и притормозил перед ребенком, который заходился от плача на ступеньках. Постояв в явном недоумении, покрутившись во все стороны, прохожий с силой нажал кнопку звонка и не отпускал палец до тех пор, пока дверь не открылась. На пороге появилась женщина. Прохожий с ней некоторое время объяснялся, затем женщина взяла Лизу и унесла ее в дом.

Все. Дело сделано. Можно теперь заняться Кирюшей. Еще часа три, и операция будет закончена. Останется только выловить свой чемодан из квартиры алкаша и исчезнуть. Навсегда!

Роман тронулся в морозную ночь. Кирюша задремал на заднем сиденье. Очень хорошо. Еще только тройка часов, только тройка часов, – и все будет позади…

День второй, после полудня.

В окрестностях сквера

Приехав на место и расплатившись с Гошей, Колян покатил в глубь жилого массива. Огляделся. Но ничего похожего на сквер, он не увидел. Достал Митины листочки и еще раз придирчиво изучил: нет, он не ошибся: сказано, что живет супружеская чета недалеко от Киностудии имени Горького. А на фотографии был сквер, в котором супружники гуляли с детьми. Он должен быть недалеко от дома – кто же потащит грудных детей на другой конец Москвы ради сквера?

Он присмотрелся повнимательней. Фотография была недавняя, потому что дети были примерно такими, какими их Николай Петрович видел у себя дома. Деревья уже облетели, и сквозь их ветви просматривалась улица за сквером, а на ней видна аптека. Точнее, вывеска: «АПТЕКА».

Колян подрулил к какой-то бабульке.

– Доброго здоровья, мамаша!

– Доброго! – откликнулась старушка.

– Тут аптека где-то недалеко есть… Там еще сквер рядом.

– А, есть тут такая! Это вам туда вон, видите высокий дом? Вот к нему, а там налево.

– Благодарствуйте, мамаша.

Николай Петрович всегда разговаривал со старыми людьми уважительно. А что, им приятно, и ему приятно. Старость надо уважать. Он так с детства обучен, не то что нынешнее поколение… Безродные растут, нет у них почтения к старым людям! А ведь сами старыми станут, наступит день, – никто от него не спрячется, от этого дня, разве только кто раньше помрет… И будут смотреть на новое поколение, которое им зубы скалит без уважения, и вспомнят тогда, как сами скалились, и тогда поймут, да только поздно будет!

Николай Петрович знал одну сказочку – хорошая сказочка, мудрая! Там, значит, один странник в дом постучался. Его пустили, за стол пригласили. И видит странник, что дед в углу сидит, к столу не позванный, и что ему в деревянную миску каши наложили. Он спросил: отчего, мол, дед в углу и из деревянной посуды кушает? А в ответ ему: мол, дед посуду побьет, стол попачкает… И тут видит странник, как мальчонка хозяйский что-то строгает. Ну, он из вежливости пацаненка спрашивает: чего это ты строгаешь такое? А пацаненок ему и поясняет: мисочку строгаю для родителей, когда старыми станут…

Эх, философская сказочка! Да разве ж они философией загружаются, молодые? Пивом они загружаются, вот и все. Нет, боже упаси, Николай Петрович вовсе не против принятия алкоголя – уж кому-кому, а не ему за трезвый образ жизни бороться! Но все же надо понятия иметь. Хоть с алкоголем, хоть без. А у молодых чтой-то худо с понятиями…

Вот Митяй вроде и неплохой парень, а не уважил Николая Петровича, по душам с ним ни разу не побеседовал. И дело какое-то нехорошее совершил. В этом Колян практически не сомневался. А поговорил бы с инвалидом – глядь, может мысли его дурные и развеялись бы! Мудрость – она на то и мудрость, чтобы ее передавать детям… Только дети за ней не торопятся, нет. Себя мудрей всех почитают, а сами только и умеют дров наломать да в кусты!

…Собственно, он для того сюда и прибыл, чтобы узнать, каких дров наломал Митяй, напомнил себе Николай Петрович. А в том, что парень их наломал, дровишек, он не сомневался.

Сквер открылся ему в полном соответствии с указаниями бабульки: как только он свернул налево за высоким домом. Хороший такой сквер, большой. Колян резво покатил по дорожкам – спасибо, Митяйка, моторчик работал, что твои часы швейцарские.

Вон и аптека. Ошибки не было: тут, тут фотку снимали! Ту самую, что лежала у него в кармане!

Николай Петрович завидел какую-то мамашу с коляской, медленно покатил рядом. Разговор завел о погоде – а там, слово за слово, про ребеночка. Шутку пошутил: мол, я вот тоже как маленький, в коляске…

Тут мамаша и говорит:

– Вас-то хоть никто не украдет!..

Все внутри замерло в душе Николая Петровича, если не сказать – запело. Прав он оказался, прав! Ну, еще словечко, и будет ему что Васяну рассказать!

– Это в каком же смысле? Неужто ребеночка вашего крали?

– Бог миловал, – женщина перекрестилась, – нет! А вот у одной семьи тут, неподалеку, украли! Представляете, сразу двоих, близняшек!!!

Песнопения в душе Коляна превратились в мощный хор. Ну, Васян, ну погоди!

Осторожненько, мелкими вопросиками, как мелкими шажками, подобрался он и к главному:

– Соседи ваши?

– Нет, я их не знаю… Вон там живут, говорят! – И женщина махнула рукой, указывая направление.

Инвалид покатил к домам, на которые показала женщина, где «погулял» еще часика полтора. Когда ему становилось холодно, он выключал моторчик и принимался крутить колеса руками – сразу согревался.

Он вступал в разговор со всеми мамашами, со всеми старушками и даже с консьержками, когда удавалось их приметить у подъезда: некоторые выходили подышать свежим воздухом.

И узнал Колян все, что хотел узнать. Квартал буквально жужжал: вчера тут украли двух близнецов!!! У страха глаза велики – и за день слухи обросли подробностями, по большей части вымышленными. Некоторые даже утверждали, что похитил детей огромный негр.

Но Николай Петрович знал, кто их похитил! И это знание наполняло его гордостью. Он сам сообразил, он сам все разузнал! Ох, держись теперь, Васян!..

Он позвонил приятелю и назначил ему встречу дома, на кухоньке, как всегда. В «интересном месте» ему помощь не понадобилась – сам справился!

День второй, поздний вечер.

Подмосковье

Роману предстояло проехать еще сотню с лишним километров. Если он не попадет в пробку – что маловероятно тут, на провинциальных дорогах, – то за три часа точно управится. Даже с ограничениями движения. Даже с остановкой.

А остановку сделать придется. Заправиться бензином и покормить Кирюшу. У мальчика аппетит побольше, чем у его сестрички, – зато и засыпал Кирюша после еды быстрее, Роман уже изучил характеры детей.

Но пока все шло по плану. Никто его не остановил. Да и то: они же ищут, дураки, «РАВ-4», а он на «Вольво» рулит. Лицо его за отблесками стекол никто и не разглядит толком – а теперь, в темноте, тем более! Да и портретик его в милиции составить крайне затруднительно. Его ведь как Александра видела: сверху капюшон, снизу шарф, темный парик, крем-пудра на лице, придающая коже смуглый оттенок, да линзы на глазах. Так что портретик выйдет неточным – пусть ищут, флаг им в руки! Тем более что, едва отъехав от дома Николая Петровича, Роман сменил куртку, стянул с головы парик, стер слой пудры с лица, и за рулем «Вольво» сидел белокожий блондин, а вовсе не смуглый брюнет, каким, без сомнения, описала его Александра.

А уж теперь, когда в машине остался один Кирюша, Роман и вовсе ничем не рискует: ищут ведь двух детей, двойняшек, а у него всего лишь один в салоне…

Вот только…

А вдруг они не настолько испугались его угрозы? Посты ГИББД и всякие там фотороботы – херня, тут он спокоен. Но если они решили все-таки рискнуть и передали фотографии детей по телику…

Тогда все насмарку!!!

Роман глянул на часы: около девяти. Как раз сейчас новости начнутся. И он двинулся по улицам городка в надежде разыскать какой-нибудь бар с телевизором…

Ему повезло. Во всех смыслах повезло! Бар поставил бы перед ним проблему: как быть с Кирюшей? Одного оставить в машине – вдруг плакать начнет! С собой в кафе тащить – тоже нехорошо, особенно если по телику вдруг начнут фотографии детей показывать…

Вышло все лучше и проще: ему попался магазин электронной техники, штук восемь экранов прямо на витрине, и все новости передают!

Он их просмотрел, не выходя из машины, и опасения свои развеял. Все тихо, никакой паники, никаких упоминаний о детях. Ура!

Некоторое время он размышлял: не повторить ли ему для пущей верности свой финт с sms с чужого мобильного? С какой-нибудь новой угрозой типа «…не то пришлю отрезанное ухо»?

Представив себе этот текст, он поежился и невольно оглянулся на спящего Кирюшу.

До сих пор он ни разу не усомнился в правильности своей затеи, ни разу; но, представив такие слова, он почувствовал себя отчего-то паршивым щенком. Паршивым, плешивым, безродным.

Ему стало жалко сразу и Кирюшу, и себя… Даже слезы навернулись на глаза.

Но Роман быстро взял себя в руки. Посылать отсюда sms все равно никак нельзя: детектив быстро установит со своими друзьями-ментами, откуда она пришла. Случайный человек, который одолжил бы ему свой сотовый, ничего о Роме, конечно, не расскажет ни нового, ни интересного: парик под рукой, стоит только снова напялить. И можно даже не мазать лицо крем-пудрой, в такой темноте все равно толком никто ничего не разглядит… Но… но! Они легко установят, что sms пришла от абонента, проживающего в Подмосковье. А вот этого Роме совсем не надо! Это ему совсем ни к чему, чтобы они догадались о его пути… Кисанов умный сыщик. Так и Рома не глупее! Он такой ошибки не сделает. Раз в новостях не показали, значит, его угрозу восприняли всерьез. Превосходно! Нет смысла добавлять новую угрозу и тем выдавать себя. Фигушки! Лучшее – враг хорошего!

Они испугались. Они его не найдут. Он выиграл, выиграл!!! Обвел сыщика вокруг пальца!!!

Вот так-то, Алексей Андреевич…

Роман благополучно заправился бензином, накормил Кирюшу. Подумал о Лизе: она теперь в надежных руках. Накормлена, переодета. Все в порядке. Он не сволочь какая-нибудь – он грамотно ее пристроил.

Он не сволочь! Это с ним обошлись, как сволочи!

Проехав километров двадцать после заправки – Кирюша снова уснул, сытый, – Рома вдруг понял, что страшно голоден. Страшно!

Собираясь в путь, он подумал о детях, но не подумал о себе… За многие годы, в которые ему никто не готовил обедов и ужинов, Рома настолько привык к нерегулярному питанию, что чувство голода у него почти атрофировалось. И, собираясь в дальнюю дорогу, он как-то призабыл, что это самое чувство может дать о себе знать.

А оно вдруг взяло и дало. Да так больно дало – под дых прямо! Внутри все скрутилось от голода.

Рома некоторое время решал дилемму: поесть в кафе или купить что-то в магазине? Но в конечном итоге он проголосовал за магазин. Разумеется, он бы предпочел горячее: с утра маковой росинки во рту не было! Но оставлять Кирюшу в машине стремно. А тащить малыша в кафе – еще стремнее.

Поэтому он решил вернуться на заправку, где находился магазинчик: купить хлеба, колбаски и воды. Или лучше холодный чай. Если в этом провинциальном магазине он найдется, конечно…

В маленьком магазинчике на заправке нашлось все, что он хотел. Рома даже удивился: он практически никогда не выезжал из Москвы, а в те разы, когда мотался по нужным адресам для осуществления своего плана, меньше всего он озадачивался дорожными магазинами и их ассортиментом.

Роман выбрал нарезку колбасы, нарезку сыра, упаковку с хлебом и холодный чай. При виде еды голод стал еще сильнее. Ему не терпелось поскорее оплатить покупки и вернуться в машину, где он мог поесть спокойно.

Магазинчик был практически пустым, только какой-то парень – постарше Ромы, лет двадцати семи, высокий, ладный фигурой и лицом – расплачивался перед ним за целый вагон продуктов. По ним Рома понял, что парень собирается звать к себе гостей. На мгновение его ужалила зависть: спокойный, беспечный, он пригласит к себе друзей, и придут к нему девушки и такие же, как он сам, ладные ребята, и будут они есть, пить и танцевать… И, наверное, с девушками целоваться…

Ну, ничего. Скоро и он, Рома, станет жить, как все. Ходить на вечеринки, пить пиво в парке, ставя ноги в грязных кроссовках на сиденья скамеек, и целоваться с девушками.

Скоро, очень скоро! У него будет куча денег, и он купит себе наконец квартиру, которую так и не успел купить для мамы. Он поедет за границу в отпуск, к морю, в пятизвездочный отель. И девушку найдет. С нежным лицом, как у мамы… Он ее с собой в отель возьмет, и они будут бегать по волнам, как показывают по телевизору, и брызгаться, и смеяться… И целоваться, конечно.

Он вспомнил поцелуй Ланы. Да, вот так они будут целоваться, чтобы внутри все обжигало от льда и огня!

И еще он будет покупать ей красивые вещи. И никогда не будет ее ревновать.

Два звука выдернули его из грез. Два очень разных звука, но одновременно.

Первым был голос продавщицы: «Молодой человек, вы спите, что ль?» Оказывается, парень уже расплатился и шел к выходу, а Рома все стоял в забытьи у прилавка.

Вторым был звук мотора, который он узнал бы из миллиона…

Не-е-е-ет!!!

Он все бросил, отпихнул парня в дверях и выскочил на улицу. Его «Вольво» прытко выруливал со стоянки.

Вместе с Кирюшкой, который спал на заднем сиденье!!!

Рома закричал, замахал руками, еще не понимая, отчего его машина уехала, словно какая-то ошибка случилась и еще можно ее исправить…

Парень, тот, который расплачивался перед ним в кассе, среагировал на его крик.

– Что случилось?

– У меня угнали машину! И ребенка! Там мой ребенок!!!

– Поехали, – сказал парень. – Садись ко мне, поехали! Догоним, он недалеко ушел!

Он указал на «Ауди». Тоже хорошая тачка и тоже подержанная, как его «Вольво». Роме в этом увиделся знак, скорее добрый.

Они рванули вслед грабителю.

– Денис, – бросил парень, сосредоточенно глядя на дорогу. – А тебя как?

– Роман…

– Ты что же, машину не закрыл, Роман?

– Закрыл.

– Сигнализации нет?

– Есть… Но я не включил, я ж на пять минут, в магазин только…

– Эх ты, паря, у нас тут и за две минуты могут авто и раздеть, и угнать… Ты не местный?

– Нет.

– То-то и оно. В наших местах угонов много… Хотя они и с сигнализацией управляются, будьте-нате! Пристегнись-ка, Роман!

Он послушно натянул ремень. В чужой машине – как в чужом доме: хозяев надо слушаться.

«Вольво» маячил впереди, Денис прибавил газу. Но вор запеленговал погоню и тоже прибавил газу. Роман знал, что его «Вольво» может развить высокую скорость, но и «Ауди» тоже. Вот только если водитель не подкачает…

– Догоним, не бзди, – Денис словно уловил его мысли. – Кто там у тебя, ребенок в смысле, – сын, дочка?

– Сын… – прошептал Роман.

Денис умолк, всматриваясь в темную дорогу и красные огни, маячившие в полукилометре от них.

За пятнадцать минут погони им не удалось сократить расстояние между машинами.

Они уже покинули городишко, и теперь темную дорогу обступил лес. «Вольво» они не потеряли, но и не смогли к нему приблизиться. Гонка казалась бесконечной.

– У меня мотор от последней модели, сам ставил, – произнес Роман.

– То-то, я смотрю, прыткий. Ничего, не уйдет!

– Когда догоним, что делать будем?

– Там посмотрим, – ответил Денис. – Дай догнать сначала. Ты в армии служил? – спросил он вдруг.

– Нет.

– А чего так?

– Начальник отмазал… Я своей конторе, – Роман решил не уточнять, какой именно, – большие бабки приношу… Ну, он и отмазал.

– Худо это. Мужик должен армию пройти. Я вот в десантных отслужил.

Рома не ответил. Может, и худо, он не знал. Денису он сказал правду, начальник сам так решил. Роме его инициатива была на руку: оставить мать на два года одну – все равно что убить. Ее никто бы не заставлял есть, и она бы умерла от голода.

Они молчали еще минут пять. Расстояние между машинами то сокращалось, то увеличивалось.

– ГИБДД тут у вас не промышляет?

– Случаются рейды, но редко… Впереди железнодорожный переезд, – сообщил Денис. – Не дай бог…

Он не договорил, чему Рома порадовался. Он был немножко суеверен и предпочитал не облекать в слова свои опасения, боялся, что из-за слов они реализуются…

Как-то он, еще подростком, сказал об отце: «Лучше бы он сдох!» Мама тронула его руку: «Никогда не говори так. Никогда. Слова умеют воплощаться в жизнь. Они могут даже убивать…»

Рома не видел никаких причин, почему бы не убить этого человека, принесшего им столько горя, тем более словами! За них ведь даже в милицию не посадят! Единственно, он не понимал, как могут слова воплотиться в жизнь и даже убить.

«Я не знаю как. Могут», – ответила мама.

И Роман вдруг вспомнил одну сцену. Маминых слов он не слышал, она всегда говорила тихо, – уже задним числом догадался, что она заговорила о разводе. Зато папа всегда говорил очень громко. Точнее, он не говорил, он орал: «Ты ни на что не способна! Ты годишься только полы мыть! И пить! Без меня ты просто сдохнешь!»

И вот мама мыла полы, и пила, и медленно умирала…

С тех пор он стал бояться их, слов.

…Он как в воду глядел. На железнодорожном переезде их от «Вольво» отрезало товарняком. Шлагбаум опустился перед ними, Денис резко затормозил, и Роман в отчаянии стукнул по приборному щитку, видя, как удаляются, бледнея, габаритные огни его машины… Видимо, тот странный, никем не изученный закон вновь сработал. Хотя Денис и не договорил фразу до конца, не облек свои опасения в слова, но они, слова, уже сложились в его голове. И наверняка поэтому сработали!

– Не дрыгайся, блин, – сказал Денис. – Он увидит, что оторвался, и снизит скорость. Ведь идем по риску, дорога морозная, тьмища вокруг. Он ща порадуется нежданной прухе и сбросит. Или я не я, а моя тетя!

– Ты местность хорошо знаешь? – глянул на уверенный профиль парня Роман.

– А то! Но и он тоже, падла, явно из наших, местных…

Товарняк появился из-за кромки леса и неторопливо прогрохотал перед ними всей своей нескончаемой длиной.

Наконец грохот затих и шлагбаум пополз вверх.

Денис нажал на газ. Роман мельком подумал о том, что «дорога морозная и тьмища вокруг» и «идут они по риску» немалому, но выбора у него не было. Если бы речь шла только о его «Вольво»… Но в машине остался ребенок, и Роман вовсе не так собирался им распорядиться, вовсе не так!

Они пролетели тройку километров с бешеной скоростью, но так и не увидели во тьме две заветные красные точки. Впереди показалась V-образная развилка.

– Берем левее, – сообщил Денис. – Если бы он ушел по прямой, мы бы уже его увидели.

Роман согласился с доводом. Это было логично.

Дорога, которую они выбрали, оказалась извилистой. Пришлось сбросить скорость и им. Из-за множественных поворотов она не просматривалась, и увидеть огни «Вольво» никак не удавалось. Или пусть не «Вольво», но хотя бы какую-нибудь тачку! Навстречу им проехали за это время две машины – в этот поздний час поздней осени дороги были совершенно пустынны, – а впереди не оказалось ни одной…

Роман страшно нервничал, но молчал. Только когда минут десять спустя выехали на более прямой отрезок, они увидели габаритные огни. Денис ломанул так, что Ромка едва не прошиб головой крышу. В считаные минуты они нагнали автомобиль…

Это был не «Вольво».

– Денис, – произнес Роман тихо, – он нас обманул. Он на развилке поехал по прямой! Он просто встал на обочине и выключил огни! Вот и все. А мы повелись, как лохи.

Денис смерил его взглядом. Скорее уважительным.

– Ты прав, паря. Ну, мы его щас уроем, гниду! Тут дорожка одна есть, не все о ней знают даже среди местных. Мы по ней наперерез ему выйдем! Держись, паря!

«Ауди» занесло на повороте, но Денис легко справился, выровнял машину и, включив мощные фары, погнал по «бетонке» – по одной из тех дорог, которых, хоть их и немало в Подмосковье, не найдешь на карте…

День второй, вечер.

В квартире Николая Петровича

– …И тогда я увидел у него в чемодане эти листки, – вдохновенно излагал Колян свои приключения. – Прочитал и, прикинь, что узнал…

Он выдержал паузу для пущего эффекта.

– Ну?

Голос Васяна, даже если он и придал ему некоторое скептическое безразличие, выдавал его нетерпение и досаду. Досаду на то, что не он надыбал чужие увлекательные секреты и сейчас ему приходится довольствоваться ролью слушателя.

– А то, что мамаша этих детей никакая не мать-одиночка! Серьезная женщина такая, журналистка. Известная причем! И муж у нее тоже не какой-нибудь, а детектив частный! И глянь сюда, – Колян ткнул пальцем с нешибко чистым ногтем в листок бумаги, – тоже не последний человек! Ну, скажи мне, стали бы такие люди брать к себе ситтером какого-то мальчонку?

– Ситтером! Бебиситтером, темный ты, Колян!

– Ладно тебе! Какая разница?!

– А почему бы им мальчонку не нанять?

– Ну, где это ты видел мальчонок, чтоб с чужими детьми сидели?!

– Удивляюсь я тебе. И телик у тебя вроде есть, да вот не знаю, ты по нему только футбол, что ли, смотришь? А там, между прочим, передачи разные бывают, в которых рассказывают про то, про се. И что вот молодежь у нас принялась подрабатывать разными услугами.

– Васян, ты бы пальцами-то не крутил, а? Я ж не просто так, я ж на место поехал! И все узнал! У этих вот, журналистки с детективом, – у них гувернантка к детям ходит! И Митька им без надобности!

Васян не нашелся что ответить, сраженный доводами приятеля. И потому с достоинством промолчал.

– Я сразу понял, что дело нечисто! Одежонку детскую Митяй заранее купил! А сам сказал, что неожиданно, мол, у подруги отец заболел! А какое же «неожиданно», если одежонку он заранее приобрел? Значит, в планы входило, понимаешь?

– Понимаю. Не глупее тебя, – поджал губы Васян.

Но Колян не заметил кисловатой морды приятеля, ревниво отнесшегося к его сыскным успехам, и горячо продолжал:

– Так я сразу сообразил, что неспроста это! И поехал к этой киностудии! А там, ля-ля-тополя, дом ихний нашел, с бабульками да мамашками поговорил… И знаешь, чего я разузнал?

Васян молчал, но и Колян упрямо выдерживал интригующую паузу. Наконец Васян сдался.

– Ну, чего? – спросил он небрежно (это чтоб Колян не задавался слишком), хотя сам сгорал от нетерпения услышать продолжение.

– А вот чего! Украл Митька этих детей, вот чего!!!

– Укра-а-ал?! – Спесь моментально слетела с Васяна, настолько он поразился.

– Украл, – с суровым достоинством подтвердил Колян.

– Откуда ты знаешь?!

– Да там весь район жужжит! Что у этих, журналистки с детективом, двойню украли!! А дети – те самые! По фотке видно же!

– Во дела… А зачем ему детей красть? На фиг они ему?

– Темный ты, Васян, – с удовольствием вернул мяч Колян. – Ради выкупа, зачем еще!

Он выдержал паузу и добавил:

– В милицию надо сообщать. Дело-то серьезное…

Васян надолго впал в молчание, и инвалид наслаждался произведенным эффектом. Нечасто ему удавалось поразить приятеля!

Вместе с ногами Николаю Петровичу отрезало почти весь мир. Конечно, были у него телевизор и радио, и все новости он мог узнавать, как любой другой человек, но дело же не в новостях! Общение его резко сузилось вместе с возможностью свободного перемещения в пространстве – возможностью поговорить с живыми людьми. На кой ему новости, спрашивается, если их не с кем обсудить?

Васян, Василий Федорович, был единственным человеком, с которым он мог обсуждать все на свете. Больше того, он словно приносил дыхание мира. Дыхание людей, их мысли и помыслы, их эмоции – все то, что прикованный к креслу Колян мог сам улавливать в гомеопатических дозах в свои редкие выходы в магазин…

Редкие, потому что часто он выходить не мог. Колеса руками крутить – полбеды, тем более что за годы инвалидности он натренировал мышцы, а теперь, когда негодник Митька ему моторчиком кресло оборудовал, так и вовсе лепота… Но только даже с моторчиком по ступенькам не поездишь! А они повсюду, ступеньки, – и в подъезде, и в магазине, и в метро. О пандусах для инвалидов никто не позаботился. Слова говорят десятки лет, а пандусов как не было, так и нет. Где-то есть, построили, но не там, где Николай Петрович живет… И что же ему, людей просить его на руках нести через ступеньки, что ли?

То-то, не попросишь… Николай Петрович в общем-то наловчился скатываться из своего подъезда прямо по ступеньками – бряк, бряк бряк, – но делал он это редко. А ну как кресло рассыплется, кто ему новое забесплатно даст? А за деньги – так нет у него денег таких…

Продукты ему по большей части Васян приносил. Иногда даже супчику домашнего, что жена его готовила, или котлеток там… Вот и выходило, что Васян стал для него источником пищи и земной, и душевной. И Николай Петрович был благодарен ему за это. Ответить вот только ему нечем особенно…

Хотя это как посмотреть. Василий любил приходить к нему. Во-первых, сбегал от своих «баб», отдыхал. Жена его не злобствовала, сама была, похоже, рада, что муж под ногами не путается. Квартира у них маленькая, а народу много… Потом, конечно, собутыльниками они были задушевными. Петрович пил поболе – ему с утра никуда не торопиться, – тогда как Васян пил аккуратно, меру знал. Шоферил он на пере-конверт-ира-ванном (именно так произносил это слово Колян, чтобы не запутаться: пере мешать конверт сИра иванна) военном заводе. Теперь посуду там делали и игрушки, цирк!

Ну, цирк не цирк, а на работу Васяну с утра надо. Потому пили они так: Колян рюмочку, Васян полрюмочки, Колян рюмочку, Васян полрюмочки…

Не последним делом было и то, что Васян страсть как любил поумничать да поважничать. Если бы Николай Петрович сумел подобрать правильные слова, он бы сказал, что представлял собой для Васи идеальную публику: перед инвалидом приятелю было легко и умничать, и важничать. Но слов таких Колян не произносил даже мысленно, просто чувствовал, что приятелю нравится повыпендриваться. Он, в общем-то, не обижался, но иногда все же хотелось взять реванш.

И вот наступил, похоже, его звездный час, его минута славы!

Видя задумчивость Васяна (которой втайне порадовался, ибо являлась она следствием произведенного им эффекта), Колян предложил переместиться на кухню и приступить к ритуальной трапезе. Васян рыбки соленой сегодня принес – стало быть, с пивка надо начинать.

Озвучив предложение, Николай Петрович резво покатил на кухню, открыл холодильник, вытащил ледяное пивко. Стаканы, тарелки, вилки – за годы его инвалидности все в его доме постепенно устроилось таким образом, чтобы он мог легко достать нужный предмет обихода. Рыбку распаковал, на дощечку вывалил, острым ножиком вооружился и принялся разделывать, от шкурки отделять.

Васян прибрел за ним на кухню не сразу, и физиономия его свидетельствовала о многократно умножившейся задумчивости, если не сказать озабоченности. Колян хорошо знал приятеля и тотчас же понял, что тот не просто удивился, а мысль какую-то вынашивает, как цыпленка в инкубаторе.

– Говоришь, среди бумажек адрес его конторы есть?

– «Офиса», – блеснул Колян.

Но Васян не отреагировал, что было для него совсем нетипично. Если бы типично, то пустился бы спорить, а тут промолчал. Словно мимо ушей пропустил!

Сие означало только одно: думу он думал серьезную…

– Ты чего, Васян, умолк-то?

Тот чинно налил себе пивка, рыбки положил – отпил, закусил – и только после этого молвил:

– А того, Колян… Мысль есть. Денег можем заработать!

И поделился он своей думой с приятелем: надо эту информацию продать. Какой смысл бесплатно в милицию сообщать, когда можно на ней заработать? Люди эти известные, вон про них так и написано, а значит, богатые! Можно смело запросить тыщ двадцать долларов за сведения, чай, не обеднеют, им такие деньги раз плюнуть! А Васяну с Коляном совсем не плюнуть, к тому же бабки пополам, и на нос выйдет всего-то тыщ десять, маленькие деньги, не продешевить бы!

Колян призадумался. Не то чтоб ему не хотелось тыщ десять долларов (это ж если на рубли помножить, то о-го-го будет!), но ему не нравилось, когда похищают детей.

– Может, лучше все-таки позвонить в милицию? – неуверенно предложил он. – Может, нам милиция заплатит?

– Держи карман шире! Если кто заплатит, то только родители! Им и нужно информацию продавать. Информация денег стоит в наше время, не слыхал небось, да?

Опять Васян норовил его обидеть!

– Тебе чего, денег не надо? – строго посмотрел на инвалида Васян, отправляя в рот кусочек рыбы.

Да как же не надо, еще как надо! За такие деньги можно новое кресло-коляску купить… Хотя нет, зачем, Митяйка и старое хорошо починил, а вот протезы бы купить, чтоб без кресла обходиться! Сейчас такие делают, как свои ноги кажутся, по телику показывали в передаче…

Но, с другой стороны, дети вон как всю ночь надрывались, плохо им без мамки-то…

– Вась, а с чего ты взял, что родители нам заплатят?

– Интересно, как же не заплатить? Они ж детей хотят найти, верно?

– А вроде закон такой есть, что нужно сообщать в милицию о преступлениях. Нас не посадят с тобой случаем, а?

– Надо по-умному обставить. Чтобы нас не поймали.

– Это как же?

– Я думаю. Не додумал еще.

– Только, Васян, нужно быстро! Все-таки Митька детей похитил, не кошелек… Если б в милицию сообщить забесплатно, так прямо сейчас можно…

– Быстро надо, еще как быстро! – согласился приятель. – Пока Митька выкуп не запросил. А то он запросит, а его и схватят. И никому наша информация тогда станет не нужна… А в милицию я не хочу. Вопросами замучают да еще и дело какое-нибудь пришьют, знаю я их! Скажут, что мы сообщники…

Николай Петрович к милиции относился нормально. Будучи таксистом, он не раз имел с ментами дело, и никогда проблем у него не возникало. А чего, такие же простые мужики, как он. Ну, клали себе штрафы в карман, а что делать, жить-то надо! Колян тоже в карман чаевые клал, нормально. Конечно, случалось ему напороться на какого-нибудь гада, дык разве в их таксопарке не было, гадов? Были, еще как были.

Так что ментов он нисколько не боялся.

И все же с Васяном готов был согласиться. Ведь если сейчас набрать 02, то все, приключение закончилось! А так оно могло еще продлиться…

Нет, не хотелось ему расставаться с приключением! Он сейчас впервые, можно сказать, за долгие годы инвалидности и изолированности от мира почувствовал, что живет! А не прозябает в своем кресле. В крови заиграл азарт, адреналин помчался по артериям, зарумянив щеки и придав блеск глазам. Давно он не чувствовал жизнь вот так, полной грудью!

Конечно, пока они с Васяном придумают, как ловчее обставить дело, дети будут находиться у Митьки… Но, с другой стороны, он им плохого не сделает – инвалид в этом был уверен. Сам видел, как квартирант кормил их, переодевал, в диатезе разбирается… Мальчишка если и был бирюк, то незлой.

Хотя, конечно, додуматься детей красть!.. Видать, крыша у него съехала: он ведь на богатея какого-то работает, и надоело ему каждый день чужое богатство видеть, своего захотелось, да побыстрее! Вот он и решил таким способом разжиться… И не дурак к тому же, крутого «нового русского» не стал трогать – понимает парень, что у того охраны куча. Присмотрел людей обеспеченных, но не таких уж крутых.

– Ну а ты чего теперь молчишь? – не выдержал Васян. – Кишка тонка, да?

– При чем тут моя кишка… Ты вот говоришь, деньги за сведения. А откуда нам знать, когда Митька выкуп запросит? Может, уже запросил? Или завтра утром потребует?

– А вот поэтому ты утром снова поедешь туда гулять, на разведку.

– Я сегодня уже двести пятьдесят Гоше отдал за туда-обратно, – насупился Колян. – Где я тебе таких денег наберусь, разъезжать каждый день?

– Держи! – царским жестом вытащил Васян три сотенные и положил на стол. – Гоше своему еще на чай оставишь. А то ты небось, жмотила, ему на чай-то не даешь?

– Была б у тебя пенсия с мое, я бы на тебя посмотрел, какой бы ты щедрый оказался!

– Эх, Колян, а много ль ты думал, когда шоферил, что не все твои пассажиры богатеи? Небось морду делал, когда на чай не давали?

– Ничего я не делал, – ответил Николай Петрович, несколько зардевшись. – Ну ладно, съезжу, – сменил он тему. – Спасибо за деньги… А с чего бы Митьке тянуть? Пить дать, уже попросил!

– Мало ли. В кино бывает, что вор тянет, чтобы родителей извести получше, чтобы посговорчивее были. Может, Митька такой ушлый, сообразил! Он же тоже кино смотрит, верно?

– Ну, положим. Только ты вот говоришь: Митька высунется, они его и поймают. А почему же нас не поймают?

– А подумай!

Николай Петрович честно выполнил наказ приятеля, но ничего не придумал. В чем и признался так же честно.

– Да я от тебя и не ждал, – самодовольно улыбнулся Васян. – Это ж надо тут (он указал на свою голову) что-то иметь! Соображение надо!

– А у меня его нет, что ли? – обиделся Колян.

– Ну… – многозначительно протянул Васян, явно намекая на то, что так-таки нет.

– Я бы еще посмотрел на твое соображение сегодня утром! Как бы ты все почитал, понял да разведал на месте!

– Ну ладно, не бухти, – примирительно ответил приятель. – А все же я придумал один планчик… Ты бы в жисть не удумал такого! Слушай сюда…

Васян конспиративно понизил голос и принялся излагать приятелю «планчик»…

День второй, вечер.

Квартира Алексея и Александры

– …Если не Купер, то, может, по ассоциации, Фенимор? Фенимор Купер, помнишь, Алеш, «Последний из Могикан»? Мы зачитывались в детстве… – говорила Александра, ходя по комнате. – Нет, – перебивала она сама себя, – это слишком сложная ассоциация… Нынешние дети не читают Фенимора Купера, они вряд ли даже знают его имя…

Некоторое время она молчала, стоя у окна.

– Или он пошел по пути денежных единиц? Как ты думаешь? Тогда, наверное, собаку зовут на самом деле Шиллинг! Или Цент. Или Сантим. Или Доллар, или Евро, или Йена, или… В конце концов, может даже и Рубль…

Она вновь принялась ходить по комнате, выдумывая все новые клички, и Алексею стало казаться, что она сошла с ума.

– Саша!!! – крикнул он. – Прекрати!

Она остановилась и посмотрела на него, не понимая. Она должна найти кличку собаки, должна! Это приведет их к детям!

– Прекрати казнить себя! Ты не могла знать, что этот парень задумал недоброе. Он умен и осторожен и прекрасно сыграл свою роль. Твоей вины нет в том, что ты ему поверила!

– Я не казнюсь… – пробормотала она, отворачиваясь. – Я знаю, что вины моей нет.

Алексей встал, взял ее за плечи, силой повернул к себе.

– Ты говоришь неправду! Ты себя чувствуешь виноватой, причем настолько, что не хочешь мне в этом признаться, чтобы я не разубеждал тебя! Чтобы не поддаться соблазну мне поверить и себя простить! Ты себя им наказала, чувством вины. Оно невыносимо, но ты его принимаешь, и несешь, и говоришь себе, что иного не заслужила…

Александра подняла изумленный взгляд на мужа. Откуда он все это знает?

Алексей обнял ее.

– Если бы я не написала ту статью… – тихо проговорила она ему в плечо.

– Ты не могла ее не написать! Прекрати, Саша, перестань!

– И еще, не могу понять, у меня ведь прекрасная интуиция, как я могла не почувствовать его дурные намерения?

– Интуиция тоже иногда ошибается! Она не зависит от нашей воли! Ты не должна себя упрекать!

– Нет, Алеш, нет! – Она оторвалась от него и посмотрела ему в лицо. – Интуиция иногда ошибается, согласна. Но ведь дурные намерения бывают у дурных людей! Я могу допустить, что не догадалась о намерениях, тем более что он их тщательно скрывал. Но как я могла не почувствовать дурного человека? Как?! Вот чего я не понимаю…

У Алексея при этих словах мелькнула какая-то смутная мысль – словно приоткрылась дверь в темный коридор, ведущий к разгадке, но он не успел ее поймать.

– Дурные намерения бывают не только у дурных людей… Это ты погорячилась, Саша, в пылу самобичевания. Перестань этим заниматься, прошу тебя. Я вообще сомневаюсь, что это месть за твою статью…

– Тогда почему он не звонит? Почему не просит денег? Почему, Алеш?!

– Играет на наших нервах, я думаю. Позвонит завтра.

По правде говоря, Алексей в это уже не верил. Но он не мог признаться в этом Саше. Он предпочел отвлечь ее от этого опасного поворота в разговоре и направить ее мысли в более позитивное русло:

– Ты все клички, которые придумываешь, записывай, а я буду передавать их на Петровку, там проверят по базе данных…

– Хорошо, – кивнула Александра и с видом прилежной ученицы села за компьютер. – Сейчас набросаю…

На самом деле вовсе не факт, что кличка пса была придумана по ассоциации с настоящей.

Скорее всего, это тупиковый путь, который не принесет никакого результата. Потому что парень, так ловко скрывавший свою внешность, место учебы, проживания – короче, такой конспиратор не стал бы гулять в сквере с собакой, записанной на его имя! На маму, папу, сестру, друга – на кого-то близкого, без сомнения, потому что пес его хорошо знал и слушался, – это да. Только по картотеке городского ветеринарного общества они его не найдут…

Но Кис не стал делиться подобным соображением с Александрой.

Ночь вторая.

Подмосковный лес

«Бетонка» оказалась прямой, как линия жизни, – и такой же темной и неразборчивой в своей перспективе. Фары – Денис включил их на полную мощность – выхватывали острые контуры елей, обнаженные скелеты деревьев, серую примороженную плоть дороги.

– Тут всего-то километра четыре, не больше, – бросил Денис. – Успеем. Если, как ты говоришь, он встал, чтобы нас обвести вокруг пальца… То успеем!

«Твоими бы устами…» – подумал Роман.

В этот момент не было ничего важнее в его жизни, кроме слова «успеем». Там Кирюша. Он не имеет права его потерять! Если…

Про «если» Роман не хотел думать. Это слово ощущалось им, как пробоина в сердце.

Никаких «если». Они ДОЛЖНЫ перехватить «Вольво»!

Наконец показалось шоссе, по которому, по их расчетам, должен был двигаться вор. Денис на выезде притормозил: направо ехать или налево? Направо, если считать, что вор еще до этого перекрестка не добрался, – навстречу ему. Налево, если считать, что он его уже проскочил, – вдогонку за ним.

Ни одного огня не было видно ни там, ни тут, ни фар, ни габариток.

– Куда, по-твоему? – спросил Денис.

– Я же не знаю километраж, какая дорога сколько…

– Если бы он не встал, как ты сказал, то был бы уже впереди нас.

– Насколько примерно?

– С пяток километров. Или чуть больше.

– Тогда…

Роман прикинул. Пяток километров – это не больше пяти минут. Если вор постоял некоторое время с погашенными фарами, пропуская их вперед да по ложному следу, а потом, убедившись, что его финт удался, поехал спокойно, не торопясь… Роман включил свет и посмотрел на часы. Скорее всего, вор вот-вот подгребет к их перекрестку.

О чем Рома и сообщил Денису.

– О’кей, подождем тут пару минут, – ответил бывший десантник.

Он въехал на обочину и погасил фары. Их обступила полная тьма, туманная и морозная. Здесь было холоднее, чем в Москве, – значительно холоднее, градусник в машине показывал минус двенадцать, тогда как в столице термометр ночью не опускался ниже минус восьми.

Две минуты – это недолго. Но это целая вечность, если Рома ошибся в расчетах и его «Вольво» уже проскочил перекресток! Им тогда не нагнать его, не нагнать!!!

Однако выбора у них не было. Точнее, они его уже сделали, предположив, что похититель еще не проехал перекресток.

И если Роман неправильно рассчитал… Если вор вообще повернул назад…

Лучше об этом не думать.

…Они не ошиблись! Точнее, ошиблись насчет двух минут, – так как фары показались вдалеке через каких-то тридцать секунд. Рома узнал их скорее каким-то наитием.

– Это мой «Вольво», – сказал он Денису. – Это он!

Денис вырулил с обочины и встал поперек дороги, перегородив ее. Однако его «Ауди» перекрывал шоссе не полностью, и грабитель мог их объехать, теоретически, по обочине… Роман быстро вышел из машины и прошел немного вперед, вгляделся. По правой стороне, куда «Ауди» стоял носом, шла канава. Под снегом не особо разберешь, но, кажется, глубокая. Вряд ли вор рискнет объехать их справа на скорости.

Он переместился на противоположную сторону, присмотрелся. Тут кювет был помельче. В принципе, можно и объехать.

Он вернулся в машину.

– Подай чуток назад.

Денис выполнил распоряжение. Фары приближались. Вор ехал спокойно, правы они были с Денисом: уверен, что ушел от погони.

«Ауди» стоял поперек дороги без огня. Только не появилась бы какая-нибудь другая машина! Иначе им придется сдвинуть «Ауди», и засада не получится…

Еще немножко, еще несколько секунд…

Денис врубил фары. Яркий свет внезапно прорезал туманную черноту. «Вольво» был от них метрах в двухстах, не больше.

Завидев неожиданно оказавшуюся на его пути машину, вор принялся резко тормозить. «Вольво» занесло влево, крутануло.

Денис подал назад, вывернул руль и двинул навстречу «Вольво». В свете фар «Ауди» было хорошо видно, как «Вольво» замер, как открылась дверца и как выскочил из нее темный силуэт и сиганул в сторону леса.

Денис ударил по тормозам и, едва машина встала, выскочил и бросился вслед грабителю. Роман рванул к «Вольво», распахнул дверцу…

КИРЮШИ ТАМ НЕ БЫЛО!

«Душа ушла в пятки» – так, кажется, говорят?

Его душа ушла не в пятки, она, как удар молнии, ушла в землю, она пробила весь земной шар электрическим разрядом и вышла с той стороны планеты, бессильным и бесплодным выхлопом. Он нашел свою машину, но Кирюша пропал…

Пропал!!!

Куда он делся?! Куда его дел этот гад?!

Он вскочил в «Вольво», развернул его фарами на лес, в котором исчезли вор и Денис. Черные деревья вдруг встали перед ним строем, как полк солдат по команде.

Роман перескочил в «Ауди», развернул и его фарами на деревья. После чего бросился к лесу, зовя на ходу Дениса.

– Я здесь! Ты хорошо сделал, что посветил! Вот он, гнида, стоит тут, трясется, сука… Ну что, паря, пошли? – с елейной ласковостью обратился он к вору.

Роман не видел ни того, ни другого, но, судя по голосу Дениса, они находились совсем рядом.

– Пошли, пошли, – сладко приговаривал Денис, – я тебе сейчас ручки поотрываю, ножки поотрываю и яйца тоже…

Роман их увидел наконец. Денис вел за шиворот какого-то мелкого парня, совсем молодого, насколько можно было разглядеть. Тот мельтешил ногами, спотыкаясь.

– Денис, – Роман сглотнул слюну, – Кирюши в машине нет… Спроси у него…

Бывший десантник, по-прежнему держа вора за шиворот, одним легким движением перевернул его лицом к себе.

– Где ребенок, падла?

– Я чего, какой ребенок, я машину только хотел… – зачастил парень.

Денис сделал какое-то неуловимое движение, отчего вор согнулся пополам с хриплым выдохом. Денис его снова ухватил за шиворот и поднял.

– Еще раз хочешь?

– Нет!!!

– Тогда не морочь мне яйца. Слышал вопрос: где мальчик?

– Там… – Трусливо косясь на Дениса, он показал рукой на лес.

– Что значит «там»?? – закричал Роман. – Это где «там»?!

– Там… В лесу…

Денис заехал ему в челюсть.

– Погоди! – заорал Роман. – Не бей его, Денис, а то он говорить не сможет!

– Если жить хочет, то сможет! Последний раз спрашиваем, и не шуткуй, паря, – молвил бывший десантник. – Где ребенок?

Парень всхлипнул, облизывая разбитые губы. Из носа текли кровь и сопли.

– Я честно… Я правду… В лесу он.

– Я тебе сказал, падла, не врать! – разъярился Денис, занося снова руку для удара.

Роман подскочил и буквально повис на локте десантника.

– Он правду говорит, Денис, не бей его, он нам нужен, пусть лучше ведет, показывает!

– Нет, – десантник стряхнул Рому со своего локтя, – нет, ты хочешь мне сказать, что он бросил грудного ребенка в лесу, что ли?!

Роман кивнул. Объяснять Денису, что машинный вор за это время просто не имел никакой иной возможности избавиться от ребенка, он не стал. Какое значение имеют логические доводы, когда такое в голове не укладывается, хоть с логикой, хоть без?

Денис перевел глаза на парня. Ужас, перекосивший лицо последнего, подтвердил ему, что это и есть правда.

– Ну, я тебя, блин… Ты у меня пожалеешь, что на свет родился, уебище! Где ты его оставил?

– Я не знаю точно где… Я его высадил по дороге…

– Высадил??? – Денис замахнулся снова, но удержался под взглядом Романа, не ударил.

– Сколько километров назад? – спросил Рома.

– Не помню, не считал…

– Так, по машинам! – скомандовал Денис. – Гнида со мной, ты свой «Вольво» веди… Давай, шевелись, сучара! – Денис тащил его напролом почти волоком, не обращая внимания, что тот застревал в ветках и корнях.

У машины он, не отпуская парня, открыл одной рукой багажник, вынул оттуда моток бечевки и крепко связал руки вора за спиной. Роман уже разворачивался.

Денис запихнул парня на пассажирское сиденье, вскочил в машину сам, быстро завелся и, опередив Рому, поехал по темному шоссе в обратном направлении, в сторону переезда. Роман последовал за ним: ведь у Дениса был под рукой «гид», если так можно выразиться…

Хотя выразиться хотелось совсем по-другому.

Рома почти никогда не матерился и слов бранных не любил. Он их слишком много слышал в детстве, когда его отец орал… Но сейчас он был готов собрать их все, слепить в один огромный ком, тяжелый, как чугунная «баба», и обрушить его на голову этого подонка. На улице было минус двенадцать, даже уже минус тринадцать, и он, подонок этот, высадил Кирюшу в снег, в ледяной холод, на верную смерть?!

В голове не укладывалось. Никак не укладывалось. Ну ладно, машину угнал, но зачем же так с ребенком?!

«А чем ты сам лучше?» – вдруг вынырнул из глубин его возмущенного недоумения вопрос.

Рома прогнал его, заткнул обратно. «Я лучше, – подумал он, сжимая руль, – я лучше!!!»

Денис не стал делиться с Романом одним своим соображением, успеется еще, надо сначала его проверить! Соображение состояло в следующем: вся эта история – вовсе не кража машины! На самом деле ребенка заказали. Точнее, заказали Рому таким вот способом: похитить у него сына и бросить подыхать в морозный лес! Другого объяснения Денис не видел. Что-то сделал Роман не то – долг не отдал или обидел кого, – и его вот так заказали. Иначе быть не могло! Потому эта гнида и остановилась на дороге, погасив огни. Роман верно догадался, только не догадался почему. А гнида не от погони пряталась – она свой заказ выполняла, ребенка в лес относила…

Надо будет Роме об этом сказать. А пока Денис решил провести предварительный разбор полетов с гнидой.

– Кто тебе мальчонку заказал? – спросил он спокойно, даже дружелюбно.

– Никто… Мне «Вольво» заказали, – испуганно покосился на него парень.

– Ага, «Вольво», значит… Тебя как звать?

– Юра…

– Смотри, Юра, что у меня есть! – Денис нажал на кнопку освещения, затем чуть выгнулся на сиденье и достал из кармана складной нож. – Смотри сюда, паря.

И Денис, придерживая руль локтем, принялся открывать все лезвия и инструменты, прятавшиеся в швейцарском складном ноже.

– Вот отвертка, вот штопор, вот ножнички, вот щипчики, ну и лезвия, конечно, целых три, – большое, среднее и маленькое. Самое маленькое, между прочим, режет как бритва. Да тут все такое: если не режется, так колется… Ты как думаешь, Юра, что больнее входит в тело: отвертка или штопор?

Его пленник непроизвольно сдвинулся на своем сиденье поближе к двери, затравленно глядя на темное овальное тельце ножа, похожего на черепашку, ощерившееся всеми своими колюще-режущими приспособлениями.

– Что молчишь? Не знаешь? Вот и я не знаю. Ну, я на тебе попробую, ты потом расскажешь, – дружелюбно продолжал Денис. – Я тебе даже дам право выбора, я добрый. Сам решишь, с чего начнем…

– Я честно, я клянусь, я машину только хотел, никакого ребенка никто не заказывал, я же не видел, что он там, я не знал!..

– Допустим, – миролюбиво кивнул Денис. – Только тогда объясни мне, неразумному, зачем ты его в лесу бросил? Ночью, в мороз? Раз тебе его не заказали и ты не собирался мальчонку извести такой смертью? Такую взрослому не пожелаешь, оставить умирать на морозе, верно, Юра?

Юра, не зная, что сказать, закивал головой.

– Видишь, ты согласен. А сам ребеночка на такую смерть обрек. Ну, ты же не садист, а?

– Нет!

– Вот и я так считаю. Ты нормальный парень… Сам бы до такого не додумался, правда?

Юра затряс головой, не зная толком, в какую сторону ее трясти: покивать, что означало бы «да», или помотать, что означало бы «нет».

– Тогда скажи мне, кто тебя на это дело подрядил? И зачем? И сколько тебе заплатили, чтоб малыша извел?

Юра молчал. Денис закрыл все причиндалы своего ножичка, оставив только отвертку, и занес ее над ляжкой Юры.

– Не надо!!! Я все скажу, все!!!

Рука Дениса повисела еще секунду и отодвинулась.

– Я весь внимание, паря.

– Я… Я, честно, мне машину, клянусь! «Вольву» просили, а тут так подвернулось удачно, я специально по всем заправкам следил, а тут стоит! Я посмотрел, вас всего двое в магазине было, я не знал, кто хозяин, да мне какая разница, я скорей машину вскрыл и поехал, а ребенка не заметил!!!

Денис снова занес нож над его ляжкой.

– Кляну-у-усь!!! – заголосил парень. – Не надо, не бей, я правду говорю! – В голосе его послышались слезы.

– Ну, положим, – Денис снова убрал складной нож, хоть и с некоторым сожалением. – Тогда объясни мне, Юра, зачем ты ребенка в лес отнес? Если хорошо объяснишь, я, мож, тебе и поверю.

– Он… это… он проснулся… Плакать стал…

– Ну?

– Ну… Ну, мешал он мне… За него денег никто не платит, а за машину платят… А куда его девать было?

– Ну?

– Ну что «ну»? – в голосе Юры послышалось раздражение. – Вот и все!

Денис помолчал.

– Так где ты мальчонку высадил? – спросил он после паузы.

Юра всмотрелся в окна.

– А хер его знает… Темно, не разберешь.

– Я тебе очень советую разобрать, – произнес Денис. – Очень.

Юра снова вытянул шею.

– У меня железнодорожный переезд был еще в зоне видимости, когда я встал. Далеко был, но видно.

– Ну а говорил, что только хер знает, – ласково произнес Денис. – Но стоило толком подумать, и оказалось, что знает даже такой хер, как ты… Так, значит, ты ребенка в лес снес потому, что он плакал? Я правильно понял?

– Ну… Он мне не нужен был, понимаешь, мешал! А куда его еще, не клиенту же везти!

Денис мазнул косым взглядом по лицу Юры. Острое, неказистое, непропорционально широкий нос, веснушки.

– Вишь ли, паря… Не то чтоб я воров любил, но могу уважить. Все-таки профессия. Трудная профессия. И я не осуждаю, что ты машину угнал. А вот что врешь, это я осуждаю. Потому как, раз уж ребенок тебе мешал, ты бы его высадил в городе, где люди, чтобы его кто-нибудь подобрал. А ты его на гибель верную, в лес. Я сам не люблю, когда мешают, паря, могу и в глаз дать. Не ребенку, конечно, это я вообще говорю. Но чтоб детей убивали оттого, что они плачут, – не видел. А я много видел, паря. Откуда я делаю вывод, что ты врешь!

Денис размахнулся и на этот раз отвертка вошла в мякоть ляжки Юры.

Тот взвыл.

– Кто тебе заказал Ромку? Кто велел его ребенка в лес кинуть?

Посыпались клятвы, полились сопли, послышались уверения, которые показались до такой степени искренними, что Денис растерялся. Из слов этой гниды выходило нечто немыслимое: что ребенка он отнес в лес, где мороз и, к слову, звери водятся, лисицы, к примеру, только потому, что малыш плакал. Чем мешал Юре, который очень нервничал из-за погони и решил избавиться от обузы. А насчет того, что можно было бы малыша оставить в городе, ему такая мысль в голову не пришла. Не пришла, вот и все, не пришла!!!

Денис больше не задавал вопросов.

Наконец впереди слабо блеснули огни переезда.

– Смотри теперь внимательно, Юра!

– Наверное, здесь где-то…

– Ты его как оставил? – спросил Денис, тормозя. – Я имею в виду, положил, посадил, возле дерева или как?

– Там в багажнике коляска была, я в нее посадил…

– В лес сильно углубился?

– Да не очень, вы же за мной ехали, я торопился, некогда было…

Денис молча кивнул. Он остановился, вслед за ним встал и Роман.

– Денис, давай немного раздвинемся, – произнес Рома, открыв дверцу. – Чтобы охватить светом фар большее пространство. Или ты чуть вперед, или я чуть назад… Что этот говорит? – кивнул он на Юру.

– Что где-то тут примерно. – Денис вышел из машины, огляделся. – Подай метров пятьдесят назад.

Они развернули машины, как в прошлый раз, фарами на лес.

Денис вытащил Юру с пассажирского сиденья. Тот хромал, как показалось бывшему десантнику, несколько преувеличенно. И пристанывал, поглядывая туда, где на джинсах расплылось кровавое пятно, – куда попала отвертка Дениса. Страдалец воплощенный, он всем своим видом пытался показать, как с ним жестоко и несправедливо обошлись.

Денис хорошо знал эту породу – в армии повидал. Из-за такого дерьма срывались продуманные операции и гибли его друзья…

– Стой тут, и ни с места! – Приказал он Юре.

Он открыл багажник, вытащил фонарик и моток бечевки.

– Ку-у-уда?!

Юра попытался сигануть в лес на противоположной стороне – той, которую не освещали фары. Денис нагнал его в два скачка, прихватил за шкирку.

– Эх, не любишь ты себя, паря… Так и зарабатываешь очки, так и подставляешься, – вздохнул он с деланым сочувствием. – Ну да ладно, потом посчитаемся. А пока давай веди, Сусанин!

Они двинулись к деревьям – Денис с пленником правее, Рома левее.

«Хоть бы только Кирюша плакал, – подумал Роман, – а он должен плакать, ему холодно, страшно, он должен плакать! Тогда они найдут его быстро!»

Он посмотрел на часы. С момента, когда вор бросил мальчика в лесу, прошло уже минут сорок…

Кирюша, Кирюша, прости меня!!!

Он почувствовал, как слезы вскипели на глазах. Прижав веки согнутыми большими пальцами, Роман застыл на секунду. Затем отнял руки от лица и прибавил шагу. Войдя в лес, прислушался.

Снегу было немного, лежал он ровно и безмятежно, слабо подсвечивая белым сиянием луны. Роман никогда не бывал в лесу ночью и сейчас подивился величественной суверенности природы. Столь величественной, что человек на ее теле казался незначительной и микроскопической букашкой.

– Кирюша! – позвал он.

Ни звука в ответ, ни плача. Царственная тишина.

Они углубились в лес метров на сорок примерно. Денис живо крутил фонариком.

Тихо. И не видать ни коляски, ни ребенка.

– Я так глубоко не заходил… Наверное, это ближе к переезду было… – пробормотал опасливо Юра, боясь новой вспышки гнева Дениса. – Или дальше? Трудно в темноте сориентироваться…

– Возвращаемся, – скомандовал Денис. – Подвинемся еще на сотню метров вперед. Если ты правильно сказал, сучонок, – тряхнул он Юру за шиворот, – и переезд был в зоне видимости… Мы тормознули, как только увидели огни. Дальше от него быть не может, может быть только ближе, – рассудил он.

– Денис, – тихо окликнул его Рома, выбираясь из леса на дорогу, к машинам. – У вас тут хищники водятся? Волки или что?..

Городской житель, Роман не представлял, какая фауна населяет подмосковные леса, а тем более в привязке к конкретной местности.

– Волков у нас нет, – хмуро ответил Денис. – Лисы есть. Но мне кажется, что они людей не едят…

– А если это маленький человек, который не может оказать сопротивления? – почти прошептал Роман.

– Не знаю, – совсем помрачнел Денис. – Не знаю, прости, не силен я в зоологии…

Они отъехали еще на расстояние метров в сто и повторили сценарий в точности: обе машины фарами на деревья, затем десант в лес.

И снова тихо. И мощный свет фар, усиленный фонарем Дениса, не выхватил из тьмы ни коляску, ни ребенка.

Опять по машинам, опять сотня метров.

«А если мы его пропустили?» – паниковал Роман. «Шаг» в сотню метров не давал полного покрытия зоны. Если делать ставку на то, что ребенок плачет, – тогда да, они бы услышали. Но если он, изможденный холодом, голодом и страхом, забылся во сне?

Роман знал, что будет искать его до рассвета, позднего осеннего рассвета, и потом еще весь день, если понадобится… Только вот что он найдет? Маленький остывший трупик?!

Еще один «шаг» – на этот раз метров в восемьдесят, Роман настоял. Снова вошли в лес, прислушались.

Тихо.

Продвигались вперед медленно, тщательно высвечивая фонариком каждое дерево, каждую поляну…

Кирюши нигде не было.

Не было! Нигде!

«Ты ничем не лучше!» – ударил под дых мерзкий голос, вынырнувший из глубин подсознания, оплавленного тревогой, страхом и болью.

«Заткнись, – сказал Роман. – Я лучше! Я никого не хотел убивать!..»

Снова сели в машины, снова прокатили около восьмидесяти метров, как просил Роман. Снова направились к деревьям, снова прислушивались и светили фонариком…

«А если он замерз? А если его лисы съели? Они не едят людей, но это потому, что люди им этого не позволяют… А как может им не позволить восьмимесячный малыш?! Никак…»

Роман почти безразлично подумал о том, что если Кирюша умрет, съеденный заживо лисами или от холода, то и он жить не станет. Эта мысль была даже утешительной – она избавляла от страшного груза. Как – неважно. Главное, уйти. Если Кирюша погиб, то уйти вслед за ним. Это так легко… И даже отрадно…

Ночь вторая.

Квартира Алексея и Александры

День закончился. И похититель не позвонил.

Все, конечно, возможно: что он маринует родителей или что у него возникли непредвиденные сложности, но почему-то Алексею уже стало ясно: он и не позвонит. Это похищение не ради выкупа.

Это месть.

И отнюдь не Александре! А ему, Алексею Кисанову, частному детективу…

Около часу ночи он все-таки уговорил Сашу принять снотворное, а сам отправился на кухню: размышлять. Не зажигая света, встал у окна. Он любил смотреть в ночь.

Итак, версия под названием «Месть Александре за статью» не выдерживает никакой критики. Сам Степан не тянет на отпрыска олигарха, да и олигархи вовсе не так действуют! Подавляющее большинство этих людей имеют бандитское прошлое и соответствующие методы разборок. Неугодная журналистка получила бы сначала предупреждение. В лучшем случае в форме угрозы посредством почты или телефона, в худшем – в виде разбойного нападения и избиения. Так что это не их почерк.

И последнее: Сашина статья им писк комариный. Как она сама верно выразилась, живут они за тяжелым парчовым занавесом, и что о них думают «по ту сторону», им глубоко «фиолетово». Вот если бы она вскрыла и обнародовала какие-то махинации – другое дело. Но статья о недостаточной компетенции их отпрысков? Нет, не она тут причиной, нет!

Это ему, сыщику, месть. Личная. От кого-то из тех, кого он отправил за решетку…

Сказать ли об этом завтра Саше? С одной стороны, может, и лучше: она бы перестала чувствовать себя причиной похищения детей.

Но, с другой стороны, «клиентура» Алексея была криминальной, и в этом разрезе похищение детей приобретало совсем иной масштаб… Пугающий, прямо скажем.

А он предпочитал пугаться в одиночку.

Ночь уходила в глухоту. Одно за другим гасли последние окна в доме напротив, деликатно оставляя его с ночью наедине. Алексей любил ее без пятен света – маскировавших и искажавших ее естество, – как женщину без одежды. Он любил растворяться в ней, чувствовать, как теряется ощущение контура своего тела и мысль летит далеко и свободно, вырвавшись на волю из черепной коробки. Он любил пупырышки звезд, которыми дрожало замерзшее московское небо, и тихий перезвон обледенелых веток… Если бы он был поэтом, он бы непременно сочинял стихи по ночам и о ночи.

Но Алексей не был поэтом, и размышлял он о тех, кого отправил за решетку. Не сам, конечно, но с его помощью родная милиция. А о том, что он сотрудничал тесно с Петровкой, знал каждый мало-мальски грамотный преступник, с которым Кис имел дело. Отчего сей преступник не имел никаких иллюзий по поводу трассологии своего попадания за решетку.

Мстит, скорее всего, тот, кто еще находится в тюрьме… Отчего и нанял этого Степана… И хорошо заплатил ему.

В этом-то все и дело! Конечно же! Вот почему Александра заплутала в своей интуиции: Степан сделал это за большие деньги, но к ней и к детям не испытывал никакой ненависти! Возможно, что в нем даже боролись противоречивые чувства… Попал действительно под шарм Александры, увлекся, потом запоздало вспомнил, зачем с ней знакомился… Или ему напомнили!

Вот-вот! Эта версия хорошо объясняла его поведение, равно как и мнимый сбой в интуиции Александры!

Алексей притянул поплотнее дверь на кухню, открыл форточку настежь, закурил.

До сих пор, пока он надеялся на звонок от похитителя, его логика бездействовала, словно взяла отпуск и уехала на другой конец земного шара, где нежилась на пляже и ни о чем не желала думать. Но сейчас она, кажется, сделала свои первые, пока еще пробные шаги!

…Итак, примем за основу, что требование о выкупе не поступит и ждать его не имеет смысла, так как похищение есть акт мести. Причем ему, Алексею Кисанову.

Но месть, за редким исключением, – продукт скоропортящийся, у него срок хранения ограничен. Его употребляют свежим! Откуда выходило, что мститель – это относительно недавняя жертва сыщицких успехов Кисанова.

Ну что ж, логика сделала еще несколько осторожных шажков. Продолжим!

Предположительно, преступник в данный момент находится в тюрьме, отчего и нанял Степана. Теоретически, он мог быть уже на свободе и все равно нанять Степана… Однако если исходить из того, что месть есть продукт скоропортящийся, то желание реализовать ее должно взыграть раньше, чем преступник сможет оказаться на свободе. В силу чего он решил осуществить ее чужими руками…

Посему Алексей решил начать с тех, кто еще сидел.

Таких имелось несколько человек, из них три женщины. И это интересное примечание, потому что мысль детектива немедленно сделала стойку, как охотничий пес: наказать сыщика путем похищения детей – это мышление женское! Мужчине бы не пришло в голову. Или, скажем, маловероятно. Он бы это сделал только в случае, если бы Кис сам его детей почему-либо обидел. Но поскольку Алексей ничьих детей не обижал, то мести по аналогии ему ждать было неоткуда.

Оставались женщины.

Сколько шажков уже сделала логика? Ладно, не будем мелочиться, главное, она встала с пляжного песочка, отряхнулась и принялась потихоньку двигаться, работать, выстраивать цепочку.

Теперь нужно перекрестить два вывода: что месть имеет женский характер и что месть должна быть свежей.

А свежих преступниц у него имелось две. И одна из них «посвежее», просто даже совсем свеженькая, его последнее дело, но Кис сделал скидку на трудность подготовки операции из тюрьмы, отчего решил держать обеих в зоне своего внимания.

Обе они были талантливыми прохиндейками и убийцами. Обе были безжалостны. И обе могли додуматься до такой изощренной мести.

Хотя стоп! Первая не знала о детях: их просто еще не было на свете, когда он отправил ее в тюрьму. Тогда как вторая…

Хм. Алексей не помнил, чтобы в ее присутствии он обронил о них какую-то фразу, но дети уже родились, когда он работал по ее делу!

Как она могла о них узнать? Несколько раз Кис участвовал в ее допросах: он был с головой в этом деле, он знал о нем все досконально, и без него на Петровке не сломили бы молчание убийцы. Кто-то из коллег мог спросить, как поживают малыши… Или Саша могла позвонить ему на мобильный… И существовала вероятность, что до слуха преступницы долетело несколько лишних слов.

Да, именно она являлась самой подходящей кандидатурой на роль изощренной мстительницы! К тому же она отправилась в тюрьму всего два месяца назад, еще даже суд не состоялся, и как раз месяц назад в поле зрения Александры появился Степан!

Кис заново перебрал свои соображения. Существовала определенная вероятность, что он ошибся в цепочке умопостроений. Точнее, не в ней ошибся, а в выборе элементов. Ведь от каждой мысли постоянно уходили ответвления в иные возможности! Например, и первая преступница могла поручить кому-то собрать сведения о семье детектива, откуда и узнала о малышах…

Или вот: он проголосовал за то, что здесь сработала, с наибольшей вероятностью, логика женщины. С наибольшей, да, но нельзя ведь исключить, что и мужик додумался до такой мести!

Логика похожа на незнакомую дорогу в отсутствие карты: каждый раз, на каждом распутье, приходится выбирать наиболее вероятные направления. Оставляя неисследованными другие, менее вероятные, да, но все же вероятные, пути! И если он ошибся, уже много раз сделав выбор на многих распутьях, то придется ему возвращаться в исходную, нулевую точку!

От этой мысли ему становилось не по себе. Но выбора у него не имелось. Интуиция ему ничего не нашептывала: слишком сильным оказался шок от похищения детей, видимо, и Алексею оставалось лишь довольствоваться сухой логикой и математическим подсчетом наибольшей вероятности…

…Итак, это Инга. Если Степан работает на нее, то он (снова наибольшая вероятность) является близким ей человеком или таковым нанят.

Кис позвонил на Петровку. Стояла глубокая ночь, но Петровка, разумеется, бодрствовала и бдила. И сегодня, как никогда, он мог задействовать любую службу, запросить любую помощь: сейчас он выступал не как частный детектив, уже несколько утративший связи с alma mater, но как отец украденных детей! Дело было открыто, что, вкупе с его авторитетом, давало ему огромные права.

Он запросил все сведения об окружении Инги. Ее любовники, случайные или постоянные, ее внебрачные дети (по возрасту Степан мог оказаться и ее сыном), ее двоюродные братья и даже соседи. И главное – установить, кто навещает ее в тюрьме и кто ей пишет. Ну и сведения об ее адвокате, конечно!

Информацию он получит не скоро. Не раньше утра, и то если повезет. Надо бы пойти спать, завтра нужна свежая голова. Выпить снотворное, как Саша?

Алексей налил себе водки.

День третий.

Квартира Николая Петровича

Николай Петрович проснулся рано. День предстоял сложный, и сон его был беспокойным. Васин план казался ему одновременно совершенным, как произведение искусства, и таким же нереальным. Но, главное, восхитительным! Их ждало настоящее приключение, такие он только по телевизору видел, а теперь вот выпало и на его скудную долю!

Колян испытывал необыкновенный прилив сил. Жизнь раскрывала ему наконец свои щедрые объятия. Кровь в венах играла, как шампанское. К тому же, если все получится… Если все получится, то у него будет не только шампанское в крови, но и неплохая сумма в долларах!

…Николай Петрович никогда себя не баловал. И когда таксистом был, и тем более когда инвалидом стал. То на семью работал, то скудно жил на скудную инвалидскую пенсию. И сейчас его воображение заполонили сладкие грезы. Хорошие импортные протезы, на которых можно ходить, будто на своих ногах! Купить машину! Можно сразу специальную для инвалидов, хотя машинка это фиговая, а можно и получше взять, «Жигули» подержанные, к примеру, а потом переделать их на ручное управление… И тогда Николай Петрович вновь почувствует в руках руль и ощутит послушное ему тело автомобиля, это слияние, от которого он получал наслаждение едва ли не более сильное, чем от слияния с телом женщины… Или он уже забыл, как это с женщинами? А вот как с машиной – не забыл!

Васян – гений. Сам бы Колян никогда не сумел придумать такой умный план. Он даже теперь испытывал смущение оттого, что хотел выпендриться перед другом, взять реванш, что-то ему доказать…

Что доказать, зачем? Васян мыслит глобально, и нужно это признать! А он, Колян, если и способен на идеи, то только мелкого масштаба: поехать на место да вынюхать, разведать ситуацию… От его идей не рождалась перспектива в тысячи долларов!

Предаваясь таким самоуничижительным мыслям, Николай Петрович, полностью перешедший под командование Васяна, наспех умылся, оделся и, следуя инструкциям, вновь отправился с помощью своего стародавнего товарища Гоши и его «Газели» в район, где проживали журналистка Александра Касьянова и частный детектив Алексей Кисанов.

Промотавшись на своей коляске все утро – а все ж спасибо Митьке за моторчик, не то бы руки уже давно отвалились! – и аккуратно порасспрашивав бабушек, тетушек и консьержек, Николай Петрович пришел к выводу, что требование о выкупе до сих пор не поступило несчастным родителям.

Откуда они – бабушки, тетушки и консьержки – знали все на свете, для него оставалось загадкой. Но он верил в силу женского любопытства, в непогрешимость этой силы. Раз сказали, что до сих пор не запросили выкуп, значит, не запросили!

Это им с Васяном было очень на руку. Можно сказать, что весь Васькин план на этом строился. «Зиждился», – припомнил вдруг Колян особенное слово. Зиждился, да! На этом вот на самом…

Он позвонил с мобильника Васяну. Тот удовлетворенно хмыкнул. И велел Коляну завершать утреннюю программу и быть, как того требовал план, к семи часам вечера у станции метро «Речной вокзал».

От них это было далеко – сами-то они на «Красных Воротах» жили, – но выбор пал на эту станцию не случайно.

Во-первых, там наверняка не встретятся соседи и прочие знакомые с «Красных Ворот», и никто их не узнает, сказал Васян.

Во-вторых, у Васи там жил племянник, которого он иногда навещал, отчего он и знал, как выглядит площадь перед выходом из метро. И площадь эта полностью соответствовала его замыслу, сказал Васян.

Замысел же приятеля был крайне хитроумным: сейчас Колян, убедившись в том, что требование выкупа от Митьки не поступило, должен бросить в почтовый ящик родителей записочку. Они ее с Васяном еще вчера сфабриковали из разных газетных заголовков. И в записочке той содержалось требование заплатить деньги в обмен на информацию о похитителе детишек. Тридцать тысяч они запросили, по зрелом размышлении, чтобы на нос получилось по пятнадцать.

«По-божески», – сказал Васян.

А местом передачи денег назначил выход из метро «Речной вокзал», из первого вагона. «Площадь там просторная, – говорил ему Васян, – все получится как надо…»

Колян вытащил из кармана белый конверт без надписей. Он помнил наказ друга: перчатки не снимать, чтобы отпечатки не оставить! Да и куда их снимать, холод какой.

Отчего Васян беспокоился об отпечатках, Николай Петрович не особо понял. Их же с чем-то сравнивать надо, а с чем милиции сравнивать отпечатки инвалида? Он судимостей не имел, и все его отпечатки остались на руле его такси, тому уж лет сколько…

Теперь следовало выполнить вторую инструкцию: передать конверт по назначению. Поначалу-то они хотели почтой на адрес офиса детектива послать, но это же ждать сколько! Митька за это время точно выкуп попросит, и плакали их денежки! Отчего было решено письмо привезти самолично, на домашний адрес, раз уж Колян все равно должен был к дому этому ехать на разведку…

Николай Петрович зарулил в соседний двор, осмотрелся. Подходящий для дела мальчонка подвернулся ему почти сразу. Мелкий такой, шкет, явно школу прогуливал. Ссутулившись за углом дома, мальчонка курил, пряча сигарету в жменю. А лет девять всего на глаз, ишь ты…

Николай Петрович позвал его. Тот испуганно обернулся.

– Не угостишь сигареткой, малец? – дружелюбно спросил инвалид. – Мои закончились.

– Сигареты денег стоят, – насупился мальчишка.

– А я тебе заплачу. Сколько?

– Два рубля.

Николай Петрович отдал деньги. Малец вытащил сигарету из пачки, щелкнул дешевой зажигалкой, поднеся огонь инвалиду. Тот уже годков десять как не курил, но для дела требовалось.

– Что, в школу неохота?

– А вам чего?

– Да ничего. Я сам прогуливал, когда маленьким был.

Слово за слово, и инвалид выяснил, что живет мальчонок через три двора отсюда.

«Это очень важно, – наставлял его Васян, – чтобы мальчишка не догадался, к кому ты его посылаешь! Поэтому жить должен подальше, тогда вряд ли будет знать, кто в какой квартире живет в чужом доме!»

Предусмотрительный какой Васян, Николаю бы Петровичу такое на ум не пришло!

– Сослужи службу, малец, – произнес инвалид, когда они выбросили окурки в снег, – а я тебе заплачу. Тут доча моя живет, – махнул он рукой на дом в отдаленье, – у нее сегодня день рождения. Отнеси ей поздравленьице. Мы с ней поссорились крепко, вишь ли… Так что сюрприз ей будет. Ты в дверь просто позвони, конвертик на пол положи, а сам дуй сразу же.

– Сколько дадите?

– Пятьдесят рублей.

– Сто!

– За то, чтобы в подъезд сбегать?!

– Тогда сами бегайте! – И шкет красноречиво посмотрел на обрубки ног инвалида.

– Душегуб ты, – незло произнес Николай Петрович. – Ладно, пусть сто будет.

– Давайте.

– Деньги потом. Я должен убедиться, что ты работу сделал!

Малец подумал.

– Хорошо, пятьдесят сейчас, пятьдесят потом.

– Добро. – Колян протянул бумажку мальчику. – Вон тот дом видишь? Первый подъезд, квартира…

Он назвал номер, выведанный у всеведущих бабулек.

– А в подъезд как входить?

– Ох, запамятовал я код… Да ты чего, никогда в подъезды к своим друзьям не протыривался, что ли?

Малец усмехнулся, взял конвертик и прытко помчался в заданном направлении. Перспектива получить сто рублей его, похоже, сильно окрылила.

Не прошло и пятнадцати минут, как он уже прибежал обратно.

– Порядок! Только у них там дверь на этаж общая, так что я в звонок дочки вашей позвонил и у этой двери положил, вы ж так велели. Только я не знаю, вышел ли кто-то, я сразу обратно в лифт и вниз. Давайте пятьдесят рублей!

Все шло по плану! Васян особенно настаивал на том, чтобы мальчишку родители двойняшек не увидели. Иначе бы детектив этот все из него вытряс, и кто конвертик дал да что при этом сказал!

Колян особо не видел проку от такой конспирации. Ну, пусть бы даже сказал мальчишка, что инвалид, что дальше-то? Как звать того инвалида, где живет он? А ничего не известно! Ищи свищи его потом! В Москве мало разве инвалидов?..

Ну да ладно. Все получилось так, как Васька задумал.

Тем лучше.

Колян с чистой совестью забрался в «Газель» Гоши и вскоре прибыл к себе домой. Позвонил Васяну, доложил обстановку, потом поел с аппетитом.

Теперь нужно быть готовым к семи часам вечера. «В это время больше всего народу, – объяснил Васян. – Легче затеряться в толпе…»

План Васяна состоял в следующем. Будучи шофером при пере-конверт-ира-ванном военном заводе, который нынче выпускал вместо оружия и боеприпасов нержавеющие сковородки, игрушки и разную пиротехнику, Вася имел определенные подходы к продукции родного завода. В том числе и к пиротехнической.

В ней-то и заключалась вся соль Васькиной идеи! В письмеце они велели Александре Касьяновой, мамаше двойняшек, явиться к семи вечера на площадь перед выходом из станции метро «Речной вокзал», первый вагон. С запрошенной суммой в тридцать тысяч долларов, сложенных в спортивную сумку.

Но Васян был уверен, что менты припрутся. У ней у самой муж бывший мент, в Митькиных бумажках говорилось, – так уж обязательно припрутся! Хоть в их письме и было сказано, что никаких ментов…

Вот отчего он разработал такой заковыристый план: как только журналистка появится в поле зрения (с сумкой денег, разумеется!), так тут пиротехника вступит в действие. И отвлечет ментов от наблюдения! А они быстренько сумку хвать – и во дворы! Там дома вокруг, очень удобная для их плана станция оказалась…

Ночь вторая.

Подмосковный лес

…Роман услышал сразу этот тонкий, беспомощный плач, похожий на тихий вой. Словно Кирюша понимал, что никто его не услышит, отчего и плакать громко не стоило: не для кого.

– Кирюша! Я здесь, Кирюша! – закричал он, бросившись на звук. – Денис, посвети!

Вот он!

Роман схватил мальчика, прижал к себе. Холодный весь, но живой и целый!!! Он стащил с себя куртку, обернул ею малыша. В машину, скорее в тепло! Там есть и еда, и вода… Только не заболей, Кирюша, только не заболей!

Роман быстро добрался до «Вольво», посадил Кирюшу в теплый салон, поспешно сложил коляску, покуда Денис не заметил, что она двойная, сунул коляску в багажник, отвел машину на обочину, включил обогреватель на полную мощность, снял с мальчика сапожки и принялся растирать крошечные холодные ступни, что-то шепча ребенку. Затем снова обул его, напоил из бутылочки водой, достал еду, принялся кормить – Кирюша поесть никогда не откажется, он это уже знал, зато потом спать будет крепко… И потому Роман не обратил внимания, что Денис с вором отчего-то не вышли вслед за ним из леса.

– …Ну что, паря, вот мы и прибыли в пункт назначения!

В каждый из этих четырех десантов в лес Денис таскал Юру за собой: опасался, что тот сбежит из машины без присмотра. Да и были у него особые виды на гниду.

– Осталось только устроиться на новом месте! – ласково проговорил он. – Тебе сюда.

Он пихнул Юру к дереву, вытащил бечевку из кармана и принялся приматывать вора к корявому стволу. Юра, чьи руки были уже связаны за спиной, сразу ощутил, как впилась жесткая и холодная кора в его кожу.

– Не надо, не надо! – заголосил он. – Прошу вас, ну пожалуйста, дяденька, не надо!

– Ишь ты, «дяденька», – усмехнулся Денис. – Это ты намекаешь, что маленький ты еще, ребеночек, так, что ли, гнида? Типа, тебя пожалеть нужно?

– Да, пожалейте, пожалуйста, пожалейте!

– Ага. Значит, тебя надо пожалеть. «Ребеночка». Тебе сколько, лет шестнадцать?

– Семнадцать, – дрожащим голосом ответил Юра, сопровождая каждый новый виток веревки, намертво прикреплявшей его к стволу, взглядом, полным ужаса.

– А ты грудного ребенка не пожалел. Ты «не подумал». Так вот, у тебя будет время подумать. Много времени будет! – Денис уже завязывал крепкий узел. – С дороги тебя никто не увидит, а зимой тут вряд ли грибники пройдут. Так что до следующей осени думать можешь, паря!

– Какая осень, вы что!!! Я же умру тут!!! Меня звери съедят!!!

– Съедят, – согласился Денис. – Одной гнидой меньше станет на свете. А пока они тебя будут есть, ты сообразишь наконец, на что малыша обрек. Все, Юра, арриведерчи!

С этими словами Денис покинул лес.

Роман, занятый Кирюшей, не заметил, что десантник вернулся один.

– Все в порядке с сыном? – крикнул Денис, садясь в свою «Ауди».

Роман открыл дверцу машины, вышел.

– Вроде бы… – Он сплюнул три раза через левое плечо.

– Ну, вот и хорошо. Бывай, Рома! Мне домой пора, друзья-подружки заждались!

И прежде чем Роман успел ему ответить, Денис развернулся в сторону городка и исчез в ночи.

– Спасибо!.. – крикнул в темноту Роман.

Кирюша, согревшись и поев, разомлел. Глазки его стали закрываться. Кажется, пронесло: мальчик даже ни разу не чихнул. Хотя люди обычно не сразу заболевают, наверное, и такие маленькие тоже, так что температура может у него подняться и завтра… Хорошо, если только температура. А вдруг что-нибудь более страшное? Воспаление легких?

Рома сам болел крайне редко и ни с чем более серьезным, чем ОРЗ, дела никогда не имел. Посему его познания в болезнях были крайне скудными и понаслышке. Он только одно понимал: нужно скорее со всем этим заканчивать! Чтобы Кирюша оказался в надежных руках раньше, чем заболеет!

Он достал карту. Им вот сюда, ткнул он в название города. Час-полтора езды.

Рома погасил лампочку, убрал карту, пристегнул Кирюшу, уже крепко спящего, и тронулся.

Ехал он медленно. Из осторожности, конечно, хватит, уже полихачили вдоволь по скользкому шоссе!

И, может, потому, что он не хотел приехать туда, куда собирался?

Все ему сегодня увиделось в ином свете. И множество вопросов принялись нырять в его мозгу, словно рыбы, выскакивающие из толщи воды. Теперь месть показалась ему лишенной оснований… Вернее, основания были, еще какие!

И все же она была неправильной.

Он вспомнил Юру. Денис обронил на ходу, что вор бросил Кирюшу в лесу только потому, что ему плач малыша мешал. Верно, «гнида» он, как назвал его Денис… Но больше всего Рому поразила несоразмерность вещей, понятий и действий. Никто не любит, когда дети плачут, даже их родители, наверное. Но из-за этого кидать ребенка на съедение лисам, на мороз?..

Вот тут она и была, несоразмерность.

И теперь его мучило чувство, что вся эта затея несоразмерна… Ничему не соразмерна, если честно.

Юра ему показался умственно отсталым. Не то чтоб совсем дебилом, а каким-то недоразвитым. Но тогда выходило, что и он, Роман, умственно недоразвитый…

Стоп, хватит! Нельзя останавливаться на середине пути! Не поедет же он возвращать Кирюшу детективу! Лиза уже пристроена, ее уже не вернуть, значит, надо довести дело до конца! Долой эти мысли, что-то он сопли распустил. Все давно решено, пути назад нет…

Нет!

Снова вспомнился Юра, и Роман вдруг понял, что не видел его с Денисом, когда тот шел к своей машине. Неужто сбежал?

Нет, если бы сбежал, Денис бы сказал! Куда же он делся? Десантник его отпустил? Не похоже на него…

Но куда же делся вор? Непонятно…

И вдруг догадка осенила его мозг. Денис оставил его в лесу! Вернее, не просто оставил, Роман видел, как он запихивал моток веревки себе в карман, когда они шли в лес!

Вот оно что… Десантник не оторвал ему ни «ручки-ножки», ни «яйца»… Он его привязал веревкой в лесу, к дереву… Да! Другого объяснения Роман не видел.

Значит, Денис оставил его там на морозе. Чтобы этот парень прочувствовал на себе, что сделал с малышом.

Это – соразмерно.

Но парень будет там умирать, долго и мучительно… И все, что он поймет, оказавшись на месте Кирюши, уже не послужит ему ничем…

А это – соразмерно?

Роман едва не повернул обратно. Он не знал, соразмерно это или нет, но подобная жестокость вызывала у него отвращение.

«А сам-то?» – снова вылез мерзкий внутренний голос.

«Заткнись», – приказал ему Роман.

Он еще некоторое время колебался: повернуть? Найти «гниду», развязать его и отпустить на все четыре стороны?

«Нет, – сказал он себе в конечном итоге. – Пусть прочувствует на собственной шкуре, что сотворил!»

…Спустя час он въезжал в нужный город. Нашел улицу, нашел дом. Встал напротив. Дело за малым: вынести Кирюшу к калитке и позвонить.

И все же он еще долго просидел в машине, уперев свою светловолосую голову в руки. Он дремал, одновременно чутко вслушиваясь в дыхание Кирюши: не кашляет? Не сопит?

…Если бы Кирюша засопел или закашлял, Рома бы, наверное, послал всю эту затею к черту.

Но мальчик спал спокойно. Решившись, Роман взял ребенка на руки. Малыш не проснулся.

Дойдя до калитки, Роман позвонил. Довольно долго он жал на кнопочку, пока не увидел, как в доме за оградой начала открываться дверь. Над ней зажглась лампочка.

Тогда Роман опустил Кирюшу на землю, тенью метнулся к своей машине, завел ее – и был таков.

Он осуществил свой план, ура…

Ура!

Радости не было.

День третий.

Петровка, 38

Алексей встал рано: он хотел поехать на Петровку, чтобы самолично проследить за поиском запрошенной им информации обо всех контактах Инги. Вчера вечером он уговорил Сашу принять снотворное, и она еще спала, обняв двух плюшевых медвежат: белого – Лизоньки и коричневого – Кирюши.

Он оставил ей записку на прикроватной тумбочке и тихо вышел. Тревога его усиливалась с каждым новым прожитым часом. Требование о выкупе так и не поступило – и хоть детектив уже пришел к выводу, что дело здесь не в выкупе, а в мести, но все же он подспудно надеялся…

Напрасно.

Серега с утра приставил человека для сбора и систематизации информации, и тот уже поджидал его с кое-каким уловом.

Улов был следующим: у Инги наличествовал двоюродный брат, с которым она имела довольно тесное общение; адвокат ее, похоже, находился под ее чарами; а до тюрьмы любовников она имела множество. Правда, точными сведениями о них пока на Петровке не располагали.

В тюрьме, однако, кроме адвоката и двоюродного брата, преступницу никто не навещал. Кис не удивился: от такого монстра отвернулись все. Странно, что еще нашелся двоюродный брат, ходивший к ней довольно регулярно на свидания.

Алексей попросил собрать максимум сведений об обоих, а сам пошел покурить, чтобы не стоять над душой у молодого лейтенанта, сидевшего за компьютером. И по возвращении его ожидал сюрприз: кузен оказался… священником! Он ходил к преступнице в тюрьму наставлять ее на путь истинный!

Впрочем, статус священника лишь обещал благость намерений, но не гарантировал их. И под видом наставлений они вполне могли обсуждать план мести…

Если же он действительно духовник преступницы, то, возможно, что-то знает о ее планах или догадался… Так что необходимо с ним встретиться, и как можно скорее!

Договорившись с лейтенантом, что тот пока займется адвокатом – какие дела вел, какова его репутация среди коллег, семейное положение и так далее, – Алексей отправился в церковь, где служил батюшка, в надежде его там застать. Поскольку церковь Кис не посещал – религия любого толка противоречила его убеждениям, – то расписания служб он не знал. Стрелки часов немного перевалили за полдень, и где в такое время можно застать священника, детектив не представлял.

Но пока звонить ему не хотел. Алексей предпочитал беседовать с людьми неподготовленными: так лжи меньше, и она заметнее…

Звонок Александры застал его, когда он парковался недалеко от нарядной, недавно отреставрированной церквушки.

– Письмо! – прокричала она в трубку. – Алеша, нам подбросили письмо! Но не о выкупе! Вернее о выкупе, но не за детей, а за информацию! О похитителе!

– Выкуп? Письмо анонимное?

– Да. Человек просит деньги, тридцать тысяч долларов, сегодня вечером на «Речном вокзале». Обещает выслать нам информацию, как только получит деньги!

– Он приводит какие-нибудь доказательства того, что он действительно располагает информацией?

– Да, Алеш… В конверте лежит снимок… – Голос Саши дрогнул, – снимок их комбинезонов… Слышишь, Алеша, комбинезонов наших детей!

Алексей подумал. Его насторожило то, что в качестве доказательства были присланы снимки одежды, а не самих детей… Впрочем, если автор письма и впрямь оказался случайным свидетелем… То вряд ли бы он стал фотографировать в присутствии Степана.

Выходит, что комбинезоны находились где-то отдельно? А дети, во что же они тогда одеты? Где они? Не мог же похититель повезти их куда-то, где намеревался их спрятать, без верхней одежды в такой мороз?!

Не мог же…

Не мог???

Он поежился. Но Саше ничего не сказал о своих сомнениях. Просто попросил ее зачитать текст письма.

Выслушал.

– Саша, это все очень серьезно. Мне нужно срочно обсудить с Серегой, подготовиться к встрече на «Речном». Но и конверт этот, вместе со всем его содержимым, надо увидеть… Давай так: подъезжай на Петровку, привези его! Да, и постарайся его трогать как можно меньше. Свои отпечатки ты там уже оставила, но хорошо бы не затереть другие, если они на конверте и письме есть…

– Алеш… Ты считаешь, что Степан уже не позвонит, да?

– Скорей всего, нет…

Кис проклинал себя за произнесенные слова – но куда было деваться? Одно дело не сказать правду – и совсем другое сказать неправду. На ее прямой вопрос он не мог солгать.

На том конце провода воцарилась тишина, которая очень Алексею не нравилась.

– Саша?!

– Я тут…

– Так ты подъедешь? – спросил он суховато. Он боялся выдать свои чувства, Александра и без того была на пределе, не хватало ей только его эмоций…

– Да, Алеш… Сейчас, вот только…

Она сама не знала, что имела в виду под словами «вот только». Взгляд ее зацепился за двух плюшевых медвежат, лежавших на ее постели: белый – Лизоньки и коричневый – Кирюши, как будто они были якорем, удерживающим ее сознание в реальности, как будто нельзя было с ними расстаться.

– Вот только соберусь… – закончила она трудную фразу.

Повесив трубку, Александра взяла медвежат и отправила одного за другим в свою сумку. Вслед им сунула конверт с письмом и фотографией комбинезонов и вышла из квартиры, которую не покидала последние два дня в напряженном ожидании звонка от похитителя.

Звонка, который так и не поступил… И не поступит, сказал Алеша.

Короткий спазм пробежал по ее горлу, когда она ступила в лифт.

Но Александра справилась с собой. Алеше и без того трудно, не хватало ему еще ее истерик…

Священника пришлось отложить. Алексей вернулся на Петровку, а вскоре там появилась и Александра. Бледная, она все равно была очень красива. Ее темные, редкостной красоты глаза окружали лиловые тени, отчего они казались еще больше и ярче обычного. Алексей видел, как смотрели сотрудники, знакомые и незнакомые, на его жену, пока он вел ее в кабинет Сереги – дружбан заделался начальником и разжился собственным кабинетом.

Саша достала из сумочки конверт, и сыщики со всеми предосторожностями по отношению к возможным опечаткам принялись изучать его содержимое.

Судя по письму, составленному «по старинке» из вырезанных и наклеенных газетных букв, его автор компьютером не располагал. Иначе бы набрал текст да распечатал, а не морочился бы с ножницами и клеем! Что наводило на мысль о человеке скорее пожилом. Профессия которого не связана с умственной деятельностью – в наши дни она неразлучна с компьютером. Так что работал он, вероятно, руками: токарь, пекарь, строитель и так далее. Или был пенсионером. Такой старичок-разбойник.

С другой стороны, фотография оказалась распечатана на компьютере, на обычной дешевой бумаге. Надо полагать, кого-то попросил. Текст распечатать он попросить не мог – еще бы, такой текст! – а фото попросил. И фотоаппарат цифровой тоже, без сомнения, одолжил, потому как без компьютера с ним и делать нечего. Даже те, кто пользуется услугами по распечатке, сначала просматривают фото на компьютере, выбирая наиболее удачные для печати…

Кроме того, комбинезоны лежат на диване. Стало быть, снимок сделан в квартире похитителя. Откуда следует, что автор письма в эту квартиру вхож! Очень вероятно, что он родственник Степана…

Но тогда маловероятно, что он решил парня таким образом сдать!

Откуда с большой долей уверенности вытекает, что это лишь финт, чтобы выманить деньги. И ничего им в обмен на требуемую сумму сообщать не собираются изначально!

Впрочем, сыщики повидали столько родственников, готовых «своих» и сдать, и продать, и убить, что Кис с Серегой не удивились бы и такому раскладу. Кроме того, квартира могла оказаться коммунальной, а «информатор» – соседом, который каким-то образом узнал или догадался о том, что происходит…

Как он выяснил домашний адрес Алексея? Найти сыщика не так-то просто – Кис приложил усилия для того, чтобы во всяких адресных книгах он не фигурировал!

Он позвонил Игорю. Нет, никто не расспрашивал о месте жительства семьи сыщика Кисанова. Да Игорь бы никому адрес не дал. И уж, как минимум, сразу доложил бы шефу!

Эх, было бы сейчас у него время, он бы самолично в свой двор рванул! Небось вся округа жужжит. Поспрашивать бы у кумушек, кто их квартирой интересовался, кто о похищении выведывал!

Но нужно было готовиться к встрече в семь часов у «Речного». Посему они ограничились тем, что Серега послал человека поспрашивать кумушек и составить, по возможности, описание того, кто особенно интересовался похищенными детьми и их родителями.

Интересовались, конечно же, все кому не лень, но следует особенно обратить внимание на человека чужого, незнакомого, не из примелькавшихся лиц обитателей соседних домов, выдал указания Серега. И если повезет, то привезти кумушек сюда, фоторобот сделать: им куда сподручнее будет работать у выхода из метро с фотороботом…

Но кем бы ни оказался их «информатор», ни Кис, ни Серега полагаться на милость этого вымогателя отнюдь не намерены! Они намерены его поймать и допросить.

И тем хуже тому лоху, самонадеянно решившему, что сумеет обвести двух крутых сыщиков вокруг пальца!

…«Крутые сыщики» склонились над спутниковой картой Москвы, на которой хорошо просматривался указанный выход из метро, и принялись обсуждать меры, необходимые для перехвата «информатора».

День третий, утро.

Подмосковье и Москва

Минут через пять он снова вернулся на ту улицу: Кирюши не было. Значит, его унесли в дом.

Ну что ж, все прошло, как и было задумано…

Роман некоторое время сидел без движения. Им овладела апатия. Вместо предполагаемого облегчения и торжества он испытывал лишь невнятное чувство неудовлетворенности.

«Это потому, что я устал, – подумал он, посмотрев на часы: начало четвертого. – Глубокая ночь, надо мне поспать немножко…»

Он медленно поехал по улицам, ища местечко, где можно поставить машину в укрытии от любопытных глаз и особенно милиции. На выезде из городка он увидел стоянку для грузовиков. Юркнув за массивные трейлеры, Роман притерся к дальнему бордюру, откинул сиденье и почти мгновенно провалился в сон.

Снились ему лисы. Будто он заснул на скамейке в парке, а они подбирались к нему и все норовили укусить. Даже не укусить, а откусить от него кусок мяса. Его мяса, его тела!

Роман отгонял их, не просыпаясь, дергая руками и ногами. Они трусливо отбегали, но снова возвращались, выжидая, пока Роман заснет поглубже, и снова приноравливались его укусить – откусить! – и снова он дергался во сне, отгоняя хищников…

Проснулся он часа через три. Рабочий день, несмотря на темноту, уже начался. Трейлеры почти все разъехались, обнажив для обзора его «Вольво», притулившийся у бордюра. Не дай бог, проедет мимо милицейский патруль, заинтересуется!

Рома потер глаза, привел кресло в нормальное положение, попил воды из бутылки и тронулся. Но через пару километров решительно повернул обратно. Притормозил у первого же телефона-автомата. С мобильного звонить нельзя ни в коем случае: их легко запеленговать, и это было бы большой ошибкой!

Набрав ноль-два, Роман скороговоркой выпалил сообщение: на таком-то шоссе, на таком-то примерно километре в лесу находится привязанный к дереву человек!

Быстро повесил трубку и вернулся в машину. Он правильно сделал. «Гнида» его не выдаст – не от повышенной порядочности, конечно, а просто потому, что рассказывать о том, как он угнал машину, а потом бросил грудного ребенка в лесу, ему не с руки. Наврет чего-нибудь, выкрутится. Ему врать не привыкать… А урок Дениса он наверняка уже хорошо прочувствовал…

Некоторое время он колебался в выборе направления: очень хотелось есть. Он ведь в магазине так и не успел оплатить свои покупки… И у него оставалось еще одно маленькое дело: коляску где-нибудь бросить. Негоже ее возить в своем багажнике.

Пожалуй, кафе он найдет в другом городишке. Надо отсюда делать ноги. Не потому, что его вычислят, нет, – он все проделал очень грамотно!

Просто здесь его сердце прихватывала стальным гвоздодером тоска.

Через два часа он уже въезжал в Москву. Коляска так и осталась лежать в багажнике. Отчего-то не смог он ее бросить. Ничего, пусть пока полежит. Избавиться от нее он еще успеет. Из всего его сложного, хитроумного плана ему оставалось выполнить последний пункт: забрать свой чемодан. Да и то пункт этот возник непреднамеренно, оттого что дети сильно плакали и хозяин квартиры, Николай Петрович, проснулся и пристально наблюдал за всеми его утренними хлопотами. Если бы все шло по плану, то он бы еще тогда ушел из этой квартиры навсегда.

Но без чемодана навсегда не получалось. Он не должен оставлять такой след за собой!

Как он вынесет теперь чемодан, Рома не представлял. Шел десятый час утра, и в это время инвалид обычно бодрствовал. А при нем выносить нельзя. Он ведь сразу сообразит, что Рома уезжает с концами. Пристанет: чего да отчего, да почему не предупредил…

Ну да видно будет.

Он поставил машину, поднялся на нужный этаж. Открыл дверь, ожидая, что Николай Петрович немедленно выкатится на шум.

Однако этого не произошло. Удивленный, Роман обошел квартиру: инвалида нигде не было!

Надо же, умотал куда-то… Хозяин так редко выходил на улицу, что его отсутствие несколько напрягло Романа… Столько раз жаловался Петрович на свою стесненность в передвижении, свою отрезанность от мира, Рома даже разжалобился, вызвался ему моторизировать инвалидное кресло! Хотя это не решило проблемы кардинально: инвалид избегал лишний раз громыхать по ступенькам. Отчего и находился перманентно дома. И вот, нате вам, – нет его!

Не случилось ли с ним чего?..

Собственно, не его это теперь дело. Сейчас он заберет свой чемодан – и с концами!

Роман прошел на кухню и выложил на стол приготовленные две тысячи рублей. Написал записку: «За электричество». За квартиру-то было оплачено до конца декабря, а он еще только сегодня начался…

Затем он направился к себе в комнату. И там его поджидал сюрприз: комбинезоны Кирюши и Лизы лежали отчего-то на диване. Романа это обеспокоило. Он точно помнил, что положил их в свой чемодан! Уходя, он сказал хозяину, что дети описали комбинезоны… Петрович полез в чемодан, вытащил их, чтобы просушить? Но они не были мокрыми на самом деле! Детские штанишки не промокали! Зачем же инвалид положил комбинезоны на диван?

Однако на этом сюрпризы не кончились. Его чемодан исчез!

Роман даже не стал искать. Он оставил его за диваном, и, раз чемодана там нет, значит, любопытный хозяин перенес его в другое место!

Зачем? Что-то заподозрил?!

Надо было ему врезать в свою комнату замок. Где это видано, чтобы хозяин беспардонно рылся в вещах своего постояльца?

Роман, увы, переоценил степень алкогольной зависимости хозяина. Когда он увидел его впервые, то сразу понял, что мужик пьет. Нос красноватый, глаза блестящие, легкая возбужденность интонаций – все говорило о склонности к спиртному. Рома это хорошо изучил.

Нет, не по маме, нет! Она совсем иначе, она совсем другая… Была.

Но мужики в автосервисе любили опрокинуть «по маленькой», и Роман прекрасно научился распознавать по их лицам результат этих «маленьких». Он даже умел определять, сколько «маленьких» было опрокинуто! Отчего немедленно углядел схожий результат в лице инвалида, сдававшего комнату. К тому времени Рома уже просмотрел несколько квартир и решил, что этот вариант лучше всего.

Но малость просчитался. Николай Петрович пил регулярно и много, но исключительно вечером, когда приходил его приятель Василий Федорович – или Васян, как называл его хозяин. И за пределами этих вечерних посиделок инвалид не употреблял спиртного. Даже не опохмелялся. Так что, строго говоря, алкашом он не был, он был выпивохой. Роман лоханулся в этом вопросе…

Он направился в комнату Николая Петровича. Тот, даром что инвалид, а аккуратный был. Все на своих местах, ничего не разбросано, отчего сразу понятно, что чемодана тут нет… Впрочем, Роман для верности открыл шкафы, заглянул. Нет!

Он огляделся. Куда инвалид мог его спрятать? Может, под стол? Но ему трудно наклоняться со своей коляски, а на коленки не встанешь – нет у инвалида коленок… И все же Роман заглянул под стол, покрытый старой выцветшей скатертью.

Но и там чемодана не было…

Роман заглянул под стол на кухне: тоже нет. Там почему-то валялась россыпь газет и журналов, страницы которых были порезаны ножницами…

Пресса его не заинтересовала, и Роман, бегло заглянув в туалет и ванную, снова вернулся в свою комнату. Как же теперь ему быть? Чемодан тут нельзя оставлять, мало ли что…

Куда делся инвалид? Куда отправился? И скоро ли придет? Не случилось ли с ним чего? Инфаркт или что там…

Подумав, Роман спустился на два этажа. Позвонил в квартиру Васяна.

Дверь ему открыла девчонка лет шестнадцати. Довольно симпатичная, по-взрослому накрашенная. На глазах голубые линзы – уж кому-кому, а ему сразу видно, сам в линзах почти месяц ходит…

Девочка встала в проеме двери, картинно изогнув худое бедро.

– Здравствуй… Твой дедушка, Василий Федорович, дома?

– Нету, – девчонка окинула его кокетливым взглядом. – Зато я как бы есть!

– Это да… – смутился Роман.

– Я как бы болею, – сообщила она радостно. – В школу не хожу.

На больную она была похожа меньше всего.

– А дедушка твой… Он скоро придет?

– Не знаю, – дернула плечиком девчонка.

…Наконец-то ей представилась возможность поговорить с парнем, снимавшим комнату у Петровича! Парень был красив и к тому же зашибал хорошие бабки, как говорил дед, и Лена давно мечтала с ним познакомиться. Только случая подходящего все как бы не было, а теперь он, этот случай, сам плыл в руки! И Лена не намерена его упустить!

– Он на работу поехал, – добавила она.

– А кто-нибудь из взрослых дома?

– Бабушка на рынок ушла, мама тоже на работе. Я как бы одна, – многозначительно надавила девочка на последнее слово.

– А Николай Петрович, не знаешь, куда он делся? – не заметил авансов девчонки Роман. – Его дома нет… С ним все в порядке? А то я вчера по делам уезжал… Мало ли, вдруг чего со здоровьем?

– Насколько мне известно… – девчонка как-то особенно повела плечами, небось подражала какой-нибудь экранной диве, – …еще вчера вечером он был как бы здоров! Хотя…

– Что? – забеспокоился Рома.

– Что-то они вчера как сумасшедшие были оба. Дед бегал туда-сюда, от Петровича домой… Фотоаппарат попросил мой, цифровой. – И она гордо откинула головку, желая подчеркнуть, что у нее есть цифровой фотоаппарат.

Роман вспомнил детские комбинезоны, разложенные на диване. Зачем инвалид их вытащил из чемодана и разложил? Уж не для снимка ли… Уж не в милицию ли…

Нет, он не мог догадаться, никак не мог! Он что-нибудь другое снимал. Мало ли что взбредет двум алкашам в голову… Слушая иногда их разговоры, долетавшие с кухни, Роман не раз думал, что они похожи на двух детей.

– Мне его мой как бы бывший парень подарил!.. – Девушка выдержала паузу, полную значения. – Бывший, – веско повторила она и уставила свои обутые в голубые линзы глаза на Романа. В них читался призыв.

Но Романа не интересовали шестнадцатилетние писюхи.

– Зачем?

– Зачем мне парень подарил фотик?! – изумилась она.

– Нет, – ответил Роман, нечувствительный к чарам малолетки. – Зачем фотоаппарат твоему дедушке понадобился?

– Я не поняла, – девчонка наморщила носик. – Дед потом притащил его и как бы попросил распечатать снимки. А там как бы чушь какая-то была, какой-то хлам на диване. Дед мне сказал, что он просто тренировался. Тренировался делать фотки! И еще сказал, что это для Петровича.

– Да? – Роман сделал невинный вид. – А что за хлам?

– Какие-то детские шмотки как бы, я не обратила внимание… Дед попросил распечатать – я и распечатала. Оно мне нужно, вникать? – Девочка томно махнула ресничками.

– Нет, конечно, – поспешно согласился Рома. – Не нужно, конечно!

– Да что же мы на пороге стоим-то? – спохватилась девчонка. – Проходи! Чаю тебе сделаю… У меня как раз сейчас дома никого нет!

– Спасибо большое, но я сейчас не могу, мне надо срочно уезжать… Надолго. Я как раз Петровича хотел предупредить, рассчитаться с ним. А его нет, как назло. Ну да ладно, передавай ему привет от меня, скажи, что срочное дело у меня за границей. Не терпит.

– За границей?! А где?!

– Ну, этого я, к сожалению, сказать не могу, я на одного важного человека работаю, и все, что его касается, строго конфиденциально.

– Аааа…нууу покааа… удачи тебе…

Девочка выглядела разочарованной.

– Тебе тоже… Как тебя звать-то?

– Леной… Может, зайдешь все-таки? У меня варенье как бы есть к чаю, мама варила… И водка есть!

– Я не пью, Лена… Кстати, тебе очень идут голубые линзы.

– Правда?

Лена немножко оторопела, но на комплимент повелась.

– А у меня еще фиолетовые есть и зеленые!

– Я уверен, что они тебе все идут, – произнес Роман, припомнив советы в журналах о том, как делать комплименты женщинам.

Лена расцвела.

Надо же. Правильно писали в журналах: женщины любят комплименты. Даже такие девочки, как эта Лена! Интересно, что они в них находят такого? Скажи кто Роме, что ему джинсы идут или там шапка, он вряд ли внимание обратит. Ни горячо, ни холодно, по барабану.

– Ну, пока, Лена!

Роман уже сделал шаг к лифту, как вдруг обернулся.

– Дедушка твой не приносил вчера домой чемодан случайно? Черный такой, с ручкой?

– Приносил. А что?

– Это мой чемодан.

– А зачем он деду понадобился?

– Не знаю. Наверное, они с Петровичем решили пошутить… Вынеси мне его, пожалуйста.

– Но я как бы не могу без разрешения деда…

– Хорошо. Позвони ему. Скажи, что я пришел за чемоданом. Он ведь знает, что это мой, возражать не станет!

Лена колебалась некоторое время, потом исчезла в глубине квартиры и через минуту показалась с чемоданом.

– Это он?

– Да. Спасибо тебе.

Она все еще медлила.

– Позвони деду, Лена, спроси его, что ты мучаешься?

Девочка решительно развернула чемодан ручкой к Роману и улыбнулась, немного округлив губы.

– Мне за это полагается поцелуй? – кокетливо спросила она и округлила губы еще больше, словно собралась произнести большое заглавное О.

– Конечно, – улыбнулся Роман и приблизил к ней свое лицо.

Лена прикрыла глаза. Роман, скользнув мимо ее приоткрытого рта, быстро поцеловал девочку в щеку и нажал на кнопку вызова лифта. Тот оказался всего лишь этажом ниже, и через несколько секунд Роман смотрел в закрывающиеся двери, как гасило разочарование букву О…

Он снова вошел в квартиру инвалида. Ему неожиданно повезло, что Лена отдала чемодан. «Как бы» – вспомнил он и усмехнулся.

Теперь нужно действовать быстро, пока Николай Петрович не вернулся. Это был бы самый лучший расклад, о таком он даже не мечтал!

Рома кинул чемодан на диван, раскрыл. Быстро проверил, все ли на месте. Одежда, книжки, его «макияж» – вроде бы все, хотя видно, что в чемодане рылись… Ох и любопытный ему попался хозяин, черт! Ладно, главное, все на месте, осталось только комбинезоны положить…

Нет, не все! Его распечатки из Интернета исчезли!

Сердце его екнуло. Неужели инвалид догадался? Неужели Роман был так неосмотрителен, что даже какой-то алкаш смог…

Скорей отсюда, скорей! Он ничего о Роме не знает. Его никогда не найдут!

…Отъехав на приличное расстояние, Роман стянул с головы парик, снял линзы, достал из чемодана свою коробку с «макияжем», вышел из машины и выбросил все это в мусорный бак.

Все, прощай, Митя Попов, тебя больше не существует! Ищите его кому не лень!

Оставалось только избавиться от коляски. И от комбинезонов. Но Роман почему-то тянул с этим. Он не мог их выбросить.

Он сказал себе, что успеется. И поехал на работу, там его заждались…

День третий, вечер.

Метро «Речной Вокзал»

Многие москвичи за всю жизнь ни разу не посетили отдаленные станции метрополитена и не только никогда не бывали, к примеру, в Теплом Стане или в Лианозове, но и затруднились бы сказать, где это.

Но станцию метро «Речной вокзал» знают все. Сюда москвичи приезжают со всех концов и окраин необъятного мегаполиса: ведь именно отсюда ходят автобусы и маршрутки в Шереметьево-1 и Шереметьево-2.

Площадь между двумя выходами из метро «Речной вокзал» – местечко оживленное. Помимо аэропорта, отсюда везут людей в Зеленоградский район Москвы, тут мотаются туда-обратно бесплатные челноки в крупные магазины – такие, как «ИКЕА» и «Ашан». И все это помимо транспорта местного сообщения, который кишмя кишит на этой площади.

Народ, соответственно, тоже кишмя кишит. А если прибавить к этому множественные павильончики, ларьки, киоски, у которых транзитный пассажир толокся, перебирал здесь книжки, там какие-то кофточки, ел шаурму, приценивался к огурчикам и цветам, мчался к отходящему автобусу, то можно смело приглашать сюда художников: вдохновение для создания картины вавилонского столпотворения им обеспечено.

Кис с Серегой, прибыв заранее на площадь, мгновенно оценили уловку информатора-вымогателя. К тому же место Александры он четко определил в письме, и место это было самым что ни на есть проходным – и это сейчас, в дневное время! Легко представить, что тут будет твориться в час пик!

И своих людей близко не поставишь: хитрец требовал, разумеется, «без милиции» и предупреждал, что при наличии подозрительных личностей около Александры он к ней не подойдет.

Ускользнуть же ему никак нельзя дать: вокруг жилые дома, дворы – в них легко затеряться тому, кто знаком с местностью… Противоположный выход из метро был не менее оживленным, но позади него находился парк, который сейчас, зимой, когда деревья стояли голые, неплохо просматривался даже при вечернем освещении. И он грамотно выбрал эту сторону площади, окруженную домами.

Да, хитер! Он тут наверняка живет или часто бывает: с толком выбрал местечко, со знанием дела.

Серега отдал распоряжение техникам: камеры видеонаблюдения установить здесь, здесь и здесь. И, посовещавшись с Лехой, решил, что людей надо поставить тут, тут и тут.

Кис высвистал еще Игоря на подмогу: лишние глаза не помешают.

Не уйдет от них вымогатель!

Колян приехал к станции «Речной вокзал» заранее, за час с небольшим. Как там говорится: «Театр боевых действий», что ли?.. Надо же его подготовить, театр этот. Вот он и приехал: готовить.

Васян уже договорился на своей работе, что уйдет пораньше и вскоре присоединится к инвалиду. Пока же Николай Петрович осматривался. Судя по плану, нарисованному Васяном, журналистка должна стоять где-то здесь, левее, где народ тырится к большому коммерческому центру и пригородным автобусам. Прямо тоже есть такой проход, и там народ тоже тырится, – оба рукава разделял всего лишь небольшой газон, но оттуда труднее к дворам бежать, сказал Вася.

Колян огляделся, ища глазами каких-нибудь пацанов. Ага, вот двое едят мороженое, на таком-то холоде, мама родная! Вон еще двое, чуть постарше – в одной руке банка пива, в другой по сигарете… М-да, молодежь нычне… В наши годы таких бы… И куда только родители смотрят…

Ну, не ему заниматься воспитанием беспризорников. Колян включил моторчик и подкатил сперва к тем, которые ели мороженое.

– Мальцы, дело у меня к вам…

Полчаса спустя у него были завербованы четверо пацанов, уже сгоравших от нетерпения пошалить-похулиганить…

Александра приехала в машине убойного отдела без опознавательных знаков. Перед тем как выйти, она еще раз, кивая, выслушала все инструкции. Еще раз посмотрела в схему: «Вам нужно встать тут, Александра Кирилловна».

Без пяти семь она вышла из машины, неся в руке небольшую спортивную сумку синего цвета, и направилась в указанное место. Минуту спустя мимо нее прошел ничем не примечательный человек, тихо бросив на ходу: «Шага на три-четыре вперед продвиньтесь»…

Она послушно выполнила распоряжение. Еще пять минут… Даже чуть меньше… И в руках у них окажется человек, который знает, где находятся ее дети!!!

Васян, укутав нос в шарф, отдавал последние инструкции навербованной приятелем пацанве. Инвалид уже давно откатил в сторонку и делал вид, что к нему это все не имеет никакого отношения.

Мальчишки сияли от энтузиазма и клялись выполнить все, как надо. Василий Федорович раздал «боеприпасы».

– Еще раз: все смотрят на меня. Точно по моей команде! Как только я подниму руку, тогда вы и зажигаете. Понятно?

Мальчишки кивали.

– Сразу на несколько шагов отходите и дальше смываетесь! Понятно?

– Ну, дядь, вы уже говорили! А мы и сами знаем, не маленькие!

– Добро. Расходитесь по местам. И все смотрят на меня: ждете моего сигнала!

– Дядь, ну понятно же, ну чего, понятно все!

Василий кивнул.

– Вечером в новостях обязательно покажут, не пропустите!

Пацанва под его строгим взглядом рассеялась по площади на указанные им места. Колян тоже занял позицию.

Они завидели фигуру Александры немного раньше назначенного срока. Она искала указанное место, потом притерлась плюс-минус там, где они распорядились. В руках у нее была запрошенная сумка. Тридцать тысяч долларов, боже ж ты мой!!!

Вроде бы никаких милицейских не видно. Они если и есть, то, конечно, в штатском… Да какое «если»! Тут они, тут! Васян был человеком трезвомыслящим, оттого и понимал, что милиция постарается на них лапу наложить! Он бы и сам на их месте так сделал, чего уж там…

Но на этот случай Васян и придумал всю историю с пиротехникой! Он тоже не дурак, а что вы думали?

Стрелки встали на девятнадцать ноль-ноль. Он выжидал, всматриваясь в фигуры на площади. Менты, они хитрые, они ж не будут так просто стоять, глядя на журналистку! Они тоже камуфлируются: может, тот, что по мобиле говорит, или тот, что мороженое трескает, откусывая крупные куски, – смотри, не подавись, братан! Или это те, которые увлечены, казалось бы, бурным выяснением отношений…

Кой черт гадать, они все равно тут! Ну, ничего, братишки, мы тоже не лыком шитые…

Он выждал, пока стрелки не подгребли к девятнадцати ноль-шесть. Он видел, как на него посматривают пацаны и Колян.

Ну, поехали!

Васян поднял руку, вроде как шапку поправил…

…Александра немного нервничала. Ровно в семь никто не появился. Вымогатель опаздывал. Или выжидал?

Десять минут она уже здесь. Она начала замерзать. Шубка у нее теплая, греет хорошо, но сапожки не рассчитаны на стояние на морозе. Они рассчитаны на перемещение на машине или, в крайнем случае, на движение, на ходьбу, а отнюдь не на стояние…

Она постукивала каблучками о землю, то одним, то другим, чувствуя себя абсолютно чужеродным телом в этой озабоченной и энергичной толпе людей, торопившихся на свой автобус, торопившихся что-то купить, торопившихся что-то съесть… Она давно отвыкла от «метросуществования», да еще и с последующей пересадкой на автобус-троллейбус. И сейчас, наблюдая за всем этим озабоченным и одновременно расслабленным людом, она складывала в уме тезисы для будущей статьи, в которой она напрямую свяжет демографические проблемы с проблемой досуга людей, от которого злобно откусывает время транспорт… Все эти жуткие пересадки, отнимающие время от семьи и отдыха…

Господи, о чем она?!

Однако уже пять минут восьмого… А вдруг это просто злая шутка?!

Но деньги… Нет, он придет! За деньгами! Так не шутят, нет…

Стрелка на ее часиках переместилась на шесть минут восьмого. Александра обвела глазами толпу, пытаясь угадать того, кто должен подойти к ней…

И вдруг, словно по команде, площадь перед выходом из метро взорвалась!

Дым, искры, грохот, завывание. Разрывы петард, столбы цветного дыма. На газоне к темному небу взмыл фонтан белого пламени, рассыпая звездочки, которые лопались с жутким треском. Салют.

Салют?!

Визг женщин, крики мужчин. Толпу словно метнуло какой-то силой, и люди побежали прочь с площади, причем едва ли не все в сторону Александры. По крайней мере, так ей показалось. Но она не побежала, она осталась на месте: назначенная ей встреча была куда важнее, чем все эти грохот и вспышки!

Люди, ошалев, неслись мимо компактным плотным стадом, налетали на нее, толкали… Александру закрутил человеческий поток, подхватил, понес – и отчего вырвалась из ее руки сумка: выдернул ли ее кто-то, или она просто застряла в массе темных, сплоченных паникой тел, – она потом сказать не могла…

…Колян, как только пацаны запустили салют на газоне и взорвали петарды с дымовыми шашками, опустил на землю и свой причиндал. Наклонился, зажег и резво отъехал, как велел Васян.

Радиус действия у него небольшой, и особого вреда «причиндал» причинить не может, так сказал Васян.

Но ему требовалось отъехать не только из соображений собственной безопасности, ему требовалось как можно быстрее исчезнуть с «поля боя», так велел Васян.

Потому что инвалид на коляске – лицо заметное, сказал Васян.

И Петрович резво порулил под шум и панику назад, за выход из метро, потом направо во дворы, а там налево, налево и прямо, и вырулил на улицу Беломорскую, на которой его поджидало такси-фургон. Да-да, именно такси, а не проверенный годами Гоша! Потому как Гоша мог что-то заподозрить – выйдет, что привозил он Николая Петровича как раз в часы «салюта», а о нем он узнает, потому что происшествие обязательно покажут в новостях, так сказал Васян.

К тому же уезжать инвалид должен был совсем с другой улицы, а не с той, на которую привез его Гоша… В общем, Гоше это покажется подозрительным, так сказал Васян…

Николай Петрович все рулил на своем кресле и все опасался, что его сейчас кто-нибудь прихватит за шкирку, как нашкодившего пацана…

Но никто его не прихватил.

Васькин расчет оказался точным: паника сметала все и всех, и менты, если там и есть (а Васян говорил, что обязательно есть!), – они тоже растерялись. И ничего не поняли, не увидели!

Благополучно прибыв домой, он принялся поджидать возвращения Васяна с огромным нетерпением. Они возвращались домой поодиночке – «врассыпку», как сказал Васян. И теперь Колян ждал друга. С деньгами.

С деньгами!

Машинка, пусть и подержанная… Колян сможет передвигаться на ней по городу сам. Сам!

Держа вновь баранку в руках…

…Ну их и провели… Провели, как лохов последних! Поимели, проще говоря!

Серега буйствовал и матерился.

Но кто же мог предположить, что вымогатель окажется таким хитрым? Он, который даже не владел компьютером и наклеил на листок буковки, вырезанные из прессы?!

Кусать локти? Или что кусать? Скажите, граждане, что теперь кусать, мать вашу?!

Серега пребывал в крайней степени досады. И обиды. Что б его так провел какой-то полуграмотный ловкач?!

Алексей молчал. Просто молчал. Ни слова не сказал, даже не выругался. Саша ушла в машину и сидела там с закрытыми глазами, прижав к себе медвежат – белого Лизоньки и коричневого Кирюши…

– Кис, ты не расстраивайся… Мы просмотрим все записи… мы его вычислим, Кис, слышишь?!

Серега дергал его за плечо. Друг Серега. Пытается поддержать Алексея. Наверное, чувствует себя виноватым, что не смог предвидеть столь неожиданный поворот дела… Но и Алексей не смог его угадать. И никто бы не смог! Серега зря мается.

– Нормально, Серега. Будем работать с записями. Нормально.

Ничего не было нормально! И они оба это знали.

Только какой смысл об этом говорить…

…Васян наконец появился. С лицом мрачнее тучи.

– Они, сволочи, бумаги нам в сумку напихали…

Машинка-а-а!!! А как же она, машинка его?

Колян чуть не заплакал. Как же так – а его доля, пятнадцать тысяч, – его протезы, как настоящие ноги, и его машинка… Васян же хвастался, что все продумал, все предусмотрел… И как же так теперь, как же так вышло, что…

– Менты, суки, – сказал Васян.

Колян молчал, борясь с тяжелым разочарованием.

– Суки, – продолжил Васян, – жмоты!

Он тоже был расстроен отсутствием в сумке денег, но едва ли не больше тем, что так пал в глазах друга. Он теперь не был умным, предусмотрительным и главным. Он все неправильно просчитал – вернее, он рассчитал правильно весь «театр боевых действий», только все это напрасно.

Потому что он не просчитал главного: что менты не принесут им денег!

Кино надо меньше смотреть. Это в кино приносят тугие пачки долларов. В американском кино.

А в нашем, российском кино, – на-кась, выкуси.

Васян чувствовал себя препаскудно. И не мог найти ни одного слова, способного оправдать его промашку.

– Жмоты они, суки, менты… – повторил он.

Слова его упали в тишину. Колян что-то усердно рассматривал на клеенке.

– Ну, я пойду тогда… – почти робко произнес Васян.

– Иди, – жестко ответил Колян.

Он не мог простить ему протезы, которые как ноги, и машинку, на которой он мог бы сам передвигаться по городу, сам…

День третий, поздний вечер.

Петровка, 38

Вечер обещал быть долгим. Все видеозаписи, сделанные у выхода из метро «Речной вокзал», были переданы техникам Петровки для анализа. Дело это кропотливое, они оба знали, но ни один не мог уйти домой – ни Кис, ни Серега.

Ни Александра. Она тоже приехала на Петровку и сидела на каком-то стуле… В ожидании чего-нибудь.

Она даже не знала, ждала ли на самом деле, – вся акция у метро оказалась провальной… Но ехать домой? Туда, где нет детей?!

Она достала из сумки двух медвежат: белого – Лизоньки и коричневого – Кирюши, прижала их к щекам. И, кажется, так и задремала на жестком стуле…

Серега был намерен сидеть тут до последнего. До тех пор, пока не появится хоть какой-то след. А он обязан был появиться! Серега верил в технику, но еще больше в свои и Кисовы мозги. Они просмотрят записи и обязательно найдут зацепку!

Они расставили камеры так, чтобы видеть практически все пространство вокруг Александры в пересекающихся направлениях. Более того, они оба пришли к выводу, что вымогатель, который уже самим выбором места для передачи денег показал себя человеком сообразительным и хитрым, подойдет к Саше не по дорожке, а напролом через газон. Росшие там деревья и кусты, пусть и давно облетевшие, неплохо бы его маскировали, и он возник бы около Александры, как черт из табакерки. Вот почему одна из камер включала в зону своей видимости газон, а двое Серегиных людей стояли возле него на стреме.

Но вымогатель рассудил иначе: газон он отвел под место для фейерверка. Того, кто поджег эту пиротехнику, Серегины ребята проглядели, что в общем-то понятно: они высматривали человека, который направится к Александре. Но зато камера его не проглядела, он непременно окажется в кадре! Что даст им какую-никакую зацепку…

Кроме того, Серега ждал, пока ему подготовят схему взрывов, которую должны составить по остаткам от всей этой пиротехники. Возможно, эта схема им тоже о чем-нибудь расскажет…

Наконец схему взрывов принесли.

Всего оказалось девять точек. Одна на газоне, одна на дорожке, что шла от газона справа, еще шесть растянулись друг за другом в правой части площадки, которая находилась между выходом из метро и газоном, и последняя находилась слева от выхода, немножко за углом станции.

Серега провел линию между точками справа. Получилось два немного кривых полукружья.

– Понял?

– Да.

– А я не понял, – проговорил Игорь, который сидел подле шефа.

– Смотри: петарды взрывались справа, что погнало всю толпу в сторону Александры, стоявшей от газона слева… – ответил Кис. – Грамотно проделано.

– А вот этот, – Серега указал карандашом на точку слева и чуть сзади от выхода, – этот не дал толпе бежать назад. Все помчались вперед, на Александру… Сколько их всего было, интересно? И неужто все сообщники? – постучал Серега тупым концом карандаша по столу.

– Нанял кого-то скорее. Может, ребятишек. Им только дай пострелять, ты же понимаешь…

– Я видел мальчишку на газоне! – сообщил Игорь.

– Глянем на записи, – кивнул Серега.

Ближе к одиннадцати их позвали техники.

– Вот, смотрите…

Ребята прогоняли в замедленной скорости кусочек видеозаписи. В кадре был газон. Просматривался он плохо за недостатком освещения, и все же было видно, что там кто-то стоял в кустах. Затем человек выступил из кустов, и по росту стало ясно, что это мальчишка. Появился огонек – спичка или зажигалка. Он нагнулся, распрямился и выскочил с газона на правую дорожку. Видно было, как мальчишка нырнул в толпу, где окончательно и пропал. А через несколько секунд на этой дорожке громко взорвалась петарда, одновременно с которой на газоне поднялся столб пламени.

Они прогнали эти кадры еще раз, максимально увеличивая лицо мальчишки.

– Сделайте все, что можно, – осветлите, резкости добавьте, ну вы сами знаете, и распечатать, – велел Серега. – Что еще есть?

Еще попал в объектив другой малец. Он находился справа от выхода из метро, к камере почти в профиль. Он немного наклонялся дважды, по крайней мере, в зоне видимости камеры, и плодом его усилий стал взрыв одной петарды и одной дымовой шашки, отправившей к небу столб красноватого дыма, хорошо видного в свете фонарей.

– Время в кадре совпадает. Пацаны начали свою работу синхронно! – повернулся Серега к Кису.

Тот кивнул.

– Что-нибудь еще есть? – обратился Серега к техникам.

– Нет. Видно еще один цветной дым, но сам поджигатель в кадр не попал. Остальные камеры площадку перед выходом из метро не просматривали.

– Распечатать обоих!

Серега пометил на схеме взрывов пиротехников 1 и 2.

– Смотри, Кис. Номер один обеспечил газон и правую дорожку. Убежал он в сторону остановок и вряд ли вернулся. Номер два обеспечил вот эти взрывы, – Серега указал карандашом, – что мы видели в записи. Остаются четыре на правой стороне площадки, все петарды и дымовые шашки, и один слева за углом. Там был такой же фонтан пламени, как на газоне. Не знаю, как это называется. Я думаю, что были и другие люди, скорее пацаны, которые все это дело осуществили.

– Согласен. Четыре-пять человек задействованы. В объектив не видно, но зато слышно, что несколько взрывов произошли практически одновременно. Небольшое отставание объясняется неодинаковым временем загорания пиротехники… Если бы все делали эти двое, которых мы видели, то взрывы бы шли с опозданием, по очереди. Давай еще раз прогоним.

На этот раз они не столько смотрели, сколько слушали. И верно, первые шумы случились почти одновременно, с разницей в несколько секунд. Минуту спустя прошла вторая волна взрывов, менее нестройная. В эту же волну вплелся и звук – визгливое завывание – того огненного фонтанчика, который подожгли слева от выхода.

Для верности они прослушали еще раз.

– Пять человек, – сказал Серега. – Первый устроил фонтан на газоне и петарду, трое захреначили по две пукалки каждый справа от выхода, пятый только фонтан слева. У кого другие мнения?

Других мнений не имелось.

– Давай еще раз на пацанов, – произнес Кис. – До петард.

– Зачем?

– Их кто-то организовал. Слишком хорошо сработали. И точки выбраны с умом, и включились одновременно.

– Да понятно, что организовал, ты чего, Кис? Не по случайному же совпадению тут фейерверк устроили!

– Я неправильно выразился. Я хотел сказать: кто-то дал сигнал. Он должен быть в этой зоне. – Кис указал на их схему, очертив на ней кружком примерное местонахождение «распорядителя». – Отсюда его могли видеть все участники… Нужно проверить, куда смотрят мальчишки до взрывов!

Техники отмотали запись. Мальчишки смотрели примерно туда, где нарисовал на схеме кружочек Алексей.

– Тут столб какой-то стоит, помнишь? – произнес Серега. – На нем наша камера как раз. Он в ее зону видимости не попал.

– Значит, он стоял у столба. Прямо под нашей камерой, – усмехнулся Кис. – Давайте смотреть запись с другой точки, вдруг повезет. Он должен был сделать какой-то жест, дать сигнал к началу. Учитывая, что там такая толпа, скорее всего, он поднял руку вверх, иначе бы его не увидели…

Они снова просматривали кадр за кадром.

– Вот он! – произнес Серега. – Вот он!

На самом краю кадра они разглядели фигуру довольно высокого мужчины. На голове у него была ушанка, сильно сдвинутая на лоб. Нижнюю часть лица скрывали головы прохожих.

– Увеличьте, насколько можно, – распорядился Серега.

Они просмотрели всю цепочку кадров, связанную с этим мужиком. Видели, как он вышел на это место, как вытащил свой сотовый, куда-то позвонил…

Вот он, разговаривая по телефону – или делая вид, что разговаривает, – немного обернулся направо, налево… Проверял свои посты?

И вот кульминация: он поднял руку и дотронулся до верха своей шапки. Вроде бы поправил. Время: девятнадцать ноль-шесть. И пиротехника заработала через несколько секунд.

Это он!

Лицо его трудно было рассмотреть, но одно ясно: человек в возрасте, как они и предполагали. Ну что ж… Уже кое-что.

Кое.

Что.

– Будем ждать сообщений по поводу пиротехники. Ребята там грамотные, сейчас нам что-нибудь скажут…

Алексей не стал спрашивать, где это «там». В его времена милицейские лаборатории таких исследований не делали, но в его времена и пиротехники такой не существовало. Доступной любому человеку в любом магазине.

Он вышел из кабинета. Саша дремала на жестком стуле, прижав к себе медвежат. Она не захотела пойти в кабинет Сереги. В общем отделе, полупустом в это ночное время, ей было спокойнее – так сказала она.

Он посмотрел на жену, борясь между желанием устроить ее поудобнее и нежеланием ее будить. Наверное, он бы еще долго колебался, но появился Серега и позвал его жестом. Алексей пошел за ним.

– Еще вот какая пришла из лаборатории информация: все эти средства довольно безобидные. Кроме «фонтанов», но один стоял на газоне, а второй включился несколько позже…

– Когда народ уже побежал и место расчистилось?

– Не исключено. Мужик, думаю, не случайно их выбрал: не хотел никого покалечить. А это значит, что…

– …он в них разбирается.

– Да. Но фокус в том, что в Интернете их легко купить, и там же подробные описания, включая вопросы опасности-безопасности, радиус действия, высота выброса пламени, время ожидания загорания…

Алексей не ответил. В руках у них – клочки тумана, не более… Завтра с утра надо будет навестить священника, двоюродного брата посаженной им недавно преступницы. Может, будет больше толку.

– Кис! Не куксись!

– Серега! – грозно произнес Алексей.

– Ну, извини, я знаю, ты не куксишься, конечно, я не то слово выбрал, но… Просто, знаешь, старина, мне трудно себя представить на твоем месте, у меня жены нет, детей нет. Но когда я пытаюсь, то у меня зубы сводит до самого пупка. В общем, было бы наглостью сказать, что я тебя понимаю, но мне тоже плохо… Я бы, наверное, раскис на твоем месте…

– Хорошо, что ты не на моем месте.

Серега подумал.

– Хорошо, – кивнул. – На твоем месте я бы…

– Кончай!

– Все, молчу. Леха, забирай Сашку, сегодня мы уже ничего не выищем. Я тоже пойду, с утра на ногах!

Серега был единственным, кому было дозволено называть Александру фамильярно Сашей и даже Сашкой. Он был самым лучшим, самым близким другом, Серега…

– Завтра пойдем пацанов ловить, а сейчас по койкам! – добавил он.

– Как ты их собираешься ловить? – хмуро поинтересовался Алексей.

– Да очень просто, Кис! Там же, на «Речном». Ты давно не в милиции, у тебя дела особые, практически всегда семейные, отчего ты современной шпаны не знаешь. Так поверь мне: мальчишки имеют обычно свою точку тусовки, на которую возвращаются ежедневно. Раньше это были стройки, пустыри, сараи, а теперь их тянет к огням, магазинам, к сладкому, выпивке и сигаретам – к «красивой жизни», в общем. Я уверен, что наш мошенник их на месте и завербовал! Ну, не своих же внуков он привел на такое дело, согласись!

Кис согласился. Серега говорил разумные вещи.

– Значит, они снова будут крутиться у ларьков перед выходом из метро «Речной вокзал». Завтра же, в крайнем случае – послезавтра. А эти две морды вполне четкие, мы их прихватим!

Алексей кивнул, хлопнул Серегу по плечу, откомандировал Игоря домой, разбудил Александру и отвел ее, полусонную, в машину.

Дома она сразу направилась в кровать, не приняв, как обычно, душ, но Алексей чувствовал, что она не спит. Он не стал ничего говорить. Он просто прилег рядом, обнял ее.

Кто ему мстит? За что? Вот в чем состоял главный вопрос, вот в чем!

День четвертый, утро.

Церковь и адвокатская контора

– Она грешила и наказана за это людским судом… Но есть высший суд, Божий суд, и я делаю все возможное, чтобы моя заблудшая сестра это осознала. Чтобы душа ее очистилась от скверны!

Алексей смотрел на него и гадал: дурака валяет? Или впрямь ничего не понимает в душах? Его кузина была из тех людей, у которых нет ни совести (как это понимал Алексей), ни Бога (как это понимал священник). И, что самое интересное, она никогда не обретет ни того, ни другого, как ни назови! Разве можно этого не видеть? Он терялся в догадках.

Двоюродный брат нераскаявшейся грешницы был моложе ее. Высок, полноват, как мужчина – неинтересен. Кис достаточно хорошо изучил Ингу за время своего расследования и прекрасно знал, что ею в отношениях с мужчинами может руководить только секс или выгода. Все прочие категории, типа душа вкупе с совестью и Богом, отставить!

Сексуальный интерес в данном случае отметался. Оставалась выгода. Какая?

– Она не просила вас передать кому-нибудь записку или что-то устно, на словах?

– Моя сестра отказалась от мирской суеты… И мыслит только о воцерковлении!

Еще полчаса вопросов и ответов, где последующие такие же бессмысленные, как предыдущие. Стало быть, если этот парень, священник, не врет (а он не врал, Кис чувствовал), то Инга работает всего-навсего на «примерное поведение», лицом которого станет ее якобы проснувшаяся религиозность и с нею, разумеется, чистосердечное раскаяние, в надежде скостить предстоящий ей срок. Дамочка готовилась к суду, где ее «духовный отец», по уши влюбленный в эту грешницу (о чем он сам даже не догадывался!), станет голосом в ее пользу.

Алексей аккуратно намекнул – нет, разумеется, не на тайные влечения батюшки, а на тайные мотивы его подопечного «агнца». Просто жалко парня, она ведь его использует и выбросит, как делала со всеми…

В ответ он услышал, что в душе сыщика накопилось слишком много зла, отчего он так немилостиво относится к людям, и, чтобы увидеть истинный свет, он должен сначала сам очиститься от скверны…

Господь, куда же ты смотришь? Вот парень, якобы тобой просветленный, не догадывается, что он сам грешно влюблен в женщину! В редкостную и безнадежную дрянь, о чем он тоже не догадывается. Значит, ни в своей душе читать не умеет, ни в чужой. Но ведь, чтобы очищать и очищаться от грехов, нужно для начала их видеть, нет?

Ну да бог с ними. Или даже так: бог с ними. Пусть сами разбираются. А пока имеет смысл заглянуть к адвокату Инги. Адвокаты – люди циничные, и потому даже если правды сыщику не скажет, то хотя бы не соврет. Ни Алексею, ни себе.

…Он, конечно же, был о-о-очень занят. Он не мог принять Алексея Кисанова, частного детектива, о чем говорил ему на ходу в коридоре. Ему нужно ехать в прокуратуру, он торопится. «Запишитесь ко мне на прием, у меня через неделю, кажется, есть свободные часы…»

Кис взял его за ворот, заставил остановиться.

– Вы что себе позволяете?! – побледнел адвокат, полуобернувшись.

– У меня детей похитили, – немного ослабил хватку Кис. – Я человек цивилизованный, в Рэмбо не играю, но в зубы могу дать крепко, на радость твоему дантисту, – произнес он тихо. – Пять минут. Мне нужно пять минут.

– Хорошо-хорошо… – покрутил адвокат шеей в воротнике, ставшем тесным из-за хватки сыщика. – Пойдемте!

Они вернулись в кабинет, и адвокат даже любезно предложил Алексею кофе «или что-нибудь покрепче».

– Я уважаю ваше время, – любезно ответил Кис. – Не будем его терять. Вопрос у меня только один: с кем Инга общается через вас?

Адвокат начал пороть что-то насчет тайны клиента, но Алексей быстро напомнил ему о зубах и дантисте.

– Ни с кем, – сдался адвокат. – Точнее, она передала через меня несколько записок своим близким, но они ей не ответили!

И, уловив взгляд сыщика, который, как показалось адвокату, изучал челюсть, добавил с нажимом:

– Клянусь, это правда!

Как ни странно, но Алексей ему поверил. Дантист, должно быть, дорого обходится адвокату, и он почел за лучшее обойтись без лишних расходов…

Выходит, это не она «заказала» его детей! Это не она мстит Алексею…

День четвертый, вечер.

Метро «Речной Вокзал»

Тогда кто?! Кис терялся в догадках.

Но он не любил бесплодных потуг интеллекта и потому предпочел ухватиться за тот эфемерный кончик ниточки, который мог привести их от пацанов к информатору.

Они с Серегой и еще одним парнем из убойного отдела подтянулись к «театру военных действий», на котором потерпели вчера поражение, к пяти вечера: если вымогатель подцепил мальчишек на месте (что вероятней всего), значит, они там обычно собираются, начиная примерно с этого времени.

У каждого из сыщиков в кармане лежали портретики двух пацанов, которых запечатлела камера. И теперь они прохаживались, делая вид, что заинтересованы киосками и развалами, в надежде, что мальчишки тут появятся…

И они появились!

…Их сцапали аккуратно, незаметно. Причем не двоих, а сразу четверых! Потому что каждый из этих двоих, запечатлевшихся на камере, имел тут приятеля, обретавшегося рядом. Два раза по два приятеля – итого четыре хулиганишки. Отличный улов!

Мальчишки начали колоться еще в машинах. Плевать на протокол, Серега выуживал информацию на ходу – главное, добраться до инициатора этого фейерверка!

И в результате вырисовалась следующая картина: сначала мальчишек соблазнил похулиганить безногий инвалид в коляске, примерно за час до событий. А потом он им указал на другого мужика, с ногами, нормального. И уже тот давал инструкции мальчишкам, заверяя их, что если будут слушаться и точно исполнят его наказ, то их непременно по телику покажут!!

Что и говорить, по телику их вчера показали, в вечернем выпуске новостей. Их – не их, но хотя бы сотворенный ими бардак. Кто-то быстренько на мобильник заснял и телевидению продал, небось с выгодой… Так что пацаны свою «минуту славы» получили…

Несколько позже, уже в кабинете Сереги, пацаны вспомнили, что инвалид обронил имя «Васян», когда указал им на высокую сутулую фигуру: «Остальное вам расскажет Васян!»

После сих слов инвалид отъехал в своей коляске в сторонку – дело происходило на задах выхода из метро, – и дальше они не видели, куда он подевался. Они поступили в распоряжение этого, нормального, с ногами, Васяна. А он дал четкие инструкции, где встать, как действовать, и пиротехнику им выдал…

Инвалид! Инвалид крутился около дома Алексея – Серегин человек еще вчера доложил. И в той записи, что прошла по телевидению, тоже инвалид зафиксировался, хоть и мельком. Ее быстро запросили и уже получили и сейчас на Петровке готовят его портретик. Только где искать его, пока непонятно…

И где искать Васяна?

– Судя по тому, что он с толком выбрал самые безопасные виды пиротехники, он разбирается, а раз разбирается, то имеет с ней дело! – рассудил Кис. – В магазине, где продают эти пукалки, работает, например.

– Или он пришел в магазин, спросил, а ему продавец все объяснил, – мрачно заметил Серега.

– Возможно также, что он работает на заводе, который изготавливает их, – проигнорировал скепсис дружбана Алексей.

– И еще их через Интернет продают!

– Мы уже пришли к выводу, что наш «информатор» не владеет компом. А магазинов в городе вряд ли много. Еще меньше заводов. Приставь своих орлов, пусть позванивают. Имя «Василий» относительно редкое – по крайней мере, не так часто встречается, как «Серега», – усмехнулся Алексей.

– Или «Леха», – отпарировал дружбан. – Он мог прийти и выведать все у продавца, я же тебе сказал!

– Тогда пусть орлы спрашивают о покупателях, которые задавали такие вопросы! Если он покупатель, для нас это хреновый вариант, но хотя бы будем знать, чего ждать от поисков Васяна… А ты чего такой смурной?

– Ниче себе! Вчера лоханулись, сегодня хоть пацанов и отловили, так все равно толку нет…

– Жалко, я не помню точно, Саша часто цитирует фразу Пушкина… Там как-то так: ум человеческий не пророк, а просто угадчик, потому что он видит обычный ход вещей и делает из него выводы. Хорошая фраза, правда? Дальше там насчет провидения, не помню. Так вот, сам посуди: как мы могли предусмотреть такое? Когда ум видит обычный ход вещей и делает из него выводы? Обычный, Серега! А то, что пожилой мужик, который не владеет даже компьютером, мог устроить нам такой пиротехнический сеанс, – разве это обычный ход вещей?

– «Ну ладно, Вань, уговорил», – процитировал Серега известный анекдот в обмен на Пушкина, усмехнувшись. – Давай теперь по инвалиду. Возле твоего дома особую активность в расспросах проявил некий инвалид. Думаю, тот самый.

Кис согласно кивнул. Совпадение маловероятно.

– Скорей всего, он рядом живет. На коляске далеко не уедешь, – добавил Серега.

– Или такси заказал.

– Откуда у инвалида деньги на такси?

– Так они же на выкуп рассчитывали… Тогда вот еще работенка твоим орлам: прошерстить все таксопарки и частные компании – заказать он мог только большую машину, как ты понимаешь, фургончик какой-нибудь, да у которого задняя дверь открывается, что облегчит поиск. И по поликлиникам районным. Или где инвалиды на учете состоят? Если он «пешком» до дома добрался, то и впрямь недалеко должен жить… Серега, включись, а?

Серега встряхнулся, помотал головой, словно отгоняя от себя посторонние мысли (переживает неудачу, подумал Кис), и деловито взглянул на часы.

– В поликлиники уже не поспеем… Заводы тоже, скорее всего, заканчивают смену, вряд ли они по ночам работают, куда столько петард выпускать! А вот таксопарки и магазины должны еще успеть охватить… Мужики! – Серега вышел из кабинета и направился к сотрудникам отдавать распоряжения.

День пятый, утро.

Автосервис

С тех пор как он забрал свой чемодан от инвалида – тому уже два дня, – Роман осторожничал. Он вновь и вновь прогонял в уме ситуацию, перепроверяя себя: не допустил ли где ошибку?

Суета, о которой рассказала соседская девчонка, фотоаппарат, позаимствованный у нее дедом, комбинезоны, выложенные на диван, исчезнувшие у Ромы листки с распечатками о семье Кисанова – Касьяновой… Все это наводило на мысль – старички догадались о том, что детей он похитил!

Вопрос заключался в том, насколько это опасно. Ну, положим, сообщили они. И приехала милиция. Или даже сам Кисанов. И что дальше?

Составят фоторобот? А с чем его сравнивать?

Найдут отпечатки? Роман прошелся тряпочкой по разным поверхностям, но мог что-то и упустить. И ладно, найдут они отпечаток, а его с чем сравнивать?

Имя он назвал ненастоящее, место работы тоже. Паспорт алкаш у него ни разу не спросил, а если бы и спросил, то по месту регистрации Роман давно не живет! И «Вольво» свой он ставил предусмотрительно подальше от дома, чтобы никто не приметил от нечего делать его номеров.

И самое главное: если бы выпивохи сообщили о нем в милицию или сыщику, то его бы уже поджидала в квартире инвалида засада! Но его никто не поджидал, и он благополучно забрал свой чемодан! Выходило, что никуда старички не сообщили… Хотя зачем тогда фотки делали?

Ну да ладно. Главное, что никто Рому не ищет. Или ищут – но не найдут! Он обо всем позаботился, все отлично продумал, не хуже сыщика этого долбаного! Так что можно ничего не опасаться…

И все же, придя на работу, Роман спросил, не интересовался ли им кто. И пояснил: девчонка одна его изводит, влюбилась и продохнуть не дает!

Ему поверили. Он был красивым парнем, девчонки головы сворачивали, стоило ему только появиться в зоне их видимости. Так что мужики легко поверили и похлопывали по плечам, приговаривая, что будут начеку, и если кто начнет про Рому расспрашивать, то быстренько дадут от ворот поворот и Роме доложат: «Не дрейфь, Ромка!»

Он даже решил восстановить свой обычный, фиксированный, график работы, который много раз сбивался в последнее время из-за его затеи. Хотя в сбоях начальство легко пошло ему навстречу, он был ценным кадром, что и говорить: Рому требовали наиболее престижные и капризные клиенты, и с этим приходилось считаться даже директору. Кроме того, прошло всего два месяца после смерти мамы, мужики об этом знали и относились сочувственно. И если он объявлял, что не выйдет на работу или выйдет только в такое-то время на столько-то часов, ему никто не перечил. Главное, что со своими клиентами – с наиболее денежными клиентами! – Роман договаривался индивидуально, никого не подводил. Вот почему и имел поблажки…

С утра к нему заявилась Лана. Она снова непостижимым образом ухитрилась разбить правое зеркало, которое Рома менял всего две недели назад. Как обычно, она приехала со всем выводком своих собак в осенней гамме. Ирландский сеттер бросился к Роману, поставил лапы ему на плечи и облизал его лицо раньше, чем Роман успел отстраниться.

– Ну, будет тебе, Гульден!

– Как там дела с твоей девушкой? – поинтересовалась Лана.

– Нормально, – сдержанно отозвался Рома.

– Хм… Врешь?

– Нет, почему…

– Не знаю почему. Но ты врешь, Ромка.

Он не ответил, отвернулся к машине, рассматривая разбитое зеркало.

Лана его обошла, встала перед ним и согнутым пальцем подняла его подбородок, вынудив посмотреть на себя.

– Как человек, стоявший у истоков этой затеи и пожертвовавший Гульдена для ее успешного осуществления, имею я право знать, каковы плоды?

– Да все нормально! Сходили в кафе…

Он снова занялся зеркалом.

– И что? – не отставала Лана.

– Ну, поели.

– Рома, прекрати врать!

Лана подумала немножко. Парень провалился с треском, это ясно. Такой красавчик, прямо обидно, но при этом жутко зажат, скован, неповоротлив внутренне… С этим надо что-то делать, причем срочно, – иначе все кончится тем, что найдет он свой «причал» в объятиях какой-нибудь отвязной стервы, которая сумеет танком передавить его комплексы и привязать к себе цепью обручальных колец. И – пиши пропало. Он с этой цепи уже никогда не соскочит!

Конечно, Роман не ее клиент, но… Честное слово, жалко парня!

– Послушай, Рома. Мои консультации стоят очень дорого. Я знаю, что ты хорошо зарабатываешь, но мои расценки дороги даже для тебя. А я тебе предлагаю бесплатно помочь. В конце концов, не все же деньгами меряется… Ты хороший парень, Рома, но ты явно попал в «запиндю»…

Роман вскинул на нее удивленные глаза. Не ожидал он от Ланы подобных выражений!

– Это из Чехова, – усмехнулась она. – Цитата. В смысле «в западню»… Так вот. Отец тебя бросил, когда ты был совсем маленьким. Мама тебя не бросила формально, но, учитывая то, что ты мне рассказал, фактически она…

– Нет!

– Хорошо. Она тебя не бросила. Но все же она не могла тебе советовать, тебя направлять, с этим спорить трудно. Вот ты и вырос дикий совсем.

– И что дальше? – угрюмо спросил он.

– Ничего особенного. Девушка тебя просифонила, как пить дать. А ты теперь впал в тоску. И тебе не с кем ни поделиться, ни посоветоваться. Но я могу тебе помочь разобраться в этой ситуации и научить…

Роман смотрел на нее, будто взвешивал что-то.

А взвешивать ему было что.

Когда он все это придумал, все тщательно продумал, на него снизошла невероятная легкость. Роман был абсолютно уверен, что потом, когда отомстит, он избавится от груза, и жизнь его пойдет по-другому. По-новому пойдет, потому что сам он станет новым человеком!

Но груза отчего-то сделалось только больше, и новым человеком он не стал. Он в чем-то ошибся, но в чем?

И сейчас, под давлением Ланы, он решился ей поведать о том, что так болело внутри его, но иносказательно. Поведать о своей отвергнутой любви, но таким образом, чтобы Лана думала, что он рассказывает об обычной девушке.

Лана что-то еще говорила, убеждая его.

– Ну, хорошо, – произнес он.

– Ты делаешь мне одолжение?!

– Нет… Извините, Лана… Мне действительно нужен совет.

Он покраснел. Ему это так шло! Лана, искренне увлеченная собственной благотворительностью, в глубине души понимала, что если бы этот парень не был так чертовски хорош собой, то вовсе не факт, что ею овладело бы подобное бескорыстие!

– Я тебя слушаю, – произнесла она с интонацией «доброго доктора».

– Она… – пробормотал Рома, – она оказалась не таким человеком, как я представлял…

– В этом ее трудно обвинить, согласись. Это ведь ты ее представлял. И ошибся в ней ты.

– Она не поняла меня…

– Или ты не сумел ей объяснить себя?

– Нет, я все сказал прямо!

Лана мгновенно представила себе сцену, как Рома, мучаясь, произносит признание в любви, которое для него тем дороже, тем весомее, чем труднее ему далось, и в ответ ждет награды в виде ее взаимности.

«Как все запущено у этого мальчика…» – с сожалением подумала она.

– Хорошо… И что же?

– Она меня не любит. И не хочет меня видеть.

– Бывает, – ответила она ему с легкой прохладцей: такого примитива она все же не ожидала. – Никто не обязан тебя любить, Рома. Это дело добровольное.

– Я знаю, – ответил он. – Но все-таки она же должна нести какую-то ответственность за… За то, что… Есть такая поговорка: «Ты в ответе за тех, кого приручил».

– Во-первых, это не поговорка, а цитата из Сент-Экзюпери. Во-вторых, объясни мне, чем она успела тебя приручить, чтобы быть за тебя в ответе?

– Она…

Роман не нашел слов и умолк.

– Она с тобой заигрывала? – Лана решила все же довести до конца начатое дело психологической помощи.

– Да.

– Как? Строила глазки, кокетничала?

Роман почувствовал, что сейчас он, кажется, в самом деле попал в «запиндю»: иносказательно рассказать не получалось, приходилось врать, выкручиваться…

– Да…

– Скажи, Ромка, ты замечал, что я с тобой кокетничаю и строю тебе глазки?

Он снова покраснел. Ну, какой он все-таки милашка!

– Надеюсь, ты при этом не думаешь, что я в тебя влюблена?

Он удивился.

– Конечно, нет!

– И ты не станешь мне предъявлять за это счет? Не скажешь, что я тебя своим кокетством приручила и теперь тебе что-то должна?

Он помотал головой.

Уже легче.

Лане хотелось – поскольку она не знала сути разногласий Романа с его девушкой, но интуитивно чувствовала, что проблема в нем, и только в нем! – ей хотелось обратить его внимание на ту часть отношений, в которой помещалась его личная ответственность. Потому что, строго говоря, спрашивать за неудачи можно только с себя, – с себя и ни с кого больше. В этом, в строгом спросе с себя, залог будущих удач!

Казалось бы, это настолько очевидно, на самой поверхности лежит, и Лана никак не могла понять, отчего люди не могут додуматься до этой мысли сами, отчего не умеют выбрать правильную позицию в жизни, разумную точку зрения и подход. Ведь все так просто: если несовершенен ты, то над собой можно работать! Есть куда двигаться, есть чего добиваться! Если же несовершенен мир, то все, «запиндя». Мир не исправишь.

Как говорил кто-то мудрый: «Ты не можешь изменить мир? Измени свое отношение к нему!»

Тем не менее перевести стрелки в сознании обычно бывало очень трудно. Людям куда больше нравится перекладывать ответственность за неудачи в отношениях на других. Другие плохие и виноватые, а мы хорошие и несчастные, нас нужно пожалеть.

«Несчастность», без всякого сомнения, придавала Роману оттенок исключительности в собственных глазах, ставила его в оппозицию миру – эдакая модификация романтического героя: «И скучно, и грустно, и некому руку подать». В общем-то подростки часто увлекаются такой позой, вопрос лишь в том, удастся ли им со временем от нее отказаться, или они так и останутся с этим ущербным самосознанием…

Лане не хотелось, чтобы Роман остался ущербным.

Проблема, однако, в том, что вытравить из него эту тягу к «несчастности» можно только многими терпеливыми сеансами, а Лана уже давно не практиковала общую психологию, занимаясь более прикладным и доходным ее применением в области сексуальных отношений, и время ее было расписано на полгода вперед. Да и стоило оно действительно очень дорого, ее время. А один разговор за сменой зеркала вряд ли чему-нибудь послужит…

Ну да ладно, начала уже.

– Значит, ты ее любишь. А она тебя нет. И ты находишь, что ее можно винить в отсутствии ответных чувств?

– Конечно! – удивился Роман. – Ведь я ее люблю!

– Этого мало, Рома, – мягко ответила Лана, проклиная свою участливость.

– А что еще надо?!

Что-еще-надо? Какой простой, какой трудный вопрос… Для ответа на него не хватит жизни.

Или денег, чтобы оплатить ее сеансы.

– Ты ведь не на базаре, где отдал свои рубли, а торговец обязан отдать тебе за них товар. Любовь к себе нужно вызывать… Быть таким, чтобы тебя хотелось любить!

– И как это сделать?

– Долго объяснять… Лучше расскажи мне подробнее, как проходили ваши прогулки, как вы сходили в кафе, о чем говорили. Отношения состоят из подробностей, Рома! Нужно девушку к себе расположить, стать для нее интересным. Нельзя ее обидеть неосторожным словом. Если ты опишешь мне все в деталях, я смогу тебе подсказать, где ты допустил ошибку.

Роман, сдвинув темные брови, занялся ее зеркалом – отвинтил разбитое, привинтил новое… И все это молча.

Все-таки он чертовски хорош, этот парень! Блондин с темными бровями и ресницами, Печорин, и только! Лана с трудом подавила желание запустить пальцы в его светлые кудрявые волосы.

– Я хочу ей отомстить, – вдруг произнес он.

– Зачем?!

Час от часу не легче! Кажется, Лана недооценила степень запущенности самосознания этого мальчика.

Роман не ответил.

– Месть – это способ сказать, как тебе больно. Это способ показать: мне вот так было больно, как сейчас тебе! Ты этого хочешь добиться, Роман?

Он посмотрел на Лану с легким удивлением: как точно она сказала, просто будто внутри его сидела и подсматривала его чувства и мысли!

Он кивнул.

– Скажи, ты хочешь, чтобы она вернулась?

– Она не вернется.

– Я не спрашиваю тебя, какова вероятность ее возвращения… И, к слову, такая вероятность всегда существует… Я спрашиваю, хочешь ли ты этого!

– Не знаю. Нет.

– Опять врешь.

– Не вру!

– Ты не мне врешь, а себе.

– Нет!

Парень стал совсем мрачным, но Лане не привыкать. У ее клиентов часто становились мрачными лица, когда им, ведомым ее вопросами, вдруг открывалось собственное недомыслие и нечестность с собой, подмена понятий, сублимация одних желаний в другие… Все те игры, которые человеческое подсознание угодливо устраивает ради нашего самолюбия, нашего эго.

– Ладно, пусть «нет». Но все же ты имей в виду: после акта мести уже ничего исправить нельзя. Возвращение станет невозможно, это сжигание мостов. Поэтому, если ты все же сам себе ответишь на мой вопрос «да», то помни, что существуют более цивилизованные методы. Пойди поговори. Объясни, чем тебе сделали больно, почему.

– Я не буду унижаться!

Лана подняла глаза к небу. Отчего красивые люди нам кажутся непременно умными? Или хотя бы неглупыми? Она в очередной раз попалась, хотя прекрасно и давно знала, что гармония черт не гарантирует гармонии души!

– Это не унижение, – терпеливо ответила она. – Это способ рассказать ей о себе, о своем «я». Я не обещаю, что ты эту девушку вернешь, но такой шанс всегда есть. Уже хотя бы потому, что ты поступишь по-человечески. Она это оценит, если не глупа… Вы сможете хотя бы остаться друзьями!

– А если нет?

– Если не оценит, значит, она глупа. А зачем тебе дура?

Кажется, Лане удалось вызвать у него слабое подобие улыбки.

Новое зеркало давно стояло на месте. Лана взглянула на часики.

– У меня встреча, надо ехать в кабинет. Обещай мне поразмыслить над тем, что я сказала!

Она посмотрела ему в глаза, и он неуверенно кивнул.

– Кстати, а как ты мстить собрался? – спросила Лана, запуская свою собачью компанию в машину.

– Я еще не придумал.

– Надеюсь, ты не намереваешься ее задушить, как Отелло! – засмеялась она, садясь за руль.

– Не намереваюсь.

– Лучше сделай так, как я тебя сказала.

– Я подумаю.

Лана высунулась из дверцы и посмотрела вверх, на его красивое лицо. Оно ничего особенного не выражало, но Лана почувствовала, что попала в цель. Он действительно подумает!

Как это, собственно, всегда бывало с ее клиентами.

День пятый, утро – полдень.

Дом Николая Петровича

Пошел уже пятый день с тех пор, как детей похитили. Алексей старался не задавать себе вопроса, живы ли они. Просто надеялся.

Ну, и еще была мыслишка: если это месть (а это месть!) и если бы похититель детей… убил… То он бы сообщил об этом, он довел бы до сведения своего заклятого врага Кисанова, как он осуществил свою месть!..

И, раз этого до сих пор не случилось, то… Смысл мести, видимо, в том, чтобы заставить их с Александрой страдать, в том числе и от неизвестности… Такой посыл: я страдал из-за тебя, сыщик, теперь пострадай ты!..

Что ж, надо признать, ему это удалось. Саша, та радикально впала в молчание. Спать могла только со снотворным, и то недолго. Просыпалась, вставала, ходила как тень своей тени, не расставаясь с плюшевыми медвежатами…

Что доставляло Алексею двойное страдание. И при этом он все никак не мог понять: кто?

Кто, за что его – их – так наказал? Какое послание кроется в этом похищении?

А оно там было, Алексей чувствовал, было!

И не мог его расшифровать…

Он рано встал, тоже плохо спал. Закурил натощак, чего не делал даже тогда, когда еще курил. Он бросил с огромным трудом, когда родились дети, но сейчас…

Сейчас он курил натощак.

Не хотелось ни есть, ни пить, вообще ничего не хотелось. Мир лишился вкуса, запаха и цвета, как оттепельная слякоть, царившая за окном.

И снова перебирал в уме всех вероятных и даже маловероятных кандидатов в «мстители». И не находил их.

С другой стороны, мстительность – это определенное отклонение. Ну ладно, в пылу обиды, тут как раз все понятно, но месть спустя время, тщательно вынашиваемый план, – это уже сдвиг по фазе. А здесь Кис не был силен.

Как-то Александра ему сказала: «Ты нормальный, Алеша!»

Он тогда даже немножко обиделся. И Саша ему ответила: «Ты что, Алеша, это же и есть комплимент! Комплиментище даже! Ведь это только слово такое: норма, нормальный. Вроде эталона или сверхточного гринвичского времени. Все же остальные часы в мире непременно отстают или спешат, все линейки в мире страдают лишними или недостающими миллиметрами… Норма – это идеал! А идеал недостижим. Так что ты идеальный мужчина, Алеша. Очень редкий».

Помнится, Кис тогда удивился ее парадоксальному ходу мысли (Александра на это мастерица!) и даже смутился, но принял ее комплимент без лишнего ханжества. Он чувствовал, что так оно и есть. «Идеальный» он или нет, но нормальный, это точно.

Хотя иногда «нормальность» играла с ним злую шутку, ставя пределы его пониманию психологии преступника. И сейчас он не знал, совсем не знал, в какую сторону устремить свой взгляд, куда направить свои мысль и стопы…

К счастью, зазвонил телефон. Серега:

– Мы нашли такси, которое отвозило инвалида от «Речного вокзала» вскоре после взрывов! Правда, с параллельной улицы, но других инвалидов в колясках в тот день у таксистов не было в данном районе. Так что это наш! Водила уже едет к нам, подтягивайся, Кис!

Наконец-то! Наконец наметился хоть какой-то просвет!

…Таксист посмотрел на фотографии инвалида, сделанные из кадров той видеозаписи, что прошла в новостях, и кивнул: «Похож».

Высадил он инвалида у жилого дома в районе «Красных Ворот» – таксист на номер здания внимания не обратил, ему чего! Сказали: «К этому дому», он и подрулил. Но вызвался показать: зрительная память у него хорошая, он помнил место.

Кис с ним поехал один: Серега анализировал информацию с заводов, выпускающих пиротехнику, и из магазинов, ее продающих.

Ехали они минут сорок пять, из-за пробок. Наконец таксист указал на дом, у которого высадил инвалида, и укатил по своим делам. Алексей тут же, с мобильника, передал адрес Сереге.

– Поскольку старики-разбойники показали себя людьми предусмотрительными, то вряд ли это его дом. Высадился у какого-то плюс-минус соседнего, – произнес он.

– Океюшки, – отозвался Серега. – Сейчас сделаем запрос по инвалидам данного квартала!

Кис решил остаться на месте в ожидании информации от Сереги. Инвалид живет где-то здесь, в окрестных домах, и они его найдут. Рано или поздно!

Но лучше, конечно, рано. Поэтому Кис принялся задавать вопросы местному населению, выбирая в основном женщин, а среди них тех, кто имел возможность часто бывать на улице: мамаш с колясками, собачников, консьержек, вышедших подышать оттепельным воздухом и потрепаться с коллегами из соседних подъездов.

Мало-помалу, от разговора к разговору, сыщик добрался и до дома, в котором обитал инвалид. Оставалось только узнать его подъезд и квартиру.

Он снова окинул зорким взглядом аборигенов, намечая очередную жертву, способную удовлетворить его информационные потребности.

И в этот момент позвонил Серега.

– Я уже нашел дом, – дело только за квартирой, – сказал Кис.

– Второй подъезд, квартира шестьдесят один, – сказал Серега. – Я тоже выезжаю!

…Никогда еще Колян не чувствовал себя таким несчастным. Может, потому, что никогда еще не претендовал на большее, чем давала ему жизнь. Всегда довольствовался тем, что было… Оттого и жил спокойно, наверное?

А тут вдруг раздразнился мечтами. О том, чего у него нет. Словно жизнь поманила его пальчиком, сладко кивая и нашептывая: «Машинка, машшиинка!»

Да не жизнь, при чем тут она! Васян, Васька, подлец! Поманил его этой мечтой! Заверил, что она у них в руках!

А в руках у них образовался пшик.

И машинки у Коляна уже не будет. Никогда…

Впрочем, эти сожаления показались ему вскоре ерундовыми. Совсем не трагическими, как он думал еще вчера вечером и сегодня ранним утром, в которое его подняла из кровати мысль – или сон? – о машинке. Потому что ближе к одиннадцати в дверь позвонили, и когда он эту самую дверь открыл, то сразу получил такой удар в челюсть, что все мысли о машинке разом вылетели из черепушки.

Коляска выручила, чуток самортизировала, откатилась назад… А то бы Коляну ни в жисть с докторами не расплатиться!

– Над инвалидом-то легко силу демонстрировать, да? – попытался он высказать обиду.

Вошедший в его квартиру человек приблизился вплотную к его креслу, уставился Коляну в самые глаза и процедил с тихой ненавистью:

– На чужой беде наживаться – так можно? А в зубы за это дать нельзя? Ты сразу убогий и безногий, лежачего не бьют, так, по-твоему?!

Колян молчал. Он понял, что за человек к нему пришел. По фотографии с Митькиных «копий» узнал…

Машинка-а-а!

Машинка.

Стыдоба-то какая… За машину две жизни детские продал… Господи, да неужто так и есть: продал, как Иуда последний?!

Он даже не знал, что сказать. Но человек стоял совсем близко, и глаза его жгли.

– Бес попутал, – произнес Колян. – Бес…

Кис ненавидел подобные уловки. Перекладывание ответственности с себя на беса или на кого угодно. Ему жгуче хотелось снова ударить этого человека. И не раз. Бить его долго, до усталости в кулаках, каждым коротким ударом выражая суть тех слов, которые он имел ему сказать.

Но инвалида он бить не мог.

– Тебя как звать? – спросил он, шумно выдохнув и стукнув правым кулаком в свою левую ладонь.

– Николаем… Петровичем…

– Бес, значит, тебя попутал?

– Бес, – живо закивал Колян, которого такая версия устроила бы вполне.

– Скажи, Николай Петрович, а совести у тебя нет?

– Ну как же… – немного осмелел Колян, в надежде, что его больше не собираются бить. – Есть!

– Тогда при чем тут бес?

Петрович задумался. Но так и не понял, ни при чем тут бес, ни даже о чем его человек спрашивал.

Алексей тоже задумался. О связи добра с интеллектом. Доброта без интеллекта вечно оборачивается злом. Зло без ин… Ну, зло, оно и есть зло. С этим все понятно. Как любит говорить Серега: «От хитрости ума не прибавляется». А вот с добром куда сложнее. Глупость его перерождает. По глупости, по недомыслию, добро кормит своей энергией зло, поступая в полнейшее его распоряжение…

Впрочем, не беседовать же об этом с Николаем Петровичем, опасливо подобравшимся в своем инвалидном кресле.

– Расслабься, Петрович. Бить тебя не буду, если правду скажешь. Ты участвовал намедни в фейерверках на «Речном»… Это не вопрос, не тщись, ответ я знаю. Там еще другой человек был: вы вместе это затеяли! Мальчишек подговорили, они вам службу сослужили… Так?

– Так, – подтвердил убитый внезапно проснувшимся чувством вины Колян.

– Но затеяли вы это… Как его, бишь, приятеля твоего?

– Васян…

– Ага, Васян, точно. Так вот, с Васяном вы это затеяли, потому что хотели деньги в обмен на информацию получить, верно?

– Верно… Хотели…

– Вот я и пришел узнать, что за информация у вас такая. Дети – мои, Николай Петрович. Это у меня двух малышей похитили. Поэтому, если ты не дрянь последняя…

Он не был дрянью! Это неправда, Колян никогда не был дрянью!

– Я не хотел… Это случайно! Вернее, просто не подумал… Бес попу… Да нет, это все Васян!!! Когда мы поняли, что жилец…

– Мне глубоко по фигу, кто именно виноват, Петрович. Ты меня внимательно слушай, ладно? А то… Кулак-то мой при мне, сечешь?

– Секу…

– Тогда ты мне не про виноватых рассказывай, а что за информация у вас такая. И поподробней!

…К тому моменту, когда подтянулся Серега, Кис знал уже практически все то, что сумел рассказать инвалид.

– Как это, Николай Петрович? Вы не заглянули в паспорт жильца? – поразился Серега.

– Ну… А чего… Сказал, что Митей звать… Поповым…

– А в паспорт-то, в него же надо было посмотреть? – Серега не мог понять подобную халатность квартиросдатчика.

Алексей немного охладил его пыл.

– Когда деньги ложатся на стол, мало кто думает о проверке документов… – сказал он. – Да и стесняются люди.

– Мать вашу, – ответил Серега. – Во народ у нас… Так тачка у него, как я понял, вовсе не «РАВ-4»?

– «Вольво», – ответил ему Кис. – Модель S40.

– Номера?

– Я не видел, – виновато произнес инвалид. – Это с его слов, с Митиных… Я вообще-то редко из дома выхожу. Может, Васян запомнил? Или кто из соседей?

– У Васяна спросим, – ответил Серега, – как только его доставят на Петровку. А по соседям пойдет Паша. – Он кивнул одному из приехавших с ним сотрудников. – Где машину парковал жилец?

– Не знаю… Говорю ж, из дома редко выхожу…

– Паша, – распорядился Серега, – в первую очередь нужно искать тех, кто тут воюет за местечко. Пока потолкаются, встраиваясь в свободный пятачок, глядишь, и номерок проклятой впередистоящей тачки запомнился сам собой, так бывает… Этих придется ближе к вечеру обходить, когда с работы начнут подтягиваться. А пока расспрашивай всех подряд, заодно список тех, у кого тут машины есть, составь. Если карта сразу не ляжет, вечером пойдешь с Саней и Колей, втроем поживее дело пойдет… А мы пока по базе данных поищем. – Серега отошел в сторонку, набирая номер. – Если жилец этот в самом деле Дмитрий Попов, то найдется «Вольво» очень даже быстро…

«Если», – подумал Кис.

Они с дружбаном разделились – на этом настоял Алексей. Нельзя терять ни минуты. Со всеми этими «если» им обязательно нужно нарыть еще что-нибудь, еще зацепки, еще информацию, способную привести их к похитителю!

Серега, распорядившись о задержании Васяна, отправился в его квартиру, а Кис пошел во двор. Он надеялся отыскать собачников, которые могли бы ему сказать чуть больше о пареньке, задумавшем похитить их с Сашей детей. Мало ли, вдруг Степан, оказавшийся Митей («если»!), проговорился о чем-то? Фразу обронил неосторожную или словечко, мало ли…

Двое из приехавших с Серегой людей остались в квартире инвалида: осматривать комнату, где еще недавно жил Митя, искать отпечатки или какую-нибудь мелочь, которая могла бы навести на его след. Паша отправился опрашивать соседей, Кис на улицу, а Серега двумя этажами ниже, к Васяну.

Двумя этажами ниже дверь Сереге открыла хорошенькая девочка лет шестнадцати. Глаза у нее были необыкновенного фиолетового цвета, Серега просто поразился. А выражение их – распутным.

Серега, в силу опыта – личного и профессионального, – давно знал, что распутные глазки малолеток (равно как и «многолеток») обещали не столько доступ в райские кущи наслаждения, сколько попадание в капкан их отнюдь не сексуальной заинтересованности. Это были маленькие или большие охотницы за мужчинами и меньше всего за их телами. Как ни удивительно, но большинство таких «распутниц» оказывались вообще фригидными, и их отработанный взгляд, как и сладко складываемые губки, служил крючком для привлечения денежных болванов. Или просто ради самоутверждения. А чаще всего ради обеих целей.

Девочку звали Леной. Дома находилась также ее бабушка, но с ней Серега быстро управился, выдворив ее из комнаты Лены с помощью своего удостоверения и слов «в интересах следствия», как только понял, что та никакой важной информацией не располагает. А вот Лена располагала ею! Она сама призналась, что видела Митю позавчера!

– И о чем вы говорили с ним?

Лена дернула плечиком.

– Это такой разговор… – Девочка потупила глазки, очень фальшиво… – Я не могу вам сказать. Это как бы конфендинциально! – произнесла она, сделав сразу несколько ошибок в слове.

– У тебя с ним какие-то отношения?

– Как сказать… – интриговала Лена, смущенно-кокетливо наклонив головку, стреляя из-под бровей фиолетовыми глазками. – В общем…

Ей нравилась мысль, что кто-то предположит, что у нее с Митей, таким красивым и богатым парнем, имеются отношения.

– Это как бы моя личная жизнь! – вскинула она гордо головку.

Мужчина, который сидел напротив нее, был тоже красив. Не так, как Митя, иначе, но все же. Светлые волосы, коротко стриженные, и серые глаза, смотревшие ласково и в то же время будто смеясь. Конечно, ему уже сколько-то за тридцать, – никак не меньше! – и он, конечно, не богат, раз мент, но он был красив, от него веяло опытностью и уверенностью в себе, и оттого Лене не терпелось проверить на нем свои чары.

Она скрестила ноги, приняв независимую и изящную – так ей казалось – позу.

– Трусы на тебе есть? – вдруг грубо осведомился красавчик-мент.

– Я вас не понимаю! – вспыхнула Лена. – На что вы как бы намекаете?!

– Не строй из себя Шарон Стоун, малышка. – Серега называл «малышками» едва ли не всех женщин, включая тех, с которыми имел личные отношения: это избавляло его от необходимости запоминать имена. – Это с хлопчиками из твоей школы прокатит, а я, если ты не заметила, большой дяденька. И мне твои примочки по барабану, Лолита. Если ты еще не въехала, так поясняю: ты находишься на допросе. И обязана мне говорить все, что знаешь. Иначе я тебя привлеку к уголовной ответственности за сокрытие важной для следствия информации, поняла?!

Лена уставилась на него в упор, в глазах ее стали копиться слезы. Обиделась, ишь ты!

Слезы скользнули на щеки, а в глазах… В них произошло что-то странное. Лена прижала руки к векам, а затем сделала какое-то неуловимое движение, и глаза ее из фиолетовых превратились в серые.

– Ты линзы носишь, что ли?

Лена только обиженно всхлипнула. Поплывшие на слезах линзы лежали на ее ладони.

– Ну, давай, малышка, рассказывай, – смягчился Серега. – О чем разговор был с соседом?

…Собачников оказалось мало во дворе. Видимо, неурочный час. У Алексея собака была только в детстве – его образ жизни не позволял завести животное, – но он помнил смутно, что их выгуливают с утра, а потом вечером… Некоторых еще и днем. Но сейчас только перевалило за полдень: ни утро, ни день.

И все же он приметил две фигуры – ведь некоторые собачники не столько «скотинку» выгуливают, сколько выгуливаются сами! – и подошел с расспросами.

Как оказалось, ирландского сеттера по кличке Пенс тут приметили. Но хозяин выгуливал его рано утром, перед работой, после чего пес запрыгивал в машину и уезжал вместе с авто – и собаковладельцем. По вечерам парень появлялся поздно и нерегулярно: коль скоро собаку он возил с собой, то пес свои дела справлял где-то в других местах, надо думать…

Самой же ценной информацией оказалась следующая: в доме живет еще один ирландский сеттер, хозяйку его звать Валентина Степановна, из сорок второй квартиры, и была она замечена в беседах с тем самым парнем, хозяином Пенса…

На счастье Киса, Валентина Степановна оказалась дома. Полгода назад она вышла на пенсию и тяготилась неожиданным одиночеством. Может, потому и гуляла со своим сеттером подолгу, беседуя то с одним, то с другим собачником: иллюзия общения, которого ей недоставало.

Она предложила детективу чай с халвой и баранками, на что тот охотно согласился: отчасти ради «атмосферы», отчасти оттого, что ничего с утра не ел, и сейчас голод довольно жестоко давал себя знать. Он предупредил Серегу по телефону о своем местонахождении и уселся за столик на кухне, покрытый красной клеенкой в сердечках…

…Девчонка знала о Мите немного, да и видела его всего один раз. Описание совпадало со всеми прочими, начиная с данного Александрой: брюнет, глаза карие, красив, высок. В общем, информация пшик и пустяк. Разве только ее рассказ о чемодане подтвердил их с Кисом предположение: парень отсюда сделал ноги, и засаду тут устраивать бессмысленно – он не вернется.

Серега поднялся к инвалиду. Не успел он позвонить, как тот сразу открыл, будто тревожно поджидал под дверью.

– Закончили, мужики? – обратился Серега к своим сотрудникам.

– В общем, да. Отпечатки есть, сняли, а больше ничего не нашли.

– Ну что, Николай Петрович, собирайтесь. Сейчас на Петровку поедем.

– Вы меня арестовываете?!

– А вы как думали? У вас тут грехов целый букетик, сразу по нескольким статьям. Ну, нарушение общественного порядка – это так, пустячок, тем более что вы никого со своим приятелем не покалечили, а вот укрывательство особо тяжкого преступления на пару лет может потянуть.

– Особо тяжкого?! На пару лет?!

– А как же, голуба! Речь ведь о похищении детей идет, к тому же грудных, к тому же их двое! Особо тяжкое и есть. А вы занимались укрывательством этого преступления из корыстных побуждений!

Николай Петрович поник головой. Серега не сводил с него своих серых глаз, которым всегда было присуще ласковое выражение, вводившее в заблуждение как женщин, так и мужчин.

– Вы мне объясните, дураку, – произнес он, – я столько лет в угро, а все никак в толк взять не могу: когда вы дело это затевали, то об уголовной ответственности не подумали?

– Машину я хотел купить…

– Да это понятно, кто же не хочет! Один машину, другой квартиру, третий виллу на море. Я же не про то спрашиваю!

Серега подождал ответа.

– Что молчите, Николай Петрович? Вопрос я трудный задал?

– Нет.

– «Нет» – не трудный вопрос или «нет» – не подумали?

– Не подумал…

– Что же, ни разу? Даже не мелькнуло в голове? Ну, где-нибудь на задворках мозга?

– Нет… – совсем тихо ответил инвалид.

– Чудеса, – качнул головой Серега. – Просто чудеса! Мозг есть, а думать не думает!

Он прошел на кухню, инвалид прикатил за ним вслед.

– Васян сказал…

Инвалид запнулся.

– Ну-ну, продолжайте!

Тон мента был вежливым, но каким-то обжигающе-ледяным. Николаю Петровичу было трудно отвечать, потому что чувствовал он, что ни ответь, а все плохо…

– …что нас не поймают, – убитым голосом закончил он.

– То есть вы решили, что хитрее всех. Всех обдурите, вокруг пальца обведете. Так, что ли?

– Я не знаю…

– Да что же тут знать? Конечно, решили. Только хитрость ума не прибавляет. Вот отчего вы сейчас поедете не машину выбирать, а в КПЗ сидеть, Николай Петрович…

Инвалид молчал. Он теперь сам не понимал, как же так вышло, что они не подумали!

Мент смотрел на него своими беспощадными ласковыми глазами, у Коляна даже мелькнула мысль, что пусть уж скорее в кутузку, только чтобы выйти из-под прицела этих глаз.

Но мент не собирался прекращать эту пытку.

– Ну да ладно, мозги вырубились, бывает. А тут что-нибудь у вас есть? – Он постучал указательным пальцем по груди. – Дети ведь в руках похитителя находятся! Неизвестно еще, что он с ними сделает! Если не сделал… Вы вот рассказывали, что женские штучки у вашего Мити в чемодане водились: косметика, краска для волос. А вдруг он педофил? Вы знаете, что это такое?

– Телевизор смотрю, грамотный… Да не сделает он им ничего! Он ведь их ради денег похитил! И потом, Митька добрый малый! Не злой. Он мне моторчик к креслу приделал…

– Так добрый или не злой? Такой же добрый, как вы, Николай Петрович? Или такой же не злой?

– Что вы меня допрашиваете, не знаю я!

– Так потому и допрашиваю, что я тоже не знаю. Никак понять не могу. Вот вы рассказали, как догадались, что Митя детей похитил. Очень сообразительный вы человек, должен я признать. То есть не дурак вроде бы. А о последствиях своей затеи не подумали! Выходит, дурак. И о детях не подумали. Выходит, подлец. Что скажете?

Инвалид молчал. От этого разговора ему было еще хуже, чем от зуботычины, которой наградил его другой мент, или он не мент… Отец тех двойняшек, в общем.

Этот же мент сидел напротив и смотрел на инвалида без всякой злости, но от слов его становилось столь очевидно, что Колян дурак и подлец, что ему выть хотелось.

– Видите ли, Николай Петрович, требование выкупа до сих пор к родителям не поступило… Вот в чем фокус. Так что цели у него другие, у вашего «доброго малого»… Кроме педофилов, знаете, есть еще садисты. Замучает ребенка, а потом вам ножку пришлет по почте. Или головку отрезанную. И «спасибо» припишет за то, что вы ему помогли.

– Арестовывайте! – Инвалид больше не мог это слушать. – Арестовывайте меня! Заслужил!

Серега поднялся во весь рост.

– А вы о машине, значит, думали, Николай Петрович…

Он замер на какую-то долю секунды, и Колян подумал: «Сейчас будет бить».

Но мент помолчал, глядя с брезгливостью на инвалида, а затем плюнул в него. Повернулся и ушел.

Пора было Сереге возвращаться на Петровку, куда вот-вот подвезут второго удалого старика-разбойника, Васяна. А Петровичем его парни займутся…

…Валентина Степановна оказалась женщиной словоохотливой, это, безусловно, было бы весьма кстати, знай она о Мите хоть что-нибудь стоящее. Но ничего стоящего, похоже, она не знала. Ну, упомянул как-то Митя о своем неблагополучном детстве, – так об этом он и Александре говорил! Правда, еще он обронил в беседах с Валентиной Степановной, что в машинах хорошо разбирается, любую может починить. Но сколько таких умельцев в Москве? Каждый десятый?

Сделать отсюда вывод, что Степа-Митя работает с автомобилями? В автосервисе? Маловато оснований для такого вывода…

Алексей еще поспрашивал наугад, толком не представляя, о чем спросить. Но он прекрасно понимал: Валентина Степановна еще меньше его знает, что может оказаться ценным в ее нескольких беседах с Митей. Тем не менее шанс на полезную информацию, которая могла бы проскочить в ее словах, все же имелся. По той простой причине, что она не входила в число людей, на коих были направлены основные усилия по конспирации Степы-Мити, отчего он мог в разговорах с хозяйкой сеттера, наблюдая игру собак, расслабиться и обронить лишнюю детальку…

Но пока она рассказывала, что Митя иногда звал свою собаку Пылесос, а это Кис уже знал.

…Все же стоило еще раз подумать над способностью Мити починить «любую машину». Студентом он не был, Александра уверена. Значит, работал. И, разумеется, не в охране у какого-то богатея, как он говорил своему хозяину, Николаю Петровичу! Слишком легко менял рабочее время, слишком легко брал отгулы, к тому же на работу ездил с собакой и отнюдь не в костюме! Какая, к черту, «охрана»?

Костюм ладно, мало ли, но все остальное никак не прокатит, никак!

Однако ж при этом он довольно прилично зарабатывал. Относительно, разумеется, прилично для молодого парня без образования… Одежда хорошая, как сказала Саша; инвалиду он четыреста долларов платил в месяц (а ведь где-то еще жил и за то жилье тоже платил!), но, главное, «Вольво S40». Подержанная такая стоит тысяч десять долларов примерно, не меньше! Кому деньги небольшие – они с Александрой, к примеру, больше полумиллиона долларов за новую квартиру отдали с год назад, хоть и с трудом, – а кому и весьма немалые. Парень девятнадцати-двадцати лет, мать умерла от алкоголизма, отец его бросил…

Он эти деньги мог только сам заработать. Своими руками или своей головой, но сам! И в таком раскладе деньги эти совсем не маленькие.

Да, почему бы ему не работать в автосервисе? Чаевые там дают неплохие, особенно если клиенты на иномарках приезжают… И свой «Вольво» он мог подешевле купить, с поломками или с большим пробегом, а в автосервисе починить, довести до ума, вылизать…

Существовала еще вероятность, что он трудится в криминальном бизнесе краденых машин – разбирает и собирает угнанные тачки. Но Александра бы учуяла криминального человека. В на ее чутье можно положиться.

Значит, автосервис. Искать его по точкам обслуживания автомобилей придется долго, особенно если имя фальшивое, а оно фальшивое, Алексей не сомневался! Слишком предусмотрителен был парень. Тщательно подготовился, продуманно. И такой промашки, как назвать свое настоящее имя, не допустил бы.

Да, станции технического обслуживания автомобилей – это хоть какая-то ниточка. Если с номерами его «Вольво» ничего не выйдет, нужно будет попробовать за нее потянуть!

– …такие необычные! Я бы так, может, и не вспомнила, а вот на вас поглядела и вспомнила! – договаривала какую-то фразу Валентина Степановна, и Алексей поймал себя на том, что погрузился в свои мысли, отвлекся.

Надо ее слушать повнимательнее. Он именно для того тут чаи распивает!

– Извините, задумался, – проговорил он. – Что вы вспомнили, Валентина Степановна?

– Глаза, – охотно повторила женщина. – Немного разного цвета. Такие редко встречаются, правда? Хотя…

Алексей поднял палец, словно призывая ее к молчанию.

Все свидетели утверждали, что у Степана карие глаза! И что он шатен! При этом в чемодане у него лежала, по словам инвалида, упаковка с краской для волос «шатен». Зачем человеку краска «шатен», если он сам шатен? Нонсенс! Значит, он на самом деле русый или рыжий и волосы красил.

Волосы красил, а глаза прятал. Под линзами. Как та фиолетовоокая соседская девочка, о которой ему наскоро рассказал Серега.

Стало быть, сейчас перед Алексеем находится единственный свидетель, который видел настоящий цвет глаз похитителя!

Он попросил еще чаю у Валентины Степановны. Он знал, что ей будет приятно поухаживать за нечаянным гостем, который к тому же ведет расследование преступления! Будет ей о чем с подругами по телефону говорить еще неделю, а то и две…

Выходит, сам парень светлой масти, и глаза у него должны быть светлые. Один серый, второй голубой, или как-то так примерно.

– Мы остановились на том, что у Мити глаза были немного разного цвета. И какого же? Точнее, каких цветов?

– Один карий, светло-карий. А другой еще светлее, как бы зеленый, хотя не совсем, а такой… – она поискала слово. – Цвета хаки, вот какой! Как… Ой, что с вами?

Ничего. С ним ничего. Он просто неловко держал чашку, и немножко чаю пролилось на блюдце. У него просто что-то вздрогнуло в груди и что-то пролилось горячим на сердце.

Все мысли промелькнули одновременно в голове, компактным и нечетким, но острым телом, похожим на доисторическую стрелу из кремния. Тяжелую, с зазубренными краями, неуклюжую, но при этом убивающую мамонта стрелу…

Он извинился, спокойно допил чай, задавая еще вопросы Валентине Степановне, но больше ничего интересного не услышал и вскоре распрощался.

…Кажется, все становилось на свои места!

Первым делом, сев в машину, Алексей вытащил блокнот и, напрягая память, принялся составлять список.

С именами было еще ничего, он их легко вспомнил, а вот с фамилиями хуже. Он постукивал костяшкой большого пальца по лбу и морщил лицо, словно это могло помочь работе памяти.

Это помогло или не это, но через час он вспомнил все имена и фамилии. И даже некоторые адреса!

Впрочем, последние смысла не имели: прошло много лет, и большинство людей из этого списка давно сменили место жительства. Ездить самому и проверять – дело пустое. Поэтому Алексей решил проблему иным образом. Он позвонил одной милой девушке – одной из тех «милых девушек» и «милых дам», работавших в тех ценных местах, куда Алексей лишился служебного доступа, перейдя в категорию частныхсыщиков.

Список его состоял из девяти человек. Из них он был уверен в четырех, а остальных включил на всякий случай. Девушка заверила Алексея, что поможет уточнить адреса, и Кис пообещал надбавку за срочность. А сам тут же позвонил в свой офис, на Смоленку, и продиктовал список Игорю, велев приступить к проверке данных немедленно. В его рабочем компьютере имелись всякие разные хитрые базы данных, легальные и не очень, по которым он, параллельно «милой девушке», намеревался отыскать нужные адреса, чтобы максимально исключить устаревшие сведения.

По дороге он раздумывал: сказать Сереге? Позвонить Саше?

Нет, преждевременно! Мало ли… Доказательств у него пока никаких нет! Не надо никому ничего говорить. Пока он сам не проверит…

Но Алексей был уверен: кремниевая пещерная стрела попала в самое сердце.

Ночь пятая.

Квартира Алексея и Александры

…Он нашел нужные адреса в своих, легальных и не очень, базах данных. Он скорректировал их с «милой девушкой». Потом он промотался до позднего вечера по этим адресам, выдержал несколько неприятных разговоров, из которых один был очень неприятный.

Затем Кис связался с Петровкой. Поиск «Вольво» пока ничего не принес, а Васян не добавил ничего нового к тому, что сумел рассказать инвалид. Но после вечерних встреч Алексея это уже не имело значения. Информация, которой теперь располагал он, все поставила на свои места!

Он вернулся домой только за полночь. Александра, которая мало на что реагировала последние пять дней, прошедшие с похищения их детей, увидев его лицо, побледнела и вскинула на него карие глаза с тревожным немым вопросом. Она почувствовала, что что-то случилось.

ЧТО?! – вопрошали ее глаза.

Он прошел в гостиную, налил себе коньяку и джин с тоником для нее.

Поколебавшись, Александра приняла высокий стакан из его рук. Она давно не пила алкоголь, потому что еще кормила детей грудью раз в день, но последние пять дней ей кормить было некого, да и молоко, кажется, пропало…

Если Алеша налил ей джин-тоник, то, значит, ситуация того требовала.

– Сядь, Саша. У меня есть новости.

Александра сделала несколько быстрых глотков. Ей стало страшно.

– Я установил личность похитителя наших детей… – с некоторой торжественностью проговорил Алексей.

Она ждала продолжения.

– Правда, мы его пока не взяли – он не проживает по месту регистрации, – но это вопрос времени!

Алексей пригубил коньяк, Александра отпила еще несколько глотков джина с тоником. Голова немного закружилась. От алкоголя или от предчувствия?

– Местонахождение наших детей пока установить не удалось, но я уверен, что завтра мы их найдем, Саша… И я уверен, что они живы! Ну, практически. Практически уверен!

– Почему? – разомкнула наконец Александра пахнущие можжевельником губы.

– Потому что тот парень, что их похитил…

Алексей отпил еще глоток коньяку.

– Это мой сын, Саша…

ЧАСТЬ III

«Па…»

Прошлое в настоящем времени

До того как он встретил Александру,[6] Алексей долго жил один. С женой они развелись через несколько лет совместной жизни – он тогда еще на Петровке работал. Был ли он виноват, что пропадал целыми днями, вечерами, иногда ночами в поисках преступников? В том, что ей вечно не хватало его?

Была ли она виновата, что не сумела понять и принять его образ жизни и существования? Что не рассчитала свои силы, выходя замуж за опера из угро?

Какая разница? Алексей никогда не пытался положить на чаши весов чью бы то ни было вину, чтобы, взвесив ее в аптекарски-точных дозах, припечатать приговором. Просто они не сумели сосуществовать, вот и все.

Единственный упрек жене заключался в том, что она, сойдясь с которого лучшим в ту пору другом – имя его Алексей забыл навсегда! – обманывала его с ним целый год.

Впрочем, он не держал зла. Просто недоумевал: нельзя разве было поступить честнее? Чтобы не накопилось так много обмана, так много предательства?

Как бы то ни было, после развода потянулась долгая полоса одиночества. Он к нему привык, он с ним сроднился, он усмотрел в нем преимущества и даже ему радовался…

Пока не встретил Александру. Да и то, разве мог он тогда даже мечтать, что эта встреча положит конец его затянувшемуся холостячеству?

Нет, конечно же, нет.

Впрочем, история его отношений с Александрой не имеет никакого, ни малейшего отношения к истории его развода.

Точнее, не к истории развода, а к его послеразводной жизни. А в ней были женщины, отношения с которыми не перерастали в любовь. Извините, может, вот так надо было бы сказать: в Любовь?

Они ограничивались дружбой. Извините, может, надо было бы сказать: Дружбой?

Нет, вряд ли тут уместна заглавная буква. И даже слово «дружба» не совсем уместно…

Дело было, по всей видимости, в нем самом.

Если он к чему и располагал, то скорее к дружеской доверительности, а вовсе не к страсти. У него была тьма-тьмущая таких подружек, чужих жен и любовниц, приходивших плакаться в его жилетку и твердивших о его замечательной душе. Если дамы иногда и покушались на его тело, то в основном ведомые желанием отомстить своим мужьям или любовникам – как раз из той разновидности, к которой принадлежал Серега, – и немного забыться. «Ты такой славный», – говорили они с некоторым сожалением, многозначительно беря его руку и заглядывая в глаза, но Кис слышал недосказанное: «…вот только я почему-то люблю не тебя, а моего мерзавца…»[7]

Алексей помнил, как в ту пору, даже не будучи влюбленным ни в одну из этих «подружек», он все же испытывал горечь и недоумение: неужели, чтобы заслужить любовь, нужно сделаться мерзавцем?

Эти сомнения давно прошли. Встреча с Александрой все поставила на свои места: не нужно быть «мерзавцем», нужно было просто дождаться ту, которая сможет любить его за то, что он есть. За то, что он умеет любить и отдавать себя. Той, которая будет его любить и отдавать себя.

А тогда, в послеразводный период, он свои отношения с женщинами ограничил до роли дружеской жилетки. И роль эта иногда простиралась до постели – по их, женщин-подружек, инициативе. С его стороны это было что-то вроде психотерапевтической помощи…

Вот об этих женщинах и вспомнил Кис, услышав от хозяйки ирландского сеттера о том, что глаза у Мити были разными.

Разными, как у него самого! Один карий, второй зеленоватый!

Из памяти мгновенно вынырнул давний звонок. Какая-то из его подружек, спустя годы, вдруг позвонила и спросила: «Леш, у тебя ведь разные глаза, да?» Кажется, на его встречный вопрос она ответила что-то в духе: мол, познакомилась с одним человеком, у него глаза разного цвета, ну я и вспомнила, что у тебя тоже, вроде бы, и решила уточнить…

Кто же это был?! Ася? Аня? Нина? Как он ни старался, но ему не удавалось «услышать» ее голос… Тогда ему и в голову не могло прийти, чем ее вопрос был вызван, – и он не придал ему значения…

Но теперь тот давний звонок стал понятен. Более того, он приобрел веский статус доказательства, что его догадка верна!

Все свидетели утверждали, что у Мити глаза карие. И когда инвалид рассказал о содержимом чемодана, где находились в числе прочего цветные линзы, Кис с Серегой решили, что парень маскировал ими светлые глаза. Логично? Логично.

Однако на самом деле он скрывал под линзами разные глаза… Алексею сильно повезло, что Валентине Степановне довелось их увидеть. Это было как-то утром, по ее словам, молодой человек на работу собирался уезжать, выпустил Пенса на газон. А пес возьми да заиграйся с собакой Валентины Степановны. Митя звал его, звал, но пришлось ему в конечном итоге за своим Пенсом идти. Вот тогда она на глаза его и обратила внимание…

Пенс ли подвел Митю, или сам он допустил оплошность, слишком рано в тот день сняв линзы перед работой (где коллеги наверняка знали настоящий цвет его глаз), – но Алексею выпал подарок.

Теперь фоторобот показался ему не таким уж неудачным. Вдруг он усмотрел в нем и похожий подбородок, и линию губ… Внешнее сходство, – если фотороботу можно вообще доверять, – на этом заканчивалось, но оно не имело значения. Никакого. Потому что в его догадке мгновенно поместилось все остальное, – само поведение похитителя укладывалось в нее внятно и убедительно!

В первую очередь стали понятны его мотивы. Алексей не ошибся: это была месть. Отчего и – он снова не ошибся! – требование о выкупе никогда бы не поступило.

Месть за то, что он, Алексей Кисанов, бросил своего сына.

Почему парень так считает, неизвестно. Кис это выяснит уже у него самого, когда до него доберется. Но ситуация абсолютно прозрачна и симметрична: этот парень решил лишить отца других детей.

Слишком счастливых, на его взгляд.

Вот тогда, поняв это, Алексей засел в своей машине, пытаясь вспомнить всех женщин, приходивших к нему за утешением. И особенно тех из них, на которых его дружеское участие простиралось до постели. Тех, которые отчаянно нуждались в его ласке – не любя Алексея, но насыщаясь его нежностью, которую не смогли им дать мужья.

Учитывая возраст «Степана» – или «Мити», – определяемый большинством свидетелей как девятнадцать-двадцать лет, Алексей старательно вспоминал тех своих «подружек», которые прибились к нему в соответствующие годы.

Годы, в которые они могли зачать от него ребенка… Хотя все они, казалось тогда, заботились о том, чтобы этого не произошло.

Вот так и составился список из девяти женщин. Среди которых четверо – он точно помнил! – оказались в его постели. Звонила ему с вопросом о цвете глаз одна из них, без сомнения. Об остальных пяти он не мог сказать с уверенностью. Психотерапевту простительно не помнить всех своих случайных клиентов.

Но начать следовало с этих четырех. К счастью, все они проживали в Москве – не перебрались ни за границу, ни в пригород. При везении он сумеет объехать сегодня же хотя бы двух, а то и трех!

Первую из списка он не узнал. Она, как он помнил, была старше его на три-четыре года, но Алексей увидел перед собой женщину, которая была моложе его лет на десять.

– Аня? – неуверенно спросил он. – Аня Литвинова?

По домофону они уже переговорили, и Аня знала, кому открывала дверь, и все же несколько секунд всматривалась в него.

– Лешка!!! – наконец закричала она. – Неужели это ты?

– Да вроде бы, – усмехнулся он. – А ты… а вы Аня Литвинова?

– Ну конечно! Не узнал?

– Нет…

– И правильно, я очень старалась для этого!

– Пластика?

– Она самая, Лешенька! Ну проходи же, проходи! Жора, у нас гость! – закричала она, обращаясь куда-то в глубину квартиры.

На ее возглас появился Жора – пузатенький мужичок в майке.

Алексей вспомнил: он и тогда был ее мужем, и тогда ходил в майке. Аня прибегала к нему, к Алексею, чтобы пожаловаться на мужа в майке и утопить обиды в жилетке – Киса, разумеется.

…Черт, только мужа ему не хватало! Не станешь ведь при нем расспрашивать женщину о внебрачном ребенке!

Несколько минут он слушал ее восторженную болтовню о том, как преуспел муж в майке, как они теперь богаты, какой у них есть дом за городом и сын в Лондоне…

– В Лондоне? Учится?

– Да, учится. Причем прекрасно!

– У вас один сын?

– Еще дочь, старшая. Она тоже, знаешь, Леш, так удачно вышла замуж, муж ее…

Алексей невежливо перебил Аню и сообщил, что ему нужно уходить.

– А ты зачем приходил-то? – спохватилась давняя подруга.

– Просто так, – ответил он. – Посмотреть, как вы живете!

– А ты-то как? Ничего про себя не рассказал!

Но Алексей уже исчез в лифте. Он узнал все, что хотел узнать. Сын Ани в Лондоне и, стало быть, к похищению его детей непричастен… А кроме него, у Ани других сыновей нет…

Вторая его бывшая подруга оказалась непомерно раздобревшей дамой, отдавшей душу «Свидетелям Иеговы». За короткие пятнадцать минут она успела его утомить предсказаниями конца света и прочей белибердой. А ведь была когда-то стройной панковатой девчонкой с неосознанной склонностью к лесбийской любви, метавшейся между карьерой рок-певицы и положением искусствоведа при солидном музее… Если не считать ее претензий на ясновидение и смутных надежд на доходный статус гадалки.

Каким образом она переконвертировалась в трепетного адепта «Свидетелей Иеговы», Алексей не интересовался. Детей у нее не имелось вовсе, как он выяснил, отчего Кис быстро, хоть и с некоторым усилием, вырвался из ее проповеднического гостеприимства.

Третья его подруга умерла. Два месяца назад. Так сказал ее бывший муж. Спилась, сказал он.

Ася? Спилась?! Нежное хрупкое существо, не выносившее ни глотка спиртного, даже легкого вина?!

…Впрочем, подробности ему неизвестны, продолжал бывший Асин муж, так как они давно развелись. Значительно раньше, чем она спилась!

Она его боготворила, этого мужа, Алексей хорошо помнил. И вот он смотрел теперь на детектива – Асин идол, из-за которого она столько плакала на груди у Киса!

«Идол», из-за которого на лице ее иногда расцветали кровоподтеки…

Самовлюбленный до зубовного скрежета, окончательно и бесповоротно эгоистичный – об этом легко поведали черты его лица. Собственник, или «ревнивец», как говорила Ася, прощая его тяжелую руку. Она, бедняжка, думала: если ревнует – значит, любит…

И еще она думала, что это все потому, что у них нет детей с мужем-идолом.

– Кто это там? – донесся до него женский голос, и из глубин квартиры вскоре выплыла дама в ярком халате. – Гриша, кто это?

– Точно, а кто вы? – запоздало заинтересовался Гриша.

– Я же вам сказал, – соврал Кис, – я из собеса, – соврал он еще раз, не имея ни малейшего понятия, существует ли до сих пор собес и называется ли по-прежнему. – У нас полетела компьютерная база данных, приходится восстанавливать вручную…

– И вы приходите в такое позднее время к людям? – возмутилась дама в ярком халате.

Видимо, она, как и ее муж, тоже не имели никакого понятия, существует ли до сих пор собес и называется ли по-прежнему.

Кис мельком глянул на часы. Время перевалило за десять вечера.

– Так ведь клиентов у нас много… А восстановить базу нужно срочно… – покладисто ответил он, придав голосу извиняющуюся интонацию.

– И что вы хотите узнать? – деловито осведомилась дама, слегка отодвинув Гришу локтем и выступив на передний план.

Ася, милая Ася! Вот какая женщина нужна была твоему идолу! Женщина, которая отталкивает его локтем! Вот с этой он, судя по всему, счастлив. Он ее не бьет, потому что она сама может двинуть сковородкой! А ты, Ася, молилась на него, ты его боготворила… Ты во всем ощущала себя виноватой, даже в его скотстве, Ася, Асенька, бедная моя девочка, рыдавшая у меня на груди из-за этого хряка…

– По нашим сведениям, – нагло врал Кис, – у вас есть сын, состоящий на учете по инвалидности…

– Сы-ы-ын?! Нет у нас никакого сына, – заявила дама. – У нас вообще нет детей!

– Погоди, – Гриша прижал локоть своей супруги и немножко задвинул ее за себя. – У моей бывшей жены был сын. Не мой, – с нажимом произнес он, – внебрачный.

Алексей почувствовал внутри мягкий удар, словно истина толкнулась в глубины его организма.

– Хм, что значит внебрачный? Вы не признали этого ребенка? Или ваша бывшая супруга (только осторожнее, Кис, – не произнеси имя «Ася»!) родила его после развода с вами?

– Гы, – сказал Гриша, страшно довольный. – Она родила его в браке! Со мной. Но она меня обдурила! Потому что, когда у нас никак не получался второй ребенок, выяснилось, что я бесплоден! И я сразу сообразил, что первого она принесла мне от чужого мужика!

Он гордился своей проницательностью, понял Алексей.

– Вот оно что… – Кис уже ненавидел этого «идола» так же сильно, как когда-то Ася его любила. – Не могли бы вы дать мне ее координаты?

– Да ради бога! Я их отселил, как только понял, что она меня надула… Запишите адрес. Это коммуналка… Сама-то она померла, а щенок, наверное, жив…

Давно у Алексея не было такого мерзопакостного чувства, как после общения с этим Гришей и его супругой, – давно!

Но, главное, он уже не сомневался, что на верном пути: если Асин муж был бесплоден, то зачать Ася могла только от него, от Алексея… Она не искала ни любви на стороне, ни любовников – она искала всего лишь немножко нежности, которой ей так недоставало… И абсолютно невозможно представить, что Ася могла бы искать эту нежность где-то еще, кроме него, Алексея. Не потому, что она его любила, но просто она бы не стала размениваться на какие-то иные, необязательные и незадушевные отношения.

Да она бы и не нашла их «на стороне». Кис знал: только он мог принять ее беду в свои понимающие объятия. Не любя ее – той самой любовью с большой буквы, – потому что не мог он увлечься женщиной, приходившей к нему для того, чтобы излить свои печали по поводу другого мужчины… И в то же время отдавая ей немножко того тепла, той бережности, которую не мог давать ей «идол»…

И, стало быть, парень, похитивший его детей, и есть их с Асей сын…

ИХ С АСЕЙ СЫН!!!

Алексей записал под диктовку Гриши адрес коммуналки, в которую он отселил бывшую жену: «А что, она была иногородней, претендовать на мою жилплощадь не могла! Я и так сделал благородный жест, что им комнату купил в коммуналке!»

Кис не стал пускаться в дебаты о благородстве. Он только задал уточняющий вопрос и в ответ получил сведения о том, что Ася сменила сыну фамилию на свою, а она была Терентьева, но отчество осталось по мужу, «Григорьевич», – ведь поначалу ребенка зарегистрировали как его сына… Не могли же его назвать Асевич, верно?

Кис согласился, что не могли.

На руках у него имелись адрес коммуналки и имя: Роман Григорьевич Терентьев. Этого ему вполне хватит!

…Потом была суета на Петровке. Серега выслал по адресу бригаду, но оказалось, что в четырехкомнатной коммуналке проживает всего один жилец, что дом идет под снос и что Роман Григорьевич Терентьев не живет там уже год…

А где он живет вместе со своей мамашей-алкоголичкой, последний абориген коммуналки понятия не имел.

Откуда следовало: Роман вместе с мамой съехали из квартиры, когда Ася еще была жива… Но куда – неизвестно.

Стало быть, они сняли квартиру, в которой не регистрировались. А потом Ася умерла…

И мальчик Роман решил отомстить за все свои несчастья ему, Алексею…

Своему отцу.

Весело.

– У тебя есть сын?! – Александра поставила стакан с джином на стол.

– Есть, как выяснилось сегодня… Его мать звали Асей. Она жила в соседнем доме. Уже не помню, как мы познакомились, но она иногда приходила ко мне пожаловаться на мужа – болезненно ревнивого человека – и поплакать. Несколько раз мы с ней переспали. Это не было влечением, ни я не был в нее влюблен, ни она в меня… Это была нежность. Ее ко мне – за понимание, моя к ней – из сострадания.

– «Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним»?

– Примерно так, – кивнул Кис, пытаясь припомнить, откуда цитата. Кажется, Шекспир. Он был мастером точных формулировок.

– Ты думаешь, что теперь она тебе за что-то мстит руками своего сына?

– Ей не за что мне мстить, Саш… Я был с ней всегда добр.

– И нежен, – добавила Александра с едва уловимой ревнивой ноткой.

– И нежен, – согласился Кис.

– Надо с ней срочно встретиться, Алеша! Она может знать, где прячется ее сын!

– Ася умерла недавно. Пила по-черному… Муж выгнал ее с ребенком, когда понял, что сын не от него. И Ася спилась.

– А мальчик этот… Твой сын… Его адрес удалось установить, ты сказал?

– Да. Но он там не проживает. Будем искать.

– Алеш, а за что же он может тебе мстить?

– Учитывая, что мать умерла два месяца назад, я полагаю, что она сказала о моем отцовстве сыну перед смертью. И парень теперь мстит мне, без сомнения, за то, что я его бросил.

– Алеша, но ты ведь не знал? Ты не мог его бросить, потому что ты о нем не знал! Или она тебе говорила о ребенке?

– Никогда. Мне даже и в голову не могло прийти. Когда женщина тебя едва ли не умоляет о близости, то как-то думается – она знает, что делает… Иначе бы Ася попросила меня позаботиться о том, чтобы она не забеременела.

– Или она как раз этого и добивалась?

– Не думаю. Ася была бесхитростна… Да и муж ее сказал, что узнал о своем бесплодии спустя несколько лет после рождения Романа, когда они пытались завести второго ребенка. Стало быть, и она тогда не знала и все надеялась забеременеть от мужа.

– Но за что же тогда он тебе мстит?

– Роман… его зовут Роман, Саша, он тебе правду рассказал во время ваших прогулок: отец его бросил – точнее, выгнал из дома; мать спилась. Думаю, что Роман мать любил, и когда Ася умерла, то ему захотелось найти виноватого во всем этом.

– Но ты же не виноват!

– Нет, не думаю… Но когда кого-то хочешь обвинить в своих несчастьях, то аргументы всегда найдутся, ты же знаешь…

– Знаю.

– Иначе бы зачем он похищал наших детей? Моих детей, что для него в данном случае важно…

– Им хорошо, а ему плохо… Они растут в любви, а он рос без любви… По крайней мере, без твоей… Они ухожены, обеспечены, а он бедствовал, надо думать, раз отец их выгнал, а мать пила… Так примерно?

– Да, – кивнул Кис, – примерно так. Симметрично.

– Вот именно, хорошо сказал! Но зачем он меня пытался соблазнить? Тут нет симметрии… Или я ее не вижу.

– Возможно, он считает, что я соблазнил его мать?

– Ася могла сказать сыну неправду?

– Исключено!

– Тогда он сделал это для отвода глаз! Чтобы мне в голову не могло прийти, каковы его истинные намерения.

– Скорее всего, так и есть. Учитывая, что его целью являлись дети, на любовное приключение у него попросту не хватило бы времени. Оно не входило в его планы, даже если бы ты невзначай ответила на его «чувства»… А то, что он действительно несколько увлечется тобой, он и вовсе не предвидел!

– Тогда все объясняется… Как ты будешь его искать?

– Я попросил Серегу собрать максимум сведений об Асе и ее сыне. Кроме того, он обещал мне раздобыть фотографию Романа. За ним ничего нет в милиции по уголовке, но ведь делал же он паспорт… Только придется нам подождать до утра.

– Хорошо, – спокойно произнесла Александра.

Кажется, известие подействовало на нее благотворно.

Она попросила подлить ей джина с тоником, а сама взяла медвежат – белого Лизоньки и коричневого – Кирюши – и положила их к себе на колени, поглаживая.

– Алеша… – произнесла она, не глядя на него.

– Да, родная?

– Я могу тебе задать один вопрос?

На Александру это было совсем не похоже. Алексей напрягся.

– Конечно.

– А что же он мог сделать с нашими детьми… Из мести? Мог он, по-твоему, их… – Александра замолкла на секунду, но Кис уже знал, что она скажет.

– Это его брат и сестра! – не дал он жене договорить. – Думаю, что он отдает себе в этом отчет!

– Только бы ты оказался прав, Алеша, только бы…

И она заплакала в голос – первый раз за пять дней.

Несоразмерность

Поужинав, Роман привычно уселся за компьютер, где его ждала потрясающая игра, его команда и его враги, космические корабли и арсенал оружия. Он залогинился, вошел в игру, прочитал сообщения, которые ему оставили члены команды…

И вышел из игры.

После сегодняшнего разговора с Ланой ему стало только хуже. Получалось, что Роман не прав, совсем не прав, во всем не прав…

«Пойди, поговори. Объясни, чем тебе сделали больно, почему. Я не гарантирую, что ты эту девушку вернешь, но такой шанс всегда есть. Уже хотя бы потому, что ты поступишь по-человечески. Она это оценит, если не глупа… Вы сможете хотя бы остаться друзьями!»

Девушка здесь, конечно, ни при чем, это же было иносказание… Но почему он сам не подумал, ни разу не подумал, что можно пойти и поговорить?!

С другой стороны, как же он мог подумать? Этот человек – его враг. Вся сломанная мамина жизнь и его, Ромкина, на его совести! А с врагом переговоры невозможны! Как в той игре, из которой он только что вышел. Отстреливаемся – милости не ждем!..

Мама сказала, что Он ничего не знал. И что до сих пор не знает. Но Роман не очень-то ей поверил. Мама была слишком доброй, слишком! Она всех прощала, вот и Его простила, и солгала сыну, чтобы он не держал на Него зла…

Как он любил своего отца! Он боготворил его! А отец выгнал их с мамой, словно лишайных собак! И как они жили долгие годы, которые разъедали сердце Романа неразделенной любовью к отцу, нищетой, маминым постоянным алкогольным забытьем, – этого никому не понять, потрать он хоть миллион слов!

И все эти годы в его сознании бился вопрос: ЗА ЧТО? За что отец так с ними поступил?!

И вдруг, спустя много лет, он узнал ответ на этот вопрос! Оказывается, что во всем виноват этот человек! Из-за Него отец оказался не отцом и лишил Рому своей любви… И мать лишил, и она умерла из-за этого, – из-за Него!

Не знал Он, как же!.. Как Он мог не знать, если спал с женщиной? Обязан был спросить! Поинтересоваться!

Мама рассказала Роме перед смертью, как пришла к Нему и сказала, что все у нее в жизни наладилось с мужем, что она ждет ребенка (его, Рому!) и больше к Нему приходить не будет.

Ну, хорошо, Роман мог это представить. Приходит женщина, говорит, что больше встречаться с мужчиной не будет. Бывает.

Потому что она беременна. Бывает.

Она замужем и возвращается, так сказать, в семью. Бывает, такое обязательно бывает, даже если у Романа лично такого не случалось пока.

Но какое Он имел право не спросить: а не от меня ли ты ждешь ребенка, Ася?!

Хотя, вдруг подумалось Роману, если бы мама даже тогда знала, что ребенок от Него, она бы все равно Ему не сказала! Она слишком отца любила. Который вовсе не отец, как выяснилось…

«Я не гарантирую, что ты его вернешь, но такой шанс всегда есть. Уже хотя бы потому, что ты поступишь по-человечески. Он это оценит, если не глуп… Вы сможете хотя бы остаться друзьями!»

Слова Ланы, в которых он проставил правильные значения, уже не иносказательные, убивали его. Они крутились в голове, втягивая в свой круговорот другие мысли…

А если мама правду сказала перед смертью? «Я очень хотела ребенка, но никак не могла забеременеть… Я думала, что бесплодна. И оттого была так беспечна…»

Роман тогда спросил ее: «Но ведь потом ты поняла, что ребенок от Него? Почему ты не нашла Его за все это время? Почему не сообщила о том, что у тебя от Него сын, я?»

«Он мне ничего не должен, Ромашка, – мама иногда его так называла, когда они были наедине. – Наша близость была по моей инициативе. Как я могу предъявлять к нему какие-то счеты? Он меня, по сути, спасал, помогал выстоять, а я к нему теперь с требованиями? Это было бы нечестно, Ромка…»

А подыхать – честно? Жить в нищете – честно? Все Ромкино беспросветное детство – честно?

И так выходило нечестно – и так. Никак не получалось правильно. Сплошная несоразмерность.

«Пойди, поговори. Объясни, чем тебе сделали больно, почему».

Но он не пошел.

«Уже хотя бы потому, что ты поступишь по-человечески».

Но он поступил не по-человечески.

«Вы сможете хотя бы остаться друзьями!»

Не сможем. Теперь не сможем уже ничего…

Роман сжег мосты.

Правильно сказала Лана.

Несоразмерность.

Все в порядке?

Александра все плакала и не могла остановиться. Наверное, за пять дней ее молчаливого горя у нее накопилось слишком много невыплаканных слез.

Перевалило за полвторого ночи, но Алексей, не колеблясь, позвонил Вере.

Когда-то она была его клиенткой,[8] и с тех пор стала другом. И, что важно, она была психологом. И, что еще важнее, она чувствовала людей. Без этого таланта никакие знания не помогут.

После его первых фраз Вера предложила немедленно приехать. Если бы было не так поздно, Кис бы согласился, конечно. Но, прикинув время на дорогу, отказался.

– Саша за эти дни исстрадалась, Вер. Я надеюсь ее уложить спать после разговора с тобой. Давай все же по телефону попробуем!

Он проговорил с ней минут десять, вводя ее в курс дела, затем позвал к телефону Александру.

Она помотала головой. Опухшее от слез лицо, горка промокших бумажных носовых платков – такой он Александру никогда не видел!

– Я не могу… – произнесла она хрипло, – не могу говорить..

– Можешь! – строго ответил он и протянул ей трубку. – У Веры к тебе вопросы. А я пока тебе воды принесу и еще носовых платков…

Вера попросила описать знакомство и ухаживания Романа: шаг за шагом и жест за жестом. И Александра, то бася, то хрипя, то срываясь на шепот, рассказывала, отвечала на ее вопросы, чувствуя, как потихоньку расслабляются горловые мышцы и утихают спазмы во всем теле.

Дослушав, Вера снова позвала к телефону Киса и потребовала детально передать ей разговор с инвалидом, соседкой-собачницей и с тем человеком, который выгнал мальчика и его мать из дома.

– Ну что ж, – произнесла она, закончив свои расспросы. – Саша рядом? Включай телефон на громкоговоритель, Кис!

– Из всего того, что я узнала, – заговорила Вера своим спокойным, ровным голосом, – я рискну сделать заключение. И будем надеяться, что я не ошибаюсь. Шансы на то, что дети живы и даже относительно благополучны, очень высоки. Слышишь, Саша?

– Слышу… – ответила она и снова хлюпнула носом.

– Алексей прав: это месть. Но только формально. На самом деле для Романа это способ прокричать свое отчаяние, выплеснуть боль оттого, что его не любили… Это способ обратить на себя внимание отца! Не забывайте, в жизни Романа уже был один «отец», от предательства которого мальчик так и не оправился. И ты, Кис, для него второй отец и второй предатель. Поэтому он не мог просто прийти к вам и рассказать, что он твой сын. В такое решение он не мог поверить… Оно ему даже вряд ли пришло в голову. В результате его чувства, не имея возможности излиться прямо, трансформировались в месть. Вы следите за моей мыслью?

– Конечно, Вера, – ответил Кис.

– Вы там мычите хоть что-нибудь в ответ. Такие вещи тяжело по телефону рассказывать, не видя глаз…

– Му, – сказал Кис. – Давай дальше!

Но Вера потребовала ответа от Александры.

– Все в порядке, Вер, не волнуйся…

– В порядке? – слышно было, как Вера усмехнулась. – Ну, ты даешь! Нежданно-негаданно у Алеши обнаруживается сын, который начинает знакомство с похищения твоих малышей… не говоря уж о том, что для затравки он попытался тебя соблазнить… А ты говоришь «в порядке»!

– Ну, я же просто так… Ты хотела услышать мой голос. – Александра слабо улыбнулась.

– Ладно, продолжаю. Сам Роман, конечно, не догадывается о подводных течениях собственной психики, формулируя свои мотивы как-нибудь возвышенно… Например, как восстановление справедливости. У него было бедное и печальное детство, и он хочет, чтобы Алексей прочувствовал сейчас, как плохо детям без родителей.

– Именно это мы с Сашей и сказали друг другу. Симметрично.

– Правильно сказали. Словами Роман не смог бы все это объяснить, он решил дать своему отцу именно прочувствовать! И в определенном смысле мальчик прав…

– Как это?! – вскинулась Александра. – В каком смысле «прав»?!

– Саша, не кипятись, – раздался из динамика спокойный голос Веры. – Он не прав в нравственном плане: ничто не может извинить похищения детей. Но я не о нравственной стороне дела, я о внутренних процессах, происходящих в его душе. Если говорить о «послании», которое Роман хочет донести до отца – то есть до Алексея, – то избрал он самый эффективный способ это сделать! Избрал он этот путь тоже не умом, а подсознательно, но зато верно. Страх за ваших двойняшек, отчаяние – все эти чувства терзают вас в первую очередь потому, что вы боитесь, что детям плохо. И Роман вас таким способом «наказывает», а еще он вам рассказывает, как было плохо ему. Саша, слышишь?

– Да…

– Ты меня понимаешь?

– Да…

– Я думаю, что он был искренен, когда говорил тебе о любви… Просто любовь его была не та, за которую он хотел ее выдать, ты правильно рассудила, ты в его глазах почти Мадонна. Он полюбил в тебе мать своих брата и сестры, жену своего отца, женщину-идеал… И тебе он тоже не захочет причинить зла, точнее, большего зла, чем уже причинил. Я даже допускаю, что Роман вернет детей вскоре!

– Я не стану ждать, пока его осенит мысль меня облагодетельствовать и вернуть детей, как ты догадываешься! – проговорил Кис.

– Алексей, не заводись.

– Я не завожусь… Ты говоришь, что он хотел дать мне понять, как плохо детям без родителей… Я не переврал твои слова?

– Самую малость. Не дать тебе понять, а заставить тебя прочувствовать. Но это не принципиально, продолжай.

– Тогда скажи мне: что же он мог реально с ними сделать? Что значит «детям плохо»?! В каком это месте? Где их искать?

– Алексей, давай думать вместе. Будем исходить из того, что он решил устроить вашим счастливым, благополучным детям такую жизнь, как была у него: несчастливую, неблагополучную. При этом я сильно сомневаюсь, что он стал бы сам возиться с двумя грудными детьми, устраивая им такую жизнь. Он не справился бы, да и опасно это для него, для его плана. А план свой он продумал хорошо, судя по тому, что вы мне рассказали. Голова у парня варит, с логикой все отлично, твои гены, Кис, – было слышно, как Вера усмехнулась. – Так что Роман детей кому-то пристроил. И не в богатый дом, тут сомнений нет… Теперь соображай сам, в какой форме это могло выразиться. Ты лучше меня знаешь неблагополучную сторону жизни в силу твоей профессии…

– Он их отдал какой-нибудь алкашке?

– Не исключено.

– Или… Вера, спасибо. Огромное тебе спасибо! – вдруг воскликнул Алексей.

– Надеюсь, что есть за что, – Вера улыбнулась.

– Ты даже не представляешь, как есть… Кажется, я уже знаю, где искать детей!

– Скажи!

– Нет. Прости, боюсь сглазить.

– Хорошо. Держи меня в курсе. Саша, ты здесь?

– Да…

– Постарайся выспаться этой ночью. Ты тоже, Кис. Что-то мне подсказывает, что завтра вам предстоит бурный день… – С этими словами Вера отключилась.

Кис погладил трубку.

– А мне? Скажи мне! – умоляюще посмотрела на него Александра. – Где ты собираешься искать детей?

– В детских домах, Сашенька. В сиротских приютах.

– Сиротских? Приютах?

– Вера права, абсолютно права! Это именно то, что хотел сказать мне Роман: как плохо быть сиротой…

Господин Кисанов, вы очень удивитесь…

Роман вернулся в игру и отчаянно стрелял еще полночи. На глазах его стояли злые слезы, изображение расплывалось, и он потерял свой космический корабль. Вернувшись на станцию, взял еще один, потерял и его, как и очень много виртуальных денег, принадлежащих всей его виртуальной корпорации.

Команда засыпала его обвинительными сообщениями.

Прочитав их, Роман сильно ударил по клавише ввода и вышел из игры. Он и тут виноват! Ну просто во всем виноват, причем именно он! А все вокруг белые и пушистые. Чудеса!

Теперь он страшно жалел, что разоткровенничался с Ланой. Неважно, что иносказательно. Про девушку он выдумал, и черт с ней, – а вот о своих мыслях сказал… И что же? Чувствует себя теперь дерьмом последним!

Кирюшку с Лизой украл! По детским домам развез! Плачут, небось плохо без мамы с папой…

Он вспомнил маленькие теплые тела. Как они засыпали у него на руках, когда он пытался их укачивать по очереди той жуткой ночью. Да он с кошкой бы так не поступил, блин! А тут дети, да не вообще дети, а его брат и сестра, бли-и-ин!

Конечно, он дерьмо и есть!

Ему стало душно. Роман распахнул окно в звездную морозную ночь. Постоял у него, пока не замерз. Вернулся к компьютеру.

В игру входить нет смысла: он только снова станет промазывать по целям и принимать неправильные стратегические решения. И читать ругань ребят…

Самым правильным было бы лечь спать, но как тут лечь, когда такие мысли разъедают мозги, как кислота…

Подумав, Роман решил, что разумнее будет отвлечься. Он вышел в Интернет и включил RuTube-сайт, на котором все, кому не лень, ставили забавные видеоролики. Он их тупо просматривал, один за другим…

И неожиданно наткнулся на нечто странное… В кадре находился инвалид – его инвалид, Николай Петрович! Какие-то вспышки, взрывы, толпа – и вдруг лицо Петровича! Оно осветилось огнем фейерверка-фонтана, загоревшегося совсем недалеко от его коляски, после чего инвалид сразу резво откатил, исчезнув в темноте.

Вот это да!

Роман еще раз перечитал комментарий к видеоролику: «Салют на «Речном».

Он слышал краем уха по радио позавчера, об этом говорили в новостях… Что кто-то устроил фейерверк прямо посреди толпы у выхода из метро «Речной вокзал»!

Но при чем тут Николай Петрович?

Ему, наверное, просто померещилось. Не может такого быть!

Рома снова прогнал запись. Несколько вспышек на каком-то газоне, звуки петард, обалдевшая толпа… И под конец тот самый кадр: сбоку от метро столб пламени, который осветил лицо инвалида, сидевшего в кресле-коляске: это он, сомнений нет, это Николай Петрович!

Чушь какая-то. Зачем инвалиду устраивать фейерверк?!

Или он тут ни при чем, и его соседство с финтифлюшкой совершенно случайно? Но что он делал на «Речном вокзале»?

В новостях это происшествие никак не комментировали. Только добавили, что «ведется следствие». Но потом к происшествию не вернулись. Или Роман пропустил…

Данное событие не укладывалось в голове. Николай Петрович был изрядным выпивохой, да, но не настолько, чтобы оборзеть окончательно и устроить салют у выхода из метро! Да метро-то какое отдаленное! И где он этой пиротехники набрался?

И вдруг он вспомнил… Васян, друг-алкаш его закадычный, на заводе пиротехнических изделий шоферил! Он и нужные фейерверки мог обеспечить!

Да, но только с какой целью? Ради чего?

Хрень какая-то!

Роман снова прогнал ролик, вглядываясь в каждое лицо. Фонарей там было немало, да и свет от этих фонтанов поддавал яркости…

Еще раз.

Еще раз.

Ну, точно! Видно только ушанку и пол-лица, но сомнений нет: это Василий Федорович!

ЗАЧЕМ?

Что-то тут нечисто. Ой как нечисто!!!

И зачем они фотки сделали с детской одежды? Зачем ее на диване разложили? Зачем его, Ромкин, чемодан спрятали? Милиции хотели сообщить? Сыщику?

Тогда где милиция, где сыщик? Не смогли найти Романа? И не смогут, Роман об этом позаботился!

Но для чего тогда этот фейерверк???

Роман никак не мог связать между собой два события логически, но этот финт с салютом его очень напряг. За всем этим таилось что-то нехорошее…

Ночь, слабо разгоняемая светом монитора, вдруг сгустилась, и ее черные крылья надвинулись на него. Роман непроизвольно оглянулся.

ОПАСНОСТЬ. Он ее нутром учуял.

Завтра на работу нельзя!

И сюда, домой, нельзя!

Нужно куда-то бежать. Нужно где-то скрыться!

Где?

У него нет дома. Нет родителей. Нет никого, чтобы попросить помощи, убежища… И сейчас он должен бежать незнамо куда, как загнанный охотниками зверь…

И все потому, что он сделал что-то неправильное.

Несоразмерное.

Он не «по-человечески» поступил, да?!

Иди-ка ты, Лана, со всеми своими психологиями к чертовой бабушке!

Он просто не сумел правильно осуществить свой план. Он где-то прокололся. Он хотел быть на уровне – таким же логичным, как Он, которого расхваливали в найденных Ромой статьях. Он бросил Ему вызов: ты такой суперпуперсыщик? О’кей, а я вот не хуже тебя, я все предусмотрел, обо всем подумал! И ты меня не найдешь, не вычислишь, супергерой!

А вышло из этого…

Хрень вышла.

Некоторое время Рома еще тупо смотрел в монитор, не видя толком экрана. Потом встал и налил себе виски. Из той самой бутылки, что стояла у него в холодильнике со смерти мамы. Недопитой ею бутылки. После курса дезинтоксикации и лечения, когда мама вернулась из санатория, к спиртному она больше не прикасалась, и бутылка с виски так и осталась стоять на дверце.

Почему мама держала виски в холодильнике, он не знал. Может, по аналогии с водкой, которую нужно пить холодной. Роман не хотел в этом разбираться. Алкоголь, хоть холодный, хоть теплый, губит. Это он знал лучше кого бы то ни было!

Но сейчас он плеснул себе в рюмку чистого виски, выпил залпом, как водку, и вернулся к компьютеру. Открыл текстовой редактор и принялся набрасывать:

«Господин Кисанов, вы очень удивитесь, конечно, но пишет вам ваш сын…»

Стер, написал:

«Здравствуйте, Алексей Андреевич Кисанов…»

Стер, написал:

«Алексей Андреевич, вы не знаете о моем существовании, но я ваш…»

И снова стер.

В восемь утра Алексей набрал Серегу и попросил помощи в обзвоне домов ребенка и прочих вариаций сиротских приютов. Серега, быстро уяснив суть дела, обещал полное и первоочередное содействие.

А в восемь пятнадцать утра в их дверь позвонили.

Соседка, взбудораженная, – вся округа знала каким-то образом о похищении их детей! – указала на коляску.

– Я подумала, что это важно… – Она подтолкнула коляску к Алексею. – Она тут у вас под дверью стояла…

В двойной коляске лежали два комбинезона – тех самых, которые были на малышах в день похищения! А к одной из спинок был приколот конверт.

Кис поблагодарил соседку и, к ее вящему разочарованию, закатил коляску в квартиру и закрыл дверь. После чего с дрожью в пальцах разорвал конверт.

Внутри лежал листок бумаги, распечатанный на компьютере:

«Господин Кисанов, вы очень удивитесь, конечно, но пишет вам ваш сын…»

Буквы затанцевали твист, и Алексею пришлось отвести взгляд, немножко поизучать стенку, успокоить сердце, глазные яблоки, нервы, руки, кишки… – что там еще есть в организме, который задергался в твисте целиком? – прежде чем он смог вернуться к чтению.

«…ваш сын. Это я украл ваших детей. Кирюша и Лиза находятся по адресам…»

Далее следовали точные адреса двух подмосковных домов ребенка и даже схема проезда.

«…Я знаю, что поступил неправильно, извиняюсь. Я не хотел плохого сделать вашим детям. Они мои брат и сестра, и я даже люблю их.

Вы помните мою маму? Ее звали Ася, она недавно умерла. Это она меня родила, от вас.

Моя мама тоже поступила неправильно. Она должна была вам давно сказать, что у нее есть сын от вас, то есть я. Но она этого не сделала, она не хотела вас обременять. И я тоже не сказал. Мне нужно было сначала прийти к вам и рассказать всю правду. А вместо этого я украл у вас детей, чтобы вам отомстить.

Я знаю, что это неправильно. Я не прошу у вас прощения, потому что этого нельзя простить.

Заберите поскорее Кирюшу и Лизу из детских домов, им там плохо, конечно.

Может быть, неправильно, что я вам все это написал, но я все делаю неправильно. Я не буду вам мешать, вы больше обо мне никогда не услышите. Пусть Кирюша и Лиза будут счастливыми.

И вы тоже, Алексей Андреевич, Папа.

Роман».

Неуклюжесть этого письма не оставляла никаких сомнений в его искренности.

Тяжело проглотив ком в горле, Кис заметался. Будить ли первым делом Сашу, спавшую после полубессонной ночи со снотворным? Звонить ли Сереге – или снова просить Веру о помощи?

Он потряс жену за плечо:

– Сашенька, дети нашлись! Просыпайся, я выезжаю, я тебе с дороги позвоню и все объясню!

Он запрыгнул в сапоги, накинул дубленку и выскочил на улицу. Он решил поехать за Лизой, и, садясь в машину, набирал уже Серегу.

– Отправь кого-нибудь по адресу… – Кис продиктовал. – Там Кирюша! Я еду за Лизой! Роман мне письмо прислал…

Алексей завел мотор, переключил телефон на наушник и, выруливая со стоянки, рассказал Сереге содержание письма.

– Сделаем! – ответил Серега. – Сейчас пошлю кого-нибудь, не дергайся! Теперь ведь все нормалек, а?

«Нормалек»? Алексей не был в этом уверен. Он через часок-другой вернет своих с Сашей детей – и это «нормалек».

Но у него теперь был еще один ребенок – а вот с ним совсем не выходил «нормалек»… Примет ли его Александра после всего того, что случилось?

Да примет ли он его сам?

Не те слова. Принять-то, конечно, примет… Поможет, станет опекать… А вот простит ли?

Простит ли? – вот в чем вопрос…

– Надо его найти, Серега. Романа надо найти! Слышишь?

– Дык уже ищем. Ты чего, Кис? Мы же его арестовать должны, сам понимаешь! Прокуратура, само собой, закроет дело, раз он адреса сдал – считай, похищенных детей вернул, – но взять-то его надо, старина, порядок есть порядок…

Ну да. Конечно. Порядок есть порядок.

Он позвонил домой, однако на звонок никто не ответил. Значит, Александра под действием снотворного еще спит. Не проснулась даже от его потряхивания за плечо. Даже от слов, которыми он это потряхивание сопроводил.

Ну что же, пусть спит. Она никогда до всех этих событий снотворное не принимала, и оттого оно вырубало ее полностью. Тем лучше. Может, выйдет так, что он уже обернется к тому времени, когда она проснется. А там и Серегин человек подтянется с Кирюшей! То-то будет Саше радости!

Кис даже глаза зажмурил на секунду, предвкушая сцену.

Кажется, они выбираются из той жути, в которой жили последние пять дней.

Кажется, жуть сегодня отступит, как отступают ночные кошмары при свете дня.

Кажется, все теперь будет в порядке…

Кажется?

Будет?

В порядке?

Всё?

Его размышления прервал звонок. Серега.

– Кис, а парень твой на работу не вышел сегодня! Его место проживания мы выяснили, сейчас человека отправлю к нему на квартиру. Но телефоны не отвечают, ни сотовый, ни домашний, – худой знак!

Худой знак, Алексей согласен. Похоже, что сын его ударился в бега. Парень не знает, что освобождается от уголовной ответственности, поскольку добровольно вернул похищенных детей (указав адреса, по которым их развез)? Испугался и сбежал?

Или…

Что, собственно, «или»?

А то! Оно там есть, это «или»!

Нужно с Верой поговорить!

От тревожных мыслей его оторвал звонок Саши.

– Алеш, мне приснилось – или ты вправду сказал, что…

– Да, родная, да! Роман нам прислал письмо с указанием адресов! Я уже подъезжаю! Как только заберу Лизу, сразу тебе позвоню! А за Кирюшей едет Серегин человек!

…Забрать Лизу оказалось не так-то просто – Алексей об этом заранее не подумал. Пришлось задействовать Петровку, Серегу, который страшно чертыхался. Сообщить, мол, в милицию о подкидыше они там, в доме малютки (так это называлось), не поторопились, хотя должны были; а тут вдруг воспылали любовью к протоколу!

Иными словами, прошло немало времени, прежде чем Алексей получил на руки Лизоньку.

Масечка, как она припала к нему, как обхватила его ручками!

– Па… – сказала она.

До этих пор Кис, слыша односложные высказывания детей, думал, что они случайны; но теперь он точно знал: «Па» – это «папа»!

До этих пор он почему-то думал, что его дети слишком маленькие, чтобы любить, и что они пока нуждаются только в тепле родного человека. Как котята или щенки, которые инстинктивно определяют по запаху и чему-то-там-еще теплое, кормящее и защитительное тело матери.

Но теперь он понял, когда Лиза прижала ротик к его носу – она пока еще не умела целовать, – что она выразила ему, папе, свою любовь.

Любовь, черт побери!!! Такое человеческое чувство…

И только на обратном пути, когда Лизонька уже спала на заднем сиденье, поняв, что папа снова с нею, и когда Серега подтвердил, что Кирюшу тоже уже забирают из дома ребенка, – только тогда он снова вспомнил о другом своем ребенке.

О Романе. О его письме, оставившем у него тяжелое и беспокойное чувство. И о своем намерении переговорить с Верой.

Отчего-то ему было непросто ей позвонить. Письмо Романа его напрягало и даже пугало…

Он сначала позвонил Саше: «Все в порядке, родная, мы с Лизой едем домой! И Кирюшу привезут скоро!»

Встав на заправке, он набрал номер Веры, но тут же дал отбой.

Сначала нужно удостовериться, что с Кирюшкой все в порядке!

Он перезвонил Сереге – убедился, что с Кирюшей все в порядке…

Кис знал, что лукавит с собой. Он просто тянул время.

Потому что был уверен, что Вера подтвердит его догадку.

Он обернулся на Лизоньку. Она спала безмятежно, она даже во сне, масечка, знала, что все закончилось, что папа снова с ней.

Отступать некуда. Алексей решительно набрал Веру. Прочитал ей письмо Романа. Спросил по окончании, с трудом подбирая слова:

– Вер, тебе не кажется, что это прощание?

Вера молчала.

– Вер… Это означает суицид, да?

Вера молчала!

– Вера-а-а!!!

«Машинка для собственной смерти»

Роман, после того как оставил коляску и записку, пошел бесцельно слоняться по улицам. Ему теперь оставалось только одно: уйти из этой жизни!

В которой он сделал много неправильных вещей, но правильных вещей в этой жизни не существовало!

Если бы только он просто сам ошибся, можно было бы еще надеяться, что ошибки исправимы…

Но они не были исправимы, потому что сама жизнь устроена неправильно и постоянно ошибалась.

Роман точно знал, что он был прав!

И точно знал, что был не прав…

Несоразмерность?

Это не поддавалось осмыслению.

А тогда зачем ему такая жизнь?

Да ну ее на хрен!

Он слонялся по улицам, пытаясь придумать, как лучше, как легче уйти из жизни, чтобы перестать всем мешать. Он оказался в жизни лишним, никому не нужным человеком. Он даже маму не смог спасти, а теперь и Ему только навредил… Все испортил – сжег мосты, как сказала Лана.

Девушки – она думает, что ему нужны девушки! Смешная, она, конечно, ничего не поняла! Не ее вина, ведь Роман ей ничего толком не рассказал. Месяц морочил ей голову про девушку, даже Гульдена у нее выманил для знакомства с якобы девушкой…

А толку?

Может, надо было Лане рассказать всю правду, и не иносказательно – она все-таки психолог, подсказала бы, наверное…

Да теперь уж что. Теперь поздно. Он сделал столько ошибок, что их уже не исправить. Ни Лане, ни ему.

Глупый, подлый, никому не нужный – он лучше уйдет из этой жизни. Оставалось только решить как.

Повеситься?

Газом он отравиться не может, у него плита электрическая…

Утопиться?

Выпрыгнуть из окна, это не получится: квартира, которую он снял, когда мама еще была жива и когда он надеялся на их новую жизнь, – эта квартира располагалась всего лишь на втором этаже…

Разбиться на машине? Неплохой вариант, уйти вместе со своим «Вольво», единственным родным существом, оставшимся у него после смерти мамы… Страшно только одно: остаться живым и покалечиться. И жить дальше, как Николай Петрович, в инвалидном кресле…

А еще существуют какие-то таблетки, которыми можно отравиться! Но Роман не знал какие…

Выходило, что остается ему повеситься. Или утопиться. На Москве-реке ледок еще тонкий: если пойти по нему, то непременно провалишься…

При этой мысли его передернуло. Он сразу представил, как начнет барахтаться в ледяной воде, как в последний момент инстинкт самосохранения даст себя знать, и он примется цепляться за хрупкий лед…

Хоть бы кто-нибудь его убил! Ну, просто так, от нечего делать! Пырнул ножом или лучше бы застрелил из пистолета…

Пистолет! Вот что ему нужно! Быстро и безболезненно!

Только где его найти? Где-то ведь можно, наверняка можно!

В Интернете, конечно, в Интернете! Там найдется все, что угодно!

Но домой возвращаться нельзя. До Романа уже могли добраться, и дома его в таком случае ждет засада…

Интернет-кафе!!!

Покружив по улицам центра, Роман обнаружил искомое заведение. И меньше чем через два часа он уже назначил встречу продавцу пистолета на окраине Москвы, в Новогирееве. Наверное, продавцу оружия так удобнее, а Роману было все равно.

И он поехал в Новогиреево.

– Вера-а-а! Не молчи, прошу тебя!

– Алексей…

– Что?! Не темни, говори прямо!

– Хорошо, – согласилась Вера. – Да, письмо Романа наводит на мысль о том, что он решил уйти из жизни. Ты ведь это хотел узнать?

– Это.

– Я тебе ответила.

– Спасибо.

– Кис…

– Вера, не трать слова.

– Кис, послушай меня! – сердито ответила она. – У меня нет привычки тратить слова понапрасну!

– Хорошо. Слушаю.

– Только я ничего не гарантирую…

– Я знаю, Вера.

– Я только предполагаю…

– Я тоже обычно только предполагаю, Вера.

– Он не уйдет просто так.

– Но он действительно намерен уйти, да?

– Он намерен… Он думает, что намерен!

– Объясни!

– Алексей, первым делом ты не должен чувствовать себя виноватым перед ним!

– Вера, оставь мне это решать самому. Скажи мне про Романа!

– Не оставлю! Ты чувствуешь себя виноватым, и ты сейчас готов…

– Вера!!!

– Не перебивай! Ты готов ему все простить, все! А этого быть не должно!

– Ты забыла. Ты просто забыла, что я умный. Я не умею так точно говорить, как ты, но это не значит, что я идиот!

– О боже. Ты о чем?!

– Я о том, что далеко не готов его простить. При условии, что он не кинется сегодня же в реку, не повесится, не отравится… Я готов надавать ему пендюлей, но для этого нужно, чтобы он был жив, черт возьми!

– Он не уйдет из жизни…

– Ты уверена?!

– Ты мне дашь договорить?! Я уверена в том, что он не уйдет просто так, Кис, – не повидавшись с тобой!

– Хм, он решит меня окончательно угробить и повеситься на моих глазах? На тополе в ближайшем к моему дому сквере?

– Не ерничай, Кис!

– Да уж куда мне…

– Короче, – строго ответила Вера, – ему нужно знать, как относится к нему отец. То есть ты.

– Ты считаешь, что я должен ему отправить рождественскую открытку? Типа: приходи, дорогой, мы тебя тут заждались, подарки лежат под елкой, и забудь о том, как ты подло поступил?!

– Кис, – Вера, похоже, совсем рассердилась. – Не утомляй меня!

– Что я не так сказал?!

Бедная Вера. Алексей, всегда столь сдержанный, чувствовал себя сейчас так, словно в машине потерял управление. И, сам того не желая, скидывал на Веру все свои сомнения, противоречивые чувства, страхи и надежды.

– Верик… – Кис смягчил тон. – Прости. Ты сказала, что он захочет узнать, как я к нему отношусь… Правильно? И ничего не предпримет… не покончит с собой раньше, чем поймет мое к нему отношение… Так?

– Так, Кис. Мысль о самоубийстве – это, скорее всего, эмоция, а не намерение. После того, что он сделал, он понял, что любовь отца ему не заслужить, и теперь хочет наказать себя. Но раз он тебе об этом пишет, то, вероятно, еще надеется на прощение…

– И каким образом он станет это выяснять?

– Не знаю, Алексей. Ищи внимательно вокруг себя! Он окажется где-то рядом, он придет…

Впервые в жизни Роман держал в руке пистолет. Он оказался довольно тяжелым – такой внушительный и холодный кусок металла.

Продавец объяснял устройство пистолета и показывал, как им пользоваться. Роман рассеянно слушал его объяснения.

– …и нажать на спусковой крючок…

– На что?

– А тебе зачем, собственно, пистолет-то?

– Так… На всякий случай. Для самозащиты.

– И как же ты будешь самозащищаться, когда пользоваться им не умеешь и меня не слушаешь?

– Извините.

Продавцом был толстый дядька с сальными редкими волосами, все жизненные интересы которого, кажется, сводились к оружию. Или к деньгам, которые он выручал за него. Они стояли в каком-то дворе возле электрораспределителя, откуда их видеть никто не мог – ни прохожие, ни жильцы из окон.

– Да мне-то что! Тебе надо – слушай. Не надо – хиляй отсюда. Деньги я получил, мне по фигу.

– Мне надо! – смутился Роман.

На этот раз он сосредоточился и внимательно выслушал инструкцию по обращению с пистолетом…

Говорят, есть люди, которые любят оружие. Наверное, им оружие придает уверенности в себе. Им нужно какое-то место в жизни, и для того, чтобы его занять, они хотят освободить это место от других людей. В этой маленькой черной машинке – а что такое, собственно, пистолет, как не машинка? – сидела Смерть. Смерть других людей, чье место хотели занять любители оружия.

Роман не чувствовал никакой нежности к пистолету. Вот другую машину, «Вольво», он любил. А машинку для чужой смерти – нет.

Впрочем, это он отвлеченно так рассудил, потому что в руках у него была машинка для его собственной смерти, а не для чужой. И с нею было спокойнее. Она, эта машинка для его смерти, словно снимала с него всю тяжесть, всю вину. Даже неправильность жизни эта машинка могла исправить, даже ее!

Потому что какая может быть неправильность жизни, если жизни больше нет?

То-то.

Эта мысль утешала, успокаивала. Он бы даже сказал, умиротворяла. У-мир-о-творяла – то есть мир творила в душе… Потому что это был последний и непобиваемый аргумент в его пользу. С таким аргументом Роман мог позволить себе даже роскошь не торопиться! И пожить еще до вечера.

Он почувствовал голод. Притормозил у какой-то пиццерии, вошел, сел за столик, заказал еду. С тех пор как мама умерла, он не особо экономил. Раньше он экономил: хотел купить им с мамой квартиру – для него было важно слово купить! То есть приобрести в собственность. Чтобы мама почувствовала себя настоящей хозяйкой. Хозяйкой квартиры, из которой ее никто никогда не сможет выгнать!

Но мама не дождалась, пока он наберет достаточно денег…

Может, ему следует написать завещание? У него не такой уж маленький счет в банке… Завещать деньги Лизе и Кирюше?..

Ха-ха, будто откупиться!

Роман расплатился, оставил щедрые чаевые. Хоть кому-то польза от его денег.

Вышел на улицу. Куда теперь?

Возникла мысль: покончить поскорее с задуманным!

Потом возникла другая: убедиться, что с Лизой и Кирюшей все в порядке.

И он поехал к тому скверу, где столько раз гулял с Александрой, разговаривая с ней об истории России, о летописях и архивах…

И где, спрашивается, теперь искать этого засранца?! Он, видите ли, страдалец, теперь собирается руки на себя наложить!

Кис вспомнил почерпнутое откуда-то из литературы, что в старину розги замачивали. Интересно, в чем? Он бы замочил сейчас, с удовольствием!

…Он сидел у Сереги в кабинете на Петровке, следя за поступающими отчетами. На работе «этот засранец» не появился, в снимаемой им квартире его нет. Оставалось его искать по номерам машины, а они уже имелись в распоряжении у Сереги. И еще по сотовому.

Но, видать, «засранец» и впрямь был не глуп (гены, как сказала Вера!): телефоном ни разу не воспользовался и постов ГИБДД избегал.

Время тянулось. Алексей нервничал, повторяя, как заклинание, слова Веры о том, что «это скорее эмоция, чем намерение».

Только бы она оказалась права!

Около четырех дня он все же рискнул отлучиться: хотелось кофе, настоящего, крепкого. Недостаток сна и нервотрепка давали себя знать. Стресс это называется…

Александра, получив в руки сначала Лизу, а затем, час спустя, Кирюшу, пребывала в эйфории. Такой ее Алексей никогда не видел. Когда он сказал ей, что поедет искать Романа, потому что опасается суицида, она посмотрела на него непонимающе. «Какой еще Роман? Какой суицид? О чем речь?» – спрашивали ее глаза…

Алексей не сердился. Это действительно не ее проблема, а его и только его! Может, потом они возникнут и с Сашей… Но для этого сначала нужно, чтобы Роман был жив. Иначе у них с Александрой точно никаких проблем не возникнет.

Наверное, впервые в своей жизни Алексей хотел, чтобы у него возникли с проблемы с любимой женщиной…

Прощание

…Ждать придется долго. Да идти ему все равно некуда и незачем, отчего ж не подождать? Хотя Александра с детьми могут вовсе не выйти на прогулку… Но, как знать, может, выйдут пораньше. У детей за последние дни сбился привычный режим.

Роман поставил машину далеко, за квартал от сквера. И подумал, что уезжать отсюда будет разумнее на метро. Если его ищут, то и машину первым делом…

Он заглушил мотор и посидел немного, поглаживая руль «Вольво». Хотелось спать. Он встал очень рано, да и то, «встал» – это громко сказано. Подремал в кресле перед компьютером часок, вот и все. Потом распечатал письмо и поехал отвозить коляску, пока соседи не проснулись…

Соблазн поспать был очень силен. Но Роман не знал, как далеко продвинулось следствие. Что бы ни нахимичили алкаши-приятели, теперь уже без разницы. Теперь он сам написал Ему письмо и сам назвал в нем имя мамы. Последняя дань ей, что-то вроде того…

Так что вся милиция уже точно на ногах.

Рисковать он не хотел. Он знал, как закончит сегодняшний день, и на другой расклад – оказаться за решеткой – он не согласен.

Роман достал из «бардачка» пистолет, сунул его в карман куртки, запер «Вольво», похлопал его легонько по крыше и ушел, не оглядываясь.

…Александра и впрямь вышла из подъезда с коляской пораньше, в четыре. Из предосторожности Роман встал далеко и лиц разглядеть не мог – ни ее, ни малышей, – но даже на таком расстоянии он почувствовал, как от них веет счастьем.

В котором ему нет места.

Он потрогал пистолет в своем кармане.

Александра вдруг посмотрела в его сторону, но разглядеть его и узнать она не могла, конечно! И точно, он был прав, потому что она спокойно направилась к скверу. А он осторожно двинулся за ней, сохраняя дистанцию. Минут через пятнадцать станет совсем темно, и он сможет подобраться к ним поближе…

…Саша позвонила, когда Алексей расплачивался в кафе.

– Мне кажется, что я только что видела парня, похожего на Степана… на Романа, – исправилась она. – Правда, собаки с ним нет…

– Где он?! Ты его еще видишь?

– Нет… Не знаю… Алеш, мне страшно! Он следит за нами! Он нас поджидал еще у подъезда! Правда, он стоял довольно далеко, я не уверена… Но потом я пошла с детьми в сквер, как обычно… И меня как будто дернуло! Я оглянулась и заметила его! Он… Алеш, он крался за нами! Я боюсь… Зачем он крался?!

Кис вдруг почувствовал себя так, словно его облили бензином и подожгли. А если они с Верой неправильно рассудили?! Что они знают об этом мальчике толком?! Выстроили его характер, исходя из его поступков и определенных представлений о подростковой психологии (а Роман с его биографией в подростках, несомненно, подзастрял)…

Но они исходили из представлений о нормальной психологии! А если он психопат?!!

– Саша! Ты еще в сквере?

– Да.

– Уходи оттуда! Иди домой, слышишь! И будь внимательна, придерживайся самых людных и освещенных мест! И сразу позвони мне! Я немедленно выезжаю!

Алексей выехал немедленно, как обещал. По его звонку к скверу направилась ближайшая патрульная машина.

Мучаясь в пробках, он хотел позвонить Александре на мобильный, чтобы сопровождать каждый ее шаг, но он боялся рассеять ее внимание… За те десять минут, в которые она должна была дойти до дома, он перебрал в уме целую гору догадок, одна другой страшнее.

Зачем Роман крался за ними? Хотел поговорить? Но почему тогда «крался»?

Он хотел убить Сашу? Детей? Он вооружен?

Но зачем он тогда написал это письмо? Зачем указал адреса домов ребенка?

Он психопат?

Он ловкий и жестокий манипулятор, который решил провести ложный пас, осчастливить его, Алексея, своего отца, с тем, чтобы наказать его еще сильнее, еще больнее? Именно тогда, когда он расслабился?!

И письмо, намекавшее на намерение покончить жизнь самоубийством, было лишь ловушкой, призванной усыпить его бдительность?!

…Наконец его сотовый завибрировал.

– Я дома, все в порядке, Алеша…

– Только не вздумай никому открывать дверь! Даже не подходи, если вдруг позвонят!

– Хорошо, не волнуйся!

Слышно было, как Лиза заплакала. Александра оторвалась от телефона, и до Киса донесся ее нежный голос: она утешала дочку.

– Дети в порядке? Не испугались? – спросил он, когда Александра снова взяла трубку.

– Нет. Не переживай, с малышами все хорошо.

Как сладко, как счастливо произнесла она эти слова! Для нее сейчас в мире не существовало ничего, кроме нашедшихся детей, и Кис не мог ее в этом винить…

…Александра прогуливалась по центральной аллее сквера, на которой было довольно много народу. Он постепенно приближался.

И, когда между ними оставалось метров пятьдесят, Александра вдруг обернулась. Он застыл. И она застыла. Даже в сумерках он видел ее глаза: она испугалась! Она его боялась теперь!

Правильно, как же его не бояться… Роман потрогал пистолет, оттягивавший внутренний карман куртки, словно советуясь с ним, что предпринять.

Александра отвернулась и, прибавив шагу, вытащила свой телефон из кармана шубки.

Роман тоже повернулся и тоже прибавил шагу – в противоположную сторону. Сейчас здесь будет милиция. Быстрее!

Он долго плутал во дворах, пока не добрался до станции метро «ВДНХ». Уж в метро его точно не найдут…

…К тому моменту, когда Алексей доехал до дома, он уже знал, что в квартале от них обнаружен «Вольво» Романа. Но никаких следов его хозяина.

Милиция занялась машиной, Кис поднялся домой. Его семья была на кухне. Дети в высоких стульчиках за столом, Александра рядом. Лиза пыталась орудовать ложкой самостоятельно, попадала в рот один раз из пяти, но, Алексей знал, отнять у нее ложку невозможно. «Са!» – требовала она, что означало «сама».

Саша кормила сына.

«Сына». Их сына.

А где-то метался раненым зверем еще один его сын. Его сын, нечаянно вынырнувший из плотных вод неизвестности. Преступник? Или жертва?

Он не знал. Черт побери, он уже ничего не знал!!!

Алексей неловко потоптался на кухне. Поцеловал детей, жену… Нелепо, но сейчас он ощущал себя лишним в этой идиллии. Как чужеродное тело. Как острый осколок стекла в детском цветном пластилине.

– Я поеду обратно на Петровку. Смысла большого в этом нет, но мне так спокойнее: иллюзия, что держу руку на пульсе… – Он невесело усмехнулся и направился к выходу.

– Алеша! – услышал он Сашин голос.

Он обернулся.

– Удачи тебе!

Серегины люди отрабатывали контакты Романа, пытаясь вычислить, где он мог прятаться. Оказалось, что в автосервисе у парня была своя клиентура, все люди с деньгами и с положением. Могли ли они приютить его у себя?

В этом и Кис, и Серега сомневались. Но среди его клиентов имелась одна молодая женщина, с которой у него, похоже, отношения более близкие… Насколько именно близкие, коллеги Романа не знали, но все же заметили, что довольно игривые. И, к слову, Роман целый месяц возился с ее собакой, ирландским сеттером. Вроде она его попросила. Так что сами понимаете…

Адрес Светланы К. был установлен без труда, и Кис решил поехать к ней сам. Как обычно – то есть без предварительного звонка. Рискуя не застать нужного человека дома, Алексей все же предпочитал именно этот метод: и отговорок от встречи меньше, когда сыщик уже стоит под дверью, и правды больше в словах и особенно в глазах…

Дом в районе метро «Беговая» оказался с охраной. Пришлось-таки звонить.

– Ее нет дома, – ответил ему женский голос. – Что передать?

Пустив в ход все свое душевное обаяние и немалый опыт общения с людьми, Алексей выяснил, что разговаривает с домработницей, что Светлана еще не закончила прием клиентов в своем кабинете и дома будет не раньше девяти… И что в квартире никого, кроме домработницы, нет.

Нет? Или все же есть? Если Светлана, которую в автосервисе больше знали как Лану, решила Романа приютить у себя, то тайну не только сама хранит, но и домработнице наказала…

По профессии она являлась сексологом, стало быть, психологом в первую очередь, а что может взбрести в голову молодой красивой психологине, если ей покается юный и красивый мальчик, это уже предсказать невозможно. По опыту Алексей знал, что контакт между психологом и его клиентом может оказаться настолько тесным, что «добрый доктор» начинает покрывать его преступные намерения, самонадеянно полагая себя всесильным и всезнающим, чуть ли не богом, способным в одиночку наставить преступника на путь истинный…

Обычно это плохо кончалось для самого «доброго доктора», к слову.

Кис посмотрел на часы: семь. До девяти еще два часа!

Адрес ее кабинета у Алексея тоже имелся, и он развернул машину – благо, ехать недалеко, на улицу 1905 года. Но переговорить с Ланой, он знал, будет непросто: прием идет по расписанию, она не захочет его нарушать, и ему вряд ли удастся добиться ее внимания без скандала…

Он решил не гадать заранее и положиться на свою сообразительность: сориентируется на месте.

…Недалеко-то недалеко, но с пробками ушел почти час! Еще двадцать минут Алексей искал, куда приткнуть машину. В результате из двух часов прошли почти полтора, и нарушать рабочий график Ланы уже не было никакого смысла. Он просто дождался под дверью кабинета, пока оттуда не вышли две женщины. Лану он определил безошибочно; вторая была, по всей видимости, ее секретаршей.

Он окликнул молодую женщину именно так, как называл ее Роман, – то есть Лана.

Она удивленно приподняла брови, увидев незнакомого человека.

Алексей решил прибегнуть к шоковому методу.

– Роман похитил моих детей. Где они?!

Если она его прячет у себя, то невольно возразит, так как знает, что никаких детей вместе с ним она не укрывает.

– Кто это – Роман?

– Тот, который одалживал у вас ирландского сеттера по кличке Гульден!

– Ах, этот мальчик… – Казалось, Лана искренне удивилась. – Но он хотел познакомиться с девушкой! И советовался со мной, как лучше это сделать… При чем тут ваши дети?!

Она ничего не знала.

Она ничего не знала!!!

Рассказывать подробности Алексей не захотел, хотя Лана забросала его вопросами. Они и так с Верой настроили версий, не хватало ему еще версий Ланы! Тем более что она занималась проблемами сексуальных отношений. Что она может сказать? Насчет «сублимации»? Спасибо, это мы и так знаем…

Убитый, Алексей вернулся в свою машину. Подкралась мыслишка: может, ну его? Пустился парень в бега – ну и пусть бегает, пусть исчезнет, как появился…

И тут же обматерил себя за малодушие. Кем бы ни был этот парень – это его сын. Это Алексей отправил его из небытия в жизнь, хотел он того или нет. И ему теперь отвечать за него…

Думай, Кис, думай! Где он может быть?!

Но думалось плохо.

Алексей посмотрел в окно: недалеко завидел кафе. То, что ему нужно! Сегодня он вообще почти не ел, но и не хотелось, – зато еще кофе ему бы не помешал. И рюмка коньяку!

Или поехать в офис, на Смоленку? Игорь ему кофейку сварганит, и коньяк у него там имелся…

Нет, прежде чем Кис тронется отсюда, он должен знать, в каком направлении!

Получив свой заказ, отпив пару глотков кофе и пару глотков коньяку, он снова велел себе думать. И дело пошло резвее.

Прежде всего нужно ответить на вопрос, зачем Роман крался за Александрой. От ответа на него зависел дальнейший ход мысли. Либо у нас психопат, который еще не закончил свой изощренный план мести, либо у нас несчастный мальчишка, наделавший глупостей, который теперь, не видя, как их можно исправить, хочет уйти из жизни.

Так зачем он крался за Сашей?!

«Крался», – сказала Александра. Но что это значит, собственно? Он прятался за каждым столбом и деревом, за каждой спиной прохожего? Тогда как она его смогла увидеть?

Саша испугалась. Что понятно. И оттого употребила это слово. Но как было на самом деле?

Кис схватил телефон. Как только человечество существовало раньше без мобильных?

– Саша, уточни, это очень важно: Роман действительно крался за вами? Стараясь спрятаться, остаться незамеченным? Или он просто шел? Как шли все остальные прохожие позади тебя?

– Шел. Как все. Но позади нас… И я поэтому… Извини, Алеш, я с перепугу так выразилась…

Сколько раз Александра, работая над статьей, мучилась в поисках точного слова! И пыталась объяснить ему, как это важно – точное слово!

Теперь он понял. От одного слова может зависеть понимание вещей, план действий и даже жизнь. Сама Судьба иногда зависит от точногослова!

Роман просто шел, а не крался, и это меняло все!

Он вспомнил, как сказала Вера: «Он не уйдет просто так, Кис, не повидавшись с тобой! Ему нужно знать, как относится к нему отец. То есть ты…»

И другие ее слова: «Ищи внимательно вокруг себя! Он окажется где-то рядом, он придет…»

Он и пришел!

Он пришел, потому что хотел повидаться не только с ним, Алексеем, но и с Александрой! Она тоже что-то значила в его недолгой жизни, все эти разговоры с ней были для Романа чем-то существенным… Выходом в какое-то иное измерение, в измерение Истории, где частная человеческая жизнь приобретает иную перспективу и значение…

И, без сомнения, он хотел увидеть детей! Ведь они ему брат и сестра!

Вот почему Александра сказала, что он крался, теперь понятно: он хотел увидеть их, оставаясь незамеченным… Он хотел с ними попрощаться!

Алексей допил залпом коньяк, бросил деньги на стол, не считая, и выскочил из кафе. Он знал, куда ему теперь ехать: на Смоленку. Потому что теперь Роман придет прощаться с ним!

…Если же они с Верой ошиблись, то…

Пробки немножко рассосались, и Алексей уже рулил по Садовому кольцу, когда зазвонил его мобильный.

– Алексей Андреевич, – услышал он голос Игоря, – вас тут дожидается посетитель. Вы сможете приехать?

Алексей уже знал, что за посетитель его дожидается! Но спросил на всякий случай:

– Молодой человек, русый?

– Да, молодой, кра…

И Игорь замолчал.

– Игорь?

Что там у них стряслось?!

– Игорь!!!

– Да, я тут. Алексей Андреевич, вы приедете?

– Да, – бросил Кис. – Я уже в дороге. Максимум полчаса.

Ничего себе!

…Игорь несколько обалдел, увидев пистолет. Парень, пришедший к шефу, сделал им жест, означавший «заткнись».

Игорь, собиравшийся описать посетителя, оборвал себя на полуслове. Нич-ч-чего себе, под дулом пистолета!

– Алексей Андреевич будет тут через полчаса, – сообщил он визитеру, закончив разговор с шефом.

Тот не ответил.

Что означает его пистолет? С какой целью пришел парень?

Будучи в курсе всех событий, шеф Игорю был благодарен за первую, «скорую» помощь Александре и держал его в курсе больше обычного, – он догадывался, кто этот посетитель. Да какое «догадывался»! Игорь ни минуты не сомневался: это тот самый парень, который оказался внебрачным сыном Киса! Но свои догадки озвучивать не стал.

Неужели он пришел убить своего отца?! А там и его, Игоря, устранить как свидетеля?!

Ничего себе…

Не то чтоб Игорь не испугался, но выдать страх почел ниже своего достоинства. Он прилично владел двумя видами борьбы, занимался боксом, имел тренированное тело и хорошую реакцию и сейчас принялся украдкой рассматривать парнишку: лет на пять младше его самого, высокий, худоват, кость узкая. Спортивным его не назовешь, Игорь его в секунду уложит! Кроме того, у Игоря имелся электрошокер. Так что главное быть бдительным и не пропустить тот момент, когда парень решит пустить свой пистолет в ход.

Если решит, конечно…

– Хочешь кофе? Чаю? – как можно беззаботнее спросил он. – Или бутерброд?

– Отвяжись!

Ну, как угодно. Отвяжись, так отвяжись. Игоря это вполне устраивало: необходимо сделать срочно и незаметно пару звонков! Обязательно шефа предупредить, что парень вооружен, и Сергею Громову, более известному в их узком кругу под именем Серега, сообщить.

Игорь двинулся к двери кабинета, куда привел «посетителя», но тут же раздался окрик Романа:

– Стой! Куда ты?

– На кухню, – пожал плечами Игорь. – Кофе сварганить. Шеф сейчас приедет, он кофе любит…

…Этот парень, который обитал в Его офисе, знал о Нем так много разных вещей! Например, что Он любит кофе…

– Сиди тут! У меня на виду!

Парень подчинился – неохотно, но подчинился: ведь в руке у Ромы был пистолет! С ним не поспоришь!

– Ты кто? Как тебя зовут? – спросил Роман.

– Игорь зовут. – Парень сел за большой письменный стол – наверное, Его стол. – Я секретарь Алексея Андреевича.

– Ты тут живешь, что ли?

– Живу. Снимаю комнату. Кис раньше тут жил…

– Кто?!

Игорь смутился.

– Алексей Андреевич. Его друзья зовут Кис, потому что фамилия у него Кисанов… Я к нему так не обращаюсь, конечно, ведь это мой шеф… – Игорь старался говорить дружелюбно, как ни в чем не бывало. Вроде как пистолета в руке Романа вовсе и нет. – Но иногда про себя его так называю. Вот, нечаянно вырвалось, – он улыбнулся.

Как же предупредить шефа, что Роман вооружен?!

– Кис, – хмыкнул Роман. – Несолидно как-то.

– Это для близких друзей. Они его любят, им все равно, солидно или нет. А так вообще Алексей Андреевич известный сыщик…

– Я в курсе.

– …И его все уважают, не сомневайся!

– Сказал же, в курсе!

– А ты чего пришел-то? Какое у тебя дело? Может, начнешь мне говорить, я запишу?

Игорь счел, что будет правильно сделать вид, что ничего такого особенного не происходит, просто пришел человек на прием к частному детективу… Ну, с пистолетом, чего такого… Может, он вообще не настоящий.

– А зачем тебе пистолет, кстати? Ты боишься чего-то?

– Я?!

– Ну.

– Это ты боишься! Моего пистолета!

– Наоборот. Ты пришел с пистолетом, ты и боишься. А мне чего.

– Врешь!

– Ну, вру. Боюсь вообще-то. Вдруг ты сумасшедший, возьмешь да пальнешь? Но первым все-таки напугался ты, иначе зачем тебе пистолет?

– Не твое дело! Ты сказал, что Он… Что Кис… Что твой шеф тут раньше жил?

– Ну да. Пока не женился. Они с Александрой Кирилловной давно уже вместе, но все никак не женились. А потом решили пожениться и родить детей… И купили другую квартиру. Здесь, на Садовом, шумно и пыльно, для младенцев неподходящее место.

У Романа все внутри свело от этих слов, но он ничего не сказал, а Игорь не заметил тень, пробежавшую по лицу гостя с пистолетом.

– Так ты мне скажешь, какое у тебя дело к шефу? – продолжал Игорь. – А то он, знаешь, любит порядок! Пока он доедет, я бы уже файл завел…

Игорь блефовал. Он никогда не принимал клиентов шефа раньше его самого и никаких файлов не заводил, пока не получал распоряжения, но что-то его вело. Интуиция, может? Он чувствовал, что нужно этого странного парнишку как-то расслабить, что ли… Приручить.

Кроме того, он искал возможность нацарапать записочку в несколько слов для шефа о пистолете, чтобы сунуть ему, когда тот придет.

– Мое дело тебя не касается. Придет твой Кис, с ним я и буду говорить!

– Как хочешь. Может, все-таки тебе сделать кофе или чаю?

– Сиди на месте!

Игорь поднял руки, жестом показывая, что подчиняется. Воспользовавшись молчанием Романа, он изобразил сосредоточенность на лице, с которой вглядывался в экран, одновременно делая пометки на листке бумаги. Это был его личный финт – уловка, чтобы написать записку шефу.

– Что ты там пишешь? – нервно спросил Роман.

– Выписки делаю из одного дела… Я же на работе, понимаешь? Алексей Андреевич мне зарплату платит. И жить в его квартире позволяет. За работу.

Роман не ответил. Он погрузился в мысли об этом Игоре, который знает его отца лучше, чем он, Роман, что так несправедливо… Который помогает его отцу, и живет в его квартире, и знает его вкусы, и знает его отношения с Александрой, даже до их брака – и все это сто раз несправедливо, когда у этого чертова сыщика есть сын, есть он, Роман!!! Но вместо него какой-то чужой парень имеет такие почти родственные привилегии, а он, Роман…

Все, будет. Хватит сопли распускать, хорош! Решение принято, осталось его только выполнить! И ничто не может сбить его с толку, ничто!

Игорь еще некоторое время смотрел в экран и что-то выписывал на листок бумаги. Роман молчал, свесив руку с пистолетом меж колен. Может, уйти прямо сейчас? Зачем он все это затеял… Зачем?

Опять неправильное решение?!

Он вспомнил страх на лице Александры. Ну да, им только и осталось, что бояться его, Романа… А чего он ждал? Что она закричит: «Рома, где ты пропадал?»

Ха-ха.

– Что ты там пишешь?

Игорь поднял на него глаза. Спокойный взгляд удивительно ярких голубых глаз.

– Я же тебе сказал: выписки по одному клиенту делаю. А что? Ты захотел поесть? Попить? Или, может, пописать? Туалет в коридоре между прихожей и кухней…

Игорь уже нацарапал записку: «Он вооружен. Пистолет. Нервничает. В оружии новичок, по-моему. О цели визита не сказал. Постараюсь вызвать С. Громова».

И вдруг испугался, что Роман догадается о записке. Вроде бы это маловероятно, но…

– Представляешь, тут одна фифа недавно к шефу забурилась, – начал сочинять Игорь, чтобы усыпить бдительность этого странного мальчика с пистолетом. – Ее бросил любовник, – вдохновенно привирал он, – но она вбила себе в голову, что он хочет ее убить! Шеф думает, что она просто пытается собрать компромат на любовника и пытается использовать его… – не любовника, а Алексея Андреевича, конечно! – для того, чтобы подбить клинья под мужика! Тут такие дела творятся, ты даже представить себе не можешь! Жены следят за мужьями, мужья за женами, – частный детектив – это та еще профессия, между нами! А как-то одна дура ночью позвонила и потребовала, чтобы шеф приехал к ней, чтобы…

– Заткнись.

– Как хочешь… А что, тебе не интересно?

– Нет!

И тут в прихожей раздался звонок.

Игорь посмотрел на Романа. У парня вид был растерянный. Странно, он ведь знал, что шеф едет… Но явно оказался не готов к тому, что он приедет.

– Я пойду открою? – спросил Игорь.

– Иди. Но ни слова лишнего, понял? Я тут буду стоять в дверях кабинета, так что не шути! Скажи ему, что клиент в кабинете ждет, и все, понял?

– Понял, чего ж не понять…

Игорь выбрался из-за начальственного стола и направился в прихожую.

После той странной паузы в речи Игоря детектив напрягся. Конечно, Игорь мог по своей воле, в силу каких-то причин, не договорить начатую фразу…

А мог и не по своей.

Незаконченная фраза предполагала описание посетителя – Романа, без сомнения. И Роман мог каким-то образом вынудить Игоря это описание не дать. Он хотел устроить сыщику… точнее, отцу… сюрприз.

До этого места все понятно. Но чем он мог вынудить Игоря замолчать? Вот это как раз непонятно. Его секретарь был парнем тренированным, владеющим карате и кунг-фу, занимавшимся боксом, – его не так-то просто запугать…

Впрочем, Игорь мог и сам счесть, что вдаваться в подробности лишнее.

Тем не менее у двери своей квартиры – точнее, уже с год как своего офиса – Алексей принял решение не открывать ее своим ключом, а позвонить. Просто для того чтобы разъединить двух молодых людей, вынудив одного пойти открывать дверь, а второго остаться в кабинете.

В том, что Роман не пойдет открывать вместе с Игорем дверь, он был уверен.

– Добрый вечер, Алексей Андреевич!

Игорь, как всегда, невозмутим и воплощенная любезность.

– Посетитель ждет вас в кабинете.

Игорь говорит громко, чуть громче обычного. И это неспроста, мгновенно понял Кис.

И тут же ощутил, как его ладони коснулась бумажка. Он ее принял незаметно.

Дело плохо, коли такие предосторожности…

– Хотите кофе? Или поесть? Принести вам в кабинет? – вел Игорь светскую беседу, а его глаза косили на бумажку, зажатую в ладони Алексея.

– Спасибо, Игорь, ничего не хочу. Только в туалет зайду. Попроси моего посетителя подождать две минуты! – Алексей тоже говорил громче обычного: он понимал, что Роман, затаившийся в кабинете, вслушивается в их диалог с секретарем…

Алексей зашел в туалет, развернул кусочек бумаги, прочитал: «Он вооружен. Пистолет. Нервничает. В оружии новичок, по-моему. О цели визита не сказал. Постараюсь вызвать С. Громова».

Спустил воду, помыл руки и направился в кабинет.

Переступая его порог, он не знал, что скажет и как себя поведет. Пистолет менял дело.

Вошел. Увидел, как краска отхлынула от лица его сына. Только глаза, немного разные по цвету, как у него самого, горели на побелевшем лице.

– Добрый вечер, – сказал Алексей и прошел за свой стол. Сел в кресло. – Игорь! – крикнул он. – Пожалуй, я все-таки кофе выпью!

Он откинулся на спинку кожаного кресла. Пистолета не видно – должно быть, парень сунул его в карман.

– Роман, – произнес Алексей, – может, ты тоже хочешь кофе?

…Кажется, этой фразой он его убил. Алексей лишил его сюрприза – он внятно дал понять, что знает, кто здесь его поджидает! Киндер-сюрприз, ишь ты…

Мальчишка встрепенулся, дернулся – конечно, не на вопрос о кофе… И застыл.

В полной тишине протекло несколько минут. Алексей смотрел на своего сына. Он похож на Асю… Такие же тонкие черты лица, светлые волосы, как у нее… Только глаза его, Киса, и еще подбородок да очертания губ. Даже не форма губ, а манера их складывать: крепко и упрямо.

– Так ты хочешь кофе?

Роман молчал. О чем он, его отец?! Он пришел к нему, чтобы… чтобы…

Игорь вошел, принес чашку Алексею. Мимолетно и едва слышно шепнул: «Я вызвал Петровку».

«Петровку» – это значит Серегу. Что ж, раз этот балбес вооружен, то Игорь правильно решил… Хотя Алексей предпочел бы обойтись без Петровича, как условно назывался иногда Серега – не по отчеству, а по месту работы.

– Спасибо, Игорь. Оставь нас, пожалуйста. У нас конфиденциальная беседа.

Игорь все прекрасно понял, Кис был уверен.

Он не ошибся. Игорь, метнув на него взгляд, означавший «Я тут, на стреме!», вышел и прикрыл за собой дверь.

– Ну что ж, Роман. Давай беседовать. Ты ведь для этого пришел? – спросил он спокойно.

По правде говоря, Алексей уже не знал, для чего пришел к нему сын. Он вооружен! И зачем, спрашивается?

Глупый вопрос. Если человек приобретает пистолет, то для того, чтобы из него стрелять! И это меняло все.

Значит, Александра права, он действительно крался и у него были дурные намерения. Она их почувствовала, потому и испугалась!

…Как легко строятся версии! Как убедительно выглядят они, каждая по отдельности, услужливо и неопровержимо выстроенные логикой и психологией (психологикой, так называл иногда это содружество Кис)! Беда одна: вдвоем эти версии существовать не могут. Одна напрочь отрицает другую. Стало быть, одна из них насквозь ложная. Точно так же убедительно и красиво выстроенная, как и правильная.

Сколько раз он сталкивался с предательством логики, как хорошо он знал ее коварство! Но всегда в последний момент ему удавалось ухватить какой-то элемент в деле, который помогал ему опознать обманчивую версию-самозванку!

А сейчас он решительно не знал, за что ухватиться. Может, оттого, что на этот раз у него таких спасительных элементов не имелось: он видел Романа впервые, он мало знал о нем, он выстраивал его характер и намерения заочно. За-очно, за очами, – то есть не видя…

А может, оттого, что в мозгу его, нарушая обычный ясный и стремительный ход мысли, билось колоколом: это-мой-сын, это-мой-сын, это-мой-сын, бум-бум-бум, блин-блин-блин…

Роман молчал. Никак не решится вытащить пистолет?

Кис бросил на него короткий, но цепкий взгляд: если судить по оттянутой форме левого кармана куртки, то оружие находилось именно там. Он левша? Кажется, Ася была левшой…

Игорь написал, что Роман «новичок», – так оно наверняка и есть. Быстрых и точных движений, равно как и особой меткости, можно не опасаться. Стало быть, у Алексея будет несколько секунд, как только рука Романа двинется в карман за пистолетом.

Он быстро прикинул, как действовать: упасть под стол и из-под него дернуть «засранца» за ноги. Тот не успеет и очухаться, как окажется на полу и без оружия.

…Роман молчал и не двигался. И глаза закрыл. О чем он думает, интересно?

Алексей тоже молчал. Ждал, что скажет – или что сделает – столь новоявленный и столь плохо обставивший свое появление в его жизни сын…

И молчание это затянулось.

Оно изнуряло.

Но Кис сказал себе, что не нарушит его первым. На что Роман надеется? Что Алексей размажет сопли по щекам, кинется к нему с отеческими поцелуями и вскричит: «Как я счастлив, что ты нашелся, сыночек»?

Не дождется!

Молчание длилось…

Он станет говорить наконец, этот поганец, его сын?!

Или вытащит наконец пистолет?

Какой метод избрал он для объяснения со своим отцом?!

…И вдруг ему показалось, что Роман… спит! Просто-напросто спит, как ни невероятно это звучит! И, прямо скажем, решительно не соответствует драматизму момента.

– Роман? – позвал его обалдевший Кис. – Роман!

Тот открыл глаза и посмотрел на сыщика с не менее обалдевшим видом.

– Кажется… Я заснул вроде. Всю ночь не спал, и вот…

Он сел, чуть наклонившись, сунул ладони между колен, глядя в пол.

– Выпей кофе. – Алексей нажал на кнопку селектора. – Игорь! Сделай, пожалуйста, ко…

– Не надо. Я не хочу.

– Ты зачем пришел ко мне, Роман?!

– Просто так.

– С пистолетом просто так не приходят. Выложи его из кармана ко мне на стол. А потом поговорим.

– Нет. Мне нечего вам сказать.

– Хорошо подумал?

Роман поднял лицо и посмотрел на Алексея.

– Плохо. Я обо всем плохо подумал… О вас плохо подумал, о себе плохо подумал… И вообще, я об этой жизни думаю очень плохо!

Он вдруг вскочил и, засовывая на ходу руку в левый карман, рванул к двери кабинета, с силой дернув за собой кресло для посетителей, в котором сидел секунду назад.

Он не пришел с пистолетом! Он с ним хочет уйти! Вот она, правильная логика!

Чертово кресло перегораживало проход Алексею.

– Игорь! – взревел он, с силой отшвыривая кресло. – Игорь!!!

…Игорь, который стоял под дверью кабинета, подслушивая, – не от повышенного любопытства, а от повышенного беспокойства, готовый по первому признаку опасности прийти на помощь шефу, – сначала отскочил от распахнувшейся двери, спрятавшись за нею.

Затем, заслышав крик шефа, дернул вслед Роману.

Тот уже пробежал прихожую, открыл замок и исчез за входной дверью.

Игорь выскочил за ним на лестничную площадку, не слишком понимая, что именно нужно делать, но шеф воззвал к его помощи, и Игорь помчался.

Алексей выбрался наконец в прихожую. Дверь оказалась полуоткрыта. Оттуда доносился шум.

…Несколько секунд, он опоздал всего лишь на несколько секунд! На лестничной площадке раздался выстрел.

Два крупных скачка, и Кис вылетел из квартиры. Он не знал, – действительно не знал, потому что потерял все ориентиры! – что увидит там!

…Он увидел сначала Игоря, стоявшего напротив двери их квартиры. И Романа, на полу. На грязном кафельном полу. Роман лежал, уткнувшись в него носом. В его нелепо вывернутой руке был зажат пистолет.

Опоздал. Алексей опоздал!

Вот зачем ему понадобился пистолет. Ведь из пистолета стреляют: если не в другого, значит, в себя…

Кис замер. Ему хотелось рухнуть, обнять этого мальчика, лежавшего ничком на заплеванном полу… Но он просто замер. Все жесты бессмысленны. Пустые, навсегда опоздавшие жесты…

– Он решил выстрелить себе в висок, – сообщил Игорь, рассматривая лежащего на полу Романа с неуместным, как показалось Алексею, любопытством.

Кис не понимал. Он не понимал, что говорил ему Игорь!

– Ладно, Алексей Андреевич, я вас оставлю наедине… – произнес Игорь.

И ушел в квартиру.

Деликатный.

Алексей стоял столбом над телом сына, борясь с желанием опуститься рядом с ним на грязный пол.

Вот зачем ему понадобился пистолет!..

Алексей стоял столбом и смотрел на профиль своего сына – профиль, который так напоминал его мать, Асю… Как и его светлые кудри…

Он не выдержал, опустился на колени. Погладил по светлым кудрям.

– Роман… Ромка…

…И вдруг профиль ожил. Открылись глаза, наморщились брови. Роман повернул лицо в его сторону.

– Ты… – Алексей поднялся. – Ты жив?!

Мальчишка сел на грязном полу.

– Что, я вас очень огорчил? – осклабился он.

Кис заехал ему кулаком в челюсть. Роман вновь уткнулся в грязный пол.

– Игорь! – заорал Кис. – Игорь, поди сюда!

Игорь появился на пороге.

– Ты мне можешь объяснить, что тут у вас произошло?!

– Да я же вам сказал, Алексей Андреевич… Он собирался выстрелить себе в висок. Я ему не дал.

– Не дал…

– Ну да. Отправил его в небольшой нокаут. Он вот-вот придет в себя.

– Пожалуй, чуть позже. Я тоже его отправил в небольшой нокаут… Пусть отдохнет маленько… А выстрел? Игорь, я же слышал выстрел!

Игорь поднял глаза к потолку. Взгляд шефа проследовал за ним. В потолке была дырка.

– Перед нокаутом я вывернул ему руку с пистолетом. И нечаянно получился выстрел. В потолок.

– Вот оно что… А я-то подумал… Ну, неважно. Давай его домой затащим, что ли. Соседи уже небось прилипли к глазкам…

Вот, значит, что было в программе! Мальчик решил украсить своим окровавленным трупом дверь в кабинет папочки!

Прелесть какая. Он еще склонен к мелодраматическим эффектам. Плохой вкус и мало мозгов. Ну и повезло ему с сыночком. Киндер-сюрприз, елки-палки!

Лишенный пистолета, куртки и ботинок, Роман лежал на диване в средней комнате.

Игорь похлопал его по щекам. Увидев, что парень открыл глаза, протянул ему руку:

– Давай помогу сесть.

Роман хмуро оттолкнул его руку и сел сам. Он мелко дрожал.

Игорь принес ему стакан воды, тот выпил, постукивая зубами о стекло.

Алексей взял стул, поставил его напротив дивана, оседлал верхом, сложив руки на спинке.

– Чего трясешься? Чуть не грохнул себя, а теперь мандражируешь, как собирался сглупить?

Роман затравленно посмотрел на него.

– Мудак ты, сын. Придется заниматься твоим воспитанием с самого начала. Будем наверстывать упущенное. А пока давай знакомиться, что ли…

Примечания

1

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Роль грешницы на бис», издательство «Эксмо».

2

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Ведьма для инквизитора», издательство «Эксмо».

3

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «13 способов ненавидеть», издательство «Эксмо».

4

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Роль грешницы на бис», издательство «Эксмо.

5

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Ангел-телохранитель», издательство «Эксмо».

6

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Шантаж от Версаче», издательство «Эксмо».

7

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе из романа «Ведьма для инквизитора», издательство «Эксмо».

8

См. роман Татьяны Гармаш-Роффе «Шалости нечистой силы», издательство «Эксмо».

Content

Татьяна Гармаш-Роффе
Расколотый мир

ЧАСТЬ I Запах счастья

ЧАСТЬ II Хронология боли

ЧАСТЬ III «Па…»

Примечания