Анна и Сергей Литвиновы

Ревность волхвов

Предисловие

То убийство перевернуло мою жизнь.

Нет, не так.

Перевернула мою жизнь все-таки встреча с Лесей.

Лучше по порядку…

Когда я затевал писать дневник, я думал, что он вряд ли выделится из сонма других блогов, бесчисленных «живых журналов», интернет-откровений. Ну, прочитают его мои друзья. Потом, может быть, те, кто затевает, подобно мне, рождественскую автомобильную поездку в далекую северную страну — Лапландию. Но… Там, в царстве Снежной королевы, вдруг произошла встреча, благодаря которой мой дневник стал походить на любовный роман… А затем — затем начались драматические происшествия. Произошло убийство. И я даже не заметил, как мой блог, сам собой, безо всяких усилий с моей стороны, обернулся закрученным детективом, события в котором развивались все стремительней. Они захватили меня, понесли — с тем, чтобы выбросить на берег, потрясенного, раздавленного, но и — обновленного…

Итак, предлагаю вниманию почтенной публики свой интернет-дневник и предуведомляю, что события, описанные в нем, — подлинные. Я видел все это, слышал, переживал, чувствовал!

Единственное, что я позволил себе изменить при издании блога, — так это имена и фамилии действующих лиц. За исключением одного имени, уже ставшего известным, а именно молодой частной сыщицы Олеси Евдокимовой. Надеюсь, что ты, Леся, не будешь на меня в обиде!

Иван Алябьев.

Август 200… года

1 декабря 2000… года

Сегодня мне позвонил мой румяный друг Сашка и ошарашил вопросом: «Ты где собираешься встречать Новый год?» В ответ на мое робкое блеянье, что до Новогодья еще месяц и я даже пока ни о чем таком не задумывался, он обозвал меня ленивым коалой, а потом сделал предложение, от которого (по его словам) «невозможно отказаться». Итак, не желаю ли я встречать Новый год вместе с ним и его компанией? И не где-нибудь, а в Финляндии?

— Ты представляешь, старый ты телевизор (так он выразился), коттедж в диком местечке, практически под бородой Деда Мороза! Снег — белейший! Воздух — свежайший, хоть ты его ножом режь!..

В голосе Сани зазвучали интонации рекламного агента, впаривающего тебе тайм-шер.

— Коттедж — в лесу, но все удобства: от ванной и сауны до посудомойки и кофемашины! И весь этот праздник жизни — рядом с горой. А на ней — сотни километров освещенных трасс!.. И знаешь, сколько вся эта сладость будет стоить? За две недели? За самые что ни на есть рождественско-новогодние, с 29 декабря по 12 января? Сядь, а то упадешь! Двести шестьдесят евро! На человека! Ты можешь себе это представить? В рублях — меньше десяти тысяч! Да с тебя столько в любом клубе в Москве сдерут и не поперхнутся, за одну только новогоднюю ночь!..

Я промямлил:

— А питание?

— Какое тебе особенно нужно питание? Салатик оливье? Селедка под шубой? Будет тебе салатик! И шуба будет! Девочки сделают. Или в супермаркете готовый купим. Продукты в Финляндии дешевле, чем в Москве, а спиртное мы с собой повезем.

— Значит, за питание придется еще доплачивать?

— А ты как хотел?! – взорвался Сашка. — За десять тысяч рэ — еще и с кормежкой?

Предложение, несмотря на неопределенность с харчами, выглядело соблазнительно — а может, Сашка на полную мощь включил свой талант убеждать. Но я все равно не спешил пускаться в его очередную авантюру очертя голову.

— А кто еще едет? — осторожно спросил я.

— А тебе что, меня одного мало? — усмехнулся он.

— Но ты упоминал каких-то девочек?

— Ах ты, сексуальный маньяк! — заржал он. — Будут тебе и девочки. Упругие и сочные. Сам подбирал.

— А сколько народу-то всего? Что за люди?

И тут выяснилось, что приглашает он меня чуть ли не на корпоративку. На Новый год в Лапландию собирались сотрудники Саниной компании (начиная с генерального директора), слегка разбавленные людьми со стороны вроде меня и еще парочки персон. Оказывается, в Сашкиной небольшой фирме многие ушиблены горнолыжным спортом. И они еще с лета заказали два коттеджа на новогодние каникулы. Испуганные глобальным потеплением, забронировали их не в Альпах или Высоких Татрах, а близ финской горы, чтоб снег был гарантирован. Однако ближе к зиме народ начал с проекта по разным причинам соскакивать. Вот и появилась сперва целая свободная комната на две персоны, и он, Сашка, как главный организатор проекта, быстро нашел на нее претендентов, точнее, претенденток: двух хорошеньких девочек, студенток, подружек. Без мужиков. Одиноких. А вчера отпал и запланированный Сашкой его личный сосед по комнате: того язва, видите ли, забеспокоила, и он променял здоровый отдых на борде на прозябание близ карловарских вонючих источников. Ну, мой румяный друг, естественно, вспомнил обо мне («хотя на это местечко нашлась бы куча претендентов!»). И вот он предлагает разделить с ним великолепный отдых.

— А как с визами? — осведомился я.

— У тебя загранпаспорт в порядке?

— Естественно.

— Ну, тогда виза, считай, в кармане. Финики (это он так финнов назвал), если перед ними броней на коттедж помашешь, без проблем Шенген ставят.

— А билеты?

— Какие тебе, на хрен, билеты? На машинах поедем.

— На маши-инах… — протянул я.

Мне мгновенно стал ясен Сашкин замысел (я же с самого начала почувствовал, что не только от большой дружбы кидает он старому школьному приятелю сладкую кость! Дело в том, что у него автомобиля нет. А у меня — имеется. Причем такой, что за границу вывезти не стыдно, — «Хонда Аккорд», довольно старая, правда, угловатенькая, ее мне отец (тогда временно разбогатевший) на двадцатилетие подарил. Я немедленно переспросил приятеля:

— Ты думаешь в Финляндию на моей машине ехать?

— Нет, ты меня на веревочку привяжешь, и я буду сзади бежать!

Итак, мое подозрение мгновенно подтвердилось. Мы с Сашулей не такие уж друзья, иной раз месяцами не видимся и даже не созваниваемся. Но насчет собственной выгоды голова у него работает хорошо. Значит, когда освободилось место в новогодней Лапландии, он из всех возможных дружбанов выбрал меня. Выбрал потому, что у меня имеется тачила и я смогу транспортировать его тело к месту отдыха в финских горах.

— Куда, кстати, мы едем конкретно? — спросил я.

И тут Александр мой вдруг обиделся (или сделал вид, что обиделся) и сказал с досадой (уж не знаю, подлинной или деланой):

— Что ты все ломаешься! Раз не понимаешь собственного счастья — не буду тебя уговаривать. Как говорят братья татары: не хошь — не нада, друга морда найдем.

Не знаю, как на кого, а на меня подобные приемчики из арсенала психборьбы обычно действуют — хотя я понимаю умом, что они не что иное, как дешевое разводилово. Но всегда ужасно обидно, когда ты практически сторговался, осталось уточнить детали, и тут твой контрагент вдруг встает и уходит. Каждый раз мне хочется вскочить и задержать его — хотя в душе честишь себя за слабодушие.

Так и сейчас: я заорал в трубку:

— Да хочу я, хочу! Поеду! Что, спросить уже нельзя, куда конкретно я еду?

Мне показалось, что Сашка на другом конце линии в этот момент аж замурлыкал от удовольствия, но в отличие от меня слабины не дал и проговорил деловито:

— Значит, так, я тебе сейчас скину на «мыло» анкету для посольства и кучу ссылок: и на то место, куда мы едем, и на описание наших коттеджей. И мишленовскую карту маршрута пришлю. Ты зимнюю резину своей колымаге поставил?

— Назовешь еще раз мою машину колымагой, — отвечал я мстительно, — реально побежишь за ней по трассе Е-95 на веревочке.

— Ладно-ладно, — он сделал вид, что испугался, — классный у тебя лимузин, классный… Ты только резину шипованную поставь и багажник на крышу купи, вещей-то будет много: лыжи там, борды, то-се…

— А ты знаешь, что я вообще-то на горных лыжах не катаюсь? — заметил я. — Только на доске немного.

— Аполитично рассуждаете, товарищ, — хохотнул Сашка. — Все люди доброй воли нынче должны уметь кататься на горных лыжах. Не можешь, как говорится, научим; не хочешь — заставим. А потом: у тебя ж, кажется, по обычным лыжам разряд?

— Да.

— Вот и будешь кататься на равнине. Там, куда мы едем, целая куча плоских трасс, причем освещенных. Вперед и с песней, в погоню за Бьерндаленом!

— Бьерндален — не лыжник, а биатлонист, — проворчал я, но друг мой уже не слышал, ибо повесил трубку.

10 декабря

Итак, я согласился. Новый год я встречаю в Лапландии в практически незнакомой мне компании.

Мой румяный друг Саша попросил меня помочь получить для всего коллектива финские визы. Говорят, в посольстве очередь, которую надо занимать чуть ли не с ночи! Мы решили, что он передаст мне документы всех путешествующих и я поеду в диппредставительство часа в три пополуночи. А Сашка перехватит у меня эстафету с утра — он специально взял отгул.

В кафе «Шоколад с мармеладом» Саня вручил мне загранпаспорта всей компании, а также анкеты и фотографии. На встречу он пришел вместе с девушкой по имени Светлана, которая смотрела на него порой влюбленными, а порой строгими глазами (что, на мой взгляд, означало одно: мадемуазель имеет на моего другана серьезные виды). Сашка сказал, что Светлана едет с нами, причем компанию ей составит подружка по имени Леся. По хихиканьям и подколкам друга я понял, что Леся в Саниных планах как бы предназначалась мне.

Из кафе я отправился к себе домой на Маленковскую. Дома у меня наличествует вся необходимая оргтехника, и там я сделал ксерокопии анкет своих будущих, незнакомых мне пока спутников. Надо же знать, с кем отправляешься в столь далекое путешествие! Естественно, первой я просмотрел анкету пресловутой Леси. Персоналити[1] гражданки показались мне в целом благоприятными. Итак, она звалась Олесей Максимовной Евдокимовой. С фото для визы на меня взирали красивые серые глаза. Плюс — строгие, правильные черты лица, высокий лоб, полные губы. Биографические данные тоже вдохновляли: ей недавно стукнуло двадцать. Образование — незаконченное высшее, учится на юрфаке МГУ. Имелись, правда, у гражданки и отдельные недостатки. Местом рождения Евдокимовой оказался город Томск, в графе «Отец» значился прочерк. Значит, она провинциалка — возможно, охотница за московской пропиской и в любом случае безотцовщина, ни на какое приданое рассчитывать не приходится… Я оборвал себя: что думать о приданом, когда мы с ней еще даже не знакомы!

Надо будет поискать упоминания о Евдокимовой в Интернете… Однако этим можно заняться завтра, а сейчас пора рвать когти в финское посольство…

11 декабря

Хорошо все-таки, что я согласился на Сашкино предложение, — хотя бы потому, что оно внесло в мою жизнь приятную перспективу и разнообразие. Я вырвался из шор ежедневной рутины. Жизнь приобрела стереоскопичность. К примеру, оказалась весьма романтичной поездка в посольство глухой ночью. Если б не наша экспедиция, вряд ли б я даже узнал, где оно находится.

Выяснилось, что диппредставительство страны Суоми расположено рядом с Садовым кольцом, на пересечении Пречистенки и Кропоткинского переулка. С ума сойти! Двадцать семь лет, всю свою жизнь, я живу в Москве и НИКОГДА здесь не был. А ведь это не Орехово-Горохово, не Фуево-Кукуево, а самый что ни на есть центр.

Поездка потрясла меня и тем, что я понял, как легко передвигаться (на машине) по любимой Первопрестольной среди ночи. Только представьте: по бульварам я мчался на ПЯТОЙ передаче, со скоростью 80 км/час! И еще поразило — насколько столица, во всяком случае, ее центр, стала яркой. Реклама, фонари, подсветка! Когда на улицах ни души и проезжают три машины в час, создается впечатление даже избыточности такого освещения. Хочется, в стиле старого лозунга «Уходя, гасите свет», добраться до рубильника и потушить лишнее электричество, чтоб зря не нагорало. Да, Белокаменная ночью весьма впечатляет. (По-моему, за последний пассаж Лужков мне должен приплатить, как за product placement![2])

У финского посольства, несмотря на три утра, уже дежурили люди. Добрый мент подсказывал вновь прибывшим, кто организует очередь.

Мужик в красном «Рено» внес меня в список под номером «семьдесят девять».

Я еще помню времена, когда мама брала меня с собой в очереди за подсолнечным маслом и яйцами. Посему присвоение мне номера всколыхнуло детские воспоминания (а может, генетическую память), и я ощутил приступ немотивированной, беспричинной радости. «Что дальше?» — спросил я мужика в «Рено». «Гуляй пока, — пожал плечами дядька. — В полвосьмого будет перекличка». — «И что, сегодня пройдем?» — спросил я. «Должны», — опять дернул плечами мужик.

С вечера мы с Саней договорились: когда я разузнаю ситуацию вокруг посольства, дам ему знать — и дальнейшие хлопоты он возьмет на себя. И я решил поехать к нему домой. Мой румяный друг проживал в Медведках. Я подумал: не стану будить Сашку раньше времени, брякну ему, когда буду подъезжать. Выехал на Садовое, потом переместился на Бульварное, наслаждаясь свободной ездой. Пролетел по Моховой, Лубянке, Сретенке и выскочил на проспект Мира. Путь, который в будний день занимает полтора, два, а то и три часа, я преодолел — ей-богу, не вру! — за семь минут. Я стал размышлять, как бы мне, подобно ежикам и летучим мышам, перейти на сугубо ночной образ жизни, но получалось, что для этого надо превратить в летучих мышей всех своих начальников, заказчиков, включая их бухгалтерии, а также прачечные и автосервисы. С боулингами, кинотеатрами и девушками, я думаю, проблем не будет, потому как многие из них и без того функционируют all around the clock.[3]

…Я спихнул дальнейшие хлопоты с визами на Сашку и вернулся домой. Было пять утра. Я решил для разрядки выползти в Сеть, посмотреть письма и комменты друзей, разместить сей пост — а заодно задал в поисковике фамилию моей будущей спутницы по финскому путешествию, той самой двадцатилетней красавицы Леси Евдокимовой. Хотя вряд ли на студентку-юристку из Томска найдутся ссылки. Мала она еще — и потому наверняка ungoogleable.[4]

Каково же было мое удивление тем, что юная Леся уже попала в частый бредень «Яндекса» и «Гугла»! Во-первых, на сайте детективного агентства «Вымпел плюс» ее аттестовали, как «помощницу руководителя, двадцатилетнюю красавицу, будущую юристку». А еще она прославилась тем, что в июле сего года, работая в вышеозначенном агентстве, ни много ни мало, раскрыла убийство! Да и не одного человека: для начала — продюсера Брагина, а затем двух его сыновей. Статьи о моей будущей спутнице меня впечатлили. В двадцать лет раскрыть убийство — ничего себе! Читать статьи я не стал — все-таки шел шестой час утра, — а скопировал их для последующего ознакомления и упал в кровать.

27 декабря

Мы стартовали в Финляндию двадцать седьмого декабря. Я был счастлив, что меня минует весь предновогодний столичный ажиотаж. Не надо будет поздравлять коллег по работе, партнеров, друзей, родственников — включая дальних, покупать им презенты… Никого не забыть, никого не обидеть невниманием… Какая мука!.. И как удачно получилось, что я избавил себя от этих хлопот!

Я ограничился лишь короткой эсэмэской, разосланной по списку: уезжаю, мол, на все каникулы; всех поздравляю с Новым годом, люблю и обнимаю… О, как удачно я дезертировал из рождественского сумасшествия!

Старт экспедиции наметили на пять утра. Meeting point запланировали вполне разумно. Собирались на площадке у «Макдоналдса» на Ленинградском шоссе. А вот мeeting time[5] назначили, по-моему, слишком рано. Могли бы стартануть и в семь. Или хотя бы в шесть. Однако в коллективе, к коему я примкнул, судя по всему, царили армейские порядки: приказы командира не обсуждались. А старшим здесь, без сомнения, был Вадим Сухаров — директор фирмы, где работали большинство путешествующих. Вот мы и приехали по его приказу в пять и вывалились из машин: хмурые, невыспавшиеся — в темноте пустой площадки. Сам командир-директор, впрочем, опоздал, явился в четверть шестого.

Прибыл он на «Лендровере». Впрочем, машина (как рассказал мне Саня) принадлежала не Вадиму, а Пете Горелову, его заместителю (и творческому директору фирмы). Сухаров, похоже, был истинным начальником: ездил на подчиненных — и в прямом, и в переносном смысле.

Он спрыгнул с высокой подножки джипа — огромный, боевой, нахмуренный. Еще в «Лендровере» находился хозяин машины Петр Горелов, а также жены обоих, Анастасия и Евгения. Эта троица из автомобиля даже не вышла — грелась. Движок остался включенным, стекла изнутри медленно затягивало испариной, и я заметил лишь силуэты сидевших внутри.

Вадим Сухаров, одетый в спортивную куртку и штаны, являл собой классический тип современного руководителя — далеко не олигарха, но человека небедного. Высокий, мощный, с наметившимся брюшком, волевое лицо. Щелочки глаз смотрели цепко и подавляюще. Трехдневная щетина прибавляла мужественности. Рукопожатие оказалось железным, словно парень собирался переломать мне кисть.

Вообще, Сухаров походил на медведя — большой, плотный, коренастый, вроде бы неуклюжий и слегка нелепый. Однако ты сразу понимал, что, как и при встрече с настоящим хозяином тайги, с ним шутки плохи. Стоит его разозлить или обидеть — и никому мало не покажется.

Из третьей машины, участвующей в автопробеге (то был «Авенсис-Универсал» с огромным багажником на крыше), тоже вылез лишь один представитель тамошней компании. Им оказался человек невысокого роста, плотно сбитый, в потеющих очках и с бритой головой. Я узнал его благодаря анкетам, которые экспедировал в финское посольство: Иннокентий Большов (тридцать четыре года, место рождения — г. Москва, финансовый директор. Остальные трое остались в лимузине — жена финдиректора, по имени Валентина Большова, и посторонняя, «нефирменная», семейная парочка, Стелла и Родион Сыромятские, двадцати пяти и сорока трех лет соответственно. Из посольских документов я не понял: кто они, эти Сыромятские, и чьи они друзья, а Саню пока об этом не спрашивал.

К сожалению, в нашем автопробеге не участвовали те две подружки, что предназначались для нас с Саней, — Олеся Евдокимова и Светлана (однако если Света уже являлась любовницей моего кореша, то Леся пока, подозреваю, даже не ведала о моем существовании). Обе девушки должны были прилететь в Финляндию послезавтра на самолете. У них, видите ли, на завтра был назначен последний экзамен зимней сессии.

Итак, в начале шестого утра близ канадской котлетной, в темноте, нарушаемой лишь молочно-белыми фонарями и редким светом фар проезжавших по Ленинградке автомобилей, под посвист ледяного ветра Вадим Сухаров на правах босса давал нам установку:

— Старайтесь не отставать и не расползаться. По возможности идем колонной. Сначала впереди — наш «Лендровер», потом — «Авенсис», замыкает «Хонда». Дальше меняемся: я ухожу на третью позицию, вторая выходит вперед и так далее. Меняться будем каждый час. Тот, кто в головной машине, должен засекать гаишников, ямы и прочие проблемы и оповещать остальных по рациям. Через каждые три часа устраиваем привал на пятнадцать минут: оправиться, выпить кофея, съесть сухой паек. Можно поменяться водителями внутри каждой машины. Держите рации, — Вадим достал из карманов своей необъятной куртки три «Моторолы» и раздал нам, — они уже настроены на одну волну, зона действия не больше пары километров, поэтому очень желательно не растягиваться. Батарейки быстро садятся, о личном лучше не трындеть. Захочется поговорить — созванивайтесь по мобильным. Все ясно?

Хоть моя свободолюбивая натура не приемлела менторский тон Вадима и на языке вертелось какое-нибудь язвительное замечание, я счел благоразумным не устраивать бунт на корабле в самом начале экспедиции, поэтому лишь кивнул, получая из рук самопровозглашенного руководителя рацию. Точно так же поступил и лысый бухгалтер Иннокентий.

— По машинам, господа! — провозгласил Вадим. Чувствовалось, что он умеет и, главное, любит командовать. — С богом!

Мы расселись и помчались.

Вадим, рулящий головным джипом, задал стремительный темп. Мы неслись со скоростью сто сорок, презирая знаки об ограничениях и населенных пунктах. Наше счастье, что гаишники в Подмосковье оказались ленивыми и дрыхли перед рассветом. Частенько Сухаров, презрев экономию батареек, выходил в эфир: «На выезде из Солнечногорска большая яма на правой полосе. Как поняли меня? Прием». Мне показалось, что Вадиму просто нравилось — совсем по-детски! — отдавать команды в радио, словно он танковую колонну возглавляет.

Я рулил, а Саня вытянулся на разложенном почти горизонтально переднем сиденье и рассказывал мне о наших спутниках. Начал он с лысого финдиректора Иннокентия Большова.

— Вот он едет с нами, — со злорадным удовлетворением проговорил Сашка, — и не знает, что ему — крындец.

— В каком смысле «крындец»? — Я на секунду оторвался от стремительно несущейся мне под колеса полузаснеженной дороги.

— А в таком, что скоро Вадим его выгонит с волчьим билетом. А может, и еще чего похуже сотворит.

— За что?

— Большов — ворюга. Бабки у фирмы скоммуниздил. А это значит, — полулежащий Александр назидательно поднял палец, — что наказал деньгой Вадима. И Петра Горелова — тоже. И в меньшей степени ихних жен. (Они тоже долю в нашей прибыли имеют.) И, отчасти, даже меня… Наша фирма, — пояснил он, — по форме собственности — акционерное общество закрытого типа. Основной акционер Вадим, потом Петя, потом ихние женушки, затем остальные сотрудники.

— Зачем же Большова, раз он вор, с собой отдыхать взяли? — удивился я.

— Я ж тебе говорил: мы в эту поездку еще летом собирались. Тогда к Кену вопросов не было.

— Могли бы с ним и в Москве разобраться.

— Ха! Тогда два места в коттеджах пустыми останутся. А Сухаров денежки считать умеет… И, прошу заметить, Иннокентий пока не в курсе, что Вадим про его художества знает. И никто ни о чем не знает, только я да Сухаров…

«Значит, ты Иннокентия заложил», — чуть не выпалил я, но вовремя прикусил язычок. А мой румяный друг продолжал разглагольствовать:

— Может, Вадим для Большова какую-нибудь особенную кару готовит? Оч-чень в духе Сухарова — неожиданная расправа. Когда жертва ничего не подозревает, расслабилась и не ждет разборки. Не исключу, если Вадим нашего финдиректора на съеденье полярным волкам бросит или в вечную мерзлоту закопает.

…Через три часа пути, уже далеко за Тверью, мы устроили первый привал. Съехали на заснеженную второстепенную дорогу, на багажнике моего «аккорда» разложили провизию, осветили импровизированный стол фарами двух других машин. Зимняя ночь нехотя и не спеша сменялась рассветом. Наконец-то я увидел всех своих партнеров по поездке (за исключением, напомню, Светланы и Олеси, отправляющихся в Финляндию самолетом). Из «Лендровера», помимо уже виденного мной Вадима — директора фирмы и самопровозглашенного командира пробега, — вышел его партнер Петя. (Петр Горелов — узнал я его по фотографии в финской анкете, — тридцати семи лет, женат, образование высшее, окончил Архитектурный институт.)

Горелов являл собой полную противоположность своему другу и старшему партнеру Сухарову. Хотя был он столь же высок, зато обладал худым, даже астеническим сложением. Тонкие и довольно красивые черты лица почти все время озаряла ироническая улыбка — словно он вот-вот произнесет что-то смешное. Длинные волосы сзади были забраны в косичку. Я обратил внимание на его тонкие, нервные пальцы, красные от мороза. И по дружелюбному рукопожатию, и по улыбчивому взгляду чувствовалось, что он в отличие от Вадима не любит, да и не умеет быть руководителем и охотно пребывает в тени своего партнера. Словом, даже внешне Петр был типичным мозговым центром или, как стало модно говорить сегодня, «креативщиком», или «криэйтером».

Петю сопровождала жена — почти такая же высокая, как и он, и худая. Звали ее Женей (Евгения Горелова, вспомянул я анкету, в девичестве Подольская, тридцати шести лет, образование высшее, окончила Второй мед, временно неработающая, детей нет). Я сразу обратил внимание на ее необычную красоту. Тонкие, выразительные черты лица, огромные черные глазищи. Она походила на юную Монику Витти из старых итальянских фильмов. Или на молодого Бориса Пастернака — родись он женщиной. Однако губы ее при этом были такой пухлости и яркости, что превосходили, пожалуй, саму Анжелину Джоли. Ее красота меня оглушила, и я сразу понял, что готов на все, лишь бы… И плевать мне на то, что она почти на десять лет старше! Но увы — рядом маячил этот ее муж…

Женя оказалась — что странно для женщины — совсем не словоохотливой. За все время завтрака я услышал из ее прекрасных уст, пожалуй, не более двух фраз.

В головном «Лендровере» следовала еще одна женщина по имени Настя — супруга директора фирмы. (Я невзначай, благодаря визиту в посольство, оказался в курсе самой сокровенной тайны женщин, путешествовавших с нами: я знал их возраст!) Анастасии Сухаровой было тридцать восемь, однако выглядела она максимум на тридцатник, и я спросил себя, делала ли она уже подтяжку или ограничилась пока ботоксом, массажами и пилингом. Настя, в противоположность Жене, оказалась болтлива. И, под стать своему мужу, имела пару-тройку лишних килограммов. Впрочем, дополнительный вес даже шел ей — все равно она была живой, спортивной, румяной.

Да, двум директорам — генеральному и творческому — повезло с супругами. Хороши были обе — и пышногубая худая Женя, и плотная, розовощекая Настя. Мужья, кажется, ценили их — я понял это по тем коротким взглядам, которые они время от времени бросали на супружниц. Петя трогательно ухаживал за Женей: то кофе наливал, то бутерброд протягивал. Она царственно принимала его знаки внимания. В другой парочке ухаживающей стороной, напротив, была женская — в лице Насти, а Вадим благосклонно принимал ее заботу. Вдобавок я заметил, что не только между супругами, но и внутри данной четверки царили дружба и взаимопонимание. Видимо, наша поездка (надо спросить Саню, прав ли я) была для них, четверых, далеко не первым совместным путешествием. Временами они расточали улыбки, намеки и шутки, понятные только им.

…Мы поели, выпили кофе из термосов и пустились в дальнейший путь. Теперь за руль «Аккорда» сел мой румяный друг Саня, а я отвалился на разложенное переднее пассажирское сиденье и сладко заснул…

…Следующий привал устроили уже в преддверии Питера, когда зимний день, не успев толком развиднеться, начал гаснуть. Обед опять разложили на багажнике. Ехал бы я один, перекусил бы где-нибудь на заправке, тем паче выглядели они ухоженно, но Сухаров безапелляционно заявил, что подобное харчевание небезопасно для жизни и здоровья. У нас с Саней из продуктов остались лишь минералка, крепкий кофе и прочие энергетики — однако остальные участники автопробега, более хозяйственные, припасли столько пищи, что могли бы прокормить не только пару холостяков, но и несколько автобусов в придачу. Правда, жены руководителей, Женя и Настя, видать, не слишком уважали максиму, что «путь к сердцу мужчины лежит через желудок», потому взяли в дорогу тривиальный набор из супермаркета: мясную нарезку, сыр, корнишоны. Зато другая участница экспедиции, Стелла, приготовила провизию с душой и фантазией. Она разложила домашние пирожки с капустой и грибами, жареную курочку, котлетки. Неудивительно, что путники стали потихоньку подтягиваться к ее припасам.

Стелла не имела отношения к фирме Сухарова. (Стелла Сыромятская, вспомнил я, двадцать пять лет, образование среднее специальное, работает секретарем в компании «Даблъю — Игрек-Икс». А ее муж Сыромятский числился руководителем данной фирмы.)

Стелла — невысокого роста, не очень фигуристая, но с кокетливо сверкающими глазами — вдруг оказалась в центре внимания. Комплименты ее котлеткам и пирожкам перемежались похвалами в адрес самой поварихи. Девушке явно льстило мужское внимание. Она прямо-таки купалась в восхищении сильного пола. Ее успех тем не менее совершенно не волновал мужа — импозантного, подтянутого господина с пышной седой шевелюрой. (Родион Сыромятский, сорок три года, образование высшее, окончил МГИМО, кандидат экономических наук.) Он деликатно и индифферентно попивал чаек. Даже среди леса, в спортивной куртке, он выглядел словно на дипломатическом приеме.

Меж тем его супруга стала слишком уж явно льнуть к Вадиму. И по руке того погладила, и, выбрав момент, грудочкой к нему прижалась… Я, конечно, понимаю: он директор фирмы и вроде как руководитель нашей экспедиции, но, на мой взгляд, ничем подобных знаков внимания не заслужил. Однако интерес Стеллы к Сухарову, казалось, совершенно не взволновал ее супруга. Он деликатно отвернулся и зевнул. Кстати, и Вадимова жена Настя совершенно не среагировала на столь откровенный Стеллин кадреж. Либо она умело делала вид, что поведение мужа ей глубоко фиолетово, либо для нее стал привычным неприкрытый флирт Сухарова с молоденькими девушками.

— Благодарю тебя, Стелла, — звучным голосом проговорил в заключение ужина Вадим и облапил девушку медвежьим объятием. Та только кокетливо всхихикнула, а оба супруга, и Настя Сухарова, и Родион Сыромятский, даже бровью не повели.

— По машинам, господа! — взбодренный ужином и красивой девушкой, воскликнул Вадим. — До финской границы осталось каких-то сто километров!

28 декабря

Ни вчера, ни сегодня днем ничего особо примечательного не произошло, а вот нынче вечером…

Впрочем, обо всем по порядку. Вчера около девяти вечера мы пересекли российско-финскую границу, а еще через пару часов заночевали в СПА — отеле в городе Порву. Сегодня мы продвинулись еще на шестьсот километров — в глубь Финляндии, выдерживая курс на север…

А свою вторую ночь в стране Суоми провели в небольшом отельчике в городе Оулу. Гостиница стояла прямо на берегу замерзшего Ботнического залива. Постоялый двор изрядно обогатился на нашей импровизированной группе, потому как мы оккупировали целых пять номеров. Сегодняшний перегон по ровным и размеченным финским дорогам оказался недлинен и нетруден. Однако Сашка (с ним я делил номер) все равно улегся в постель, попросил его не кантовать и мгновенно вырубился.

Мне же спать совершенно не хотелось. Напротив, я испытывал душевный подъем и жажду деятельности, которые всегда посещали меня в первые дни за границей. Я вышел в коридор гостиницы. Он был совершенно пуст, ни единого звука не доносилось из номеров справа и слева. Такое впечатление, что в отеле, кроме нас, не оказалось ни единого постояльца — а может, комнаты снабжены совершенной звукоизоляцией.

В конце коридора лестница вела в подвал. Туда указывала стрелка с интернациональной надписью: SAUNA. Я спустился согласно указателю. Мужская раздевалка оказалась открыта. Я заглянул в нее. В бане был единственный посетитель: лежали его аккуратно сложенные вещички. Несмотря на то что джинсы, свитер и исподнее отличались западным качеством, мне показалось, что хозяин одежи — наш человек. Черт его знает, почему я так решил. Может, оттого, что вещи лежали слишком уж аккуратно. За этой опрятностью угадывалась долгая школа муштры в исполнении отечественных детсадов, пионерлагерей и армии. Я пересек раздевалку и заглянул в парилку. Там никого не было, хотя по высокому градусу чувствовалось, что парной недавно пользовались. Тогда я решил проверить, есть ли кто в джакузи — ванна здесь была общей для обоих полов.

Там, среди бурлящих пузырьков, я увидел мужчину и женщину. Оба они оказались в плавках и купальниках, сидели друг от друга на приличном расстоянии, однако лица их раскраснелись и лучились улыбочками. И тот, и другой заметили меня, и, оба, не сговариваясь, приглашающе замахали мне руками. Я был далеко не уверен, что им на деле хотелось, чтобы я нарушил их тет-а-тет. Я сделал отрицательный жест и закрыл дверь в бассейн. Интересные складываются комбинации, подумал я, и всего на второй день путешествия. Потому что мужчиной в джакузи оказался Вадим Сухаров, а делила с ним бассейн совсем не его жена, но та особа, с которой Вадим познакомился лишь позавчера, — кулинарша Стелла.

Я вышел из сауны и поднялся на первый этаж.

В лобби никого не оказалось — даже портье. За окнами медленно сыпал белый-белый снег. Подчиняясь указателю, я прошел в бар. Здесь, на удивление, все-таки присутствовали три человека. Один из них — бармен. Двое других сидели за дальним столиком в углу. Я вгляделся, и выяснилось, что одним из посетителей был супруг Стеллы, эффектный мужчина Родион Сыромятский. Интересно, догадывался ли он, с кем в данную минуту проводила время его жена?

Родион пил виски со льдом (мало ему было льда и снега за окном!). Его компаньона я раньше никогда не видел. То был мэн, одежда и манеры которого выдавали иностранца — а точнее, поскольку иностранцами в данный момент как раз являлись мы, не русского человека. Одетый в толстый свитер, он попивал водку маленькими глотками. Я поздоровался с присутствующими (они ответили мне сухими кивками) и попросил у бармена глинтвейна — в гостинице было прохладно.

Уселся я за столик неподалеку от места, что занимали Сыромятский с иностранцем. Интересно было услышать, о чем они спикают. Официант поставил передо мной стакан глинтвейна. Мужчины молчали. Я отхлебнул обжигающей жидкости, а разговор, прерванный моим появлением, наконец возобновился. Однако я не понял ни слова, потому что толковать они стали по-фински. Иностранец говорил быстро и уверенно, наш Родион — порой запинаясь и подбирая слова, однако спутник, кажется, понимал его. Я же, увы, ничего не разбирал!

Чувствуя себя одураченным, я быстро допил глинтвейн и вышел из бара.

Я вдруг почувствовал себя персонажем детективного фильма. В тот момент мне показалось, что вокруг нашей поездки происходит что-то странное. Будто бы что-то назревает и вот-вот должно случиться…

29 декабря

…Я проснулся в гостинице в пригороде Оулу с чувством чего-то безвозвратно упущенного. Потянулся к своим наручным «Тиссо». Так и есть: уже десять. Десять утра! А в номере темно, хоть глаз коли. Плотные шторы — защита от ослепительных белых ночей, но сейчас-то царит полярная ночь! И все равно мы, идиоты, закрыли портьеры, и Сашка храпит, что твоя бензопила. Я вскочил, проорал: «Рота, подъем!!!», включил ночник и бросился в сторону ванной.

— Ванька, ты чего орешь? — проговорил расслабленным со сна голосом мой компаньон.

— Как?! – воскликнул я. — Не ты ли говорил, что твоя Светлана с моей Лесей прилетают сегодня?

— И?..

— Сегодня, в три по местному, в аэропорт города Киттиля?

— А ведь и верно, — почесываясь под одеялом, отвечал Саня.

— И мы их должны встретить! А от нас до этих Кителей — четыреста верст, и все лесом!

— Да, надо вставать и ехать, — глубокомысленно произнес мой спутник, не трогаясь с места, только потягиваясь.

— Давай же, давай, подъем — сорок пять секунд! — крикнул я и вбежал в ванную. Если в туалетную комнату первым запустить Саню, он будет там плескаться и фыркать целый час.

В итоге мой спутник вовсе отказался от водных процедур, завтрак все равно уже закончился, и через пятнадцать минут мы во дворе гостиницы раскочегаривали мотор «Хонды».

— А вот и эсэмэска, — промолвил нахохленный Саня. — От Светки. «Мы в самолете, вылетаем». Придется нам и вправду нестись, — вздохнул он.

Я вырулил на дорогу.

— Задачка для пятого класса. Кто быстрее — самолет «Ту-154» пролетит две тысячи километров из Москвы — или мы проедем четыреста километров?

— Конечно, ты быстрее любого самолета, — льстиво отвечал мой компаньон.

— С чего такая уверенность? — фыркнул я.

— Потому что при другом исходе мне отпилят некие жизненно важные органы. И тебе заодно, кстати, тоже.

Пока наши спутники еще ворочались в постелях (во всяком случае, их машины, мирно припорашиваемые снегом, отдыхали на гостиничной стоянке), я уже выезжал на трассу Е-75, ведущую на север, за Полярный круг, в Лапландию, в сторону Рованиеми…

…Многие женщины (а также мужчины других возрастов) порой (и даже очень часто!) не понимают поступков молодых парней (в возрасте, скажем, от пятнадцати до тридцати лет). Им неведомы даже мотивы данных поступков. Для них скажу, как на духу: они (наши поступки и мотивы) объясняются одним: жаждой секса. Мальчикам, начиная от половой зрелости и заканчивая… ну, я не знаю, каким возрастом… я-то его пока не достиг… половое влечение полирует мозги примерно с тою же мощью, что поезд-тяжеловес — рельсы. И анекдот, который мне рассказывал еще мой отец («О чем ты думаешь, рядовой Иванов, глядя на эту груду кирпичей? — О бабе. — Почему??! – А я завсегда о бабе думаю»), очень жизненный. Иное дело, что отдельные самцы способны свою неукротимую половую энергию преобразовывать, в соответствии с учением дедушки Фрейда, в нечто позитивное: из той же груды кирпичей дом построить или хотя бы забор соорудить. Или накропать пару-другую симфоний, как Моцарт, или поэму «Гаврилиада» настрочить, как Александр наш великий Сергеевич. Можно также ни во что конструктивное свое либидо не реорганизовывать, а применять его по прямому назначению, как сопутешественник мой Сашка. Использовать в чистом виде. То есть с занудным постоянством атаковать всякую возникающую от него в радиусе пяти метров особу женского пола. Мне бог не дал такого нечеловеческого шарма (а главное, упорства), как Сашке, но и не вразумил в то же время, в какой отрасли человеческого гения я могу сублимировать свой постоянный любовный пыл. Когда я черчу схемы и рассчитываю режимы, потом отстаиваю их перед гипами[6] и начальниками отделов, а потом и перед заказчиками — этот процесс, конечно, слегка утихомиривает (в основной скукой, интеллектуальным напряжением и тяжестью) мое постоянно действующее влечение, но не сводит его на нет вовсе. И только графомания — как я называю про себя свои дневники, бесконечные записи в «живом журнале», — порой заставляет забыть обо всем.

Может, я упустил свое призвание, спрашиваю я себя? Однако нет ведь такой профессии: «ведущий интернет-дневника»! Если бы я родился веков на семь-восемь ранее, я бы, пожалуй, прибился к славному и благородному племени летописцев. «Не лепо ли не боше братия какими-то там словесами песнь творити…» Но сейчас таких летописцев — тьмы, и тьмы, и тьмы. Полки, дивизии, армии ведут в Интернете блоги, и шанс, что именно твоя писанина станет интересна хоть кому-то (за исключением горстки друзей), обратно пропорциональна той армаде Несторов ХХI века, каждодневно бряцающих по клавиатуре.

…Обо всем этом я думал, пока «Хонда», со мной и Сашкой на борту, взрывая клубы снежной пыли, неслась с абсолютно недозволенной здесь скоростью сто сорок.

Езда на авто, продолжал я свои думки, на грани риска (а порой и за гранью), прыганье со скал в ледяное море, десять коктейлей за вечер (а потом отстаивание своей жизненной позиции против парней, ее почему-то не разделяющей) — тоже суть способы утихомирить бушующие гормоны.

…Слегка развиднелось. Полярная ночь нехотя уступала место полярному утру. Ни единой машины не встретилось нам ни в попутном, ни во встречном направлении. Только снег и лес, лес и снег. Постоянно возникали знаки, ограничивающие скорость восьмьюдесятью километрами в час. Следом за каждым знаком висели полицейские видеокамеры. Однако простодушные жители страны Суоми не размещали их скрытно, а сообщали о каждой большим желтым щитом. Но сейчас большинство запрещающих знаков оказались плотно залеплены выпавшим за ночь снегом. Какая там цифра изображена в виде ограничения скорости — восемьдесят, а может, двести километров, — разобрать почти невозможно. «Всегда можно отбрехаться», — мелькнула у меня мысль — хотя, наверное, финские полицейские совсем не наши гаишники, от которых можно отбрехиваться. Одна радость: глазки большинства камер тоже оказались забиты снегом. Вряд ли они сумеют запечатлеть мой стремительный полет.

Меня подстегивала мысль о том, что, может, я еду на встречу с собственной судьбой — в лице Леси. Никто (помимо Сашки и собственного воображения) мне подобных намеков не делал, но, согласитесь, вдохновляющая ситуация: мы встречаем в заграничном аэропорту двух подружек. Они будут жить вместе, в одной комнате. Где-то по соседству разместимся мы с Санькой. Притом Саня крепко дружит с одной из подруг, Светланой. Значит, вторая просто обязана присмотреться ко мне.

Я, собственно, на ее благосклонность весьма рассчитывал. Если ничего у нас не получится, то во время лапландских каникул мне придется принимать экстраординарные меры. Прочие члены нашей экспедиции — замужем. Настя — очень мила, Женя — очень красива, но вряд ли та или другая столь испорчены, что станут крутить романы в непосредственной близости от собственных мужей. Валентину, совершенно блеклую супружницу бритого финдиректора, можно как объект ухаживания полностью скидывать со счетов. Выдающаяся кулинарка Стелла тоже замужем. Правда, она сделала множество авансов, в самые разные стороны (в том числе и в мою), причем невзирая на своего авантажного супруга. Однако, во-первых, ея муж все ж таки маячил на горизонте, а во-вторых, девушку явно пленил руководитель экспедиции Вадим. Да-а… Если не Леся, к которой я мчался навстречу, то на нашей компании в смысле флирта можно ставить крест. Останется искать счастья среди темпераментных финских девчат.

Словом, я ждал первого свидания с Лесей, словно заочно сосватанный родственниками молодой человек из приличной семьи. Разница заключалась в том, что наш (будущий) роман с Лесей существовал лишь в моем воображении. Которое, разумеется, было подстегнуто пресловутым переизбытком гормонов в моей крови.

За два часа мы преодолели неслабое расстояние — почти двести пятьдесят километров. Я понимаю финнов, давших миру Хаккинена, Райкиненна и прочих великих гонщиков: что еще делать на пустынных, лесистых, заснеженных просторах, как не носиться! По ходу дела мы получили эсэмэску от Вадима: основная часть экспедиции извещала, что выдвигается из Оулу. Руководитель указал нам заселяться в коттеджи немедленно после того, как мы встретим самолет с девушками.

— О-о-о, Вадик, — саркастически протянул Саня, — что б мы делали без твоих ценных указаний!

Мы ждали, довольно нервически, другую эсэмэску — от девушек, приземлившихся в аэропорту Киттиля.

В упоении дорогой я пролетел еще полста километров. Краешком мы миновали город Рованиеми. Природа становилась все глуше и суровей. (На качестве автодороги это, впрочем, не сказывалось.) Изредка вдоль трассы возникали одинокие домики. Я обратил внимание, что ни на одном окне нет занавесок. А зачем? На десятки верст в округе — ни единой пары посторонних глаз.

Перелески сменялись широкими белыми полями — то были замерзшие озера. Стали попадаться встречные авто, в основном с российскими — московскими, питерскими, мурманскими — номерами. И тут зазвонил Сашкин мобильник. В трубке послышался радостно-взволнованный голос его Светки.

Девушки вообще — натуры широкие. Они обычно считают, что деньги — ничто в сравнении с их эмоциональным состоянием. То, что разговор, даже короткий, в роуминге в десять раз дороже, чем самая длинная эсэмэска, они в расчет не берут. Что такое экономия — в сравнении с обуревающими их чувствами!

— Санька, мы прилетели! — слышал я голос Светланы из мобильника, как ни прижимал его мой спутник к щеке. — Здесь так клево, все белое-белое, как в сказке!.. – И тут же, практически без перехода, восхищение сменилось негодованием: — А нас тут в самолете держат, представляешь! Выходить не дают, ужас, жара!.. – Недовольство поменялось на кокетство: — А ты уже в аэропорту, я надеюсь? Приготовил мне цветочки? — Саня руками сделал мне знак, давай, мол, прибавь газу.

— Хрен тебе, — проворчал я под нос и втопил акселератор.

Меж тем в спектре девичьих эмоций появилось любопытство:

— А что у тебя там рычит? — И снова пробилось неудовольствие: — Только не говори мне, что ты еще едешь!

— Ну в крайнем случае подождете нас в аэропорту, попьете кофе, — успокоительно откликнулся Саня.

— А вы что, еще далеко?! – эмоции снова хлынули через край.

— Километров семь, — безмятежно откликнулся мой пассажир.

До аэропорта оставалось еще километров семьдесят, но Саня счел за благо соврать.

— Ну, смотри, если опоздаешь!.. – в спектре эмоций Светланы нарисовались угрожающие нотки.

…Аэропорт Киттиля представлял собой в буквальном смысле ангар — металлический полуцилиндр серебристого цвета, затерянный среди снегов и вековых елей. Однако его окрестности все равно смотрелись по-европейски: может, благодаря умытым такси, чинно припаркованным у входа, или рядком стоящим неподалеку автобусам. Несмотря на то, что прохождение последних семидесяти километров отняло у меня минут сорок, внутри ангара мы оказались ровно в тот момент, когда из таможенной зоны явились девушки с двумя впечатляющими сумками и плотно набитым сноубордическим чехлом.

— Привет финским мордам! — воскликнула Светлана и бросилась к Сане на шею, а потом, отстранившись и не доставляя себе труда познакомить меня и Лесю, возбужденно заговорила: — Представляешь, нас целый час погранцы местные мурыжили! Говорят, кто-то из наших наркотики вез! Целую сумку! Они после этого все наши вещи стали шмонать. А мужика того задержали, представляешь?!

Во время Светиного монолога мы обменялись несколькими взглядами с Олесей. Увы, в ее взорах не блеснуло никакой обнадеживающей меня искорки. Девушка оказалась хороша собой — лучше, чем на шенгенском фото. Лицо выглядело милым, спокойным, умным. Недлинные волосы выдавали натуральную блондинку. Короткая дубленка не скрывала стройную фигуру. Эластичные штаны обтягивали воодушевляющие ножки. Но вот ее взгляд, устремленный на меня… По самому первому женскому взору можно судить, насколько неприступна эта крепость. Глаза Леси ничего мне не сулили. Да, взгляд ее был мил, а на губах играла улыбка. Однако так смотрят на коллегу по работе; на партнера по переговорам; на случайного спутника в автобусе. Даже на экзаменатора или гаишника девушки обычно глядят с большей игривостью. В глазах Леси не было ни малейшего желания мне понравиться. И еще в них не читалось ни грамма желания, чтобы между нами что-то завязалось. Да, орешек окажется крепким. Возможно, начни я ухаживать за самой Снежной королевой, я добьюсь большего успеха. Что ж, мне нравятся всякие (как любят выражаться американцы) челленджи[7]. Чем яростней сопротивление — тем слаще победа.

Из-за Сашкиного воркования мне пришлось самому представляться Лесе. Я перехватил ее чехол с лыжами и сноубордом. Тут, опомнившись, вступила Светлана:

— Это Леся, моя замечательная флэт-мэйт[8], в будущем генеральный прокурор или даже мисс Марпл.

Представление прозвучало двусмысленно. То ли Лесе карьеру гениального сыщика сулят, то ли удел старой девы. Девушка открыла рот, чтобы возразить подруге, но тут в общий разговор ввалился Саня:

— Как ваш экзамен?

Светка ответила за двоих:

— Леська, естественно, на пять баллов, а у меня, как всегда, четверка с натяжкой. — Девушка прыснула. — Нет, правда, здорово! — она снова не смогла сдержать эмоций. — Еще вчера мы по Москве мотались, там сыро, грязно, машины, копоть, бр-ррр! А здесь как все бело! Мы вышли из самолета, надышаться не могли! Прямо как родниковую воду этот воздух глотаешь! Как мороженое! Вот здорово, что мы здесь!..

Леся только улыбалась. Мы подошли к моей машине.

— Черт! — вдруг воскликнул Саня и хлопнул себя по лбу.

— Что случилось? — озабоченно спросила Светлана.

— Я совсем забыл! Нам еще вчера надо было позвонить в фирму, которая коттеджи бронировала. Подтвердить, что мы приезжаем, спросить, как заселяться…

— Позвони сейчас, — пожал я плечами.

Мой румяный друг поставил Светины вещи на чистейший снег и отошел в сторонку. Через минуту я понял, почему: по-английски он говорил плоховато, с трудом подбирая слова и по нескольку раз переспрашивая. Наконец он вернулся к нам, весь сияющий.

— Ну и страна, — помотал он башкой. — Мне сказали, что наши коттеджи открыты, ждут нас. А ключи от домиков — на кухонных столах.

Мы положили вещи девушек в багажник на крышу.

— Давай я поведу до коттеджа, — небрежно бросил мне Саня.

— Ради бога.

Он как бы присваивал себе мое достижение — четыреста верст, пройденные за четыре часа. Но не спорить же с ним, не трубить же о своем геройстве! Мой спутник раскинулся в водительском кресле, небрежно завел мотор, сдал назад — и тут же позорно заглох. «Дурацкое в этой „Хонде“ сцепление», — только и оставалось ему процедить. На правах извозчика он усадил на переднее сиденье свою Светку; мы с Лесей поместились сзади. Леся была по отношению ко мне ровна, доброжелательна и спокойна, и я подумал, что у меня, пожалуй, имеются две возможности. Первая: выпрыгивая из штанов, по-мужски добиваться ее. И, возможно, к концу финских каникул чего-то достичь. А возможно, и нет… И вариант номер два: сделать вид, что мы с ней не кто иные, как друзья, типа брата с сестренкой, а потом, тихой сапой… Второй подход показался мне предпочтительней.

— Спасибо, что вы нас встретили, — тихо, но дружелюбно молвила Леся.

— Велкам, — отозвался я. Я решил не живописать свои водительские подвиги. Не хватало с ходу показаться хвастуном.

— А остальные уже приехали?

— Тащатся! — пренебрежительно откликнулся с водительского сиденья Саня. — Может, часа через три приползут. Это мы тут гнали под сто пятьдесят, не терпелось вас встретить.

Беззастенчивость, с коей мой друг присваивал себе мои заслуги, порой потрясала.

— Поэтому мы — первопроходцы, — продолжал витийствовать Сашка. — Жаль только, что будем жить в разных особняках. У них в каждом домике всего по одной спальне с раздельными кроватями.

По, мягко говоря, сдержанной реакции девушек я понял, что они не сожалеют, а, скорее, рады оказаться от нас подальше.

Коттеджи располагались в глухом лесу, под сенью огромных елей. Там оказался целый городок — этакая заполярная Рублевка. Но, как положено в Заполярье, где растут березы-карлики и низкорослые сосны, внешне домики отнюдь не поражали воображение. Одноэтажные срубы, каждый площадью не более ста «квадратов». Никаких заборов. Кое-какие коттеджи оказались заселены: в окнах светились гирлянды, у подъездных дорожек наряжены елки. Однако большинство пустовало.

Мы подъехали к первому из предназначенных для нашей компании, выгрузили там девушек с вещами и нетерпеливо отправились в другой. По автодороге расстояние между ними составило девятьсот метров (я засек). Далековато. Будем надеяться, что найдется более короткая тропинка — напрямки.

Мы остановились у «своего» дома. Перетаскали в него чемоданы, лыжи, сноуборды. И еще — постельное белье, почему-то по условиям контракта его потребовалось везти с собой. Внутри коттедж мне сразу полюбился. Тепло. Имеется камин. В огромной гостиной, соединенной с кухней, оказалось столько аппаратуры, сколько не во всякой московской квартире найдется: посудомоечная машина и кофеварка, микроволновка и плита с духовкой, жидкокристаллический телевизор, ди-ви-дии видеоплеер. И даже тостер имелся. А батареи топятся, и из кранов бесперебойно течет горячая и холодная вода. Вот тебе и Заполярье. Вот тебе и глухой лес. Я с грустью подумал о российских избушках с дровяной печью и удобствами во дворе. А ведь таких у нас не только за Полярным кругом — в пятидесяти кэмэ от столиц навалом…

Вот только спальни огорчили — в основном размерами: каждая не больше пяти метров. Не развернешься. Но Саня — путешественник более бывалый, чем я, заверил, что на всех горных курортах так: народ, типа, упахивается на горе за день и приходит домой только спать. Мы занесли свои вещи в единственную из спален с отдельными кроватями.

Саня отправил Вадиму лапидарную эсэмэску: «Встретили. Заселились» — и немедленно получил ответ: «Будем часа через два. Займитесь торжественным ужином». Мой друг скрипнул зубами: «Как он надоел, с его постоянными указивками!..»

…Сегодня вечером, когда все прибыли и расселились, мы собрались в нашем коттедже. Впервые встретились вместе: двенадцать человек за одним столом. Устроили вечеринку по случаю прибытия (как русские могут обойтись без вечеринки!). Выпивка, остатки походной еды, сумбурный разговор… То всеобщий смех, то неловкое молчание… Все знакомились друг с другом, устанавливали связи, заново выстраивали иерархию… Тогда же я невольно подслушал в высшей степени интересный (и даже загадочный) разговор, который постараюсь привести дословно.

Дело было так.

Я вышел из коттеджа покурить. Морозец защипал меня за щеки, чистейший воздух ворвался в легкие. Я поскорей засмолил сигарету — от изобилия кислорода можно было с ума сойти. От нечего делать решил обойти вокруг нашего домика. Как всегда бывает в первые дни за границей, мне все было интересно. Яркий фонарь перед крыльцом заставлял снег сиять и искриться, а моя фигура отбрасывала длинную черную тень.

Едва я скрылся за углом, как у входа послышались женские голоса. Затем щелкнула зажигалка. Раз, другой. Потом раздался голос. Я сразу узнал его. Он принадлежал Насте Сухаровой, супруге Вадима, «первой леди» нашего путешествия.

— Ты не боишься? — спросила Настя.

— Чего? — отвечал другой женский голос. Я опознал характерные хрипловатые обертона. Второй собеседницей оказалась полногубая красотка Женя, супруга креативщика Пети Горелова.

— Не прикидывайся, — довольно жестко проговорила Настя. — Все того же.

— Но я же рядом с ним, — возразила собеседница.

Я замер. Я оказался в неловкой ситуации. Невольно мне пришлось подслушивать чужой и, кажется, весьма интимный разговор. У меня имелась альтернатива. Я мог обнаружить себя, выйти из укрытия или кашлянуть. А мог и дальше вызнавать чужие тайны. Пока я колебался, что делать, болтовня женщин продолжалась. Мне показалось, что обсуждаемую тему они затрагивают не впервой, и для Жени она является болезненной, или, по меньшей мере, неприятной.

— Твое, Женечка, присутствие совершенно не гарантирует, что все обойдется, — продолжала настаивать Сухарова. — К тому же ты опять повезла его на Север.

— Ну и что мне теперь прикажешь делать? — весьма резко возразила Горелова. — Взять его за ручку, отвезти на самолет и вернуться в Москву?

Их разговор зашел слишком далеко. Вряд ли теперь я мог выскочить со словами: «А вот и я. Не помешал?» Если я вдруг появлюсь, будет очень неловко. Оставалось одно: затаиться и молчать, пока беседа не закончится и женщины не уйдут.

В голосе Насти Сухаровой послышались извиняющиеся и примирительные нотки.

— Я просто хотела сказать, чтобы ты была осторожна, — промолвила она. — И внимательно следила за своим мужем.

Женя отвечала с сарказмом и некоторой горечью:

— Ну, ты и сама можешь последить за моим мужем.

Сухарова не приняла вызова (который, как мне показалось, послышался в последней реплике товарки). В ее голосе мне почудилось неподдельное волнение, даже страсть:

— Ты же знаешь… Ты сама мне говорила… Только тот, кто рядом, может уловить предвестники… и принять меры…

— Да, это правда… — глухо отвечала Женя. — Но будем надеяться, что все обойдется…

— Хотелось бы верить, — отвечала Настя и постучала по дереву: то ли перилам крыльца, то ли стене коттеджа. Потом она спросила: — Когда последний раз с ним это случалось?

— Тогда, в Канаде, — через силу отвечала супруга Пети.

— Но ведь прошло уже три года? — настаивала Настя.

— Да, и все же… Рецидив возможен… Особенно когда он находится в новой, непривычной для него обстановке…

— Может, вам вообще никуда не стоит с ним ездить?

— Ну да, — усмехнулась Горелова. — И просидеть всю жизнь в квартире в Москве… Ладно, будем надеться, что все будет хорошо.

— Конечно, будем надеяться, — поддержала подругу Настя, однако особой уверенности в ее словах я не услышал.

Послышался звук бросаемых в пепельницу сигарет. Затем скрипнула входная дверь. Стих звук шагов, замолкли голоса.

Я выждал пару минут и продолжил обход коттеджа. На занавешенных окнах гостиной мелькали тени. Я думал о только что невольно подслушанном разговоре. Без сомнения, речь в нем шла о Женином супруге — креативном директоре фирмы Петре Горелове.

О чем они говорили? Что с ним происходит? Какие-то припадки?

Алкоголизм? Наркомания? Или другая болезнь? Что-то психическое? Эпилепсия, паранойя, шизофрения, лунатизм? Может, игромания?.. Наверное, болезнь действительно серьезная, коль скоро посторонний — да еще жена директора фирмы! — в курсе… Однако со стороны Петр выглядит (как выражаются врачи) весьма сохранным и социально адаптированным. Не будь разговора, я бы никогда не подумал, что с ним что-то не в порядке. Он занимает высокий пост и достаточно зарабатывает, содержит неработающую супругу, гоняет на «Лендкрузере», ездит в Финляндию…

Я обошел дом по периметру и вернулся в гостиную. Не хотелось, чтобы Настя и Женя вдруг заподозрили, что я подслушал их разговор. Поэтому я решил не тихушничать, а, напротив, привлечь к себе внимание всей честной компании. И потому выступил с громким (и абсолютно лживым) заявлением:

— Представляете, здесь по лесу бродят лоси. Или олени.

Все немедленно повернулись ко мне.

— Ты их видел? — живо спросила Леся.

— Нет, но я видел их следы.

— То были кошачьи, — усмехнулся мой друг Саша.

— Ага, конечно! — воскликнул я с деланой обидой. — А то я следов кошки от оленьих не отличу.

— Администрация курорта расставляет по лесу чучела, — усмехнулся Петя Горелов. — Для пущего привлечения туристов…

Исподволь я внимательно оглядел его. Он решительно не производил болезненного или хотя бы странного впечатления. Ясные, умные, ироничные глаза. Быстрая реакция, живая речь… Правда, заметил я, Горелов не пил ничего алкогольного. На столе перед ним стоял бокал с яблочным соком.

…Вечеринка закончилась довольно рано. Уставшие после долгой дороги, все улеглись спать. В крохотных спаленках нашего коттеджа разместились шесть человек. Одну заняли мы с Сашкой; вторую — директор Вадим Сухаров с женой Настей; и, наконец, третью — бухгалтер Иннокентий Большов со своей невыразительной супругой Валентиной.

Я уже писал, что за границей, особенно в первые дни, сплю мало — слишком много обрушивается впечатлений, и жаль терять время на сон. Поэтому ночью, когда все угомонились, я уселся с ноутбуком на диван в гостиной, рядом с догорающим камином. Я хотел записать в свой дневник впечатления последних трех дней. Каковым же было мое удивление, когда я обнаружил, что в коттедже имеется вай-фай[9]! Я совершенно свободно мог выйти в Сеть. Нет, ну до чего дошел прогресс! Даже за Полярным кругом, в глухом лесу, у меня появилась возможность стать частичкой Мировой паутины. Глобализация — глобальней некуда! Что ж, можно только радоваться. И не ждать возвращения в Москву, а разместить свои заметки в «живом журнале» прямо сейчас — что называется, с пылу с жару.

Что я охотно и делаю.

30 декабря

Утром Вадим Сухаров на правах директора и самопровозглашенного руководителя экспедиции попросил всех собраться на завтрак в нашем коттедже. Хотя всем немедленно хотелось осмотреть курорт и опробовать новые, незнакомые трассы, все-таки подступал Новый год, и надо было подготовиться к празднику.

Народ из второго коттеджа пришел к нам в десять, когда за окном только начало светать: все, как один, в спортивных костюмах и с горными лыжами или сноубордами. В гостиной снова, как вчера вечером, стало шумно и тесно. Пожертвовать собой ради хозяйственных хлопот вызвалась кулинарка Стелла: «Я поеду в супермаркет, только мне нужен мужчина. На роль водителя и насильника, то есть носильщика». Она зазывно посмотрела на Вадима — однако тот сделал вид, что не заметил ее выразительного взгляда. Тогда помочь девушке вызвался финдиректор Иннокентий. (Ох, какой же змеиный взор, полный ревности и ненависти, метнула тут в Стеллу супруга финансиста Валентина!)

Ну, а мы вдесятером отправились на гору. Ближайший подъемник оказался совсем близко от нашего домика. Особо ленивые могли добраться до него и на машине — туда вела заснеженная дорога. Но мы шли по ней пешком. Пару раз пересекали лыжню. Равнинные лыжники уже пыхтели на трассе. Лыжня оказалась идеально обустроена, уж я-то знаю в этом толк. Широкое расчищенное пространство посредине — по нему можно обгонять или бежать коньковым ходом. По бокам — две нарезанные лыжни для классического стиля. Там, где трасса пересекала автодорогу, она пряталась в туннель или вздымалась на мостик. Кроме того, она еще была, блин, освещена!

Совершенно понятно теперь, почему финны и разные прочие норвежцы стали легко обыгрывать нас в снежных гонках. Подобную лыжню в России я видывал только на крупных соревнованиях, пару раз в жизни.

А вскоре перед нами предстала уходящая вверх крутая и длинная гора. По ее верхотуре скользили горнолыжники и сноубордисты величиной с мух. У подножия имелось модерновое сооружение в виде раздутой летающей тарелки с кафе и рестораном, магазином и прокатом инвентаря. Рядом с «тарелкой» шел вверх подъемник — как гордо было написано в путеводителе, единственный в Финляндии гондольного типа: на гору взбирались обтекаемые трамвайчики с автоматическими дверями.

Поначалу решили ски-пассы не покупать (опять то была идея Вадима), а разок подняться наверх: обозреть окрестности, протестить[10] трассы. В гондолу забились одни только наши — десять человек, за вычетом занятых хозяйством Стеллы с бухгалтером. Я исподволь оглядел их. Мощный Вадим возвышался над всеми и создавал словно бы центр притяжения, вокруг которого группировалась компания: и его румяная, плотная Настя, и худой креативный Петя Горелов с пухлогубой красавицей Женей, и мой Сашка с льнущей к нему Светланой. Чуть в стороне держалась невзрачная финансовая жена Валентина, импозантный и загадочный мужчина Родион (позавчера удививший меня познаниями в финском языке) и, наконец, «моя» Олеся. Все одеты в красивые и модные горнолыжные костюмы, в шлемах и масках. И только одна Леся выглядела беспонтово: обычная куртка, тренировочные штаны, ни маски, ни шлема, ни «балаклавы»[11]. Да и свой сноуборд она оставила внизу, приобрела на гондолу ту-вэй-тикет[12]: значит, совсем не уверена в своих силах.

Гондола плавно ползла вверх, а внизу под нею проплывали заснеженные ели, столбы освещения, несущиеся горнолыжники. Вдали я увидел, среди снегов и леса, автостраду и невеликий городок.

Петр Горелов привлек всеобщее внимание: громко сообщил тоном экскурсовода, что высота горы, на которую мы поднимаемся, составляет всего шестьсот метров («Сопка какая-то», — пробурчал Вадим). Зато здесь имеется, продолжил Горелов, восемнадцать освещенных трасс, из них три «синих», восемь «красных» и семь «черных». К началу одной из «черных», мы, собственно, и поднимаемся — причем данная трасса знаменита тем, что здесь проводился один из этапов Кубка мира по горным лыжам. Взгляд Пети был устремлен на одну особу, и я готов был поклясться, что адресовался он ей и желал произвести впечатление именно на нее. Как ни странно, данной персоной оказалась не Настя, не Леся, не Валентина, не даже его собственная супруга Женя. Нет, Горелов апеллировал к своему старшему товарищу и партнеру Вадиму. У меня даже мелькнула шальная мысль: а уж нет ли между ними определенных противоестественных отношений. Бр-р-р!

— Петя, как всегда, желает свою образованность показать, — вдруг негромко, но насмешливо бросил Вадим. Петя, бесспорно, расслышал реплику. Мне удалось уловить, как на мгновение изменилось его лицо. На нем вспыхнули ничем не прикрытые ненависть, зависть и злоба. Впрочем, они продержались на физиономии Горелова лишь долю секунды. Я был уверен, что больше никто из присутствующих, включая Вадима, этой мины не приметил.

Гондола остановилась. Мы вышли на утоптанный снег. Воздух на вершине горы стал еще чище, чем на равнине, — хотя, казалось бы, чище уже некуда. С чем бы сравнить его? С кубометрами белизны? Ломтями чистого наслаждения? Воздух был достоин того, чтобы оборотистые люди наладили его реализацию под слоганом: «No one plant 100 kms around!»[13]

На вершине было холодно. Резкий ветер обжигал нос и щеки, выдувал слезы из глаз. Все сооружения здесь: мачта освещения, недействующий кресельный подъемник, беседка, заброшенный туалет — сплошь, сверху донизу, оказались покрыты диковинными белыми кристаллами.

Вид с горы открывался потрясающий: тундра, замерзшие озера, белые мелкие сопки; елки, где-то стоящие гурьбой, а где-то одинокие. В долине под нами клубился туман, и оттого пейзаж казался совершенно не земным, а каким-то юпитерианским. Сему впечатлению способствовал разлитый по небу странный, божественный синий свет — где-то далеко, на горизонте, он сгущался в непроходимый чернильно-черный, словно там находилось царство вечной ночи. Но тут с противоположной стороны горы, из-за слоистых туч, вдруг выглянуло красноватое, набухшее солнце…

Это было не то же самое светило, что изматывает своим постоянным присутствием на южных экзотических курортах или в Крыму, не то повседневное, что порою, с досадливой миной на лице, появляется в Москве. Нет, здесь вставало солнце заполярное — редкий гость, долгожданный, стыдливый, словно улыбка на устах человека, безнадежно больного депрессией. При минутном восходе красного робкого светила, как при явлении театральной звезды, мне захотелось аплодировать. Чувствительный Петя Горелов, похоже, ощутил то же и захлопал первым. Я подхватил его аплодисменты, затем к нам присоединились и Светлана, и Леся, и обе руководящих жены — Настя с Женей. И только Саня с Вадимом остались неподвижны; первый (чтобы удержаться?) даже засунул руки в карманы, а Сухаров, типа по-отцовски, усмехнулся нашему всеобщему сентиментализму.

Солнце скоро кануло, снова скрылось в тумане, а потом и за горизонтом, и после приступа восторга все, не сговариваясь, зашевелились: стали цеплять к креплениям лыжи или борды, надевать маски, натягивать на носы и щеки «балаклавы». Одна только Леся не стала готовиться к спуску — и еще друг мой Саня. Он подошел ко мне и, приобняв за плечо, увлек в сторонку. Оглянувшись, прошептал мне едва ли не в самое ухо:

— У меня и у Светланы к тебе просьбочка имеется. Антр ну, дуа сит, в смысле строго между нами. Ты сюда ведь равнинные лыжи взял, так? Не мог бы ты Лесе составить компанию? А то она горное катание не жалует, потому что, — зашептал он еще тише, — я так подозреваю, что умеет плохо. А уроки брать у инструктора ей дорого. Слушай, ты уж поболтайся с ней, а? Покатайся на равнинных лыжах, будь другом! Но только вид не делай, что ты, типа, ради нее на жертву идешь. А то она девочка умная и гордая, сразу фишку проинтуичит, и тебя пошлет, и сама расстроится. Че-нить придумай убедительное.

— Вам со Светкой это будет стоить литр «Альмеки», — сделал я морду кирпичом.

— Даже не сомневайся, — поспешно заверил меня Санька. Сердце у меня радостно скакнуло. Мой приятель даже подумать не мог, насколько в кассу оказалось его предложение. Кататься с девушкой по горе, в компании сотен пижонов — это одно. А рассекать с нею по пустынному романтичному лесу — совсем другое. В условиях неторопливого тет-а-тета в финских лесах у меня гораздо больше шансов.

Осталось убедить Лесю в том, что она должна делать то, что, в принципе, и хочет делать. (С женщинами это не всегда, между прочим, просто.)

Пока я шел к стоящей в сторонке девушке, вниз ринулся (по черной трассе, никаких компромиссов!) Вадим — разумеется, и на горе он хотел утвердить свое первенство. Он покатил вниз солидно, уверенно и равномерно — словно работал или выполнял заданную программу.

Я подошел к Лесе и проговорил:

— Ну, как тебе эта гора?

— А тебе? — ответила она вопросом на вопрос.

— Мне не очень.

Она улыбнулась:

— Как в анекдоте. «Что-то не нравится мне наш декан. — Не нравится — не ешь».

Сегодня девушка оказалась приветливее и словоохотливее, чем вчера. Может, оттого, что никто из компании, кроме меня, не проявил к ней интереса.

Резко оттолкнулся и живо бросился вниз Петя Горелов. Он летел страстно, немного неаккуратно, на грани падения, но красиво, вздымая на поворотах вихри снега.

— А я хотел бы протестить здешнюю равнинную лыжню, — продолжил я свой разговор с девушкой. — Составишь мне компанию?

С диким криком: «Эх, япона мать, была не была!» — вниз ринулся Саня.

А Сухаров с Гореловым уже подъезжали к подножию горы. Мы видели их, словно черные точки на снегу. Приближаясь к «летающей тарелке», Петя обогнал скучно скользящего Вадима. Он заложил последний, совсем уж залихватский вираж, однако не удержался на ногах и рухнул, вздымая потоки снежной пыли. Вадим с торжествующей аккуратностью доехал до финиша.

Оставшиеся наверху женщины переглянулись, Настя промолвила: «Ну, девочки?» — и они втроем — Настя, Женя, Светлана — мягко оттолкнулись палками. Но отправились в сторону, противоположную той, куда унеслись мужчины, покатили по пологой, неспешной синей трассе. Секунду подумав, следом отправилась и невзрачнейшая жена бухгалтера. А по черной трассе бросился вниз импозантный Родион — в костюме от Шанель.

Мы с Лесей остались на верхотуре одни.

Девушка продолжила с милой улыбкой:

— Я готова с тобой покататься по равнине, если только ты будешь прокладывать маршрут. У меня с детства топографический кретинизм.

— Могу и лыжню тебе прокладывать, — подхватил я.

— Ну, с лыжней, я думаю, проблем не будет. Финны нам уже все нарезали.

— Встретимся внизу?

— О’кей.

Леся улыбнулась и отправилась к гондоле. Воодушевленный — все-таки мы договорились о свидании, — я нацепил сноуборд и бросился вниз.

Черная трасса пока тяжеловата для меня — особенно для первого катания. Однако я не мог позволить себе позорного падения на глазах у компании — и тем более у Леси, которая наверняка следила за мной в окошко гондолы. Я ехал не быстро и совсем не рисково, но все равно в конце чуть не навернулся, однако на ногах, слава богу, устоял.

Когда я встретил внизу у гондолы Лесю, предложил:

— Может, по чашке чая? А то я слегка задрог там, наверху. В честь нашего союза я угощаю.

— О’кей, — серьезно кивнула Леся, — только я бы предпочла глинтвейн. И за свой счет.

В баре с огромными окнами, выходящими на гору, оказалось полно народу. В тяжелых ботинках, модных комбинезонах, поодиночке и компаниями, отдыхающие пили пиво и текилу, посматривали друг на друга и за окно на катающихся. Казалось, что именно в этом заключалась главная цель их пребывания на горном курорте: сидеть, выпивать и круто выглядеть. Мы с Лесей с трудом отыскали далеко не лучшее место — на диванчике, с которого не было видно горы. Зато высокая спинка сиденья напрочь ограждала нас от прочих посетителей.

Отстояв очередь у стойки, я взял два глинтвейна. Едва я плюхнулся на диван и мы с Лесей чокнулись горячими стаканами, как в бар вплыл Вадим Сухаров. Лицо у него было недовольным. Возможно, ему не понравилось, что большая часть компании, включая его собственную жену и других женщин, не последовала за ним по черной трассе, а куда-то исчезла. «Большой босс» потолкался у стойки и заказал пиво. Нас с Лесей он в упор не видел.

Тут как раз освободился столик, сиденье которого упиралось в наше «спиной к спине». Вадим немедленно плюхнулся за него. Нас он по-прежнему не засек — благодаря высоким спинкам. Однако слышать наш разговор он мог, поэтому я нагнулся к Лесе и прошептал одними губами: «Вадим бесится, что ему стало некем командовать». И, хотя девушка знакома была с Сухаровым даже меньше, чем я, она понимающе кивнула.

Вдруг из-за столика, где сидел Вадим, пророкотал бас:

— Что это ты тут, сученыш, делаешь?!

Голос определенно принадлежал Сухарову, и в нем прозвучала смесь удивления, ненависти и презрения.

Мы с Лесей невольно оглянулись. Вадим приподнялся из-за столика — однако, поскольку находился к нам спиной, по-прежнему не видел нас. Его негодующая реплика адресовалась небольшому носатому человечку, проходившему мимо. Он выделялся среди присутствующих своим не горнолыжным, а обычным одеянием с легким намеком на спортивность: пуховик, джинсы, высокие замшевые ботинки на шнуровке.

Носатый обернулся к Вадиму. Мы с Лесей, чтоб не быть замеченными, плюхнулись обратно на свой диванчик.

— Что я здесь делаю? — саркастически промолвил носатый. — То же, что и ты, Вадик, то же, что и ты. Отдыхаю от трудов праведных.

— Знаю я твои труды, фуй моржовый! — пробасил наш руководитель. — Странно, что ты до сих пор на нарах не отдыхаешь.

Собеседник хихикнул:

— А вот никак! Никак им, Вадичек, не удается. Ни российским ментам, ни европейским. Живу, честно тебе доложу, как сыр в масле.

— Еще бы, с таким-то бизнесом! — презрительно проговорил Вадим.

— Да-а, — продолжил свое собеседник, — домичек у меня трехэтажный в южных краях, яхта опять же, о «Ламборгини» вообще умолчу…

— Зачем сюда пожаловал? — мрачно вопросил москвич.

— Я ж тебе говорю: отдыхать, мой друг, отдыхать, — хихикнул носатый. — Соскучился я, видишь ли, в своих теплых странах по белому снегу да по елкам обмороженным…

— Учти, Панайот, — грозно проговорил Вадим, — увижу, что ты опять вокруг моей жены вьешься, — шею тебе сверну.

— Ой, и Настенька здесь? Приветик ей большой передавай.

— Я не шучу!

— Да успокойся ты, Вадик, — снисходительно молвил собеседник, — теперь я так мелко не плаваю…

— А, в глубину пошел? Гляди, Панайот, как бы тебя акулы не сожрали.

Человечек хихикнул:

— Себя имеешь в виду, Вадичек?

— Да хотя бы и себя. Вырву тебе жабры собственными руками.

Носатый хихикнул:

— Ой, Вадик, ручки-то у тебя коротки, — и отошел.

На нас с Лесей он не обратил ровным счетом никакого внимания. Вадим тоже — мы оставались скрыты от него высокой спинкой. Я слышал его шумное дыхание, слышал, как он в несколько глотков опрокидывает в себя стакан с пивом. Затем молодой человек встал и, по-прежнему не замечая нас, зашагал к выходу из бара, тяжело волоча ноги в горнолыжных башмаках.

И тут произошло неожиданное. Моя спутница вдруг вскочила со своего места и последовала за Сухаровым.

— Ты куда?! – невольно вырвалось у меня.

В ответ Леся лишь приложила палец к губам и исчезла за дверью бара. Ее глинтвейн остался остывать на столе. Я пожал плечами и принялся цедить свою порцию горячего напитка.

…Вернулась девушка минут через десять, довольная и слегка загадочная. Залпом допила свою порцию «глювайна», хихикнула и проговорила:

— Не обижайся, Ванечка. Ты же знаешь, женщины любопытны, как кошки.

Я в упор посмотрел на нее:

— А ты любопытна не только как кошка, но и как частный детектив.

— А, так, значит, тебе Саня рассказал? Или Светка протрепалась?

Я важно ответствовал:

— У меня свои источники.

— Да, я частный детектив, — с определенным вызовом молвила она. — А что, не нравится?

— Нравится, — пожал я плечами.

— Мне тоже.

— А зачем ты за Вадимом следила? Навыки тренируешь?

— Нет. Просто стало интересно.

— И что ты выследила? Он догнал Панайота и забил его лыжной палкой?

— Нет. Но все же кое-что интересненькое заметила.

Она приняла загадочный вид. Девушке явно хотелось, чтобы я ее начал расспрашивать, поуговаривал рассказать. Вот ребенок! Ну, ладно, мне не жалко. Я переспросил:

— Ну, и что ты?

— Представляешь, я заметила, с кем этот носатый Панайот встретился…

— И с кем же? С Бен Ладеном?

Она хихикнула над моей немудрящей шуткой.

— Нет. С тем седовласым плейбоем, что с нами в коттедже живет. С мужем Стеллы.

— Родионом?

— Ну да. Они, этот Панайот и Родион, встретились как друзья и что-то сразу стали обсуждать, весьма оживленно. Жаль, я слов не расслышала.

— Да, интересно… — протянул я. И сразу вспомнил, как позавчера в баре гостиницы в Оулу Родион разговаривал по-фински с каким-то типом. Сначала финн, потом этот Панайот… Да, Родион не очень похож на мирного туриста, прибывшего в страну Суоми отдыхать. Явно у него имеются тут какие-то деловые интересы.

— И еще! — воскликнула Леся. — То, что Родион встретился с этим самым Панайотом, заметила не только я, но и наш Вадим. И ему это явно не понравилось. Он нахмурился и сперва даже, как мне показалось, хотел к ним подойти — возможно, потребовать у них, типа, объяснений. Но потом передумал и в другую сторону направился.

— А тебя они, все трое, не заметили?

— Нет, — хихикнула Леся. — Я умею сливаться с толпой. — И добавила важно: — Это профессиональное.

…В итоге на лыжную прогулку мы с Лесей вышли, когда заполярный день уже стал переходить в сумерки.

Трассы оказались великолепными, лыжи катили, а девушка оказалась сильной спортсменкой. Порой даже я с трудом успевал за ее размашистым бегом. Когда мы отмахали километров десять по освещенной пустынной лыжне, ведущей вдоль подножия горы, остановились на привал. У Леси в рюкзачке нашлись термос с чаем и печенье. Мы отдышались, подкрепились, а потом моя спутница вдруг сказала:

— Знаешь, я думаю… Я вообще-то интуицией не обделена… К тому же с криминальным элементом, увы, встречалась… И, кажется мне… — Она в задумчивости покусала губу: — Что-то здесь назревает… Что-то должно случиться…

— В каком смысле? — не понял я.

— Что-то нехорошее… Возможно, даже — какое-то преступление…

…Назад мы пошли медленным, ровным шагом. Трасса была освещена, и для русского глаза это выглядело столь же странно, как если бы кто-то вдруг расставил фонари на лесной дороге для Снегурки или Морозко. Вдобавок все было устроено по правилам: расчищено, разглажено, оснащено предупреждающими знаками. Мы с девушкой заняли две параллельные лыжни, скользили рядом не торопясь и разговаривали. Иногда нас обгоняли, просвистывая коньковым ходом, словно бешеные лоси, финские сухопарые и длинноногие спортсмены обоих полов.

Леся обладала редким для женщины качеством — она умела слушать. В продолжение темы, затронутой ею — о том, что что-то странное грядет, — я рассказал о том, чему сам стал свидетелем. Во-первых, о растратчике финдиректоре Иннокентии, с которым, по уверению Саньки (впрочем, мой румяный друг ведь и соврет — недорого возьмет), здесь, в Лапландии, Вадим собирался разобраться. Во-вторых, о странных встречах в пустой гостинице городе Оулу: немногословном Родионе, общающемся в баре на финском. И даже о тет-а-тет Вадима со Стеллой в ночном джакузи. Спутница не прерывала моего повествования, вид у нее был сосредоточенным. И только о вчерашнем случайно подслушанном разговоре между Женей и Настей я не рассказал, посчитав их беседу чересчур интимной для передачи.

Леся задумчиво пробормотала:

— А тут еще какой-то Панайот в баре… — И вдруг она вскрикнула: — Ну-ка, кто быстрее до той елки! Раз, два, три!..

31 декабря 200… года

Сегодня, в преддверии Нового года, произошла история, подтвердившая — да с лихвой! — наши с Лесей подозрения о том, что здесь происходит что-то неладное и, возможно, нас ожидают трагические события. Мы не были непосредственными свидетелями преступления, однако по рассказам и уликам смогли составить ясное представление о случившемся…

Но обо всем по порядку. Предновогодний день, опять же по указанию Вадима Сухарова, решили построить следующим образом: с утра — спорт на свежем воздухе, днем — баня (для желающих) и легкий перекус. Затем подготовка новогоднего стола и, наконец, ближе к полуночи — совместная новогодняя трапеза в нашем коттедже.

Мы с Лесей решили с утра отправиться по красной, то есть самой сложной лыжне за пятнадцать километров, на оленью ферму. Узнав об этом, Саня двусмысленно заржал и покровительственно похлопал меня по плечу. Плевать мне было на его намеки. Пока что между мной и студенткой-юристкой не возникло ровным счетом ничего романтического. Отношения складывались абсолютно дружеские. Меня это, видит бог, устраивало. Спутником и товарищем Леся выходила хорошим, а мои любовные потуги могли бы только все усложнить и испортить. Интуитивно я чувствовал, что торопить события не стоит. Может, когда сложится дружба, из нее прорастет нечто большее. А может, и не прорастет.

До фермы с олешками мы, в итоге, так и не дошли. С самого старта лыжня (по-фински ухоженная) все время тянулась в гору. Мне быстро надоело работать на этих тягунах. Кроме того, Вадим (а кто же еще!) объявил общий сбор — для помывки в бане и последующего перекуса — в шестнадцать ноль-ноль местного времени. Мы в дэд-лайн явно не укладывались, поэтому где-то на полдороге решили повернуть. Я почти все время шел чуть сзади от Леси. Мне нравилось наблюдать за ее упругим, размашистым шагом, за тем, как двигаются ее ноги и попа.

Зато назад мы катились под гору, словно по рельсам, со свистом рассекая морозный воздух, вдыхая его полной грудью. В итоге вернулись даже раньше намеченного времени. Мы думали, что коттеджи пусты, а вся компания — на горе. Однако нас встретила странная суета. Казалось, все участники экспедиции собрались в нашем коттедже. Проносились туда-сюда. Хлопали двери. Не успели мы снять лыжи и очистить их от снега, как к нам подбежала Светка и, округляя глаза, рассказала драматичнейшую историю.

Итак, утром горнолыжники разделились. Кто-то поехал на черную трассу, кто-то — на красную… И вот где-то в середине одной из красных горных трасс решили отдохнуть, перекурить двое: наш предводитель Вадим и жена его друга Женя Горелова. Трасса там проходила в довольно узком месте. С обеих сторон ее ограничивали сугробы, елки и кое-где валяющиеся валуны — получался своего рода туннель под открытым небом. Стены из снега, валунов и деревьев вздымались вверх на четыре-пять метров. Вадим и Женя, болтая, подкатили к одной из снежных стен. Мимо них изредка проносились горнолыжники. И вдруг… Один из громадных валунов, весом не менее полутонны, нависавший над головами наших туристов, сорвался со своего места и рухнул вниз, прямо на Вадима и Женю! Вадим заметил опасность, что есть сил оттолкнул спутницу, а сам бросился в противоположную сторону. Он спас и ее, и себя от неминуемой гибели — однако совсем уберечься не сумел. Валун ударил ему в ногу, а другой своей стороной проехался по лодыжке девушки.

Оба остались в сознании. Немедленно по мобильнику вызвали «Скорую помощь». Уже через пару минут на мотосанях явились санитары. Они зафиксировали поврежденные конечности обоих, усадили пострадавших на сани, быстро спустили к подножию и тут же на «Скорой помощи» переправили в больницу. Там их осмотрел врач, сделали рентген. Итог оказался невесел. Женя еще счастливо отделалась: сильнейшее растяжение, а может, даже разрыв связок и сотрясение мозга. Как минимум на неделю ей предписан полный покой и постельный режим. А вот Вадиму повезло меньше. Его лодыжка оказалась сломана. Мужику сделали обезболивающее и наложили гипс. Ясно, что горнолыжный сезон для него оказался закончен — не успев начаться.

Сухаров лежал в своей спальне. Мы с Лесей зашли к нему выразить свое сочувствие. У одра сидела супруга пострадавшего — Настя. Странно, но настроение Вадима оказалось скорее приподнятым. Сказывалось действие обезболивающего укола? А может, он подсознательно радовался, что увечье освободит его от добровольно взятой на себя обязанности командовать всеми и держать все под контролем — и теперь он сможет наконец расслабиться?

Мы с Лесей сказали Вадиму подобающие случаю слова. А потом моя спутница вдруг спросила: «Как вы думаете, Вадим, камень упал на вас сам — или, может, ему кто-то помог упасть? Может, имело место покушение?» Тот нахмурился и задумался.

— Какое тут, в Финляндии, может быть покушение?! – воскликнула его жена.

— Подожди, женщина! — оборвал ее Вадим и задумчиво ответил Лесе: — Я даже не думал в эту сторону… А ведь верно… Кто-нибудь мог камень столкнуть…

— Ерунда! — безапелляционно отмахнулась Настя. — Кому это нужно?

Больной, откинувшись на подушках, со значением молвил, обращаясь к жене:

— Я ведь говорил тебе, кто это мог быть…

— Кто? — немедленно уцепилась Леся, и я подумал, что она, наверное, неплохая частная сыщица и впоследствии станет хорошим следователем. Вадим махнул рукой:

— Это наши внутренние дела, не хочу об этом распространяться.

— Но, может, вы что-то видели? Слышали? Вас что-то насторожило?

Сухаров задумался, а потом покачал головой.

— Да нет, ничего.

Студентка не стала настаивать. Пожелав Вадиму скорейшего выздоровления, мы удалились.

То ли происшествие само по себе внесло в компанию дезорганизованность, то ли сказалось отсутствие мощного руководящего начала в лице Вадима, но в коллективе начались разброд и шатания. Каждый сумбурно занимался своими делами. Хлопала дверь холодильника, на ходу перекусывали. Кто-то растапливал баню. Леся отправилась в свой коттедж переодеться.

Я тоже переоделся и вышел на кухню в надежде чего-нибудь погрызть. За окном совершенно стемнело. Потихоньку начиналась метель. Носились снежинки. В отдалении, за лесом, светилась молочным светом освещенная гора. Я налил себе кофе и сделал пару бутербродов с корейкой. Свежий воздух и физические упражнения пробуждали прямо-таки волчий аппетит.

Наступление Нового года совершенно не чувствовалось. По телевизору не веселились дежурные юмористы, не раздавались нервные звонки от знакомых с поздравлениями, никто в сумасшедшем темпе не кромсал картошку и колбасу для салатика оливье.

Скоро вернулась из своего коттеджа Леся. Она по-прежнему была одета по-спортивному, только сменила промокшие от снега брюки и зачем-то нацепила сноубордические ботинки.

— Можно тебя на два слова? — обратилась она ко мне.

Я накинул куртку, и мы вышли на улицу.

— Мне нужна твоя помощь, — с подкупающей простотой заявила Леся.

Не буду говорить за весь сильный пол, но подобные просьбы, исходящие от девушек, всегда вдохновляют меня на действия.

— Я готов, — безо всяких ужимок и предварительных условий ответствовал я.

— Начинается снег, — молвила студентка, — и я должна осмотреть место преступления. Пока все не занесло.

— Преступления?! – воскликнул я. — С чего ты решила, что случилось преступление?

— Валуны просто так на головы живым людям не падают, — лапидарно ответила девушка.

— Но зачем тебе это надо?! – удивился я.

— Знаешь, — с неожиданной прямотой проговорила Леся, — мне как-то не по себе от того, что рядом с нами — потенциальный убийца.

— По-моему, ты все усложняешь и преувеличиваешь, — я откровенно высказал свое мнение.

Леся не стала вступать в дискуссию, только пожала плечами.

— Если хочешь помочь, бери свой борд, и пошли, — сказала она.

— Куда?!

Девушка посмотрела на меня, как на умственно отсталого.

— На гору. Я узнала точно, где это случилось. Карта у меня с собой. Поможешь мне ориентироваться.

Никому не сказавши о своей экспедиции, мы взяли сноуборды и направились к горе. Метель разыгрывалась все сильнее. Вниз неслись целые хлопья. Девушка озабоченно посматривала в черное небо.

На горе царило обычное оживление. Про наступающий Новый год будто забыли. Двери в «летающей тарелке» не закрывались, народ входил-выходил. Мы купили по трехчасовому скипасу (девушка решительно отвергла мою попытку заплатить за нее) и поднялись на гондоле на гору. Отсюда к месту драмы надо было спускаться на бордах. Леся довольно неуклюже нацепила доску и неуверенно промолвила: «Поедем, что ли?» Я готов был поклясться, что девушка становится на сноуборд во второй, много — третий раз в своей жизни. Мы очень-очень медленно заскользили вниз.

— Если будешь терять равновесие, лучше сразу падай на бок, — предупредил я ее.

Леся двигалась крайне осторожно. Мимо нас время от времени проносились, нарезая зигзаги, лихие бордеры и лыжники.

Минут через семь мы достигли искомого места. Упавший валун лежал сбоку трассы, уже изрядно припорошенный снегом.

— Хорошо бы найти здесь паспорт, который обронил злоумышленник, — улыбнулся я.

— Бывают и такие случаи, — серьезно кивнула девушка.

Место, откуда свалился валун, зияло над нами, словно выбитый зуб в щербатом рту. До него было метра три крутой, засыпанной снегом стены.

Леся решительно отстегнула свою доску.

— Ты меня подсадишь, — скомандовала она.

Я не понимал, зачем взбираться туда, откуда сверзился валун. «Господи, к чему этот сыск? — подумал я. — Ведь никто Лесе за ее усердие не заплатит. Чисто детское любопытство. Или она на меня впечатление производит?»

Я тоже отцепил свой борд. Подошел к Лесе, стоявшей рядом со снежно-булыжной стеной. Подставил девушке колено и сложенные в замок руки. Мимо изредка проезжали лыжники. Кое-кто на нас с удивлением взглядывал. Снег почти прекратился. Леся схватилась руками за мои плечи, наступила на подставленное мною колено — горнолыжный ботинок оказался тверд, и я невольно поморщился. «Прости», — прошептала она. От ее тела, оказавшегося так близко, пахло морозцем и свежестью. Девушка, с негромким причитанием «извини-извини-извини», быстро поставила левую ногу в мои руки, сложенные в замок, оттолкнулась, оперлась другой ногой о плечо — весом она оказалась невелика, словно синичка. Затем схватилась за верхнюю кромку стены, попыталась подтянуться на руках, а я за ноги подтолкнул ее вверх. Р-раз, и вот она уже лежит животом на стене. Упражнение мы выполнили без сучка без задоринки, словно неоднократно тренировались, — или как давно знакомая парочка понимает друг друга без слов.

Леся поднялась на ноги и отряхнула живот и колени от снега. А потом стала бродить, что-то высматривая. Возбужденно крикнула:

— А ведь здесь есть следы!

А потом, спустя минуту:

— Кинь мне сюда спички!

— Где я их тебе возьму? — усмехнулся я.

— Ну, тогда зажигалку.

Я достал из кармана зажигалку и бросил наверх. Она поймала с первого раза. Потом опустилась на колени и стала что-то высматривать в снегу. Затем вынула телефон и начала фотографировать нечто, находящееся у ее ног. Лыжники, неторопливо проезжавшие мимо, поглядывали на нее с изумлением. «Вот неугомонная», — подумал я.

На снежной стене, где сидела Леся, еще пару раз полыхнула вспышка телефонного фотоаппарата. «Ну что, злоумышленник изобличен?» — крикнул я насмешливо.

Леся не ответила.

Она провозилась наверху минут пятнадцать — я уже начал подмерзать. Наконец подошла назад к краю. Крикнула: «Лови меня!» Я приготовился. Она смело обрушилась мне в объятия.

Я не сразу отпустил ее. Напротив, придержал и постарался прижать к себе. Леся засмеялась: «Но-но!» — и высвободилась.

Через пять минут мы уже нацепили свои доски и не спеша заскользили вниз по красной трассе.

…Когда мы подходили к коттеджу, совершенно стемнело. Навстречу нам из бани выскочил красный, распаренный и совершенно голый Саня. С бессмысленным криком: «Ешкина медь, финский облом!» — он обрушился всем телом в сугроб и зарычал. Леся прыснула.

Мы вошли в дом. С кухни доносились соблазнительные запахи русской праздничной трапезы: оливье, селедки под шубой, сырно-чесночного салатика. За столом хлопотала команда, возглавляемая, разумеется, кулинаркой Стеллой. Светка крошила яйца, невыразительная супруга бухгалтера раскатывала тесто. И даже травмированная Горелова оказалась здесь. Сидя на лавке и уложив в кресло забинтованную ногу, она, рыдая, резала лук. «Где ты ходишь, Олеся Засранковна! — обрушилась гиперэмоциональная Светка на мою спутницу. — Давай подключайся! — А ты, — перенесла она свое внимание на меня, — в баню иди, там все мужики. Кроме, — она понизила голос, — инвалида Сухарова».

Наверно, я совсем некомпанейский человек, но банная тусовка меня не прельщала. Самым ярким и приятным впечатлением сегодняшнего дня было, как мы с Лесей — кажется, одни на целом свете, — не торопясь съезжаем на бордах рядом по «туннельной» трассе и перебрасываемся короткими репликами о результатах ее импровизированного расследования. И сейчас я постарался тихонечко ускользнуть в нашу с Саней комнату — с тем, чтобы зафиксировать в своем ноутбуке ее выводы.

Итак, наверху, на каменно-снежном барьере, она обнаружила следы. Злоумышленник, видимо, поджидал какое-то время. Затем внизу остановились Вадим и Женя Горелова. Он, возможно, подслушивал, о чем они говорили. И, наконец, обрушил на парочку валун.

Лесе удалось сфотографировать отпечаток ноги преступника.

— Размер обуви сорок третий — сорок пятый, — сообщила она мне важно.

— Значит, злодей мужчина, — сделал вывод я.

— Или женщина, — возразила юная следовательша.

— Где ты видела женщину с сорок пятым размером ноги?

— Да, ножка великовата, — хихикнула она и возразила серьезно: — Но почему бы ей не надеть мужской ботинок?

Пока наши действия напоминали мне не настоящее следствие, а род игры в детективов. Я участвовал в этом, честно говоря, только ради того, чтобы, под видом посильной помощи Олесе, быть поближе к ней. А вот зачем ей понадобилось изображать из себя сыщицу? Действовала сила инерции, и даже на отдыхе девушка не могла остановиться? Или она выбрала такой способ самоутверждения? Я вот ведь тоже, даже на отдыхе, все пишу и пишу свой дневник…

Я занес в ноутбук реплику, которую самодеятельная сыщица выдала, когда мы уже снимали сноуборды у подножия горы:

— И все-таки я не понимаю, что произошло. В голове не укладывается.

— Что именно никак не уложится в твоей прекрасной головке? — спросил я, помогая Лесе встать. И товарищеская помощь (подал руку, поддержал), и комплиментики обычно действуют даже на самую равнодушную женщину. Дай только срок — и она привыкнет к твоим знакам внимания, как к наркотику, и уже не сможет без них обходиться (даже порой не отдавая себе отчета: с чего ее ломает? А ломать ее будет оттого, что рядом нет тебя и твоей ненавязчивой заботы).

Олеся принимала мою помощь и комплименты как должное.

— На курорте почти сто километров разнообразных трасс, — озабоченно проговорила она, отряхая попу от снега. — Откуда преступник знал, что Горелова и Вадим остановятся именно в том месте?

Я важно кивнул:

— Вероятность случайного совпадения, скажу тебе, как человек с высшим техническим образованием, примерно одна к ста тысячам. То есть пренебрежимо мала.

— Значит, можно сделать вывод, — молвила Леся, взваливая на плечо свою снежную доску, — что злоумышленник следил за ними.

— Обычно за своими женами следят ревнивые мужья, — бросил я, словно невзначай.

— Намекаешь на Петра Горелова?

— Нет, просто сообщаю.

— А ревнивые жены следят за мужьями.

— Намекаешь на Настю Сухарову.

— Просто сообщаю, — засмеялась Леся.

Мы с ней хорошо понимали друг друга.

— Но наверху ты увидела мужской след, — возразил я.

— Или след женщины, надевшей мужской ботинок, — не сдавалась сыщица-любитель.

— Значит, ты подозреваешь Настю?

— Да, Настю. Или, может быть, ты прав, — Петра.

— Скорее, все-таки замешан Петр, — заметил я. — Ты ведь еще не знаешь, на что способны оскорбленные мужья! А если он вдруг увидел, как они там, внизу, целуются? Признаются в любви друг другу?

— И одною пулей он убил обоих… — с улыбкой пропела Леся и с серьезной важностью добавила: — Да, практика показывает, что ревность — достаточно распространенный мотив для бытовых преступлений.

Дальнейшее наше возвращение к дому проходило в молчании, и только когда коттедж уже показался за деревьями, Олеся вдруг сказала:

— А может, преступник просто знал, что они тормознут именно в том месте. И ждал их… А из этого следует — что?..

— Что? — как попугай повторил я. Мои мысли витали совсем не вокруг покушения. Я думал в тот момент о том, как мне все-таки взломать оборону Леси, по-прежнему равнодушной ко мне как к мужчине.

— Из этого следует, — вдохновенно проговорила она, — что злоумышленник был в сговоре с кем-то из тех, кто стал жертвой: с Вадимом или с Гореловой.

Я возразил:

— Ну да, они сговорились. Жертва сказала преступнику: я буду ждать внизу, а ты, пожалуйста, сбрось мне сверху на тыковку камень.

Леся усмехнулась:

— А если они договаривались не об этом? И преступник нарушил условия договора?

— Для того чтобы делать выводы, пока что мало данных…

— Да, мало… — согласилась девушка, а тут мы и подошли к моему коттеджу, и голый, распаренный Сашка выскочил из бани и с нечеловеческими криками рухнул в снег…

…Мне никогда не спится после галдежа, кутежа и выпивки. И вот я достал ноутбук и решил записать, чем закончилась новогодняя ночь. Может, я законченный графоман, раз спать не могу, пока не напишу чего-нибудь… Даже в новогоднюю ночь… Что ж — пусть. Ведь это никому не мешает.

Итак, если подходить формально, здесь мне следовало поставить новое число: 01 января, однако фактически для меня все еще продолжается старый день, получившийся приятно длинным. Поэтому я лишь сделаю пометку: «НАСТУПИЛ НОВЫЙ ГОД» — и конспективно (потому что спать все ж таки хочется) изложу, что случилось вчера после того, как я, вернувшись с Лесей с горы, внес в свой лэп-топ события первой половины дня…

…Часы показывали шесть вечера. Я вышел в гостиную, соединенную с кухней. Девушки стряпали. По тому, как они немедленно смолкли при моем появлении, я понял, что обсуждали кого-то из отсутствующих. Возможно, меня; возможно, других парней. Но я готов был поставить картофельную шелуху против пирожка с картошкой, что они перемывали косточки Насте — она одна не присоединилась к готовке. К тому же, по моим наблюдениям, вряд ли даже шестеро мужиков, взятых вместе, столь же вдохновляют женщин на сплетни, как одна-единственная дама. Я утащил со стола пирожок с грибами (вопли возмущения были мне наградой) и бросился в сторону бани. Париться тридцать первого декабря еще со времен старой «Иронии судьбы» стало традицией. Один из немногих приятных советских обычаев. А когда не надо ехать в дорогущие Сандуны и баня рядом — сам бог велел смыть с себя всю лажу и муть старого года… Впрочем, я начинаю забалтываться, а глаза уже слипаются, а я еще должен написать о многих событиях, происшедших вчера, 31 декабря…

Итак, я пришел в баню, когда разжаренные Петр Горелов, бухгалтер Иннокентий и странный, подозрительный человек Родион уже объявили мораторий на походы в парилку и теперь в предбаннике, обернутые в простыни, приканчивали вторую пластмассовую бутылку «Очакова». (Знать бы, кто из них оказался до такой степени извращенцем, чтобы тащить из Москвы за две тысячи километров столь отвратительное пойло!) Я разделся и отправился в парную. Друг мой Саня, хоть и покрылся уже апоплексической краской, решил составить мне компанию. Мы пропарились по системе «двойной утюг»: парная — снег — снова парная (Сашка, человек без комплексов, по-прежнему бросался в белоледяной покров нагишом; я прикрывал причинные места полотенцем и обтирал снежком не все тело, а лишь лицо и плечи.) Наши голые красные тела на улице курились паром. Девчонки с кухни, я видел, посматривали на нас, и потому решительно не хотел предстать перед их очами в чем мать родила. К тому же на холоде все предметы обычно сжимаются — ну, вы меня понимаете… Когда мы вытерлись и снова зашли в парилку, всю кожу стало словно гладить изнутри пупырчатым, пузырчатым утюжком. Божественное ощущение…

Когда мы с Саней в изнеможении вышли в предбанник, оказалось, что Петя с Иннокентием и Родионом уже ушли. Мой друг подмигнул мне и вытащил из холодильника банку пива «Кофф». Мы закайфовали. Первое время даже говорить не хотелось. А потом я все-таки задал приятелю вопрос, который вертелся у меня на языке все время после покушения:

— А что, между Вадимом Сухаровым и Женей Гореловой есть какие-то отношения?

Саня прикончил банку, смял ее в кулаке и важно ответствовал:

— Сам я, как ты понимаешь, свечу над ними не держал — но очень может быть… А у Петьки Горелова, в свою очередь, что-то есть с Настей Сухаровой… Дружеское перекрестное опыление. Начальственный группен-секс.

— Да? — переспросил я. — А почему ты так решил?

— А ты сам посуди, — изрек мой дружбан важно, вскрывая новую банку пива. — Сухаров с Гореловым дружат еще с института. Фирму свою организовали семь лет назад. Все эти годы работают бок о бок. Вадим — таран и организатор, а Петька — мозг, креатив. До сих пор не разругались, не разделились. Можно сказать, неразлейвода. На работе целый день вместе. Казалось бы, за год надоедают друг другу — ан нет. Они и отдыхают друг с дружкой. Путешествуют. И что самое прикольное, почти всегда вместе с женами. Вчетвером. И в Таиланд двумя сладкими парочками ездили, и в Амстердам, и на Кубу… Мы-то — и я, и Большов, и его супруга — только сейчас удостоились влиться к ним в компанию. А до того они дружным квартетом тусовались. И Новые года встречали, и на пароходе по Волге плавали, и в Норвегию на одной машине ездили… Ну, скажи мне: если б Вадиму не нравилась Женька, а Петьке, в свой черед, — Настя, продержались бы они столько лет вместе?

Саня меня не убедил.

— Бог его знает, — пожал я плечами. — Может, дружат просто люди. Безо всякого там, как ты говоришь, перекрестного опыления. Что, не бывает?

Мой френд глумливо усмехнулся:

— Да какая может быть между мужчиной и женщиной дружба без доброго секса?

— И все-таки это косвенные улики, — продолжал упорствовать я. — Может, ты видал чего-нибудь конкретное? Ну, например, как Петр с Настей целуются в углу на корпоративке? Или как Женя утром на работу Вадима подвозит?

— Ты как бабка! — воскликнул Саня. — «А из зала кричат, давай подробности!..» Я тебе об общей атмосфере талдычу, а тебе конкретику подавай! А ведь дух, общее настроение важней деталей, это тебе любой художник скажет, техническая ты душонка!..

— Много ты о художниках знаешь, финансист несчастный!

— Побольше твоего, я с художниками, дизайнерами, креативщиками три года работаю!.. Ладно, чем сексуально-коммерческие тайны о нашей фирме выведывать, пошли, я тебя за твое занудство веником по заднице отхлестаю!.. Только не надо мою дружескую помощь воспринимать как свидетельство чего-нибудь там…

— Не дай бог! — содрогнулся я.

Однако насладиться банным садомазо мы не успели. Прямо в парную заявилась Светка — я еле успел полотенцем прикрыться — и разворчалась: «Давайте, освобождайте помещение, девчонки тоже хотят попариться!» Голый Сашка принялся хватать ее за руки, стаскивать свитер: «Да зачем нам девчонки, нам тебя одной хватит, раздевайся!» — Девушка ржала и била его кулачками в грудь… В итоге, конечно, из бани нас выгнали, женщины (за исключением подраненной Жени) пошли париться. Сашка задержался на кухне выпить, как он сказал, «послебанный дижестивчик» — а я отправился в нашу комнату. И увидел там — здравствуйте, приехали! — лысого бухгалтера Иннокентия.

— Что вы здесь делаете?! – воскликнул я, от неожиданности переходя на «вы».

Он забормотал, явно растерянный:

— Да у меня сигареты кончились… — Глаза у него бегали. — Я знаю, вы курите… Зашел стрельнуть… Сигареты кончились… Простите…

Тут я глянул на мой ноутбук, лежащий на прикроватной тумбочке. Мне показалось, что он сдвинут с места. Я дотронулся до его крышки: точно, горячая! Значит, эта лысая сволочь рылась в моих файлах!! Я кинулся к Иннокентию:

— Это что еще за новости?! Что вам нужно в моем компьютере?!

Бухгалтер немедленно как-то съежился и, бормоча извинения, вылетел за дверь.

ЧТО ОН ИСКАЛ ЗДЕСЬ? А ведь я, прекраснодушный дурак, не поставил на свой лэп-топ даже пароль! И никаких новомодных примочек типа включения по отпечатку пальца в нем тоже нет! Значит, Иннокентий Большов запросто мог прочитать мои записи — например, дневник!

Я просмотрел, какие за последнее время открывались файлы. И верно! Данные статистики показали, что пятнадцать минут назад, пока я еще был в бане, кто-то открывал текст моего дневника. Ну, Кеша-бухгалтер!.. Ну, сволочь!

Вопрос: для чего ему понадобился мой журнал? Довольно глупо, но мне почему-то сразу представилось, что товарищ хочет узнать, как далеко зашли мои отношения с Лесей. Но зачем? Я тут же отбросил эту мысль как бредовую.

А может, его интересовали результаты нашего с Лесей осмотра места происшествия? Однако о своем походе мы никому не докладывали. Как Иннокентий узнал о нашем частном следствии? И почему оно ему интересно? Значит, он замешан в происшедшем?

Чтобы ни ему, ни кому бы то еще неповадно было, я немедленно запаролил — сложным двенадцатизначным кодом — вход в свой ноутбук.

Что за мерзавец! Я долго кипел, а потом стал раздумывать: не устроить ли мне (с помощью моего друга Саньки в качестве силовой поддержки) допрос бухгалтера с пристрастием? Два вопроса ему точно можно задать: что ему понадобилось в моем компьютере? А главное, какова его роль в сегодняшнем происшествии — обрушении валуна на Вадима и Женю?

Только моя послебанная и предновогодняя расслабленность спасли Иннокентия от жестокой расправы. Я решил не портить себе настроение в преддверии боя курантов и отложить терку-разборку на будущий год.

…Около десяти вечера по местному времени все, принаряженные, собрались за столом в нашем коттедже. Женю Горелову принесли на руках из соседнего домика Петя и Родион. Приковылял из своей комнаты Вадим. Он по-хозяйски занял место во главе стола. Рядом притулилась его Настя — а одесную от него вдруг оказалась Стелла, которая немедленно стала оказывать Сухарову знаки внимания: подкладывала салатики, подливала напитки. Поведение девушки не слишком, видимо, нравилось Вадимовой супруге, однако та, как истинная леди, умело скрывала свои чувства. Зато Родиону, импозантному Стеллиному мужу, поведение благоверной было абсолютно по фигу. Он даже не смотрел в ее сторону и за все время торжественного ужина не сказал ей ни слова.

Однако я заметил, что Стелла совсем небезразлична лысому бухгалтеру Кеше. Он украдкой метал в ее сторону взоры, в коих можно было разглядеть и страсть, и мольбу. Сии взоры видела, разумеется, и супружница Иннокентия — Валентина. Она сидела вся вытянутая, презлющая, постоянно дергала супруга, противным голосом отдавая команды: «Положи мне то, налей мне это». Но в какой-то момент, похоже, решила переменить тактику и стала вдруг оказывать знаки внимания… мне! С милой улыбкой (похожей на гримасу зубной боли) она затеяла со мной непринужденный тейбл-ток: давно ли я вожу машину, как долго знаком с Александром и нравится ли мне страна Суоми. Игривости в Валентине было не более, чем в мороженой путассу, и я отвечал ей односложно, предпочитая, разумеется, общество сидящей рядом со мной Леси. Зато Иннокентий, помимо знаков внимания Стелле, исподволь бросал на меня взгляды, преисполненные самой настоящей ненависти, — и мне оставалось только гадать, чем я ее заслужил: только ли тем, что поддерживаю разговор с его вдруг воспылавшей ко мне женой?

Словом, злых, завистливых и ревнивых косяков за столом хватало, и я вдруг подумал, что если бы наша вечеринка происходила в романе Агаты Кристи, то сегодня здесь произошло бы убийство. Кто-нибудь кому-нибудь влил бы в стакан добрую порцию цианида — и уж вряд ли убийцей оказался дворецкий, потому как не имелось в нашем коллективе никаких дворецких и прочей прислуги…

Вадим Сухаров, несмотря на то что сидел во главе стола, в отличие от предыдущих наших парти больше помалкивал. Казалось, он взял отпуск по болезни. Стол вел его заместитель Петя. Он был оживлен, шутил, провозглашал тосты. Притом я заметил, что сам он не пьет ни капли спиртного, даже шампанского. Но Горелов и без выпивки был в ударе. Создавалось впечатление, будто он вырвался из-под гнета своего старшего друга и спешил радостно блеснуть, пока его опять не задвинули на второе место. Заговорили, к примеру, о продолжении «Иронии судьбы» — и Петя принялся импровизировать на тему сиквела «Семнадцати мгновений весны». Он говорил, что фильм, разумеется, должен называться «Восемнадцатое мгновение» и начинаться после того, как Штирлиц, двадцать минут поспав в машине, просыпается и едет в Берлин. А там, в Берлине, уже каким-то фантастическим образом прошло шестьдесят лет, и легендарный разведчик, в компании с нашими молодыми агентами, срывает сепаратные переговоры НАТО с Белоруссией… Горелов вдохновенно импровизировал, нагромождая в своей буффонаде одну забавную чушь на другую. Получалась пародия на шпионский боевик — все смеялись, а Женя, Настя и даже сам Вадим посматривали на него ласково и любовно.

В какой-то момент Петя умолк, чтобы поддержать свои силы соком и салатом оливье, и в разговор вдруг вклинилась самая молодая в компании — Леся. Неожиданно она начала рассказывать, что мы с ней побывали сегодня на месте сегодняшнего преступления (она так и выразилась: «преступления»). Все разговоры стихли. Ее слушали с напряженным вниманием.

Леся на голубом глазу рассказала об обнаруженном нами отпечатке ноги в ботинке сорок третьего — сорок пятого размера. Я внимательно следил за реакцией собравшихся на ее слова. Особое внимание обратил на слишком уж веселого сегодня Горелова. Но ни он, ни кто другой не дрогнули, не переменились в лице. Все слушали молодую сыщицу с выражением искренней заинтересованности — но не больше. И тут вдруг подал голос странный человек Родион, промолчавший до того весь вечер.

— Смотрите, Леся, — со смехом сказал он, — в детективных романах после подобных заявлений, сделанных во всеуслышание, обычно убивают.

— Убивать меня нет смысла, — светски улыбнулась в его сторону девушка. — Я уже сняла следы на свой телефон. А Иван, — кивнула она в мою сторону, — перенес снимки в компьютер. (Это было чистой неправдой, и я готов был поклясться, что в этот момент на нас с Лесей изумленно глянул бухгалтер Иннокентий.) Больше того, — продолжила она, — Иван разместил их в Интернете в своем «живом журнале». Ну, а за ту тайну, которая стала известна всему свету, не убивают.

Тут наступило одиннадцать — Новый год по московскому времени. Откупорили шампанское. Ни российского телевидения, ни радио в коттедже не было, и ориентировались все на наручные часы — конечно же, Вадима. Пока чокались и поздравляли друг друга, Горелов и его раненая супруга изображали — «бом! бом!» — бой кремлевских курантов. Было в высшей степени прикольно и освежающе праздновать Новый год столь нетрадиционно.

А к часу ночи по московскому времени мы отправились в горнолыжный поселок, что находился от нас в трех километрах, — встречать Новый год по-местному. Поехали на двух машинах. В свой «Лендровер» за руль сел не пивший ни капли Петя Горелов. Я оседлал любимую «Хонду» — ведь, кроме новогоднего шампанского, не выпил в ту ночь ничего, а подобную дозу алкоголя в крови (до 0,5 промиле) финские законы позволяют.

В каждую из машин набилось по пять человек. Рядом со мной, к моему удовольствию, уселась Леся, сзади разместились Саня со Светкой и почему-то Вадимова жена Настя. Остальные заняли «Лендровер». Нетранспортабельные Сухаров и Женя Горелова остались в домике.

Горнолыжный городок бушевал. Казалось, все жители и туристы высыпали на променад, откуда начинался склон. Во все стороны летели петарды. Мы с трудом нашли место для парковки и вывалились из лимузинов. Толпы ходили, размахивая бутылками шампанского. То там, то здесь группки разливали шипучку в пластиковые стаканчики. Отовсюду слышалась русская речь. Местные пожарные величественно и с соблюдением всех мер безопасности запускали фейерверк. Со склона катались на ледянках. Подъемники, разумеется, не работали, и люди тащились в гору с санками, как муравьи. Кое-кто добирался даже до третьей, четвертой мачты освещения. Потом катальщики летели вниз, как торпеды, вздымая облака снежной пыли.

Наша компания разбрелась в разные стороны, договорившись встретиться через полчаса у машин. Я как-то сразу потерял всех, включая, увы, и Лесю. А потом… Потом вдруг углядел в толпе интересную парочку. Она не спеша шла по улице, посматривая на творящееся вокруг со снисходительным любопытством. Одним был наш импозантный Родион. Второй — типичный иностранец (причем не тот, с кем я заметил Родиона в баре гостиницы в Оулу, и не Панайот, с которым тот беседовал вчера у «летающей тарелки»). Иностранец был одет в такую же неформальную спортивную одежду, что и все вокруг, однако в нем чувствовалась выправка и лоск богатого человека — как минимум, менеджера высшего звена. Двое негромко переговаривались. Лица у обоих были пресерьезные. Они явно обсуждали что-то важное. Воистину, зачем приехал в Финляндию Родион? По каким таким делам? Я готов был заподозрить все, что угодно.

Вспомнив Лесю и то, как она проследила за Вадимом, я последовал за Родионом и его спутником. Однако кругом взрывались петарды, шумела и толкалась толпа, и ровным счетом ни слова из их разговора я расслышать не смог. К тому же мне показалось, что они опять-таки говорят по-фински.

Вдруг петарда бабахнула особенно громко. Что-то черное пронеслось буквально у моего виска. Мне подумалось — второй раз за сегодняшнюю ночь, — что нынешний антураж до чрезвычайности способствует убийству. Раздается негромкий хлопок, тише петарды, и человек вдруг оседает на снег… Кто знает, может, поскользнулся, а может, просто выпил лишку… А когда обнаружат, что он мертв, убийца десять раз успеет скрыться в толпе. Я потряс головой, отгоняя наваждение. Странно, почему мне сегодня с такой настойчивостью приходят мысли об убийстве?

Загадочного Родиона с его спутником я из вида потерял. Толпа пошумела еще немного, а уже в половине первого по финскому времени стала сматывать удочки. Взревели моторы, одна за другой машины стали выруливать со стоянки — и через десять минут улицы городка и подножие горы опустели, остались лишь компании русских — шумные и совсем нетрезвые.

Мы тоже погрузились в автомобили и отправились по домам.

Наши инвалиды, Вадим Сухаров с Женей Гореловой, пребывали в прекрасном настроении. Оба раскрасневшиеся, довольные. Я готов был поклясться, что в этот час между ними что-то происходило: может, просто поцелуйчики, а может, и нечто более серьезное. То, как они сейчас выглядели, убедило меня в том, что между ними что-то есть, гораздо больше, чем неопределенные рассказы Сани. Я увидел, как при виде довольных супругов закаменели лица Петра и Насти.

Мне даже пришла в голову дурацкая мысль: может, они двое, Вадим и Женя, специально устроили покушение на самих себя — с тем, чтобы иметь больше законных возможностей проводить время наедине, причем не на снежных трассах, а в доме, в тепле и комфорте? Правда, потом я счел, что это чистая паранойя. Если они действительно любовники, уж как-нибудь смогли бы найти возможность встречаться, не сбрасывая себе на головы камни и не ломая самим себе ноги.

…Потом все выпили еще по паре рюмок и отправились спать. А я вот, как дурак, засиделся в гостиной с ноутбуком, все описывая события сегодняшнего дня. Сейчас я размещу этот пост в своем «живом журнале» и пойду спать. Завтра хочется быть свеженьким — и потому, что мы с Лесей снова побежим на лыжах, и потому, что, мне кажется, нас еще ждут некие таинственные события…

С Новым годом вас, друзья!

1 января 200… года

Сегодня, в первый день нового года, в нашем коллективе, затерянном в лесах Лапландии, продолжались драматические и загадочные происшествия. Впрочем, обо всем по порядку.

Когда я проснулся, за окнами совершенно рассвело — а это означало, что уже довольно поздно. В нашем домике было тихо-тихо. Сашкина кровать оказалась пустой и даже застеленной. Я как ужаленный вскочил и схватил часы. Было уже без четверти одиннадцать — и это означало, что я все на свете проспал! Все ушли на трассы, и я остался в нашем лагере один! Мне смутно припомнилось: сквозь сон, еще совершенно затемно, я слышал в коттедже смех и хождение, до меня долетали запахи кофе и яичницы, и Саня даже толкал меня в плечо: вставай, мол! В ответ я его, помнится, послал… Проклятая графомания! Я засиделся вчера за дневником — и вот вам результат: продрых добрую треть столь короткого здесь, в Заполярье, светового дня! Отбился от коллектива — а главное, упустил Лесю, которая, конечно же, отправилась на лыжню без меня.

Я выполз из нашей комнаты, как был, в одних трусах. По тишине, царившей в домике, я понял, что стесняться мне некого. Потом вспомнил: вряд ли куда смог уйти из своей спальни Вадим со своей сломанной ногой — но заходить к нему проведывать я не собирался. А если уж он вдруг выползет из своей обители, как-нибудь переживет меня в неглиже.

На кухоньке работала посудомоечная машина — дополнительное свидетельство того, что народ отзавтракал и ушел на гору. Я засыпал в кофеварку кофе и вложил хлеб в тостер. И тут вдруг услышал, что из комнаты, где проживали Вадим и Настя Сухаровы, доносятся мужские голоса. Я узнал их. Первым собеседником был Вадим, а вторым — лысый бухгалтер Иннокентий. Комната Сухаровых находилась неподалеку от кухни, двери в спальнях были тонкими, поэтому я слышал их беседу, совершенно не напрягаясь, от первого до последнего слова. Сначала во мне взыграли вдолбленные семьей и школой моральные запреты («подслушивать нехорошо!»), и я подумал было уйти, однако потом вспомнил странное (мягко говоря) поведение бухгалтера, который лазил в мою комнату и в мой ноутбук… Вспомнил и то, что на Вадима, как-никак, было совершено покушение… И тогда решил остаться. Уверен, Леся на моем месте поступила бы так же. Я даже выключил тостер, дабы щелчок поджарившегося хлеба не вспугнул собеседников.

Я не записал их диалога сразу же, по горячим следам, но у меня хорошая память, а разговор был весьма драматичный, поэтому врезался в память едва ли не дословно. Итак, Вадим спросил (с сарказмом и тщательно сдерживаемым гневом):

— Ну, что, Кен (бухгалтера на фирме порой звали на иностранный манер Кеном), значит, ты захотел решить проблему кардинально, а?

Большов пробормотал в ответ достаточно растерянно, что, мол, не понимает, что Сухаров имеет в виду.

— Ну, как же! — воскликнул Вадим. — Валун летит вниз, от меня остается мокрое место. Несчастный случай! Нет человека — нет проблемы, а?

— Клянусь тебе! — пролепетал Иннокентий, и голос его звучал, насколько я мог судить, достаточно искренне. — Клянусь тебе, Вадик, всеми святыми! Я здесь совершенно ни при чем!

— Да? — пророкотал в ответ директор. — Ты уверен? А что, хороший ход. Ведь до момента покушения о твоем подвиге знал один только я. Но теперь, учти, я рассказал обо всем и Петьке, и Насте. Поэтому больше шуточек с валунами повторять не советую. По меньшей мере бессмысленно.

На этот раз ответ Иннокентия прозвучал твердо и с достоинством:

— Никаких покушений я на тебя не устраивал и не собирался.

— Ты уверен?!

— Чем хочешь поклянусь!

— Ладно, будем считать, что я тебе поверил… Давай лучше расскажи, что дальше будешь делать. Как свой косяк исправлять думаешь?

Бухгалтер проговорил с вызовом:

— Это не мой косяк!

— А чей, позволь узнать?

— А кто тебе о нем рассказал?

— На Саню намекаешь?

— Именно! Да не намекаю, а прямо говорю!

— Саня — твой подчиненный! Понимаешь, твой! И ты отвечаешь за него. И за все финансы. Понимаешь — ты! Поэтому мой вопрос — прежний: что ты думаешь дальше делать?

После паузы бухгалтер пробормотал — голос его звучал убито:

— Они отдадут… банк в принципе надежный… у них просто временные трудности…

— Не ври!

(Вадим употребил иное, гораздо более резкое и неприличное слово, которое я заменяю эвфемизмом, потому как надеюсь, что мой дневник будут читать посторонние люди, и не хочу оскорблять их слух матерщиной.)

— Не ври! — строго повторил директор Сухаров. — Банку «Юбилейный» — конец. (Он опять-таки выразился куда крепче.) Никто с него своих бабок уже никогда не получит. Ни через суд, ни через рэкетиров. А ты, Кен, вложил туда почти пол-лимона евро. Скажи, Кен, — голос Вадима прозвучал едва ли не задушевно, — зачем ты это сделал?

— Повторяю, это не я… — пролепетал Большов.

— Чья подпись под платежкой? Чья? Твоя или Сани? — напористо вопросил Сухаров.

Бухгалтер ничего не ответил, только растерянно вздохнул.

— Поэтому и отвечать — тебе! — воскликнул Вадим. — За все отвечать — тебе. Понял, нет?

— Меня ввели в заблуждение…

— Какое, на хрен, заблуждение!

— Они процент больше всех предлагали… — пробормотал в ответ бухгалтер. Чувствовалось, что он совершенно раздавлен. — Тринадцать годовых…

— А сколько они тебе заплатили? Тебе лично, Кен?

— Нисколько, — пролепетал Иннокентий. — Я в такие игры не играю…

— Да?! – возвысил голос Сухаров. — А вот у меня имеются другие сведения!

— Саня все врет! — по-детски воскликнул Большов.

— Ты откат от них получил, Кен! Думаешь, я не знаю?!

— Вадим Георгиевич, клянусь вам… — проныл бухгалтер жалобно, даже переходя на «вы».

— Брось! Хватит врать! — гаркнул Вадим и продолжил уже почти спокойным тоном: — Ты, Кен, хотел меня обмануть (опять я применяю эвфемизм, в оригинале он выразился гораздо более жестко и по-русски). Обмануть хотел меня и мою фирму. У тебя хрен вышло. Но на пятьсот штук евро ты родную компанию наказал. Поэтому слушай мой вердикт — с Петей я его уже согласовал, поэтому бегать к нему на меня жаловаться тебе бессмысленно. Либо ты, как хочешь, какими угодно путями, вынимаешь из этого сволочного банка наши пол-лимона евриков и возвращаешь их на фирму. Это возможность номер раз. Другая: ты возвращаешь — мне лично, налом! — тот откат, что тебе заплатили, — сколько там было, сто тысяч, семьдесят пять?.. Либо есть у тебя еще выход номер три: мы тебя увольняем, причем с волчьим билетом. Никуда в хорошее место ты больше не устроишься. Во всяком случае, по специальности. Снег будешь чистить, гуано месить, на паперти стоять! А Валентина твоя печень тебе выклюет.

— Но, Вадим Георгиевич… — прохныкал Иннокентий.

— Все, разговор окончен, — решительно проговорил Сухаров.

— Но, Вадим Георгиевич, почему все на меня!..

— Пошел вон!

— Это несправедливо!

— А кто у нас главный-то бухгалтер? Ты или не ты?

— Я, но я не делал этого, клянусь! Меня подставили!

— Ладно, утомил меня, родной! Вали отсюда.

— Вадим Георгиевич…

— Греби отсюда!!! Я все сказал!

Встреча с бухгалтером в подобных обстоятельствах в мои планы никак не входила, и потому я спешно юркнул в нашу с Саней комнатку и закрыл за собой дверь.

Через минуту мимо пронесся Иннокентий. Из окна я видел, как он выскочил на крыльцо. Большов был в полном горнолыжном обмундировании. Видимо, директор остановил его для разговора как раз в тот момент, когда подчиненный, после праздничной ночи и неспешного завтрака, расслабленный и довольный, совсем уж было собрался продолжать свой новогодний кайф дальше, на спортивных трассах.

«А Вадим, оказывается, садист», — мелькнуло у меня.

Я видел из окна, как Иннокентий схватил с крыльца свои лыжи, взвалил их на плечо и бросился в сторону подъемника. Вид у него был одновременно и удрученным, и решительным. Казалось, что он находится в таком состоянии, что может или прибить кого-нибудь, или с собой покончить.

…Я решил пренебречь завтраком и даже кофе. Совершенно не хотелось, чтобы Вадим понял, что я оставался в доме и стал невольным свидетелем их с бухгалтером разборки. Кроме того, у меня брезжила надежда: может, Леся тоже заспалась? Или просто ждет меня?

Я быстро оделся, выскользнул из коттеджа, взял в сарайчике свои равнинные лыжи, наскоро смазал их и отправился в дом, который занимала вторая часть нашей экспедиции. Я не поверил своим глазам, но навстречу вышла одетая в спортивное Леся. Сказала она еще более приятное: «А я тебя жду». Однако в ее интонации я не услыхал ни малейшего женского кокетства. Скорее, в них прозвучал упрек — словно я был партнером, опоздавшим на деловые переговоры.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось, — с серьезной миной кивнула она.

У меня на языке вертелось восклицание: «И у вас тоже?!» — однако я, конечно, собрался рассказать ей о разговоре Иннокентия с Вадимом, но позже. Может, предварительно поинтриговав ее. Я ответил вопросом, и в моем голосе невольно прозвучало волнение:

— С тобой все в порядке?

— В порядке, в порядке, — отмахнулась она и спросила: — Ты ведь у нас, кажется, энергетик?

— Да, — кивнул я, — а что, лампочку вкрутить некому?

— Почти, — усмехнулась Леся и потянула меня: — Пойдем. Только тихо.

Мы завернули за угол их коттеджа и, утопая в снегу почти по колено, доковыляли до распределительного щитка, который здесь (о, святая финская простота!) был установлен снаружи. Мало того — он располагался с тылу, со стороны, противоположной крыльцу. При полном отсутствии заборов любому злоумышленнику открывался свободный доступ к электрическому счетчику и предохранителям: воруй не хочу.

Девушка указала мне жестом на снег: смотри, мол. Я пригляделся. И увидел, в неверном свете заполярного дня, что из леса к дому тянутся странные следы. Девственную целину пересекала мощная борозда в полметра шириной. Создавалось впечатление, будто какой-то зверь, вроде кабана, взрывая носом снег, пришел из леса ровно по направлению к распределительному щитку, а потом тем же путем ретировался. Но откуда за Полярным кругом кабаны? И что им здесь искать под снегом? Скорее, подумал я, из леса пришел все-таки человек — а потом тем же маршрутом ретировался. И на обратном пути хорошенько помахал лопатой — с тем, чтобы превратить свои следы в перепаханную дорожку. Но кое-где он схалтурил, и в насте отчетливо там и сям виднелись несколько глубоких отпечатков человечьих ног.

— Ничего себе! — вырвалось у меня.

Леся отчаянно приложила палец к губам: тихо, мол! А потом указала решительным жестом на распредщиток: дескать, открой и глянь, что там внутри.

О, эти женщины! Меня смешит и умиляет их почти суеверная боязнь электричества. Залезть внутрь щитка Леся вполне могла безо всякой моей помощи. Но, с другой стороны, если дамы все смогут делать сами — зачем тогда будем нужны им мы, мужчины?

Щит оказался заперт на ключ-трехгранник — однако (опять остается помянуть позитивную, наивную финскую веру в человеческую честность) ключ-трехгранник висел рядом с распредустройством на гвоздике. Я снял его, вставил в отверстие, повернул и распахнул железную дверцу. Леся из-под моей руки напряженно всматривалась внутрь. Ничего особенного я там не увидел. Счетчик, весьма щеголеватого вида, медленно накручивал киловатт-часы. Рядом в своих гнездах размещались три мощных фарфоровых изолятора, каждый ампер на сорок-пятьдесят. Однако… Еще в щитке имелась маленькая, чуть больше спичечного коробка, пластмассовая коробочка, предназначения которой я понять не мог. Совершенно она была там ни к селу, ни к городу. Раз уж Леся не хотела разговаривать вслух (что за странная паранойя!), я тыкнул в коробочку указательным пальцем и выразительно развел руками, сделав преувеличенно недоуменный вид: непонятно, дескать, что сие и откуда. Девушка решительно оттеснила меня от шкафчика и принялась со всех сторон рассматривать коробочку, чуть ли не нюхать ее. Даже достала из кармана небольшой светодиодный фонарик и принялась освещать ее со всех сторон. Потом вздохнула и махнула мне рукой: закрывай, мол! Я запер щиток, и мы, снова по бедра в снегу, вернулись по своим собственным следам к фасаду коттеджа. Леся преувеличенно громко сказала:

— Сейчас я возьму лыжи, и мы с тобой пойдем кататься, о’кей?

— Буду рад, — улыбнулся я.

Когда мы прицепили лыжи (я застегнул свои и помог ей) и немного отъехали от коттеджа, я спросил:

— Что это было?

— Давай потом, а? — улыбнулась Леся. — Мне нужно подумать, да и световой день кончается, хочется покататься успеть.

Ну, пожалуйста — у меня ведь тоже появилась своя тайна: разборка Вадима с Иннокентием.

Леся предложила сегодня доехать-таки до оленьей фермы, но другим маршрутом.

— Красная трасса, всего восемь кэмэ туда, восемь назад.

Не помню, писал ли я, но дороги для равнинных лыж здесь тоже делились по уровню сложности: синие — совсем плоские, без горок и поворотов; красные — с изрядными подъемами и зигзагами; ну, а на черных, говорят, требовалось кое-где отстегивать лыжи и карабкаться с ними на плечах (но таких трасс я старался избегать). Карты местности имелись на всех развилках с непременной пометкой «YOU ARE HERE»[14]. А рядом — куча указателей на местные достопримечательности, верстовые столбы… Словом, даже захочешь заблудиться — не заблудишься. Я уж не говорю о состоянии трасс, сплошь нарезанных… Оставалось лишь с тоской вспоминать разбитые лыжни где-нибудь в Лосином Острове, на которых в солнечный воскресный денек пыхтят десятки людей, мешаясь друг другу.

Мы в полном одиночестве мчались с Лесей по широкой, тихой трассе. Справа и слева от нас застыли деревья. Ветви елок и карликовых сосен завалены снегом, со стволов свисает мох: еще одно свидетельство удивительной чистоты этих мест. И тишина вокруг, такая всеобъемлющая, всепоглощающая тишина, что уши кажутся забитыми ватой… И слышно, как идет с неба снег, как он сваливается порой с веток… Правильно писал о заполярных краях Джек Лондон: «Белое безмолвие». Именно белое, и именно безмолвие. Беззвучная белизна. И нервы, истерзанные московскими стрессами и гомоном, сами собой размякают, успокаиваются…

…Впрочем, Леська — вот что значит сибирячка, говорят, они там с лыжами на ногах рождаются! — задала такой темп, что вскоре я перестал наслаждаться отсутствием звуков и красок. Девушка упорно лезла в горки, лихо съезжала с них, еще и придавая себе ускорение палками, а на равнине работала ритмично и даже щеголевато. Техника у нее оказалась что надо. Я, несмотря на свой разряд, из последних сил тянулся за ней и даже пару раз замечал (увы для моего самолюбия!), что девушка сбавляет обороты, чтобы я не отставал.

Впрочем, самоуверенность никого и нигде до добра не доводит. Не пощадила она и Леську. Стоило ей возгордиться своим умением и стилем (не знаю, по каким признакам в ее беге, но я это заметил), как норовистая судьба мгновенно сбросила ее носом в грязь (то есть в нашем случае, конечно, в белейший, чистейший снег). Мы подъехали к спуску с резким правым поворотом (на обочине даже помещался специальный знак — такой же, как на автодорогах: «крутой поворот»). Леся кинулась первой, однако не удержала лыжи в лыжне и выскочила из нее, отчаянно попыталась восстановить равновесие, но не смогла, грохнулась и кубарем отлетела аж к противоположной стороне трассы, прямо к подножию елки — и замерла на снегу в неудобной позе. Сердце у меня упало. Я бросился к ней.

В тот момент, когда я затормозил у распростертого тела, она, слава богу, подняла голову.

— Ты в порядке? — выкрикнул я.

(Сейчас, вечером, описывая события дня, когда улеглось волнение от случившегося, не могу не отметить, как незаметно, но широко вошла в нашу речь калька с английского: «Ты в порядке?» — «Are u OK?» — вопрос, который любят задавать герои американских боевиков после серии зубодробительных ударов или падения с двухсотметровой скалы.) Вот и я, как дурак, спросил в тот момент Лесю, о’кей она или не о’кей. Девушка потрясла милой своей головкой, подвигала, лежа на снегу, руками и ногами, улыбнулась и сказала: «Кажется, да». Я нагнулся к ней, подхватил под мышки и осторожно помог встать. Когда она поднялась, я не отпустил ее, а, напротив, прижал к себе.

— Ты что? — сухо проговорила она.

— Жалею тебя.

— Совершенно не нужно. Отпусти.

Я не отпускал. Довольно глупо получалось. Объятия на лыжах, ха-ха-ха.

— Я ведь не просто так, — попытался объясниться я. Кажется, место и время я выбрал далеко не самое удачное. — Ты милая, красивая, умная. Ты мне очень нравишься.

— Лыжной палкой по голове хочешь? — по-прежнему сурово молвила она. — Она острая. Не доводи до греха, отойди.

На меня подействовали не Лесины угрозы, но ее тон. Я выпустил ее и отъехал на три шага.

Белое заполярное безмолвие окутало нас.

— Не надо больше подобных приступов, — проговорила Леся. Лицо ее приобрело решительное и даже мрачное выражение.

— Почему? — прикинулся дебилом я.

— По кочану.

— А все-таки?

— Послушай, Ваня!.. Почему я тебе должна объяснять? Ты и сам все прекрасно понимаешь.

— Не понимаю, — я продолжал играть в недоумка.

Она вздохнула, словно была преподавательницей лесной школы для детей с задержанным развитием. Похоже, моя линия ухаживания оказалась не самой удачной.

— У тебя нет девушки, — промолвила она. — Во всяком случае, здесь и сейчас, в Лапландии. Я вроде бы тоже свободна — здесь. Вот ты для себя и решил: а почему бы не завести интрижку? Прекрасно могу понять. Но, знаешь ли, мне этого совершенно не надо. Извини. — Леся покусала губу. — Ты хороший друг. Умный, чуткий, веселый, внимательный. Мне приятно твое общество. Но, Вань, прости, ничего большего между нами быть не может. Для большего ведь какая-то особая химия нужна, колдовство. А любви я к тебе не испытываю. Да и, самое главное, ты ко мне — тоже.

— С чего ты это решила? За меня-то?

— Я — вижу, — безапелляционно заявила она, и я не стал с ней спорить. — А поваляться в койке, между делом, ради развлечения, — это не для меня. Поэтому если ты снова приставать станешь — я лучше одна кататься буду. Так спокойнее. И тебе, и мне.

И она отвернулась и стала отряхивать свою куртку и штаны от снега.

Я усмехнулся и спросил:

— Можно, я тебе помогу? Стараясь не задевать эрогенных зон?

Она тоже улыбнулась:

— Тогда обтруси, пожалуйста, спину.

Что ж, кавалерийский наскок не удался. Переживем. К тому же в дружбе Олеся Максимовна мне не отказывает — а бог знает, сколько мужиков с позиции хорошего друга забирались к своим лучшим подругам в постель!..

…После падения и объяснения мы потеряли темп, остыли (в смысле разогрева мышц, я имею в виду) и потому пошли дальше по трассе не спеша. Смеркалось.

(Впрочем, какое время дня здесь ни возьми — за исключением длящейся восемнадцать часов кромешной ночи, — всегда можно будет написать: «Смеркалось». Очень удобно для литератора. Глагол-то красивый. И настроение создает, и одновременно видимость действия. «Я проснулся. Смеркалось. Вышел во двор. Смеркалось. Пообедал. Смеркалось…»)

И тут, на ходу, Леся вдруг стала рассказывать мне, что она обнаружила в распределительном щитке.

— Эта пластмассовая коробочка, — сказала она, — что мы там нашли, не что иное, как подслушивающее устройство.

— Серьезно? — я сделал вид, что страшно удивлен. На самом деле, я и сам пришел к тому же выводу. — Ты уверена?

— Не забывай, — довольно важно молвила девушка, — что я работаю в детективном агентстве.

— Зачем его поставили? Кого подслушивать? — продолжил недоуменные расспросы я.

— Кого-то из нас. Во всяком случае, установили его совсем недавно, уже после того, как мы въехали…

— Почему ты так думаешь? — Лесе явно нравилось меня просвещать, и я ей подыгрывал.

— А следы на снегу? Они совсем свежие… Странно и то, что кто-то приходил из леса прямиком к щитку, и вдобавок постарался следы свои замести… На методы спецслужб похоже. Или кто-то, кто эти самые методы копирует.

— Кому, — воскликнул я, — а главное, кого понадобилось подслушивать в вашем домике?

— А ты как думаешь? — искоса глянула на меня Леся.

— Ну, если выбирать кого-то одного, я бы, конечно, отдал предпочтение Родиону. Странный он человек.

— Ты знаешь, я тоже, — кивнула она. — Хотя и у других моих соседей странностей хватает…

— А именно?

— Позже расскажу. Теперь давай ты.

— Я? Что я?

— Рассказывай, что увидел (или услышал) интересного?

— А откуда ты знаешь, что я что-то слышал?

— По виду твоему, — усмехнулась Леся.

Мы потихоньку взбирались по тягуну на холм. Белое безмолвие окутывало нас. Вокруг — ни птицы, ни зверя, ни человека, ни следов человечьего присутствия. Деревья стояли спокойные-спокойные, и казалось, что мы в гостях у самой Вечности. И даже подумалось на секунду, а не таким ли должен быть рай? Не общепринятым, с пальмами и облачками, а с тихими, красивейшими, усыпанными снегом елями… Во всяком случае, две главные составляющие парадиза — покой и тишина — царили здесь безоглядно, безоговорочно…

…А мы все суетились — то на лыжах бежали, то отношения выясняли, то загадочные истории друг другу рассказывали — и потому даже не могли как следует насладиться покоем, природой, тишиной…

…А на дворе, между прочим, смеркалось…

…Преодолевая одышку (проклятое курение, пора завязывать), я поведал Лесе о нечаянно подслушанном разговоре Вадима с бухгалтером.

— Интересно, — молвила девушка, когда я закончил. — Но возникает вопрос: ведь ты уже знал, что Иннокентий совершил растрату, так? Даже мне об этом рассказал…

— Да, со слов Сани.

— Саня… А может, твой Саня всю историю затеял? И Большова — подставил?

— Может… — дернул плечами я.

— Значит, Сашка об афере, по меньшей мере, знает?

— Наверняка.

— Зачем тогда бухгалтеру убивать Сухарова, если все равно тот — не единственный свидетель его растраты?

— Понятия не имею. Что-то тут странное, с этой растратой… Может, напрямую Сашку спросить?

— А спроси, — ритмично работая палками, ответствовала Леся.

— И спрошу.

— И другой вопрос, скорее риторический. Достаточно ли у Иннокентия смелости, чтобы совершить покушение на убийство?

— Может ли человек под страхом увольнения, да с волчьим билетом, убить? — подхватил я. — Я считаю, может. Особенно если между ним и убитым давняя, застарелая ненависть. А судя по тону, каким Сухаров разговаривал с бухгалтером, он его унижал не в первый, да и не во второй раз.

Столь длинная тирада совсем сбила мне дыхание, а Леська казалась неутомимой:

— Тогда другой вопрос. Как Иннокентий выследил на трассе Сухарова с Гореловой?

— Представления не имею. Но ты, кажется, хотела рассказать мне еще кое-что?

— Да, хотела, — кивнула Леся, энергично работая палками.

Я уже давно перешел на подъем «елочкой», а она, упорная, все поднималась классическим ходом по лыжне. — Знаешь, из того, что я услышала, становится ясно, что Стелла, жена Родиона, далеко не простая девочка, вдруг запавшая на красивого, сильного, богатого Вадима. У нее тоже имеется какая-то тайна…

— А именно?

— Когда б я знала!.. Ну, вот, слушай, постараюсь рассказать близко к тексту. А ты в хроники нашего путешествия внеси. Глядишь, они нам и понадобятся.

— Понадобятся — зачем?

— А вдруг придется распутывать настоящее преступление? Бог его знает, почему, но мне до сих пор кажется, что здесь должно произойти еще что-то… Что-то по-настоящему страшное…

Но тут мы наконец забрались на высшую точку холма, и теперь лыжня, петляя, круто уходила вниз. Там, среди деревьев, горели электрические огоньки, а указатель сообщал, что до оленьей фермы остается километр. Рядом висел предупреждающий восклицательный знак («Прочие опасности»), а подпись под ним гласила: «Dangerous downhill».[15]

— Поговорим потом. Давай аккуратней, Лесечка, — улыбнулся я. — Поедем по центру, чтоб тормозить можно было.

Мы ухнули с холма. Холодный воздух обжигал щеки, нос и глазные яблоки. Широкая, ухоженная просека петляла, на поворотах приходилось притормаживать, и душа пела от стремительного полета. Спустя пять минут яркого, словно секс, полета мы выкатились прямо на поляну, где размещалась оленья ферма.

Сразу стало ясно, что ферма — не что иное, как туристский аттракцион. Пара-тройка олешек, весьма фотогеничных, меланхолично рыли снег в поисках ягеля. Их привязали к столбикам в местах, более всего подходящих для фотосъемки. Одного, абсолютно белого, с самыми ветвистыми рогами, разместили даже вне загона, и с ним можно было попозировать чуть не в обнимку. Леся немедленно достала из своего рюкзачка фотоаппарат, и я пощелкал ее на фоне ветвисторогих животных, а потом она сфотографировала меня.

Несмотря на то что к ферме вела не только лыжня, но и трасса для мотосаней, и автомобильная дорога, экскурсантов оказалось мало: лишь финская пара средних лет с младенцем. Дитя спало в пластиковых салазках, укрытое до глаз одеялом. Я попросил парочку — и они запечатлели нас с Лесей вдвоем на фоне белого оленя.

Потом мы отстегнули лыжи, оставили их в специальных козлах у входа и зашли в самую натуральную избу — ничем с виду не отличающуюся от изб в Ленинградской или Архангельской области. Внутри стилизация под старину продолжалась. Дрова горели в открытой, вроде камина, печи, по стенам стояли лавки, в середине тянулся грубый стол, а по углам были развешаны оленьи рога, шкуры, шаманские бубны и прочие изделия народных промыслов. Приметливый взгляд мог разглядеть на каждой вещи этикеточку с ценой в евро. Дверь, ведущая на кухню, являлась одновременно стойкой. За ней стоял пухлый рассудительный мальчик лет четырнадцати. Рукописное меню, пришпиленное к стене, предлагало скромный харч: булки, сникерсы, орешки, кофе с чаем. Я вспомнил, что сегодня даже не завтракал, и от запаха кофе и свежей выпечки у меня помутилось в голове.

Я немедленно усадил Лесю за стол и купил у парнишки две чашки кофе и столько булок, сколько смог унести.

О, как же приятно было наконец-то наесться и выпить горячего! Временно я даже потерял дар речи. После еды сытость и тепло прямо волнами разливались по телу, действуя посильнее алкоголя. А тут еще Леся достала из рюкзачка небольшой термос:

— Я думаю, приносить с собой и распивать здесь позволено.

— Еще бы! В избе сидим, а не в «Савое».

Девушка разлила по кружкам чай. Я отхлебнул. В нем оказалось изрядно коньяку.

— А ты, Леська, знаешь толк в жизни! — воскликнул я, и она рассмеялась.

— Как ты думаешь, сколько стоит покататься на олешках? — спросила она.

— Ща выясним.

Рассудительный пацан за стойкой неплохо говорил по-английски.

Вот интересно, подумал я: на той же широте, но пятьюстами километрами восточнее, где-нибудь в Мурманской области, много ли найдется мальчишек, с достоинством обслуживающих туристов и сносно владеющих языком Шекспира? Наверно, очень немного… И когда они наконец появятся? Видать, ответил я себе, когда появится потребность — в лице интуристов. А когда те станут приезжать к нам? Когда появятся дороги и прочая инфраструктура, включая резаные, размеченные лыжни. То есть вряд ли при нашей жизни…

Но я отвлекся — а тем временем мне удалось выяснить расценки на прокат оленей. Потом я увидел фото, весьма неплохого качества, висевшее у стойки. На нем тот самый мальчишка из-за стойки, на сей раз в национальном финском костюме, изображался в обществе того самого суперрогатого оленя-альбиноса, с которым мы только что фотографировались. И чтоб оставить память о сегодняшнем дне — как-никак первое января, — и чтоб поощрить молодого хозяйственника, я купил за восемьдесят евроцентов открытку и попросил парнишку написать на ней его имя. Тот старательно вывел печатными буквами: ТОРI KENTTALA.

Вернувшись к столу, я заметил, что Леся довольно грустно вертит в руках варежки с национальным орнаментом. Когда я подошел, девушка с неуловимым вздохом повесила их на место на стену. Зрение у меня хорошее, и я заметил на варежках ценник: «15 евро». Я доложил Лесе результаты своего маркетингового исследования: «Прогулка на оленях за полчаса стоит шестьдесят швабриков с человека».

— Ужас какой! — воскликнула девушка. — Да они тут рвачи настоящие!

— Юный капиталист заверил меня, что на других фермах еще дороже.

— Нет, за такие деньги, — совершенно искренне сказала Леся, — ни на каких оленях я кататься не хочу!

— Ты знаешь, я тоже, — поддержал я ее.

Тут, вдохновленный своим бизнесом с открыткой, к нам подошел мальчик, стал указывать на висящие по стенам шаманские бубны и вещать, что он сделал их сам, своими руками. Ценники на барабанах не вдохновляли: сто пятьдесят, двести евро — поэтому пришлось отказаться. Однако потом я отвел его от стола и, пошептавшись, договорился о другой сделке.

А когда возвратился к Лесе, она — вот упорная девчонка! — все-таки поведала мне о тайне, о которой упоминала на трассе (я, признаться, об этом уже и забыл). Во время новогодней вечеринки, вчера, она подслушала диалог.

Беседовали супруги Родион и Стелла Сыромятские (кстати, глядя на их взаимную холодность, я временами готов был счесть, что брак их — просто фикция, прикрытие). Интересным разговор стал (сказала мне Леся), когда Родион ледяным тоном спросил у Стеллы:

— Почему мы приехали именно сюда?

— Но ты же сам просил меня, — делано возмутилась девушка, — устроить тебе частную, без всяких турагентств, поездку в Финляндию! И именно в Заполярье!

— Да, я просил, — сухо отвечал Сыромятский. — Но почему ты выбрала именно эту компанию?

Молодая супруга отвечала с вызовом:

— Выбрала и выбрала, тебе что, не нравится?

— Не нравится.

— Что именно?

— Не нравится то, что ты, как я погляжу, нашла именно этих людей совсем не случайно…

Стелла хихикнула:

— С чего ты взял?

— Я вижу.

— Тебе Вадим не нравится? Или мой интерес к нему?

— На ваши шашни мне плевать. Я о том, что за ними кроется.

— А что за ними кроется?

— Хватит дурака валять! Я повторяю свой вопрос: почему именно эта компания? Ну, говори!

— Голос у Сыромятского стал угрожающим, — продолжила Леся, — и он даже, кажется, сдавил Стелле плечо или руку, потому что она вскрикнула от боли, а потом, после паузы, проговорила со слезами:

— Просто кое к кому из них у меня есть кое-какие счеты…

— К кому? И какие? — воскликнул тут я, обращаясь к Лесе.

— Откуда ж мне знать! — отвечала моя спутница.

— Ты не поняла из разговора?

— Абсолютно нет, — покачала головой частная сыщица и продолжила свой рассказ.

Итак, Родион в ответ на Стеллино признание произнес угрожающе:

— Смотри!.. Доиграешься у меня!

— Не волнуйся, все пройдет спокойно, — отвечала Сыромятская заискивающим тоном.

— Но если ты наведешь сюда полицию, — с тихим гневом заявил ее муж, — да еще раньше времени!.. Я тебе голову отверну!..

— Тут они заметили меня и даже поняли, что я прислушиваюсь к их разговору, — проговорила Леся, — и потому резко оборвали его.

— Да, странная пара, — лениво промолвил я. Думать и обсуждать что-либо мне не хотелось. Здесь, у огня, в тепле, я угрелся и размяк. А на улице, меж тем, смеркалось, смеркалось — да и смерклось окончательно…

Когда мы с Лесей наконец пошли на выход, деловой финский подросток вышел из-за стойки и, смущаясь, протянул девушке рукавички, на которые она обратила свое внимание. Он пробормотал, что хочет сделать ей подарок, как десятитысячной посетительнице их фермы. Леся тоже смешалась, метнула удивленный взор на мальчика, потом строгий на меня, сперва спрятала руки за спиной, а потом все-таки взяла подарок. «Спасибо», — прошептала она по-русски, наклонилась и поцеловала пацана в щеку, чем окончательно ввергла его в огненный ступор.

Мы покинули избу, и Леся тихо проговорила мне:

— Не надо так больше делать…

— Что ты имеешь в виду? — я прикинулся шлангом.

— Ты знаешь, что.

Я пожал плечами. В душе я ликовал. «Что ж, если лихой наскок не удается, подтянем тылы и начнем длительный приступ. Но не мытьем, так катаньем, все равно ты будешь моей, девочка…»

На дворе совсем стемнело. Ферму скудно освещали несколько фонарей и новогодняя иллюминация. Мы нацепили лыжи. Настроение у меня, после чая с коньяком, сладких булок и варежек, ловко подаренных Лесе, было прекрасным. Я улыбнулся и проговорил:

— Вперед!.. Впереди двести миль по непроложенному пути, еды хватит всего дней на шесть, а для собак и совсем ничего нет.

— Откуда это? — спросила Леся.

— Что?

— Про двести миль непроложенного пути. Ведь это цитата?

— Да, цитата. Джек Лондон, «Белое безмолвие».

— Шутки шутками, — девушка зябко поежилась, — однако правда: как мы пойдем по лесу в темноте?

— Хочешь, вызовем такси?

Леся упрямо помотала головой:

— Нет, не хочу.

Сквозь серую пелену пробивалась почти полная луна. Она озаряла нас мертвенным неверным светом. Я указал на ночное светило лыжной палкой.

— Этого прожектора нам хватит. Плюс белизна снега. А кроме того, пойдем другим путем, не через лес, а вдоль горы. Километраж больше, но через два кэмэ начнется освещенная трасса. Не бойся, не заблудимся.

— Этого я боюсь здесь меньше всего, — улыбнулась девушка. — Поэтому веди меня, Сусанин. Тебе я доверяю.

Мы ступили на лыжню. Леся несколько раз оттолкнулась палками, а потом вдруг обернулась ко мне и спросила:

— А правда, странно, что сегодня первое января, Новый год?

— Да, верится с трудом. В России все сейчас у телевизоров, над вчерашними салатиками угасают.

И тогда девушка с чувством произнесла:

— Такого классного Нового года у меня еще никогда не было!..

…В базовый лагерь мы вернулись уже в кромешной темноте, когда часы показывали половину шестого, уставшие и голодные. Не знаю, как Леся, а я готов был съесть барана. Хорошо, после новогодней вечеринки осталось множество закусок и даже горячего.

Леся отправилась в свой домик переодеваться, а я навалил себе гору салатов, разогрел в микроволновке пирожки, взял баночку пива — и блаженствовал. Народ циркулировал — приходил, уходил, — однако я ни на кого не обращал внимания. Какие там люди, когда впервые за день можно отъесться! Три булки на ферме меня только раззадорили.

Краем глаза я видел, что явились с горы хмурые, заснеженные Иннокентий с Валентиной. Уселись по разные стороны дивана, ждали, когда согреются горнолыжные ботинки, чтобы их снять. Со мной даже не поздоровались. Из своей спальни вышла Настя, вынесла грязную тарелку и чашку. Видимо, Вадим принимал пищу в постели. Я мельком подумал, что сегодня я его еще ни разу не видел, только слышал голос. Из нашей с Саней комнаты выполз мой дружбан, вид имея весьма заспанный. Я к тому времени уже перешел к кофе и предложил налить чашечку и ему. «Давай, коль не шутишь!» — прорычал он сиплым со сна голосом. А когда мы покончили с десертом, я предложил Сашке покурить и прогуляться. Меня мучили два вопроса, которые я хотел задать другу немедленно.

Мы не спеша отправились вдоль да по нашей лесной улице, где там и сям среди елей были разбросаны деревянные коттеджи. Кое-где светились окна, переливалась праздничная иллюминация, однако большинство домиков так и остались темны и пусты. Сквозь деревья была видна белая поверхность до сих пор еще освещенной горы, по ней черными точками скользили припозднившиеся лыжники.

Я рассказал Сане о том, что Иннокентий вчера лазил в мой ноутбук, смотрел мои файлы.

— Какого черта ему там понадобилось?! – воскликнул я.

Мой приятель ухмыльнулся:

— А ты сам у него спроси.

— И спрошу, да только настроение в Новый год портить неохота. Может, у тебя есть какое-то объяснение? Ты ж вашего Кена лучше знаешь. Он, что: клептоман, параноик?

— Не в этом дело, — со смешком ответил Сашка. — Думаю, наш Иннокентий считает, что ты взят сюда для того, чтобы со временем занять его должность. А здесь к тебе наше начальство, типа, приглядывается.

— С какого бодуна он так решил?

Мой приятель промолчал, и меня осенило:

— Ты ему, что ли, сказал?!

— Допустим.

— Но зачем??

— Во-первых, о том, что ты, возможно, будешь нашим финансистом, я сказал не Кену, а Вадиму; а там уж и до Кеши дошло.

— Зачем тебе это понадобилось?

— Надо ж было оправдать твою поездку сюда. А то б они с Петей на твое место своего человека взяли. А на фига мне такое счастье — жить с чужим мужиком в одной комнате?

— Значит, ваше начальство присматривается ко мне как к будущему главбуху? При том, что я сальдо от сальто не отличаю? А бульдо — от бульдога?

— А от тебя что, убудет?

Я покачал головой:

— По-моему, тебе просто нравится ставить всех в неловкое положение. И дразнить Кена.

— Ладно, кто бы говорил о неловком положении! Я тебя обеспечил крышей над головой, кормежкой, развлечениями, бабу тебе предоставил…

— Лесю не трожь! — предупредил я, сжимая кулаки, и Саня сразу заткнулся и перевел разговор на другую тему:

— А Иннокентия я действительно дразню. Чертовски приятно поиздеваться над своим непосредственным начальником — особенно когда под ним кресло шатается.

Мой друг сам вывел разговор на второй интересующий меня вопрос.

— Кстати, ты мне рассказывал, еще по дороге, что Иннокентий проворовался. А откуда ты сам об этом узнал? И кто рассказал про растрату вашему боссу?

Саня ухмыльнулся:

— А как ты думаешь?

— Ты Иннокентия заложил?

Мой дружбан хохотнул, развел руками и ответил почему-то на своем дурном английском:

— Ху ноус, ху ноус[16]…

Мы повернули к дому. Разговор с Сашкой вышел каким-то мутным. И оставил у меня острое чувство неудовлетворенности и недовольства приятелем.

…Больше ничего интересного или любопытного в тот вечер, первого января, не случилось.

Случилось — ночью.

…Когда все уже улеглись — довольно рано, и я, опять в полном одиночестве, устроился в гостиной, чтобы записать события сегодняшнего дня, — произошло еще кое-что. Писать об этом мне стыдно — но придется, раз уж я решил вести дневник честно. Без купюр.

Когда я уже заканчивал отчет о событиях первого января, из комнаты, где жили Вадим и Настя, раздался мягкий шум, этакая ласковая возня. Вскоре шум и причмокивоания, и неразборчивое бормотание превратились в ритмичное дыхание и воздушные стоны. Я замер на месте, ни жив ни мертв. Вздохи становились все глубже, постанывания — все громче, пока не превратились в краткий и шумный мужской рык и женский протяжный стон.

Признаться, эта звуковая порнуха настолько меня возбудила, что мне, чтобы успокоиться, пришлось пробираться в ванную и там принимать ледяной душ. Будь проклята эта моя все никак не кончающаяся юношеская гиперсексуальность!

2 января

Этот день, один из самых страшных в моей жизни, я вряд ли когда-нибудь забуду… нет, не забуду вообще… вид окровавленного тела, распростершегося…

Нет, надо рассказывать по порядку — а это трудно… мысли мешаются… всплывает, безо всякой хронологической связи, то одно, то другое… все, я должен взять себя в руки и записать-таки по порядку, что случилось. Не только ради своих достаточно эфемерных (или, точнее сказать, виртуальных) долгов пред френдами из коммьюнити, которые ждут очередную главу моего повествования, но и потому, что — хорошо известно из психологии! — процесс вербализации собственных травмирующих впечатлений помогает рассказчику пережить их, смягчает остроту…

Итак. Я собрался с мыслями. Я готов повествовать.

Второе января началось, можно сказать, совершенно обыденно — мы привыкли уже к жизни за Полярным кругом, в стране Суоми, и стали воспринимать ее прозаично. Утром, еще затемно, когда мы едва позавтракали, девушки (Леся со Светой) явились к нам. И Светка категорически заявила, обращаясь ко мне и апеллируя к своей подруге:

— Все! Хватит вам по лесам бегать, оленей пугать! Что за безобразие? Приехали на горнолыжный курорт, а сами, как лохи, бегаете на лыжах обычных. И вам не стыдно? Все на гору, стройными рядами!

Леся неуверенно глянула на меня. По ее взгляду я понял, что ей, конечно, хотелось бы покататься с горы, но… У нее не особо получается… и нет модной экипировки… и ски-пасс дорого стоит… Тут гаркнул Саня:

— А свои ски-пассы вам Родион со Стелкой отдадут. Они все равно сегодня в Рованиеми едут.

Леся заметно приободрилась, а я решительно поддержал друзей:

— Да! Надоело уже на горки залазить своими ножками! Пусть нас подъемники покатают!

А Светка схватила Лесю за плечо и что-то горячо зашептала ей в ухо — из ее монолога я услышал лишь пару обрывков фраз: «…вполне нормальный прикид…» и «…другие еще в сто раз хуже катаются…». Саня довольно ухмылялся — причем с таким видом, что я заподозрил, а не он ли придумал, как затащить нас назад на гору?

И Леся сдалась. Сказала: «Едем».

Мы надели горнолыжные ботинки и взяли доски. Свою маску и «балаклаву» я отдал Лесе, у которой никаких горных аксессуаров не имелось.

Пока мы поднимались с ней на кресельном подъемнике, плечом к плечу, я нашептал ей, в речи, полной эвфемизмов, как слышал вчера отголоски бурного секса между колченогим Вадимом и его женой. Рассказал неспроста: было интересно, как девушка прореагирует на столь откровенное повествование. Леся лишь слегка покраснела — а может, это морозный ветер разрумянил ее щеки? — и в ответ, совершенно для меня неожиданно, с улыбочкой сказала:

— А я тоже вчера слышала, как Петр Горелов домогался своей Жени. Но ничего не получил, в отличие от Вадима, — она стрельнула в меня лукавой улыбочкой и тихо добавила: — И тебя. — А потом, не давая мне осмыслить свою последнюю реплику, немедленно закруглила разговор: — Паршивая звукоизоляция в этих коттеджах!

Тут я подумал, что раз Леся свободно говорит о сексе, то, возможно, она совсем не такая уж недотрога, как кажется на первый взгляд. И у меня, если разобраться, не столь плохие шансы.

…На горе собрались все наши, за исключением травмированных Вадима и Жени и отбывших в местную столицу Стеллы с Родионом. Присутствовали и бухгалтер Иннокентий, весьма хмурый (мы-то с Лесей знали причину его недовольства — вчерашний ультиматум Вадима), и его супруга Валентина с вечно поджатыми губами. Были и женушка Вадима Настя (сегодня особенно, как показалась мне, шумная и деятельная), и весьма смурной (по моим впечатлениям) Петр Горелов. Ну и, конечно, мы вчетвером: Саня, Светка, Леся и я. Народу на горе оказалось совсем немного — особенно, как просветил меня мой друг, в сравнении с альпийскими или пиренейскими курортами. Однако людей все равно здесь тусовалось гораздо больше, чем мы с Лесей привыкли видеть в последние три дня. Я даже очумел в первый момент от обилия лыжников. Вторым моим потрясением стало количество катающихся русских. Да, слышалась кое-где финская речь, попадались слегка затюканные англичане, но процентов шестьдесят — да что там шестьдесят, все семьдесят — семьдесят пять! — составляли наши соотечественники.

Теперь, задним числом, я начинаю думать: а почему, собственно, следует искать убийцу только среди нас, одиннадцати оставшихся? Ведь кто угодно мог, подобно нам, приехать сюда на машине, арендовать коттедж или поселиться в гостинице, а потом совершить свое черное дело. Самое неприятное, что сейчас этот тип уже мчит на юг, к российской границе! И каким образом преступника теперь можно вычислить?

Впрочем, я забегаю вперед. Мысли мои невольно сбиваются к происшедшей трагедии… Но утром и днем, раз за разом спускаясь на доске к подножию горы и вздымаясь вверх на подъемнике, я ни о чем подобном не думал. И никакие предчувствия меня не мучили.

Мы наслаждались катанием. Гора здесь имелась всего одна, и невысокая, однако трасс и подъемников действовало предостаточно, и постепенно наша компания рассредоточилась. Однако я практически все время находился рядом с Лесей: ненавязчиво подсказывал, помогал. Сначала держались поблизости от нас и Светка с Сашкой. Светлана тоже по мере сил страховала и подучивала свою подружку. И даже Настя Сухарова, несмотря на изрядную разницу в возрасте и социальном положении, проявила удивительную любезность и помогала Лесе. Казалось, ей доставляет удовольствие находиться вместе с молодежью, она подпитывалась от нас энергией — а самой юной являлась среди нас двадцатилетняя Леся, да она вдобавок и требовала заботы. И Настя с удовольствием и терпеливо возилась с ней, и непроизвольно думалось, что у Сухаровой вполне уже могла быть дочка, пусть и не двадцатилетняя, но вполне тинейджер. Интересно, почему у них с Вадимом нет детей?..

Благодаря вниманию, которым окружили мою подругу опытные лыжники, а особо Настя, к концу дня катание стало доставлять девушке очевидное удовольствие. Она перестала падать, начала скользить уверенно и даже порой лихо.

…Если меня будут спрашивать — а меня наверняка будут спрашивать, — кого из наших, когда и как долго, я видел во время катания, я, не колеблясь, отвечу, что Лесю и Настю Сухарову я лицезрел практически постоянно. Сашка сначала почти все время крутился поблизости, но в какой-то момент, наверное, около двух дня, вдруг исчез, и я не встречал его до тех пор, пока трагедия уже не свершилась. Света какое-то время оставалась с нами, а потом тоже пропала — то ли перебазировалась на другой подъемник, то ли отправилась домой, то ли зарулила в бар.

Что касается бухгалтера Иннокентия и его супруги Валентины, то их я потерял из виду почти сразу же, еще утром, около одиннадцати.

Петр Горелов до поры до времени тоже находился с нами, но около часа дня ему кто-то позвонил по мобильнику, он коротко поговорил, и, никому ничего не сказав, исчез из поля зрения, и больше я его на горе не видел.

Впрочем, меня, наверно, спросят: что означает мое заявление, что я видел Лесю и Настю ПРАКТИЧЕСКИ все время? Объясняю. Представьте: мы стоим все вместе, втроем, на склоне. Настя отталкивается палками и мчится вниз, мы видим ее спину. Мы с Лесей тоже начинаем спуск. Естественно, теряем Сухарову из вида. А через три минуты, у подножия, я замечаю ее, садящуюся на подъемник. Мы торопимся вслед за Настей, впрыгиваем в кресла на семь-восемь рядов ниже ее — а когда поднимаемся, снова встречаем ее наверху. Вопрос: могла она за то время, что мы теряли ее из виду — за те пять, много семь минут, — каким-то загадочным образом исчезнуть, незаметно совершить убийство и столь же стремительно и невероятно вернуться на гору? Думаю, это абсолютно исключено…

Итак, я подхожу к главному и чувствую, что пальцы не слушаются. Я охотно оттянул бы этот рассказ и дальше, живописуя гору, потрясающий вид на тундру, открывающийся с нее… Описывал бы снег, легкий морозец, ветер в лицо… Но… Пора начать о самом страшном.

Где-то часа в четыре, когда совсем стемнело, а склон освещали лишь молочно-белые фонари на мачтах, мы с Лесей решили пойти домой. И есть уже хотелось зверски, и болели с непривычки бедра и икры, и глаза у меня устали без очков от сверкания снега, а незащищенные щеки и нос горели от ледяного ветра. Настя решила остаться на склоне еще ненадолго — она, кажется, была настоящей горной фанаткой.

Мы с Лесей спустились с горы на бордах последний раз, отстегнули доски, взвалили их на плечи и зашагали к своим коттеджам. Идти нам было под горку метров триста. Достигнув развилки — направо через двести метров ее коттедж, налево через двести метров мой, — мы не стали сговариваться о дальнейшем времяпрепровождении, просто тепло распрощались и разошлись.

Жилище наше оказалось незапертым — впрочем, за все время проживания здесь я не припомню случая, чтобы оно замыкалось. Во-первых, ключ на всех шестерых имелся только один; во-вторых, в последние дни дома всегда был Вадим; а в-третьих, трудно было вообразить, что в столь спокойном месте кто-то может посягнуть на наше имущество. Я поставил доску в сарай и вошел в дом. Я отдувался, меня шатало. Слишком уж я накатался и ошалел от воздуха, движения и постоянного общества Леси.

Дом был пуст. Ни людей, ни голосов, ни радио. Я скинул куртку, засунул ее в сушильный шкаф и прямо в бордических ботинках (снег все равно здесь девственно чист, следов не остается, лишь капли прозрачной воды, которые потом бесследно испаряются) прошел через гостиную в туалет. Меня, помню, слегка удивило, что оконце в санузле распахнуто настежь, но при том в ванной комнате не холодно. По краям зеркала, висящего над раковиной, я заметил исчезавшие прямо на глазах капельки воды.

Вымыв руки, я вышел в гостиную (она же столовая) и тут заметил, что дверь в спальню Сухаровых чуть приоткрыта. Это показалось мне странным, поскольку когда там был Вадим (в последнее время, понятное дело, он сидел там почти безвылазно), он обычно наглухо закрывал ее. И какая-то странная, нехорошая тишина царила в его комнате… Итак, я заглянул внутрь спаленки с мыслью: «Если не спит, поздороваемся, перемолвимся парой фраз». Но… Я сразу увидел, что Вадим, совершенно раздетый, с одним только гипсом на ноге, лежит на кровати, странно изогнув голову. Но самым главным и пугающим было не это. Вся грудь его, и кровать, и пол были залиты чем-то красным, и даже на стене имелось несколько красных пятнышек… Я сначала, грешным делом, подумал, что это шутка, — глупая, святочная, рождественская шутка — и изменившимся, дрогнувшим голосом, похолодев, окликнул его. Тот не шевелился, и только тогда я увидел багровый разрез на его шее и понял, что это совсем не шутка, что Вадим Сухаров мертв. Что его — убили…

Я не стал входить в комнату и, налегке, не одеваясь, бросился в соседний коттедж. Там была Леся, а она, в конце концов, без пяти минут дипломированный юрист и сотрудник детективного агентства, и должна знать, как поступать в подобных случаях. Несколько сот метров до соседнего домика я пролетел как на крыльях, подгоняемый растерянностью и страхом.

Когда я ввалился в дом, Леся еще не переоделась. Она, довольная и вся красная с морозца, сидела за обеденным столом и пила чай с конфетами. А компанию ей составляли Гореловы, Петя и Женя, и вид у этой парочки был, словно они только что поднялись с постели: оба в халатах, розовые, довольные.

Прямо с порога я выпалил: «Вадима убили!» — и увидел, как бледнеют и вытягиваются лица всех троих. «Как?!» — выкрикнул Петя. Женя в отчаянии схватилась за голову. И только Леся не потеряла присутствия духа. Она повлекла меня к выходу из домика. На крыльце коротко спросила:

— Ты уверен?

— Да. Он не дышит. И кровищи там…

— Надо вызывать полицию. Сможешь?

— Какой номер?

— Попробуй 112 с мобильного. Думаю, они говорят по-английски. Ты там ничего не трогал?

— Нет. Даже двери не касался.

— Пошли осмотрим место преступления.

— А можно ли? Это дело полиции.

Мне совершенно не хотелось снова видеть бездыханное тело и кровищу.

— Пока полиция не приехала, можно. Из коттеджа и позвоним.

Теперь я думаю, что Леся сделала все, конечно, не по правилам. Надо было тут же вызвать полисменов и никуда не ходить. Однако в ней, кажется, взыграло свойственное неофитам ревностное отношение к работе. Ей хотелось оказаться профессионалом, который самым первым осмотрел место преступления. (Я так и не нашел в себе силы зайти в ту комнату. Да и Леся, после десятиминутного пребывания внутри, вышла изрядно побледневшая.) И еще она дала мне дельный совет: «Если у тебя в вещах есть что-то недозволенное — или очень нужное тебе сейчас же, возьми с собой». Так, благодаря ей, я сохранил на сегодняшний вечер и свой ноутбук, и бутылочку текилы — оба предмета весьма сильно скрасили мне вечер.

Что было дальше, когда приехала полиция? Что они сказали?.. Рассказывать об этом сейчас мне, во-первых, неохота, а во-вторых, все лица и события переплелись в моем бедном мозгу, и я уже совершенно не уверен, в какой последовательности все происходило… Помню патрульную машину, с мигалкой и сиреной подскочившую к нашему тихому домику… Затем еще две, без опознавательных знаков, но явно полицейских… Желтую ленту, которой по периметру обвили наш бедный коттедж… Совершенно опрокинутое лицо Насти, когда ей сообщили трагическую весть… Помню, как она бьется в руках двух дюжих констеблей, крича: «Пропустите! Пропустите меня к нему…» Почему-то запомнились ее разбросанные прямо по снегу лыжи, палки, шлем, маска и то, как сиротливо выглядели эти вещи, совершенно забытые хозяйкой… Помню, как реагировал на известие о смерти Вадима каждый из наших, постепенно собиравшихся вокруг домика. Стелла, например, разразилась диким приступом истерического хохота, а Иннокентий, кажется, не смог сдержать вздоха облегчения…

Затем, уже совсем вечером, около восьми, финский полицейский, очевидно главный (но в штатском), собрал нас во втором нашем домике (там, где жили Леся со Светой, Гореловы и Родион со Стеллой) и на очень приличном английском заявил, что он приносит извинения, но в нашем жилище будут продолжаться следственные действия. (Его речь переводил на русский Родион, однако в переводе нуждались только, как мне показалось, Иннокентий с Валентиной да Стелла и Саня). Настя находилась в прострации, она плакала в объятиях Жени, а та утешала ее, нашептывая что-то.

Полицейский заявил, что приносит извинения за доставленные неудобства, а городской совет в срочном порядке рассмотрел наш вопрос и разрешил нам за счет города, временно, на одну ночь, перебазироваться в другой домик, по соседству, не хуже классом. Еще констебль попросил никого из нас не выезжать из города и заявил, что с завтрашнего дня он и его коллеги начнут опрашивать нас в связи со случившимся.

Мы перебазировались в новый, предоставленный нам финскими властями, коттедж — однако не все. Настя осталась во втором домике вместе с Женей. Женя уложила подругу на супружеской постели, выселив мужа в гостиную. Санек тоже — ничего в нем святого! — дурашливо утверждал, что ему страшно, и просился в спальню к девочкам, Свете и Лесе, — но был, естественно, послан. В итоге мы вчетвером (я, Сашка и Иннокентий с Валентиной) заняли один из пустовавших коттеджей, расположенных неподалеку. Постельного белья здесь не имелось, из своего домика нам не разрешили взять даже зубные щетки — что вызвало кучу злобных комментариев Валентины. «И в вещах наших они будут рыться, мерзавцы! Я в Страсбургский суд обращусь!»

В итоге наконец все улеглись…

Я сижу сейчас в новой гостиной и пишу на своем сохраненном (спасибо Лесе) лэп-топе эти строчки… И постепенно хмелею от текилы… В окно виден наш ставший уже родным домик. У его порога стоят две полицейские машины, в том числе фургон. Внутри дома во всех комнатах горит свет…

А получасом ранее я наблюдал интересную сценку. К домику, где проходил обыск, вдруг подошла Леся. Ее встретил дежурный полицейский, она коротко поговорила с ним (очевидно, по-английски; все финны, особенно молодые, бодро спикают на инглише), и он вызвал на крыльцо того главного, что объявлял нам о переселении. (Тот нам представился, но имя-фамилию его, с большим количеством «у», я, разумеется, тут же забыл, а должность его была комиссар полиции… Звучит красиво, но насколько комиссар полиции у финнов важная птица, бог весть…) Во всяком случае, Леся показала ему какое-то удостоверение; после этого они минут пятнадцать о чем-то поговорили, причем вид у комиссара был весьма уважительным, словно беседа действительно шла между коллегами. Затем они попрощались, и финский полицейский вернулся в дом, где произошло убийство, а Леся поспешила к себе в коттедж.

Не сомневаюсь, что беседовали они о происшедшем. Интересно, что Лесе удалось выяснить? Как произошло убийство и, главное, какие улики нашли внутри финские полицейские?

3 января

Сегодня утром изысканно вежливый полицейский комиссар (по имени Ууно Утанен, как я понял на слух) снова собрал нас всех в домике, где жили Леся и другие, и объявил (опять-таки по-английски, в переводе Родиона), что следственные действия в нашем коттедже окончены и мы можем вернуться. Семья бухгалтера, особенно Валентина, встретила это известие бурным выражением облегчения, да и мне, признаться, не слишком хорошо спалось на новом месте. Полисмен заявил также, что уездному управлению полиции пока не удалось найти официального переводчика с финского на русский (каковой обязан в данном случае присутствовать при проведении ряда следственных мероприятий). Поэтому допрашивать нас будут завтра, в крайнем случае, послезавтра. До того времени он просит никого из нас не покидать город. Последнее сообщение было встречено возгласами недоумения, насмешками и даже плохо скрытым негодованием. Не очень-то мы, разумеется, стремились, чтоб нас допрашивали, — но при этом каждый из нас, я думаю, отчетливо понимал, что без этого все равно не обойтись. А тут — опять отсрочка… Уж на что не любит работать наша родная милиция, но неспешность полиции финской вызвала у меня даже оторопь. Или у этих ребят есть какие-то свои, особенные, заполярные методы, позволяющие раскрыть убийство и без допросов свидетелей? Хорошо бы.

Полицейский комиссар откланялся и ушел. Мы, одиннадцать человек, остались в столовой. Украдкой я осмотрел всех.

Настя Сухарова после гибели мужа будто омертвела. Она сидела неподвижная, как робот, у которого отключили питание, лицо ее ничего не выражало, а глаза были скрыты под солнцезащитными очками. Странно, но примерно такое же — отсутствующее — лицо было у Петра Горелова. Черных очков тот не надевал, но создавалось впечатление, что он смертельно хочет спать: Горелов глядел в одну точку, с усилием таращил глаза, а они никак не хотели как следует раскрываться. Волосы его были всклокочены. Я готов был держать пари, что он сегодня не умывался. Между вдовой и мужем сидела покалеченная Женя, вытянув и положив на лавку свою больную ногу. Ее лицо, казалось, постарело на несколько лет и хранило следы недавних слез. Временами она, будто что-то вспомнив, начинала поглаживать свою подругу по плечу. И даже Светка, по жизни вроде бы вечно веселая и беззаботная, чувствовалось, переживала смерть Вадима. Уголки ее губ скорбно опустились. Временами, словно она вспоминала что-то, ее глаза наполнялись слезами. Она делала усилие, смаргивала слезу, но через какое-то время влага выступала снова.

Остальные присутствующие держались иначе. Их, разумеется, потрясла смерть Вадима, но особой скорби они не испытывали — да и с какой стати? Моя Леся впервые увидела его пять дней назад, и за то время, что мы провели в Лапландии, вряд ли успела перемолвиться с ним даже парой словечек. Столь же чужим убитый был и для Валентины, и для странного человека Родиона. Они и не пытались изобразить печаль по поводу утраты. Сашка вообще человек непробиваемый, ничто его не берет, несмотря на то что он хорошо знал Вадима, проработал с ним в фирме три или четыре года. А бухгалтер Иннокентий не то чтобы радовался — довольное выражение в нынешних обстоятельствах выглядело бы глупо и оскорбительно, но в его глазах я прочитал, что он испытывает от гибели начальника скорее облегчение.

А вот кто выглядел откровенно радостно — так это Стелла Сыромятская. Ее почти сияющее лицо смотрелось по меньшей мере бестактно. И вдобавок нелогично — учитывая, какой интерес Вадим вызвал у нее как мужчина. Мне еще подумалось, что если убийца вдруг она, то довольно глупо с ее стороны столь открыто демонстрировать свое удовлетворение случившимся.

Молчание нарушил Сашка. Он протянул с утрированным акцентом:

— Тааа… Ничеффо себбе сккоросстти у горяччих финнсскких ддеттекктифоф!..

— Эдак мы из этой дыры еще месяц не выберемся! — нервно воскликнула Валентина.

— А зачем нам выбираться? — легкомысленно возразила Стелла и сладко потянулась. — Гора, снег, лыжи, погода прекрасная, жратва в магазинах вкусная!.. Визу, может, продлят по такому случаю.

— Это вам, дорогуша, — напустилась на нее жена бухгалтера, — можно хоть всю жизнь напролет баклуши бить, а мы люди работающие!

— Валечка, все равно сейчас новогодние каникулы, — попытался урезонить свою половину Иннокентий, — вся страна отдыхает, и коттедж у нас проплачен до двенадцатого.

— Ни минуты!.. – с пафосом проговорила Валентина. — Ни минуты я не желаю больше оставаться в доме, в котором произошло убийство!

Настя опять заплакала: вернее, слезы тихо заструились из-под очков по ее щекам. Почувствовав, что подруга распереживалась, Горелова обняла ее за плечи и стала шептать в ухо что-то утешительное.

— Да, дурацкое положение! — воскликнул Саня. — И отдыхать никакого настроения нет, и дело действительно с места не двигается. Переводчик с финского на русский им нужен, подумать только!

Я вдруг вспомнил, как Родион говорил по-фински с каким-то чуваком в баре гостиницы в Оулу — однако вслух комментировать сей эпизод не стал, тем более что и Сыромятский помалкивал, что знает язык страны Суоми. К тому же кто знает, удовлетворит ли уровень родионовских знаний финских полицейских? Не придется ему, например, прежде чем переводить на допросах, предварительно сдавать экзамен или, скажем, учить наизусть «Калевалу»?

— Господа, у меня есть предложение, — вдруг вступила в разговор Женя. Голос ее прозвучал тихо, но отчетливо, поэтому все повернулись в ее сторону. Она временно перестала обнимать убитую горем подругу и с гримасой боли переменила положение больной ноги. — Среди нас находится без пяти минут дипломированный юрист, сотрудник столичного детективного агентства. Более того: нынешним летом этот человек уже раскрыл запутанное и весьма нашумевшее убийство — продюсера Брагина, если помните…

Я перевел взгляд на Лесю. Она вся зарозовелась и опустила очи долу. На лицах тех присутствующих — Светином, например, или Санькином, — кто знал о роде занятий девушки, читалось заинтересованное любопытство: а что дальше? Прочие глядели на Горелову удивленно и вопросительно: откуда, мол, среди нас частный детектив?

— Поэтому, — продолжила Евгения, — я предлагаю попросить этого человека расследовать убийство Вадима. Она русская, она наш товарищ, поэтому ей будет легче, чем финской полиции, очертить круг подозреваемых и отыскать следы, ведущие к постороннему преступнику…

Женя, употребив местоимение женского рода, обозначила пол сыщицы, и взоры тех, кто не знал, кто есть кто, устремились на Светку, Валентину, Стеллу — однако все чаще останавливались на зардевшейся Лесе.

— Мы посоветовались с Настей, — вдова в этом месте кивнула, подтверждая слова подруги, — и решили, что можем, совместными усилиями, заплатить за расследование три тысячи евро, не считая разумных накладных расходов…

Услышав сумму, всклокоченный Петр сделал мину: мол, дорого, — однако вслух не возразил.

— Остается спросить, — проговорила Женя (ее все слушали, не прерывая, и я подумал, что в ней таится весьма значительный невостребованный талант руководителя), – нашего частного сыщика, согласна ли она с данным предложением… И Горелова в знак того, что она закончила, переменила позу за столом, вновь поморщившись от боли.

Леся зачем-то встала. Выглядела она юной и растерянной, словно восьмиклассница. Однако из ее уст присутствующие услышали слова, переиначивая известную поговорку про мальчика и мужа, не девочки, но леди. Бизнес-леди. Совершенно уверенно и внятно девушка сказала:

— Если вы мне окажете такое доверие, я готова взяться за это дело. Однако я стану расследовать убийство Вадима Георгиевича при одном условии. А именно: все, кто здесь присутствует, без исключения, согласятся с тем, что я буду искать убийцу. И, стало быть, вы станете отвечать на все мои вопросы, даже на те, которые покажутся неудобными. И последнее. Я не стану покрывать убийцу, какие бы узы дружбы меня с ним (или с ней) ни связывали, а также если она или они, — быстрый взгляд в сторону Жени с Настей, — окажутся в числе моих работодательниц.

В целом выступление Леси произвело на собравшихся весьма благоприятное впечатление — только на лице Стеллы застыла саркастическая ухмылка, а губы Валентины скривились в ядовитую ижицу. Впрочем, Иннокентий с Родионом тоже особого счастья по поводу кандидатуры следовательницы, как мне показалось, не испытывали.

Однако Саня прокричал первым — вот мощный мозг, сразу сообразил, что Лесю надо поддержать:

— Конечно! Пусть расследует! Мы согласны!

Ему поддакнула Светка:

— Да, и я тоже готова поддержать кандидатуру Олеси Евдокимовой.

Я пока помалкивал, не спешил — для того, чтобы если кто-то заартачится, поспорить с противниками, убедить колеблющихся и оставить за собой последнее слово.

— Ну, я готова, — молвила Горелова, — и Настя тоже — само собой, мы обе согласны. Это вообще наша идея. А ты что, Петя, молчишь?

Ее муж словно очнулся, быстро подергал головой из стороны в сторону, как будто у него начался тик, взъерошил волосы и невнятно проговорил:

— Согласен, Женечка, я с тобой согласен.

И тут выступила Валентина:

— Еще чего! Чтобы всякая соплюшка нас допрашивала!

Женщину перебила Стелла:

— Наоборот, прикольно! Будет как в детективе Агаты Кристи. А Леся будет мисс Марпл, ха-ха-ха!

Ее легкомысленное выступление весьма весомо поддержал муж Родион:

— Разумно. Я за.

И тут вклинился Иннокентий. Он обращался к своей супруге:

— А по-моему, Валечка, довольно дельно придумано. Ведь не можем же мы сидеть сложа руки! А тут хоть что-то будет делаться.

Валентина поджала губы, однако ничего не возразила.

Тут я проговорил, очень тихо, будто бы даже про себя:

— Думаю, те, кто сейчас выступает против частного расследования, должны вызывать наибольшие подозрения.

Люди, кому я адресовался, мою реплику очень хорошо расслышали.

— Не надо грязи, юноша! — возвысила голос бухгалтерская жена. — И не надо провокаций! Я только о том, что получится. Но чтобы она тут ковырялась, я не против, тем более что платить за ее услуги не мне. А если девочка захочет допросить меня — что ж, чтобы не вызывать подозрений, — саркастически промолвила Большова, — заявляю, что я согласна и у меня от следствия,– язвительно выделила она последнее слово, — секретов нет.

Выглядела Валентина весьма воинственно. Взгляд ее метал молнии и в мою сторону, и в Лесину, она гневно смотрела и на мужа, и на Горелову.

— Итак, все за, — подытожил я и вопросительно глянул на Лесю.

Девушка не теряла контроля ни над собой, ни над ситуацией. По-прежнему стоя, она обвела присутствующих взглядом (румянец, вспыхнувший было на ее лице, почти угас) и проговорила:

— В таком случае я готова, прямо здесь и сейчас, начать опрос. А потом хотела бы поговорить с каждым из вас по отдельности. Никто не против?

Сидевшие за столом переглянулись, Иннокентий пожал плечами, Валентина в очередной раз скривилась, Родион с высокомерным видом усмехнулся — однако никто в открытую не выказал недовольства, а Саня воскликнул:

— Давай, Леська, валяй!

Леся подошла к камину. Оттуда ей были видны лица если не всех, то большинства присутствующих. Держалась она с большим достоинством и нисколько не тушевалась, словно каждый день проводила допросы — тем паче коллективные. А ведь все в нашей компании были старше ее, кое-кто даже примерно вдвое.

— Я хотела бы попросить, — сказала Леся, — своего друга Ивана Алябьева, — она обернулась ко мне, — вести запись нашего собрания. Это поможет мне впоследствии, когда я перейду к анализу фактов. Ты не против, Иван?

— Помочь следствию — мой священный долг, — откликнулся я.

Фактически девушка предложила мне вести протоколы допросов, что, по-моему, мало кому понравилось. Однако коль скоро народ согласился на главное — позволил Лесе вести расследование, — у них хватило ума не спорить по поводу частности: моей роли стенографиста.

Блокнот с авторучкой я всегда ношу с собой. Я вытащил их из кармана и положил на стол. Я не сомневался, что запишу речи если не дословно, то очень близко к тексту. Навыки быстрописьма мне привил родимый вуз на своих многочисленных лекциях.

— Можно начинать? — спросила Леся, но вопросительная интонация никого не обманула: девушка уверенно брала бразды правления в свои женственные, но, как оказалось, весьма хваткие ручки. Я сделал пометку в блокноте: «3 января, первый допрос».

— Для начала я хотела бы узнать, — продолжила юная следовательша, — что каждый из вас делал в то время, когда было совершено убийство.

Родион перебил ее:

— Вы для начала скажите: когда произошло убийство?

— Ментовские штучки, — вполголоса прокомментировала Валентина. — А вдруг кто на дешевую покупку клюнет?

— Это всего лишь показатель, что девушка знает свое дело, — успокаивающе молвил жене Иннокентий.

— Да уж, не сомневаюсь, что опыт у нее о-очень богатый… — в очередной раз съязвила Валентина. — В ее-то двадцать лет.

Не знаю, расслышала ли эти реплики Леся, — однако даже если и услыхала, то не подала вида, и они не выбили ее из седла.

— Как сообщили мне финские коллеги, — проговорила девушка, — убийство Вадима Сухарова было совершено вчера, от четырнадцати тридцати по местному времени до пятнадцати тридцати. Поэтому меня интересует, что делал каждый из вас вчера в промежуток времени от двух до четырех дня…

— А ты сама что делала, детка? — выкрикнула с места ехидная баба Валентина.

Леся плотно сжала челюсти — видно, жена бухгалтера все-таки допекла ее, — однако ответила ей весьма любезно:

— Поскольку получается, что я являюсь одной из подозреваемых по делу, то будет разумно, если я сообщу, где я находилась в предполагаемое время убийства. Вместе с Иваном и Анастасией Сухаровой я тогда была на горе, на тринадцатой трассе. Все это время мы трое практически не расставались, во всяком случае, были в поле зрения друг друга… — тут Настя кивнула, подтверждая слова сыщицы. — Примерно в три мы с Иваном собрались домой. Анастасия еще оставалась на горе. Когда мы с Иваном спустились и подошли к коттеджам — это было около половины четвертого, — мы разделились, он пошел к себе в дом, а я — к себе. Примерно через десять минут после того, как мы расстались, сюда, в наш коттедж, прибежал Алябьев и сообщил мне об убийстве.

Я кивнул.

— Я готов подтвердить каждое слово Леси Евдокимовой.

Тут ко мне с любезной улыбкой повернулся Родион:

— Стало быть, вы, Иван, первым увидели тело?

— Да, я.

А Сыромятский тут ехидненько продолжил:

— По криминальной статистике, довольно часто об обнаружении трупа заявляет именно убийца…

Ах он, провокатор! Однако я сжал зубы и не стал оправдываться или наезжать на Родиона. Я подумал, что если затею перепалку, то допрос свидетелей, который начала молодая сыщица, скатится к базару и не принесет никакого результата. Я сделал вид, что не заметил реплики Сыромятского, и склонился над блокнотом.

— Показания Ивана мы выслушаем позже, — промолвила Леся, — а сейчас я хотела бы спросить, где был во время убийства, — она неожиданно повернулась в сторону моего соседа по комнате, — ты, Саша.

Вопрос, казалось, застал его врасплох. Видимо, он (как и я, впрочем) полагал, что разговор начнется с более старших (и близких к убитому) членов коллектива: четы Гореловых, например.

— Нну, — протянул мой румяный друг в некоторой растерянности, — я катался в основном на шестой трассе (шестая, черная, трасса находилась с противоположной стороны горы), а потом, — лицо его слегка дрогнуло, — пил глинтвейн — внизу, у шестого подъемника, в кафе «Драйви». Часов до четырех, наверно. Потом поехал домой.

От меня не укрылось, что при словах Сани по лицу Светки промелькнула тень изумления. Она даже, кажется, хотела вслух возразить ему, но вовремя осеклась.

— А ты, Светочка, где была и что делала? — ласково обратилась к ней Леся.

На лице Сашиной подруги отразилась беспокойство и серьезная работа мысли.

— Я каталась, — быстро проговорила она.

— Все это время? — быстро спросила сыщица.

— Ну да. До пяти вечера, по крайней мере. Уже совсем стемнело.

— На каких трассах?

— Ну, я сейчас не припомню… На шестой была, и даже пару раз Саню там издалека видела… На одиннадцатой, на восьмой…

Было очень похоже, что Светка врет, — вернее, даже не врет, ведь ложью обычно называют историю заранее продуманную, подготовленную. Мне же показалось, что девушка сочиняет на ходу, причем не очень умело.

— Хорошо, спасибо, — любезно промолвила сыщица.

Я записал в блокнот показания Сани и Светы и сделал пометку: «Они врут? Кажется, оба. Почему?»

Леся продолжила:

— О том, где находилась Анастасия Сухарова, мы уже говорили. Вы ничего не хотите добавить? — учтиво обратилась она к вдове.

После секундной паузы та медленно покачала головой.

— Нет.

— А чем занимались в это время вы? — девушка-детектив вдруг устремила свой взор на Женю.

Та явно была готова к вопросу.

— Примерно в половине второго с горы вернулся мой муж. Он разогрел обед, притащил мне в постель, мы вместе поели… Потом он перенес меня поближе к телевизору, сам сел рядом…

— Что смотрели? — быстро спросила Леся.

— Что-то на финском языке, — улыбнулась Женя.

— Интересно было?

— Других каналов здесь нет. Передача была забавная, про динозавров, кажется. Научно-популярная… Затем… Затем, около половины четвертого, в коттедж вернулись вы, Леся, а через несколько минут с вестью об убийстве примчался ваш друг Иван…

— Хорошо, — кивнула Леся и немедленно переключилась на Петра: — А что скажете вы?

Мне показалось, что Горелов пришел в замешательство, — а с какой стати?

— Как Женя говорит, так все и было… — пробормотал он, несколько замедленно и неразборчиво.

— А именно? — Леся в упор смотрела на него.

Горелов спутался еще сильнее.

— Ну, я пришел, разогрел обед, Женечку покормил… Потом мы телевизор смотрели…

— Когда вы были на горе, вам кто-то позвонил. — Девушка-детектив, несмотря на юный возраст, оказывается, умела быть решительной и даже жесткой. — И после звонка вы немедленно ушли с трассы.

А я ведь как-то и забыл про этот звонок, хотя Петр находился рядом со мною.

— Кто вам звонил? — настойчиво вопрошала Леся. — И куда вы отправились сразу после того звонка?

— Женя мне и звонила… Сказала, что… — Петя растерянно запнулся. Казалось, он и хотел бы соврать, да что-то ему мешало. — Женя сказала, что хочет есть… Я и поехал домой, ее кормить, у нее нога, ведь ей трудно, вы же понимаете…

Я записал и его показания, и рядом с ними, и по-моему, небезосновательно, подписал: «Он что-то недоговаривает».

— О’кей. — Леся оставила Горелова в покое, хотя, по моему мнению, как раз сейчас на него следовало бы нажать, и поворотилась к Родиону: — Теперь ваша очередь.

— А с нами все просто, — с ленцой ответил Сыромятский. — Мы с супругой поехали в Рованиеми. Выехали мы отсюда часов в девять утра, вернулись домой в шесть. Ходили по магазинам, пообедали в закусочной, заправили машину. Мои слова может подтвердить Стелла, — усмехнулся он. — А я, соответственно, — ее показания.

— Подтверждаю, — Стелла подняла руку, словно свидетель, принимающий присягу в американском фильме.

— Вы, говорите, в Рованиеми в магазинах были? А что купили? — мило улыбаясь, поинтересовалась сыщица.

— Да ничего особенного, — без промедления откликнулся Родион. — Ерунду какую-то сувенирную.

— Сувениры можно купить и здесь, — мягко возразила сыщица. — Зачем ездить за двести километров?

— Думали приобрести что-нибудь путевое. Изделия финских модельеров для супруги, к примеру.

— Приобрели? — любезно улыбаясь, спросила Леся.

— Не нашли.

— А в каких конкретно магазинах вы были?

— Ох, я и не упомню. Эти финские названия…

— А где обедали? На какой заправке заправлялись?

— Заправлялись в «Нести». А обедали в каком-то фастфуде, в каком конкретно, не упомню.

Удивительная забывчивость — если учесть, что Родион знает финский язык!

Я записал в свою книжечку эту ремарку, вкупе с прочими показаниями Сыромятских.

— А вы что скажете, уважаемый Иннокентий? — повернулась Леся к бухгалтеру.

— Лучше гор могут быть только горы, — вдруг, слегка фальшивя, пропел тот, — на которых еще не бывал.

Я подумал, что, пока сыщица задавала вопросы другим, у супругов Большовых имелось достаточно времени, чтобы приготовиться.

— Не скажу ничего экстраординарного. Мы катались, почти все время были вместе с Валентиной, а в какой-то момент, около трех, заходили в кафе «Гондола» выпить кофейку и глинтвейна.

Валентина не удостоила реплику мужа ни выражением согласия, ни даже кивком — сидела с лицом застывшим, словно глиняная маска.

— На каких вы трассах были? — продолжила выспрашивать детектив.

— Точно не помню, но не на тех, где катались Света, Саня и вы трое, потому что никого из вас мы не видели. В основном осваивали первую, черную трассу. Там, где гондольный подъемник.

— Спасибо, — Леся кивнула в сторону Иннокентия и его противной жены.

Вообще мне понравилось, как девушка вела собрание. Она задавала точные вопросы, и все присутствующие, к моему удивлению, невзирая на молодость сыщицы, воспринимали ее всерьез. И если раньше мое чувство к ней скорее походило на страсть (если не употреблять более грубое, однако, пожалуй, более близкое к истине определение «похоть»), то теперь я стал испытывать к девушке уважение, и даже, чего скрывать, слегка ею восхищался. Впрочем, я отклонился от темы… Итак, когда я дотошно записал в блокнот показания бухгалтера и его супруги и тем исчерпал круг подозреваемых, Леся предложила:

— Давайте сделаем небольшой перерыв, минут на десять. А потом я хотела бы побеседовать с каждым из вас по отдельности.

— Ничего себе! — недовольно воскликнул Саня. — А кататься когда?

— Действительно, — поддержала его Стелла. — Что нам теперь, целый день тут париться?

— Хочу заметить, — проскрипела Валентина Большова, — мы все здесь отдыхаем и платим за это немалые деньги. Мы не хотим зря терять время.

Начинающая сыщица оказалась сама кротость. Она вежливо кивнула в сторону возмущающихся, однако обратилась не к ним, а к своим работодательницам:

— Я хотела бы в первую очередь побеседовать с вами, Настя, а также, — девушка перевела взгляд в сторону парочки Гореловых, — с вами, Женя, и с вами, Петр. С оставшимися можно поговорить вечером. Вы не против?

Вдова медленно покивала.

— Я готова.

— А вы, Женя?

— Всегда пожалуйста, — вздохнула красавица Горелова. — Все равно какой там для меня отдых! Я инвалид, прикованный к креслу.

— А вы, Петр?

— Да, да, ради бога.

В это время все прочие уже начали вставать из-за стола, шумели, потягивались, надевали куртки.

— Я выйду покурить, — сказал я Лесе, словно теперь, будучи назначенным ею на роль секретаря, я должен перед ней отчитываться.

Девушка кивнула:

— Я к тебе присоединюсь.

Никогда не видел, чтобы она курила, и даже запаха табака от нее ни разу не слышал.

…Я вышел на вольный лесной лапландский воздух. Прошу заметить, смеркалось. Я закурил и по заснеженной дороге отошел от второго коттеджа метров на пятьдесят. Я видел, как Саня и Иннокентий с Валентиной двинулись по направлению к нашему домику, и услышал обрывок речи бухгалтера, обращенной к супруге: «Во всяком случае, дорогая, эта девчонка, можно сказать, подготовила нас к допросу в финской полиции. Вроде репетитора перед экзаменами…»

Вышли на улицу и Светка, и чета Сыромятских.

В этот момент на дорогу, по которой я прохаживался, вырулил джип. Надо сказать, что интенсивность автомобильного движения у нас тут, в лесу, составляла две-три машины в сутки, и, разумеется, внедорожник немедленно привлек мое внимание. К тому же финны на джипах вообще ездят крайне редко. А подобные, с тонированными стеклами, на дорогах Финляндии я если и встречал, то только с российскими номерами. Вот и этот автомобиль всем своим видом, казалось, кричал: я из России! Чтобы утвердиться в своей догадке, я присмотрелся к номерам — однако они оказались заляпаны грязью. Тоже свидетельство в пользу нашенского происхождения тачки: покуда мне не доводилось видеть ни единой грязной финской машины.

Все мы смотрели на джипарь во все глаза, аж голову сворачивали. Он прополз мимо на скорости не более двадцати километров в час, и, несмотря на глухие стекла, мне показалось, что из машины за всеми нами пристально наблюдают. От этого я почувствовал себя неуютно. Автомобиль уполз дальше в гору, оставив после себя чувствительный запах выхлопных газов. А мы, словно деревенские дети, долго глядели ему вслед.

Тут ко мне подошла Леся. Спросила, кивнув в сторону, куда удалился внедорожник: «Что скажешь?»

— Представления не имею. Но готов поставить свой новый борд против вчерашней сосульки: машина родом из России.

— Спорить не буду, — вздохнула Леся и кивнула на мою сигарету: — Ван сип, плиз[17]. – Я протянул ей, она вдохнула дым, закашлялась.

— Что ж за гадость!

— Ну и нечего баловаться, — пробурчал я.

— Играешь в заботливого папочку? — Девушка остро глянула на меня снизу вверх и усмехнулась.

Мне не понравился ее тон. Чтобы сменить тему, я сказал:

— Я записал весь допрос практически дословно. И знаешь, мне показалось, что многие из наших врут.

Леся затянулась еще пару раз — теперь вполне умело — и вернула мне сигарету.

— По-моему, они врут все, — молвила она.

— Все? Но зачем? Не могут же все быть убийцами.

— Человек может врать, да еще в присутствии свидетелей, из-за сотни самых разных причин.

Очень по-взрослому прозвучала эта последняя ее фраза. Верхним чутьем я почувствовал, что после того, как Лесю назначили сыщицей, она в нашей паре все больше забирает верх. Однако я тоже никогда не любил играть вторую скрипку, особенно в отношениях с женщинами. Когда молодой человек начинает во всем прогибаться перед девушкой, шансы у него падают до нуля. Перспектив не остается. В лучшем случае его используют (для каких-нибудь своих подсобных нужд), а потом выкидывают на помойку. Поэтому я твердо решил неблагоприятную тенденцию переломить — правда, пока не придумал, как.

— Пошли допрашивать Анастасию, — молвила Леся.

— Я тоже, что ли, буду участвовать?

— А кто будет записывать?

— А она разрешит мне присутствовать?

— А что ей остается делать? Ведь она сама попросила меня работать на нее. Значит, пусть играет по моим правилам.

Мы вернулись в дом. Петя Горелов — непричесанный, какой-то заторможенный —надел цивильный костюм и готовился выйти из коттеджа с рюкзачком в руках.

— Куда вы, Петр? — спросила Леся.

Он пробурчал:

— Поеду съезжу в город, в СПА. Через полтора часа вернусь. Вы пока с дамами закончите.

Я подумал, что Горелов, кажется, пребывает в таком состоянии, что вряд ли ему стоит садиться за руль, но ничего не сказал. В конце концов, он взрослый человек, и с ним тут рядом жена. Но супруга по поводу его поездки не выказывала ни малейшего беспокойства.

— А я в душ поковыляю, — с грустной усмешкой молвила она, обращаясь к Лесе. — Единственно доступный мне сейчас СПА. А вы с Настей пока спокойно поговорите, без свидетелей.

Анастасия Сухарова по-прежнему сидела за длинным обеденным столом, только очки сняла. Глаза у нее оказались незаплаканные, только красные и грустные-грустные. Леся уселась напротив нее. Я занял место рядом. Женя, держась то за стеночку, то за мебель, потащилась в ванную.

— Давайте я вам помогу, — предложил я.

— Нет-нет, я сама.

Леся подождала, пока Горелова добредет до двери в ванную комнату и закроет ее за собой, и вдруг спросила Сухарову:

— Кто такой Панайот?

Даже мне потребовалось время, чтобы оторопь прошла и я припомнил, что Панайотом звали того носатого человечка, с которым в наш самый первый день Вадим столкнулся в баре «Гондола». Я постарался вызвать в памяти их разговор, довольно резкий. Как там сказал старому знакомцу Сухаров? «Не смей больше приближаться к моей жене» — или что-то вроде. Да, из той реплики следует, что Панайот с Настей по меньшей мере когда-то были знакомы… А еще этот носатый человечек встречался в тот день с Родионом Сыромятским, и Сухаров видел это.

«Надо же, — подумал я, — Леся вспомнила ту сцену и подумала, что она может быть связана с убийством». Мое уважение к юной сыщице выросло еще на три градуса, хотя, для своей же собственной пользы, мне срочно следовало прекращать даже тайно восхищаться ею.

Я проследил за тем, как вопрос о Панайоте отразится на лице Насти. Сначала она была явно сбита с толку, хотя я заметил, что прозвучавшее имя ей скорее знакомо. В первый момент ей, похоже, ужасно хотелось ответить: «Кто такой Панайот? Представления не имею!» — но потом она, видимо, решила, что уходить в несознанку глупо. Раз уж мы ее о нем спрашиваем, значит, что-то знаем, и Сухарова переспросила:

— Господи, а Панайот тут при чем?

— Скажите мне: кто это? — еще раз настойчиво спросила Леся.

Настя отмахнулась:

— Человек из моего далекого, очень далекого прошлого. Не понимаю, почему вдруг вы о нем спросили? Да откуда вы вообще о нем узнали?

— Потому, что он — здесь. Перед Новым годом ваш муж виделся с ним.

— Вот как? Виделся? — Настя усмехнулась и покачала головой. — Каких только встреч не бывает…

— Что вас связывало с этим Панайотом?

— Да почему вы об этом спрашиваете?

— Да потому хотя бы, что разговор вашего мужа с ним носил не мирный, далеко не мирный характер.

— Все-то вы, Леся, замечаете, все-то слышите, — вздохнула Сухарова, и непонятно было, чего больше прозвучало в ее словах: похвалы или осуждения. — Знаете, когда-то, очень давно, я была знакома с Панайотом. Мы с ним встречались. Я тогда еще не была замужем, но Вадик… Он уже присутствовал в моей жизни. А потом… Потом Вадим вышел на первое место, ну а Панайот пропал, из моей судьбы, во всяком случае. Банальный треугольник. Давний, очень давний…

— Может быть, нынче Панайоту пришло в голову отомстить? Убрать с дороги более удачливого соперника?

Анастасия грустно усмехнулась:

— Спустя… сколько же лет назад это было?.. Ого, четырнадцать или пятнадцать… Не думаю… Это совсем не похоже на Панайота…

— Не похоже — почему? — тут же спросила Леся, и я подивился ее цепкости и еще подумал, что, если подобная девушка вдруг станет женой, с ней будет трудно: ничего от нее не скроешь.

— Ну, Панайот… — вздохнула Сухарова, и ее глаза заволокла легкая дымка воспоминаний, кажется, приятных. — Он деловой, умный… Все шаги просчитывает на двадцать ходов… Какой ему, скажите, толк мстить Вадиму? Спустя пятнадцать лет тем более… Он очень рассудочный и очень богатый, этот Панайот…

— А откуда вы знаете, что он очень богат? — опять ухватилась за слова собеседницы молодая сыщица.

— Так ведь уже тогда, много лет назад, он был человеком небедным… Он здесь — значит, с тех пор его по меньшей мере не убили… — Настя слегка улыбнулась. — А раз он живой — значит, разбогател еще больше.

— А почему вы думаете, что его должны были убить? — незамедлительно последовал Лесин вопрос.

— Да потому что в девяностые многих бизнесменов убивали. Слишком многих.

— А каким он бизнесом занимался?

— Ну, чем Панайот занимался пятнадцать лет назад, я и тогда не знала… — протянула Настя, и по ее лицу я понял, что она лукавит. Знает она, все знает. — А что творит сейчас, тем паче не ведаю… Повторяю: все эти пятнадцать лет мы с ним не виделись, как не виделись здесь и сейчас.

— А вы хотели бы? — в лоб спросила девушка.

— Н-ну, это могло быть любопытно… Но я не горю желанием.

— У вашего мужа был с ним какой-то совместный бизнес?

— Нет, — категорически покачала головой Сухарова. — Я уверена, что нет.

— Уверены? Почему? — незамедлительно переспросила Леся.

— Они совершенно разные люди, — безапелляционно произнесла Настя. — Совершенно.

Несмотря на то что рассказ вдовы нисколько не противоречил разговору между Вадимом и Панайотом, подслушанному нами в баре, мне показалось, что женщина с нами далеко не откровенна — о чем и сделал соответствующую пометку в блокноте.

— О’кей, — проговорила Леся, — значит, вы абсолютно уверены, что к убийству вашего мужа Панайот не причастен?

— Не понимаю, зачем ему это могло понадобиться, — развела руками Настя.

В ванной перестала плескаться вода, затем зажужжал фен — Женя Горелова заканчивала водные процедуры.

— Ладно, тогда позвольте вопрос о другом человеке, — Леся оставалась безукоризненно вежлива.

Я не большой знаток психологии допроса, однако интуитивно мне показалось, что Леся ведет игру правильно: вопрос следовал за вопросом, на разные темы и безо всяких пауз.

— Меня интересует бухгалтер Иннокентий. Ваш муж говорил вам, что он имеет к нему серьезные претензии?

Сухарова выглядела удивленной.

— Претензии? К Кеше? В первый раз слышу. — Мне показалось, что изумление Насти не наигранно.

— Может быть, Вадим был недоволен работой Саши?

— Тоже никогда не слышала. А что случилось?

— Кажется, кто-то из них, Иннокентий или Александр, химичили с финансами фирмы. А может, они оба, на пару. Вы вправду об этом ничего не знали?

— Да? Ничего. А в чем там дело было?

— Ну, — ускользнула от ответа Леся, — я человек тут совершенно посторонний, поэтому никаких деталей не знаю. Спросите у Пети, может, он в курсе. Или поговорите с ними обоими, Иннокентием и Сашей.

Из ванны вышла Женя. Остановилась на пороге, держась за притолоку, тяжело дыша. Она была в одном халате, нога от лодыжки до колена замотана эластичным бинтом. Наш разговор с Настей сам собой повис в воздухе, а я снова, как истый джентльмен, спросил молодую женщину: «Вам помочь?» — будучи уверен, что она опять откажется. Однако девушка неожиданно сказала: «Да, Ваня, помогите, пожалуйста». Я встал и подскочил к ней. Женя оперлась на меня всем своим весом. Я обхватил ее за талию. Под халатиком у нее ничего не было, и тело было упругим и совсем молодым. Девушка обвила меня рукой за плечо. «Откантуйте меня в спальню», — со смущенной улыбкой, относящейся к своей немощи, попросила она. На трех ногах, тесно прижавшись, мы поковыляли в сторону спальни Гореловых — и тут я заметил, каким взглядом провожает меня Леся. В ее глазах — я уверен! — полыхала ревность!

Какая прелесть! Значит, она такая же, как все женщины! (А ведь наблюдая, как она ловко ведет следствие, я и думать не мог о том, что ей тоже присущи маленькие женские слабости.) Значит, и Леся не терпит, когда принадлежащий ей (вроде бы) безраздельно мужчина начинает уплывать из рук. Что ж, на этом нужно сыграть. Берегись, госпожа следователь, теперь я знаю твое слабое место!

Мы с Гореловой дошли до спальни, и я, нарочно понизив голос, чтобы он звучал сексуальней, проворковал:

— Может, вас уложить в постель?

— Нет, благодарю, Ваня, — улыбнулась она, — дальше я сама. Спасибо.

Мы расцепились, и я вернулся к столу. «Интересно, — мелькнуло у меня, — как вести допрос, если каждое слово будет слышно в спальне у Жени — звукоизоляции-то тут никакой». Настя, видимо, тоже подумала об этом, потому что сама предложила:

— Давайте, может, перейдем в другой дом? Или, может, просто пройдемся?

— С удовольствием, — Леся поднялась.

Мы все трое оделись и распрощались с Гореловой. Она лежала навзничь на супружеской кровати, положив больную ногу на спинку, и читала новый роман Варгаса Льосы.

Мы втроем пошли по дороге — Сухарова в центре, мы с Лесей по краям. И, хотя обязанности стенографиста я не выполнял — на ходу особо не позаписываешь, — ни Настя, ни юная сыщица не стали возражать, чтобы я присутствовал при разговоре.

Тут я задумался — впервые за время нашего пребывания на курорте, — почему первый коттедж, арендованный нашей компанией, отстоит настолько далеко от второго. Метров триста по прямой — если брести по глубокому снегу. А если идти не напрямик, а по расчищенной автомобильной дороге, то получается едва ли не километр. И если смотреть с крыльца одного дома, то второй, сокрытый заснеженными соснами и елями, практически не виден. Зачем и кому понадобилось столь далеко разносить две части нашей компании? Ведь здесь, в округе, оказывается, имелись дома, причем сейчас явно пустующие, которые находились один от другого на расстоянии метров пятидесяти, в пределах прямой видимости… Смутная идея забрезжила у меня в мозгу, и я, не дожидаясь нового вопроса Леси, немедленно спросил Настю:

— Скажите, а кто выбирал коттеджи, где мы будем жить?

Она, кажется, удивилась, что я вклинился в разговор, и повернулась ко мне.

— Вообще-то идея отдохнуть именно здесь принадлежала моему мужу… Но всей организационной работой, в том числе выбором конкретных коттеджей, занимался Саня… Правда, я уверена, что потом Вадим утверждал его решения… А может, и Петя тоже…

Леся явно оказалась недовольна, что я встрял в разговор, и быстренько перетянула одеяло на себя:

— А вообще, как у вашего мужа было на работе?

То ли из-за того, что я помешал ей, то ли от досады на мое воркование с Женей, Леся сформулировала вопрос слишком неопределенно. А может — и на старуху бывает проруха! — она просто устала. Вдова терпеливо переспросила:

— Что вы, Леся, имеете в виду?

— Может, у вашего супруга имелись какие-то проблемы с заказчиками? С государственными органами? С рэкетом? С партнерами по фирме?

Обычно, когда человеку задают несколько вопросов, он начинает отвечать на последний. Настя не стала исключением и проговорила:

— Единственным партнером Вадима был Петя… Они были совладельцами компании… Правда, и нам с Женькой принадлежала — точнее, до сих принадлежит! — определенная доля, но она, скорее, символическая, некий подарок от наших мужей, по пять процентов… Еще десять процентов акций распылены среди коллектива, а у Вадима и Пети основной пакет, по сорок процентов у каждого. Такое распределение отражало существующее положение вещей: все дела на фирме вершили они оба. Точнее, повседневной деятельностью, переговорами, заказчиками, управлением, занимался мой Вадик… А Петина вотчина — идеи, креатив, стратегия… Не знаю, понимали ли это мальчики, — грустно проговорила женщина, — но мы с Женей, со стороны, хорошо видели: они вдвоем образовывали на редкость удачный симбиоз… Один прекрасно дополнял другого… А вот как у фирмы пойдут дела теперь, я не представляю… Боюсь даже загадывать…

Сухарова прерывисто вздохнула. Я глянул на женщину искоса. Глаза ее налились слезами.

Мы шли среди леса по расчищенной автомобильной дороге, по которой ежедневно проезжали от силы три машины. Справа и слева, чуть в глубине, стояли деревянные коттеджи безо всяких заборов. К ним вели подъездные дорожки. Судя по тому, что они были завалены снегом, домики оставались необитаемыми.

— Между Петей и Вадимом все было гладко? — спросила Леся. — Не появилось в последнее время в их взаимоотношениях каких-либо напрягов?

Вдова промолчала. Я глянул на нее. Она, похоже, обдумывала ответ. Потом наконец проговорила:

— Не знаю, надо ли это говорить… Получается, будто я Петьку закладываю… Но все равно я уверена, что он, конечно, не мог убить… просто не способен… Он очень творческий человек и очень ранимый… Знаете, в последнее время Петя, по-моему, стал считать, что его недооценивают… Что он пребывает в тени Вадима, и все лавры, все почести достаются моему мужу, а он, бедненький Горелов, вроде бы в стороне. И Петю начало заносить: дескать, он делает основную работу, все придумывает, а Вадим, мол, только технической стороной занимается, но при этом они считаются равноправными партнерами… По-моему, Петя стал немножко терять связь с реальностью и начал забывать, что без моего мужа фирмы просто бы не было. Заказчиков добывал Вадим, и переговоры с ними тоже вел он, и деньги с них, если кто-то артачился или хотел кинуть, тоже выбивал он. И все непонятки тоже он урегулировал, и на все терки ездил… И если возникала необходимость, он и с налоговой договаривался, и с пожарными, и с прочими проверяльщиками… — Она глубоко вздохнула. — И как теперь Петя будет один работать — не понимаю. Мне кажется, — женщина понизила голос, — он просто не справится. И в глубине души, я думаю, Горелов это хорошо осознает… Поэтому, несмотря на все его взбрыки… На взаимное непонимание… Убить… Нет, он не мог… Да и дружили они лет уж пятнадцать… Такую дружбу тоже мало кто сможет предать…

— А у вас лично с Петром Гореловым были близкие отношения? — вкрадчиво спросила Леся. Вопрос прозвучал двусмысленно и даже провокационно.

— Что вы имеете в виду? — вскинула брови девушка.

— Ну, говорят, вы много ездили, отдыхали все вместе, вчетвером… — неопределенно проговорила юная сыщица.

— Да, мы, обе пары, хранили между собой довольно близкие, дружеские отношения.

— А что-то большее, чем просто дружба, между кем-то из вас было?

Вдова вдруг рассмеялась. Смех ее прозвучал натужно, неискренне, деревянно.

— Глубоко копаете, Олеся, ох, глубоко… Значит, в вашей юной головке и такая комбинация сложилась: я стала любовницей Пети, и мы с ним вдвоем устроили заговор для того, чтобы изничтожить моего мужа?

Леся не ответила, и после паузы вдова продолжила:

— О чем мы вообще говорим? Петя органически не способен кого бы то ни было убить. Он даже муху газетой пришибить не в состоянии, даже мышеловок никогда не ставил, потому что бедненьких мышек жалел… да и я тоже, уж поверьте, своего супруга не убивала… Да и физически не могла этого сделать, я же все время была с вами на горе, вы своими глазами меня видели… Не составляли мы с Петей никакого заговора против Вадика, уверяю вас…

— Я не о заговоре спросила, а об отношениях между вами, — мягко возразила Леся.

Сухарова долго молчала, хмурилась, потом наконец выдавила из себя:

— Не знаю, стоит ли рассказывать, а то вы, может, опять неверно истолкуете… Впрочем, мы уже зашли довольно далеко, и в прямом и в переносном смысле, давайте поворачивать назад к дому…

Впереди, сквозь ели и полумрак полярного дня, светили огни бензоколонки, и по трассе в сторону Рованиеми и Киттиля порой проносились машины. Мы даже стали слышать нарастающий и удаляющийся шум моторов.

Мы развернулись и зашагали заснеженной дорогой назад.

— Когда-то, — задумчиво промолвила Настя, — довольно давно, лет уж семь или восемь назад… Неохота об этом рассказывать, даже вспоминать не хочется… Но я уверена, вы оба порядочные молодые люди и не станете об этом распространяться, и уж тем более не используете нам во вред… Так вот, когда-то, когда мы все вчетвером были гораздо моложе, дурнее, развязнее, случился у нас один эксперимент… Прошу заметить, по взаимному, всех четверых, согласию… Короче говоря, я переспала с Петей. А мой Вадим — с Женей. Вы шокированы?

Краем глаза я заметил, что краска залила Лесино лицо. «Все-таки она девственница какая-то, — подумал я досадливо. — Одно упоминание о свингерстве ее смущает». И, поскольку юная сыщица ничего не ответила (похоже, она была выбита из колеи), Сухарова продолжила:

— Мы хотели новизны. Праздника. И новых ощущений. И мы их получили. И вроде бы освежили свои чувства. Но… Но неприятных эмоций — ревности, гадливости — поверьте, мои юные друзья, — рот Насти скривила грустная полуулыбка, — мы испытали гораздо больше. И подобных экспериментов решили больше никогда в жизни не повторять…

— Вы лично решили не повторять? — вполголоса промолвила Леся.

— В смысле? — Настя холодно подняла брови.

— Я имею в виду, что вы со своим одноразовым любовником Петром могли не продолжать интимных отношений. — Молодая детективщица справилась со смущением и, вероятно, чтобы затушевать его, бросилась обсуждать тонкие вопросы интимной сферы с грацией слоненка: — А ваш супруг и Женя — они повторяли?

Тень легла на лицо вдовы.

— Петя… — задумчиво промолвила она. — Да, Петя… Буду откровенна: он-то хотел, чтобы мы продолжили наш с ним эксперимент… И он мне звонил… Тогда, семь лет назад… Просил о встрече… Но я сказала ему однозначно: нет!.. А вот мой Вадим?.. Оказался ли он таким же стойким, как я? И моя подруга Женя?.. Я часто задавала себе эти вопросы, много думала, но… Теперь это не имеет никакого значения… Да, может быть, Евгения все-таки поддалась на уговоры моего мужа — если они, конечно, были… И, возможно, Вадим с ней даже встречался еще раз… Или два… Или десять… И они обманывали меня… Но… Это все дела давно минувших дней… И Женька по-настоящему не была его любовницей, это я знаю точно, я уверена: не была!.. И потом, — Настя грустно усмехнулась, — какое это отношение имеет к смерти моего мужа? Если вдруг предположить, что Вадим и Евгения и посейчас оставались любовниками — во что я, конечно, не верю! — зачем и кому понадобилось убивать Вадима? — Настя криво усмехнулась.

— Вам. Из ревности, — холодно ответствовала Леся.

— Ой, не смешите меня! — воскликнула Сухарова и вдруг заплакала. Она вытащила из кармана платок, стала утирать слезы. Плечи ее сотрясались. Мы с Лесей стояли рядом, не зная, что сказать.

Когда она наконец успокоилась и мы продолжили свое шествие назад в коттедж, мимо нас пролетел знакомый «Лендровер» — из городка возвращался Петя. Он не остановился подле нас, а поехал прямо к дому.

Леся спросила Сухарову:

— А почему Горелов сегодня такой странный?

— Петька-то? — Настя отплакалась и выглядела совершенно успокоенной. — А что в нем странного?

— Ну, он все время был такой живой, остроумный… А сейчас какой-то заторможенный…

— Думаю, Женька напоила его чем-то успокаивающим. Петька всегда очень переживает, когда в жизни случаются всяческие стрессы. Он и тогда-то, — я понял, что под «тогда-то» Настя имеет в виду времена их сексуальных экспериментов, — три ночи не спал — мне Женька потом рассказывала… А уж теперь… У него, можно сказать, лучший друг погиб, партнер… Наверно, Женя его каким-то транквилизатором затормозила…

— Снотворным?

— Не знаю, она ведь врач по образованию — правда, не практиковала никогда, — но уж в транквилизаторах разбирается…

Вскорости мы подошли к дому, и Настя спросила:

— У вас ко мне есть еще вопросы?

— Пока нет, — ответствовала Леся, — но если будет нужно, — мне показалось, что она хочет сказать: «Мы вас вызовем», однако девушка переформулировала, — то я снова к вам обращусь.

— Велкам, — проговорила Сухарова.

Петр стоял на крыльце — похоже, поджидал нас. Настя переключилась на него:

— Петь, давай еще раз сгоняем в город, в полицию. Я хочу узнать, когда и как мы сможем забрать тело Вадика. — При этих словах лицо творческого директора Горелова исказила мучительная гримаса. — И как его везти потом на родину. А вы, — обратилась она к нам с Лесей, даже почему-то скорее ко мне, чем к Лесе, — можете пока поговорить тет-а-тет с Женей.

— Давай поедем, — безразлично ответствовал Насте Петр. Его лицо теперь казалось безжизненным и бесстрастным.

— Только я сяду за руль, ладно? — мягко попросила Анастасия. — Не хочу, чтоб ты, Петька, меня куда-нибудь втемяшил.

Петя почему-то покраснел, однако с подчеркнутой индифферентностью пожал плечами.

Настя залезла за руль «Лендровера». Петр поместился рядом. Взревел мотор, пахнуло выхлопом (в здешних чистейших местах аромат отработанных газов, даже от одной машины, казался нестерпимым), и они отбыли.

— Ну и шведская семейка, — неодобрительно прошептала, глядя им вслед, Леся.

— Для Москвы обычное дело, — небрежно бросил я, стараясь уколоть ее, провинциалку, и небрежностью тона, и привычностью (для меня) свободных столичных нравов.

— Ну и очень плохо, что обычное, — брезгливо проговорила девушка.

На крыльце мы были одни — и одни, казалось, во всей вселенной.

— Кстати, Леся! А помнишь ли ты о том, — сменил я тему разговора, — что согласно нашим с тобой изысканиям, все, о чем говорится в этом домике, кто-то прослушивает? И записывает?

— Ой, забыла! — воскликнула девушка. Простосердечным признанием своей оплошности она стала мне как-то ближе.

— Интересно бы знать: кто нас слушает? И зачем?

— Да, — подхватила Леся, — а еще хорошо бы добыть запись вчерашних разговоров: что здесь творилось в момент убийства.

— Ну, убивали же не здесь, а в другом домике.

— Все равно: мы бы знали, кто в момент убийства точно находился здесь, у кого стопроцентное алиби.

— Убийца может свой голос (как свидетельствуют детективные романы) заранее записать на пленку, — возразил я, и опять сыщица со мной согласилась:

— И правда… — А потом вскинулась: — А давай пойдем посмотрим на прослушку. И… И, может, снимем ее?

— Я думаю, самое время.

Проваливаясь в снег, мы обошли дом. Ключ от щитка висел на месте. Я отпер распредустройство.

Коробочки внутри не оказалось. Девушка чуть не носом в щиток залезла, забыв о собственной боязни электричества и презрев технику безопасности, все осмотрела и нервно усмехнулась:

— Сняли.

Она стала осматривать снег, ведущий в лес. Новых следов на нем не обнаружилось: все та же вспаханная полоса. Но тот, кто снимал подслушивающее устройство, вполне мог пройти по ней, а потом опять закидать — допустим, саперной лопаткой — собственные следы.

— Знать бы, кто ее утащил, — сквозь зубы протянула девушка.

— Одно из двух, — заметил я, — либо тот, кто ставил, либо тот, на кого ее ставили…

Леся с долей сарказма подхватила:

— А мог — любой третий, случайно ее заметивший…

— А может быть, ее поставил — а потом, когда совершил свое черное дело, убрал — сам убийца?

— Может, и так. Знать бы, зачем.

— Ну, например, для того, чтобы быть уверенным: ненужные свидетели — в доме. Они не появятся внезапно в том коттедже, где происходит убийство.

— Молодец, Алябьев, — слегка высокомерно похвалила меня Леся. — Умеешь логически мыслить.

— А у меня всегда по математике пятерка была. Даже и по высшей математике…

— Тогда реши хотя бы одно уравнение из целой системы со многими неизвестными: кто и зачем поставил «жучок»?

— Не могу. Не понимаю, — развел я руками. — Сам голову ломаю: зачем ее поставили, для кого, какая связь с убийством…

— Если ты думаешь, — призналась Леся, — что понимаю — я, то глубоко и серьезно заблуждаешься… — Она кивнула на щиток: — Закрывай!

Мы вернулись к крыльцу. Отряхнув с ботинок снег, вошли в дом.

Женя Горелова лежала в своей спальне в той же позе: больная нога на спинке кровати, в руках книжка Льосы. Однако мысли ее, казалось, витали далеко от латиноамериканских страстей. Увидев нас, девушка приветливо улыбнулась.

— Можно с вами поговорить? — немедленно взяла быка за рога Леся.

— Можно, — улыбнулась она. — Если только ваш очаровательный спутник отнесет меня к месту беседы.

— Да не утруждайте себя! — воскликнула следовательница. — Я сяду сюда, на кровать, если вы позволите.

— Нет уж, супружеская спальня не место для допросов.

Женя села на кровати, притом ее халатик задрался гораздо выше коленей, обнажив стройные, загорелые бедра. Я подал ей руку, помогая встать.

— Не так, — покачала она головой. — Вы парень мощный, мои пятьдесят один килограмм как-нибудь выдержите. Присядьте. — Я исполнил ее команду. — Теперь хватайте.

Я подхватил девушку на руки, встал. Тело ее оказалось теплым и упругим. И, она не соврала, совсем не тяжелым.

Леся безо всякого удовольствия смотрела на Женю в моих руках.

Горелова обвила мою шею. Запах ее свежевымытых волос ударил мне в голову. У меня даже рефлекторно, совсем безо всякой связи с головным мозгом, немедленно откликнулся низ живота… Впрочем, стоп! Вряд ли моя физиология интересна широкому кругу читателей… Евгения кокетливо воскликнула: «Сто лет меня не носили на руках, как приятно!» А у меня возникла шальная мысль: может, мне закрутить роман — чтобы каникулярное время даром не пропадало — с этой чужой женушкой? А почему нет? Она на десять лет меня старше, ей тридцать семь, мне двадцать семь — но об этом я знаю только потому, что паспорт ее в посольство таскал. Выглядит Горелова гораздо моложе — на тридцать и выглядит. И еще она просто красива! Эти волоокие глаза, пухлые губы… И потом, от тридцати до сорока — самый замечательный возраст для женщины. Еще хороша собой, но уже и опыта полно, и не боится ничего, и подрастеряла романтические иллюзии. Муж ее, этот Петя, настоящий хлюпик, да и надоел он ей, по-моему… К тому же один раз она ему уже, как нам стало достоверно известно из разговора с Настей, изменяла, а где раз, там и два, там и много, много раз… А то ведь Леська продолжает вести себя со мной, как Снежная королева. Создается впечатление, что сыск для нее гораздо интереснее, чем секс. Ну, и будет ей наука…

Все эти идеи пронеслись у меня в голове в долю секунды — ведь когда мужчина ощущает напряжение в определенном месте, думать он может только о сексе. Мыслей, в основном околопостельных, враз возникает множество, в мозгу они пролетают быстро, и решения принимаются мгновенные.

Я бережно опустил Женю на лавку у обеденного стола, а она ласково потрепала меня за волосы. Надо, надо навести к ней мосты — хотя бы для того, чтобы досадить хладнокровной Леське!

Девушки — создания чувствительные, даже столь юные и провинциальные, как Олеся Максимовна, и потому она сразу разобрала искру, проскочившую меж мною и Евгенией. Похоже, поэтому и допрашивать Горелову начала в жесткой манере.

— Скажите, какие отношения связывали вас с покойным?

Женя по складам, словно пробуя слово на вкус, повторила:

— Свя-зы-ва-ли?.. От-но-ше-ния? — В этом повторе, отчасти глумливом, прозвучало нечто высокомерное по отношению к Лесе. Через минуту Женя вроде как нашла формулировку: — Отношения — дружеские. Так и запишите, Иван, — кивок в мою сторону, иронический тон, — меня с гражданином Сухаровым связывали теплые, дружеские отношения.

Она улыбнулась мне. Женя, кажется, набивалась мне в сообщники. И сейчас я не противился этому. Кажется, в тот момент нас объединило одно желание: позлить слишком уж заносящуюся юную Лесю.

Но сыщица, казалось, не заметила ниточки взаимопонимания, протянувшейся от меня к допрашиваемой. Она вперилась в Горелову:

— А в интимной связи вы с Вадимом состояли?

Хватка и бесцеремонность Леси порой поражали меня.

В ответ Женя пропела:

— Это вам сказала На-а-астя… — Голос ее прозвучал укоризненно. — Моя подруга все никак не может нам всем, включая самое себя, простить того эксперимента… То, что случилось, до сих пор еще задевает ее… И потому она болтает о происшествии направо-налево… Вербализация негативного жизненного опыта с целью смягчить связанные с ним переживания….

— Значит, вы признаете, что у вас четверых, включая и убитого, имелся этот негативный опыт?

— Деточка, — свысока усмехнулась Женя, — да такой (или иной) опыт имеется у каждой первой супружеской пары. Вы что, думаете, я была единственной, с кем Вадим изменял Насте? А Настя — единственный опыт, — последнее слово она опять произнесла саркастически, — в жизни моего Петра? Держи карман шире!.. Конечно, они ни о чем не распространялись, они же настоящие мужчины, но эти, блин, запахи чужих, и весьма дешевых, духов… возвращения под утро… губная помада на воротнике… засосы на шее… Вы что, деточка, не знаете, что каждая женатая москвичка знакома с этими милыми мелочами? И чем ее муж успешнее, чем больше зарабатывает денег, тем лучше знакома… И все эти их мужицкие разговоры… Про хороший левак, что укрепляет брак… Эти их совместные командировки… Всегда вдруг неожиданные… Вечерние звонки… «Мы с Вадимом, — передразнила она мужа, — срочно выезжаем в Питер, да, самолет уже через полчаса, вернемся через пару дней…» Если вы думаете, деточка, что окольцуете хорошего парня, — Горелова по-прежнему адресовалась к Лесе, но при этом послала выразительный взгляд в мою сторону, — а он будет вечно хранить вам верность, то имейте в виду: дудки! Он будет вам верен в одном случае: если будет безработным и безденежным. И станет сидеть на вашей шее!

Если Евгения хотела смутить Лесю (а она, безусловно, преследовала эту цель), то она своего добилась. Однако юная сыщица умела держать удар. И была упорной. Да, та смутилась, рассердилась, покраснела, но после секундной паузы подвела черту под монологом Гореловой фразой из лексикона милицейских протоколов:

— Значит, ваш муж изменял вам. А вы — ему. В том числе с Вадимом Сухаровым.

— Вывод неправильный! — окрысилась Женя. — Да, бывало, Петька мне изменял. Но в том не было ничего серьезного. А вот я ему — за исключением того злосчастного случая с Вадимом — была верна. Вы хорошо меня поняли?

Я ни капли не поверил в Женькину почти что безупречную верность, да и Леся, кажется, тоже. Однако спрашивается, какое отношение имели ее прошлые измены, действительные или мнимые, к преступлению? Вот если бы у них сейчас была с Вадимом страстная любовь-морковь… Тогда я еще б поверил, что она его убила, — чего только человек не сделает от любви и ревности… Хотя… Как Женя могла — чисто физически? Она ведь без посторонней помощи еле ползает. Как она могла обуться и по льду, по снегу, добрести от своего домика до нашего? Убить Сухарова и вернуться обратно?

Может, тогда Вадима замочил Петр? Мотив — опять-таки ревность. Я припомнил, какими довольными и раскрасневшимися выглядели наши инвалиды Вадим с Женей, когда мы в новогоднюю ночь вернулись к ним из городка…

Кстати, у Петра имелась и гораздо более мощная мотивация для того, чтобы расправиться со своим старшим партнером. Бизнес. Горелову (об этом и Настя нам говорила) надоело пребывать на вторых ролях. Он хотел стать первым — и единственным. Я сразу заметил, что его и Сухарова связывает полудружба-полувражда, полусоперничество-полувосхищение, чувства, которые часто возникают между мужчинами, особенно когда они работают вместе… И Петр не раз бросал на старшего партнера злобные взгляды… Но порой — и влюбленные, восхищенные… Питательный бульон, в котором может созреть убийство… Плюс роль катализатора сыграла застарелая ревность Горелова к Сухарову. И еще — деньги, ведь теперь, после убийства, фирма, скорей всего, окажется в руках Петра.

Да еще Петр по жизни какой-то неадекватный. Я вспомнил разговор Насти с Женей, который я нечаянно подслушал в день приезда. Они, помнится, толковали о какой-то болезни Горелова. Да и сам Петр проявил себя во всей красе, когда сидел сегодня утром за столом нечесаный, нездешний, заторможенный… Нет, если бы кто-то объявил тотализатор, то я бы поставил на то, что убийца — Горелов…

А Леся тем временем продолжала допрашивать его супругу.

— Что делали вы — и ваш муж — вчера во время убийства?

— То есть с двух до четырех дня? — уточнила Женя, Лесе не удалось ее провести на такой мякине.

— Именно.

— Да я ведь все уже рассказала.

— А мне кажется, что вы не были до конца откровенны.

— Вас интересуют детали? — саркастически улыбнулась красавица Горелова.

— Да, если вам не трудно.

Женя разозлилась или просто сделала вид.

— Раз вас интересуют подробности, — голос ее звучал холодно, — задавайте конкретные вопросы.

— Вы позвонили своему мужу, когда он катался, около часа дня. Зачем?

— Звала его домой обедать.

— Именно обедать? Или по какой-то другой причине?

— Как вы догадались, Холмс! — высокомерно улыбнулась Женя. — Да, вы, Лесечка, правы. Я звала Петю не только пообедать, но и заняться со мной любовью. Поэтому он довольно быстро прилетел.

— Спасибо за откровенность.

— В котором часу он пришел?

— Что-то около половины второго.

— И?..

— Мы действительно пообедали. А потом в самом деле занялись сексом. — Женя послала в мою сторону мимолетную улыбку, как бы извиняясь передо мной, а дальше обратилась прямо к Лесе (по-моему, ей доставляло удовольствие выбивать девушку из колеи): — Мы с моим супругом хорошо провели время. Даже моя нога не могла нам помешать. Есть, знаете ли, такие позиции… Впрочем, не буду вас, деточка, развращать… Да, нам с ним было неплохо… Мы даже улетели с ним в обнимку, заснули на полчасика…

Если вы думаете, что откровенность Евгении охладила меня, вы заблуждаетесь. Наоборот, она только подогрела мою зарождающуюся страсть. Есть сорт женщин, в чьих устах истории собственных похождений звучат возбуждающе. А может, это я принадлежу к тому типу мужчин-извращенцев, которые от подобных рассказов заводятся?

За своими фантазиями я чуть не прослушал следующий вопрос Леси:

— Значит, второго января, с четырнадцати до шестнадцати часов Петр неотлучно находился вместе с вами?

— Да, — твердо проговорила она.

— Все время рядом с вами? — еще раз, настойчиво переспросила девушка.

— Да, — ответствовала Евгения, однако во второй раз голос ее дрогнул, прозвучал почему-то не столь уверенно.

— А что у Петра со здоровьем? — круто сменила тему разговора молодая следовательница.

— А что у него со здоровьем? — переспросила Женя.

— Сегодня он выглядел как-то довольно странно…

— А вы как хотели? — усмехнулась Горелова. — У Пети погиб друг. Самый близкий друг, несмотря ни на что. Партнер. Напарник. Конечно, мой муж переживает. Очень переживает. Тем более что Петя человек творческий, а значит — весьма ранимый и впечатлительный…

— И поэтому вы даете ему транквилизаторы?

В чем нельзя было отказать Лесе, так это в умении называть вещи своими именами и задавать неожиданные вопросы.

— Откуда вы знаете?.. Ах да, Настена… Что-то уж слишком она разболталась… Ну, да, он порой принимает таблетки — и что? Почему бы нет? Что в том плохого?

— Ровным счетом ничего, — улыбнулась молодая следовательница. Она, кажется, именно сейчас вдруг ощутила свое преимущество над Гореловой. Ведь в начале их разговора Женя здорово выбила у нее почву из-под ног и своим кокетством со мной, и весьма вольными речами. — Итак, у вашего мужа на время убийства имеется стопроцентное алиби, которое подтверждаете вы; а у вас — соответственно, алиби, которое, естественно, подтвердит ваш муж.

— И нога, — улыбнувшись, заметила Женя.

— Что — нога? — не поняла (или сделала вид, что не поняла) Леся.

— Я со своей ногой никак не смогла бы доковылять до домика Вадима. И вернуться обратно. Моя левая даже в тапку не лезет — не говоря уже о ботинках.

— А мы вас и не подозреваем, — любезно вклинился я.

— Вы меня этим очень тронули, — с ехидцей проговорила Горелова. А потом добавила, уже обращаясь к нам обоим, нормальным тоном: — Извините, ребята, я устала. И не принимайте близко к сердцу то, что я вам наговорила. У вас, я уверена, все будет хорошо.

— Я, думаю, Женя, это не ваше дело, — мягким голосом, но со стальными глазами ответствовала Леся.

— Конечно, не мое, — лукаво улыбнулась Женя. Глаза ее сверкнули в мою сторону.

…Мы с Лесей вышли на крыльцо. Полярная ночь уже вступила в свои права. Темнота, низкие облака, пробивающийся сквозь них свет луны.

Я чувствовал себя опустошенным после столь долгих, сложных разговоров. Да и у Леси черты лица заострились, легли под глазами синие тени. Вдруг она пробормотала:

— Чашка…

— Что? — не понял я.

— Когда я вернулась сюда в день убийства, я ведь Гореловых действительно разбудила… Или они только что встали… Оба были в халатах… И такие, знаешь… Довольные, раскрасневшиеся…

— Значит, действительно трахались! — бодро воскликнул я.

— Вы все об одном… Вот ты с этой Женей два сапога пара: чокнутые на сексе…

— А ты? — игриво вопросил я.

— Я к нему равнодушна, — отрезала Леся. — И говорю я не об этом… тьфу, чуть не сбил!.. Я о том, что в мойке в тот момент стояла чашка… Одна-единственная…

— Ну и что? — пожал я плечами.

— Здесь, в коттедже, как и в вашем, имеется посудомоечная машина, — начала рассуждать девушка. — Обычно всю посуду составляют сразу в нее. И после вчерашнего совместного обеда Гореловы убрали грязную посуду в машину. Или, может, они не обедали вовсе?.. А вот единственную чашку почему-то оставили в мойке.

— Подумаешь, — я опять дернул плечами. — Забыли. Или пили воду во время или после сексуальных экзерсисов.

Мне показалась, что Леся сегодня перетрудилась, потому и придает значение глупым, не имеющим отношения к делу мелочам. Девушка словно прочитала мои мысли:

— Ну и устала же я сегодня… Слушай, давай для разрядки, прошвырнемся по освещенной трассе? Километров семь-восемь? А на обратном пути впечатлениями от допросов поделимся…

Но мне, признаться, за сегодняшний день Леся с ее властным характером и постоянным давлением на опрашиваемых поднадоела. И меня совсем не грела перспектива по новой пережевывать в ее обществе обстоятельства убийства.

Я покачал головой:

— Знаешь, Леська, я лучше на гору пойду. На доске поношусь.

Разделить свое общество я ей не предложил.

— Ну, как знаешь, — сухо промолвила она. Однако я заметил, что мой отказ ее задел.

…Не помню, писал ли я, что здесь, на горе, полным-полно русских. А в баре «Гондола», куда я зарулил уже вечером, изрядно накатавшись, и вовсе слышалась одна родная речь. Наверное, тому виной был наш национальный характер. Тут я не только любовь к горячительным напиткам имею в виду. Ведь наш человек, как известно, долго запрягает. И если представители других, более дисциплинированных, наций обычно выходили на трассы сразу же, как открывались подъемники, то есть в десять утра, практически затемно, то россияне (по нашей компании сужу) припаздывали. Стартовали в полдень, а то и позже. И к шести– семи вечера, когда дисциплинированные англичане, финны и разные прочие шведы укатывались вусмерть и расползались по коттеджам и апартаментам отлеживаться, наши только начинали зажигать.

Я сидел за стойкой и потягивал глинтвейн, когда ко мне подошли трое мощных, бритоголовых молодцев российских кровей. Когда бы подобные будки подвалили в столичном баре, я бы, не скрою, напрягся. Но здесь, на вольном шенгенском воздухе, почему-то казалось, что ничто криминальное мне не грозит, поэтому я совершенно спокойно поднял на них глаза.

— Слышь, земляк, — спросил у меня первый, — это у вас там мужика замочили?

Я никаких подписок о неразглашении не давал, поэтому кивнул:

— У нас, — и лишь подивился, сколь стремительно разлетаются слухи, даже если живешь в лесу в отсутствие всяческих средств массовой информации.

— Пойдем выйдем, побазарим, — предложил второй, и тут я все-таки слегка вздрогнул, потому как конструкция «пойдем выйдем» в устах двухметроворостого шкафа обычно не сулит ничего хорошего.

— Да ты не бэ, — добавил третий, — терок не будет, побазланим просто.

Что мне оставалось делать? Я вышел из бара вслед за ними на снег, освещенный мощными прожекторами. В голове вдруг сама собой возникла фраза: «Пьянящий воздух свободы сыграл с профессором Плейшнером злую шутку». На всякий случай я не стал сильно удаляться от дверей и постарался не поворачиваться к бритоголовым спиной. Вдобавок заприметил воткнутую в снег забытую кем-то лыжную палку — хоть будет оружие, если разговор вдруг перейдет в махалово. Ясно, что у меня одного против троицы шансов победить ноль целых ноль десятых — но, может, до приезда полиции продержусь?

— А того мужика, что замочили, ты знаешь? — спросил первый шкаф.

Мне подумалось, что подобных, почти карикатурных, персонажей в Москве я уже давно не встречал. Наверное, ребята родом из близлежащей к Лапландии Мурманской области. А может, из Кировской или из Коми. К ним в провинцию столичная мода на респектабельность пока не дошла.

— Да, знаю.

— А кто он?

— Мужик как мужик, — пожал я плечами. — Директор фирмы.

Мне показалось, что парни со значением переглянулись.

— Этот? — первый пальцами-сосисками вытащил откуда-то из-за пазухи фотографию. На ней был изображен Вадим, причем снимок сделан совсем недавно, уже здесь, в Лапландии, да еще, похоже, скрытой камерой. Не глядя в объектив, Сухаров бодро шел в своем пижонском ослепительно-белом горнолыжном костюме, вскинув лыжи на плечи, а на заднем плане виднелся подъем на тутошнюю гору.

— Да, он, — подтвердил я. — И что?

— Передай своим, что мы тут не при делах, — молвил второй.

— Кому «своим»? — переспросил я. — При каких «делах»?

— Ваньку не валяй, — строго сказал первый.

— Мы за бабу-дуру не отвечаем, — заметил третий.

— Как хотите, пацаны, но я ни фига не понимаю, — сказал я решительно. Они переглянулись.

— Расскажите толком, по порядку, — попросил я.

И они рассказали. Если опустить нецензурщину, служащую связующими словами и средством выражения негативных эмоций (а она заняла по объему едва ли не половину рассказа), картина вырисовывалась следующая.

Однажды, а конкретно, тридцать первого декабря, днем под Новый год, первый из них (его звали Володей) склеил в баре девку-москвичку. Баба была сочная, добрая, на контакт пошла с охотой. Но когда дошло до дела и Володя конкретно предложил сниматься с якоря в баре и шхериться в его номер, вдруг началось натуральное динамо.

Динамо получилось не простое, а с вывертом. Девка стала просить Володю, для начала, разобраться с одним мужиком. Сказала, что тот москвич и тоже отдыхает здесь. Предъява у нее к нему была такая: он ее сильно обидел, и она желает с ним поквитаться. Нет, замочить не просила. Но вот отметелить — да. Руку-ногу сломать. Почки там, типа, отбить. Или чтоб он половины зубов недосчитался. Или, к примеру, глаза. А вот когда, сказала девка, Вова ее условие выполнит, она и в любовь с ним поиграет, да еще и заплатит — тысячу швабриков. Ну, он послал ее, конечно. Кругом девок нормальных, без закидонов, полно.

— А она, эта девка, сказала, как ее звать? — спросил я.

— Сказала. Светкой.

Вот это да!.. Неужели наша заполошная, восторженная Светка заказала Вадима? Причем попыталась найти исполнителя в лице качка-провинциала в баре? Что-то не похоже на студентку-юристку… Да и с какой стати она вдруг окрысилась на Сухарова?

— Ваша баба? — спросил у меня второй. — Знаешь такую?

Я пожал плечами.

— Ваш Володя ж у нее документов не спрашивал, правда? Назваться Светой любая могла.

Братки переглянулись и молчаливо со мной согласились. Однако история на том не кончалась. Володя продолжил свой рассказ.

Вчера эта девка, с понтом Света, утром снова появилась в том же баре и как ни в чем не бывало возобновила хиханьки-хаханьки.

— Вчера? — перебил я. — А во сколько?

— С самого утряка, — заметил Вова, — часов в двенадцать, я первый сюда зарулил, никого наших еще не было.

И после третьего коктейля эта с-понтом-Света опять завела все тот же базар, что хочет проучить мужика, который ее, типа, обидел. А он, Володька, в этот раз сделал вид, что повелся на предложение прибабахнутой москвички. Решил с ней поиграть. «А что, — спрашивает, — за мужик, кого ты хочешь отметелить? Как звать, как выглядит?» Она ему фотку и предъявила. «Где его найти?» — «А он, — говорит девка со смехом, — у нас из коттеджа не выходит». — «Тебя, что ль, боится?» — «Не, — скалится она, — он у нас лежачий. Нога у него сломана». — «Ты ему, что ль, сломала?» Та ржет: «Может, — говорит, — и я, да только мне этого мало».

Короче, Вова прикинулся, что готов заказ москвички выполнить. Для смеха и чтоб попутно девку на секс все-таки развести. «Поехали, — грит, — покажешь, где дом, в котором мужик отдыхает». Сели они с киской в его тачилу и отправились смотреть на больного.

— Во сколько это было?! – не удержался от восклицания я.

— А ты че, хочешь меня финским крысоловам сдать? — подался ко мне Володя. Выглядело довольно устрашающе.

— Нет, думаю, может, ты настоящего убийцу видел. В окрестностях домика. — Голос у меня в тот момент не дрогнул, хотя вполне мог бы.

— Я. Никого. Не видел, — раздельно и очень внушительно молвил гоблин.

По его хмурому лицу, а также по серьезным фейсам его спутников я понял, что даже если он заметил вчера что-то неладное близ Вадимова коттеджа, мне точно не скажет.

— И упаси тебя бог здешним мусорам о Володьке барабанить, — предупредил второй стриженый. От его угрозы потянуло холодком. Ледяным таким, могильным.

— Я все понял, — насколько мог спокойно ответил я. — Но мы сами, в своей компании, хотим разобраться, кто Вадима грохнул.

— Это НЕ Володька, — внушительно проговорил второй.

— Я это понял, — повторил я. — Иначе вы бы мне ничего не рассказывали, правда?

Гоблины переглянулись. Мой ответ, кажется, устроил их.

— Но ты мне главного не сказал, — с усмешкой обратился я, осмелев, к Володе. — Тебе эта баба наша в конце концов дала?

— А ты что, сам на нее поддрачиваешь? — гыгыкнул стриженый. — Может, дала, а может, и взяла– тебе что за интерес?

— А коттедж Вадимов она тебе как показала?

— Из окна тачилы. Мы мимо проехали. И еще сказала: будешь его метелить, в конце произнеси одно слово: «Марфа».

— Марфа? А что это значит?

— А я знаю?

— И что дальше было?

— Много вопросов задаешь, — предупредил Володя. — Я ее высадил на трассе, у бензоколонки.

— Как плечевую, — хрюкнул второй гоблин.

— Да, как плечевую, — подтвердил с ощутимым презрением Володя. — Времени было полтретьего. Мочить я, само собой, никого не собирался. И дура эта ваша московская мне настошиздила.

Господи, подумал я, неужели эта якобы Света — одна из наших девчонок? Кто из компании мог вчера, в день убийства, прийти в бар «Гондола» около двенадцати? И тусоваться с мордоворотом до полтретьего? В то время Леся и Анастасия Сухарова катались вместе со мной на горе, я их видел неотлучно, собственными глазами. Может, пришла мне в голову странная мысль, то была Женя?

— А баба сильно хромала? — спросил я Володьку.

— Хромала? — он уставился на меня, словно я заподозрил его бог знает в каком извращении.

— У нее была повязка на ноге? — переформулировал вопрос я.

— Нет, девка ровная, — категорично отверг эту версию мой информатор.

Может, то была Стелла? Но Стелла вчера находилась в Рованиеми — впрочем, это с ее слов и со слов ее мужа, странного человека Родиона… Никто ведь пока не проверял, где они на самом деле обретались… А может, Валентина? На что только не бывает готова женщина, чтобы обеспечить собственное благополучие! А у нее и мотив убойный: замочить Вадима, чтобы тот оставил в покое ее проворовавшегося мужа… Любопытный поворот… Валентину я как раз вчера не видел… Хотя представить эту ледышку кокетничающей с бандюганом чрезвычайно трудно. Значит, остается и в самом деле Света? Она как раз где-то в половине двенадцатого исчезла из моего поля зрения… И на Лесином допросе насчет своего алиби говорила неубедительно.

Может, эта Света (или лже-Света, кто б она ни была!) делала заказ не только мордовороту Володьке, но и кому-то еще? И этот кто-то второй оказался тупее (или жаднее) моего собеседника и заказ исполнил? Да не просто исполнил, а перестарался? Не зубы выбил Вадиму, а вовсе жизни его лишил?

А может, дамочка вообще посторонняя? И при чем здесь, спрашивается, какая-то Марфа, о которой надо было сказать избитому Вадиму?

Или, может, Света (или та, что скрылась под ее именем) не дождалась помощи и решилась на преступление сама? Выйдя в половине третьего из бандитской машины на бензоколонке, она запросто могла дойти до нашего коттеджа и убить Вадима.

Мысли об этом пронеслись в моей голове молнией. Адреналин, что ни говори, ускоряет мозговую деятельность. А адреналина, чего там греха таить, при одном виде гоблинов мой организм произвел немало.

— Не знаю я никакой Марфы, — вслух проговорил я. — Да и Светы в нашей компании нет, — зачем-то соврал я. — А ты узнать эту девку-заказчицу сможешь? — обратился я к Володе.

Тот оглянулся на второго (он у них, кажется, был за главного), получил молчаливое согласие и молвил:

— Без базара.

Я предложил:

— Давайте я притащу вам завтра фотки наших девиц, а вы покажете, есть среди них та самая, кто Светой назвалась?

Гоблины переглянулись. Мне показалось, что им эта идея не очень понравилась. А может, они просчитывали, чем она грозит им лично.

Я слегка надавил на Володьку:

— Почему б тебе не сдать ее-то? Пусть за базар ответит. Мы сами с ней разберемся. Вы-то, ясно, по-любому не при делах.

Нехотя, но гоблины согласились.

— Давайте завтра здесь же, с утра? — предложил я.

— В час, — безапелляционно молвил Володя.

— Хорошо, в час.

Я хотел сказать им спасибо, но все трое развернулись и, не прощаясь, отвалили. Вежливость для них, видимо, являлась синонимом слабости. Мне почему-то вспомнилась песня: «Пожалуйста, извините, — с усмешкой они говорят».

Бритоголовые завернули за угол бара. Вокруг сновали люди: докатывались с горы на лыжах и на досках, шествовали к подъемнику с лыжами и досками на плечах. Прожекторы, освещающие склон, превращали полярную ночь в электрический день. Однако стоянка автомашин располагалась в длинной тени, отбрасываемой «летающей тарелкой». Гоблины исчезли в сумраке.

Я последовал за ними. Кстати, стоит задуматься и над другим фактом, довольно любопытным: а почему братаны решили обо всем рассказать?

Ответ пришел мне в голову сразу. Гоблины запросто могли подумать: а вдруг мы, и покойный Вадим в том числе, — серьезные люди? Правда, если судить по понтам и по одежке, мы вроде на авторитетов не тянем, но кто знает, сейчас в столицах вроде деловые и одеваются, и ведут себя беспонтово: мода, типа, такая. Или (подумали мордовороты) вдруг за нами какие-то большие люди стоят? И вот случилось убийство. Что произойдет дальше (в представлении мурманских, петрозаводских — или какие они там — братков)? Большие люди (якобы стоящие за нами) или наши друганы начнут разбираться. И вдруг выяснят, что они, мои собеседники, причастны к убийству! Им Вадима заказывали! А ведь следствие будет вести не прокуратура. Долгих разговоров не будет — завалят прямо здесь и в снег закопают… Поэтому братаны решили подстраховаться. Поспешили донести до нас, что они не при делах, и перевести стрелки на мифическую Свету.

А почему они, из всей нашей компании, решили слить информацию именно мне — тоже понятно. По всем внешним приметам, за главного у нас теперь серьезный человек Родион. Но прежде, чем беспокоить пахана, надо сперва, по понятиям, кинуть маляву через — ну, шестерку не шестерку, но через молодого. А ведь я в нашей компании и по виду, и по возрасту, увы, самый молодой. Потому они на меня и вышли.

Однако самый главный вопрос: что за Света, которая столь глупо и бездарно заказывала Вадима? Впрочем — почему глупо и бездарно? Заказ-то тем не менее выполнен. Даже, так сказать, перевыполнен. Не телесными повреждениями средней тяжести отделался Сухаров, а погиб.

Итак, допустим, мои собеседники не врут. А иначе зачем было все рассказывать мне? Следовательно, они ни при чем. Значит, при чем — другие…

Об этом я думал, следуя за гоблинами к стоянке. Они, слава богу, не оглядывались. Наблюдая за братками, я, пригнувшись, перебегал от машины к машине. Вскоре бритоголовые оказались довольно далеко от меня. И тут как раз начали грузиться в авто. С того расстояния, на котором я оказался, я даже марки рассмотреть не мог. Однако потом они включили фары, вырулили на дорожку меж машин, и я увидел тот самый джип, что сегодня проезжал по дорожке мимо нашего коттеджа. Стало ясно, кому он принадлежал и зачем они нас сегодня днем рассматривали.

Одной загадкой стало меньше.

…Но когда я возвращался домой, то, словно по закону сохранения таинственности, еще одна загадка прибавилась. Я, с бордом на плече, шагал по снежной аллее и издалека увидел, что рядом с крыльцом нашего коттеджа маячат два силуэта. Двое мужчин беседовали — причем даже издалека, не слыша слов, по одному только положению тел и по жестикуляции я совершенно точно понял, что разговор носит драматический характер. Еще через пару шагов я опознал спорящих. Одним из них оказался мой дружбан Сашка, вторым — Петр Горелов. Саня в чем-то убеждал Петю. Тот явно не соглашался, делал категорические протестующие жесты. И чем сильнее наседал мой приятель, тем решительнее отказывался Горелов. Подобный диалог был странен сам по себе: ведь Петя, как ни крути, начальник Сани. Он — творческий директор, Сашка — зам главного финансиста. А тут мой румяный друг, напротив, наседает на руководителя. И тот, похоже, оправдывается. Жаль, слов я не разбирал, и — Леська, что ли, заразила меня сыщицким азартом? — решил незаметно подобраться поближе. Я стал держаться края дороги, куда падало меньше света. Но проклятый снег! Да и я оказался совсем не следопытом — кожаным чулком. Наст предательски скрипнул, спорящие одновременно повернули головы, увидели меня — и тут же Петр нахмурился, опустил голову и как-то быстро, бочком-бочком ретировался по дороге в сторону своего домика. Мне удалось услышать лишь одну его реплику: «Чушь это собачая, и не было этого никогда!..» И ответ Сани, довольно угрожающий: «До завтра тебе время подумать!..»

Я подошел к Саньке. Тот широко раскрыл руки мне навстречу:

— О, кого мы видим!

По его смущенному лицу я понял, что их разговор с Петром совершенно не предназначался для чужих глаз и ушей. Я не сомневался, что мой друг уйдет от ответа, однако спросил — хотя бы для того, чтобы отследить его реакцию:

— О чем вы тут с Петькой перетирали?

— А, рабочие моменты!.. – отмахнулся Саня.

— Какие рабочие моменты на каникулах? — не отставал я. — Да еще назавтра после убийства?

— Тебя что, Леська опером назначила? — окрысился мой приятель.

— Ага, наша служба и опасна, и трудна, — усмехнулся я.

— Я и гляжу: вынюхиваешь тут… Забесплатно? Или она гонораром обещала поделиться?

Я был злой, потому что неевший, да и беседа с гоблинами заставила понервничать, поэтому у меня появилось огромное желание в ответ на Санькину провокацию засветить ему плюху. Однако я сдержался. Нам еще жить в одной комнате, к тому же лихая рубка на встречных курсах вряд ли поможет мне выведать, о чем шла речь у моего другана с Гореловым. И я свернул тему и довольно миролюбиво поинтересовался:

— А где весь народ?

— Иннокентия твоя подруга допрашивает, — хмыкнул мой сосед. — Между прочим, уселись они в Петькином «Лендровере», чтоб никто ничего не слышал. Меня пока от допросов бог миловал. А Светка со Стелкой в магазин поехали… Что, пойдешь к Лесе? Стенографировать допрос? — не без ехидства поинтересовался он.

— А что? Тебе интересно, что ей Кен расскажет? — ответил я вопросом на вопрос.

Глаза у Сани дернулись, и я понял, что у него что-то нечисто и с Петром, и с Иннокентием. Таинственным человеком оказался мой Саша.

Чувствуя, что в нашей пикировке я одержал моральную победу, я обошел его, положил доску в сарай и отправился в дом раздеваться и снимать ботинки.

Идти снова записывать Лесины допросы я никакого желания, признаться, не испытывал. Во-первых, есть хотелось смертельно. А во-вторых, если разобраться, с какой стати я ей должен помогать? Чувства мои она решительно отвергает; деньгами, что ей посулили Настя с Женей за расследование, поделиться со мной не предложила, а бесплатно, как говаривал Шаляпин, только птички чирикают. Даже жгучий интерес — кто же убил беднягу Сухарова? — во мне как-то угас. Какое мне дело, спрашивается, до Вадима?!

Я заглянул в холодильник. Честно говоря, я даже не задавался вопросом, откуда в нем появляется пища. Наверное, кто-то из женщин стряпает — например, Валентина, или Светка, или кулинарка Стелла. Но безымянному поварскому искусству я отдал должное: и рыбная солянка, и спагетти болоньезе оказались выше всяческих похвал.

Когда я, отдуваясь, выполз из-за стола, настроение мое кардинально переменилось. Я, кстати, не раз и не два замечал, что строгие решения, принятые мною до еды, как-то сами собой отмирают после. А тут еще открылась входная дверь, и вошла Леся. Я ждал ее хмурого взгляда — за то, что послал ее с лыжной прогулкой, а потом проманкировал опросами свидетелей, однако она, напротив, лучилась добротой.

— Ва-анечка, — пропела она, — как ты покатался?

Я подумал, что девушка потихоньку учится, как надо вести себя с мужчинами.

— Прекрасно, — заметил я, — на горке познакомился кое с кем.

Я, разумеется, не собирался сразу вываливать ей (да еще в присутствии Сашки) о своем разговоре с гоблинами, но и скрывать его не планировал.

— С кем же ты познакомился? — игриво поинтересовалась Леся. — С белокурой финкой? Мощной хохлушкой? Чопорной англичанкой?

Я чуть ли не первый раз видел, что она кокетничает, и игру с удовольствием поддержал:

— С тремя одновременно. Хочешь, расскажу в подробностях?

Кажется, девушка догадалась — уж не знаю как, — что я собираюсь поведать ей нечто, имеющее отношение к расследованию, и предложила:

— А пойдем курнем? Что-то я тут втягиваться в курение начинаю.

— Это оттого, — улыбнулся я, — что здесь воздух слишком чистый. У организма ломка началась, когда ты его лишила привычного в Москве углекислого газа.

Я набросил пуховик, и мы вышли на крыльцо. Я готов был поклясться, что Санька хотел послушать наш разговор. Но он уже отправился в спальню и завалился на кровать с автомобильным журналом. Мы его с собой не позвали, и он не стал набиваться. Однако когда мы с Лесей прикурили — она уже не удовольствовалась парой затяжек и вытребовала у меня целую сигарету, — я услышал из-за угла легкий скрип. Похоже, в нашей спальне кто-то растворил окно. Я прижал палец к губам и увлек свою конфидентку метров на пятьдесят в сторону.

— Как ты покаталась? — из вежливости спросил я.

— Без тебя — плохо.

О, быстро же она заценила мое общество — стоило всего лишь один вечер проигнорировать ее!

Я возвращать ей комплимент не стал, тем паче это было бы неправдой. Я без нее не скучал.

— Как твои следовательские успехи? — спросил я.

— Петра Горелова я опросила, — похвасталась Леся. — И чету Большовых, Иннокентия с Валентиной.

— Что говорят?

— Если честно, ничего нового или полезного. Бухгалтер с супругой катались на горе, постоянно видели друг друга. Горелов подтверждает, что обедал, а потом спал со своей хромоногой женой. Стало быть, у обеих парочек — перекрестное алиби. Иннокентий был вместе с Валентиной, а Петя — с Евгенией. Довольно скользкие алиби, конечно, потому что и те, и другие — супруги, но и никаких улик у нас против них нет.

В ответ я поведал Лесе про свою встречу с гоблинами в баре «Гондола» и пересказал наш разговор.

Юная сыщица оживилась.

— Ты им веришь? — испытующе спросила она.

— А зачем им, спрашивается, врать?

— Неужели это моя Светка? — стала вслух размышлять Леся. — С какой стати? Да она Вадима раньше ни разу не видела. Да и здесь, по-моему, они друг другу больше двух слов не сказали.

— А ты уверена?

— В чем?

— Что Светлана с Вадимом действительно не знакома?

Леся задумалась, а потом проговорила:

— С Саней они встречаются уже давно, года два, наверно… А Сашка, в свою очередь, все это время работал в Вадимовой фирме… Значит, есть шанс, что Светка с Вадимом пересекалась и раньше.

— Вот именно.

— Впрочем, ты прав: любая девушка могла бы назваться Светкой… И наша, и не наша… И при чем здесь какая-то Марфа?.. Слушай, а давай пойдем поговорим со Светланой? Прямо сейчас?

Я был сыт и доволен, Леся — мила, а вечер не сулил никаких других перспектив, кроме тиви на финском языке. Поэтому я не заставил себя упрашивать. Только внес в предложение своей партнерши коррективы:

— Вас не учили в вашей школе милиции, что люди легче раскалываются под воздействием спиртных напитков?

— Я не в школе милиции учусь, — со смехом возразила Леся, — а на юрфаке МГУ. А что ты предлагаешь? Подпоить мою подругу?

— И ее, и тебя тоже.

— Ход мысли нетривиальный. Но он мне нравится.

— Тогда иди вытаскивай Светлану из дома. А я к вам через пять минут на «Хонде» подрулю.

— А Саня твой не обидится, что мы его кинем?

— А ты думаешь, при нем Светка будет откровенничать?

Я видел, что Лесе хотелось, чтобы последнее слово осталось за ней, такой уж у нее властный характер, — однако тут она не нашлась, что возразить.

— Ладно, постараюсь ее уговорить.

— Ты любого уболтаешь.

Не через пять минут, конечно, но спустя полчаса мы уже неслись на «Хонде» в сторону городка. Лесю я посадил рядом с собой, Света устроилась сзади. Имя, произнесенное сегодня братками, заставило меня ее подозревать. Вдобавок ясно припоминалось, что во время коллективного допроса, который проводила днем наша сыщица, ее подружка плавала. Во-первых, она почему-то явно удивилась, когда Санька сказал, что во время убийства сидел в баре «Драйви». Во-вторых, она поплыла, когда пыталась представить собственное алиби на время убийства.

Я привез девушек в диско-бар под названием «Холло Поро», или, иначе, «Бешеный олень». Народу в заведении оказалось немного, и, похоже, одни финны. Я оглядел зал и не удивился, что обе мои спутницы красивее всех присутствующих здесь девушек, вместе взятых и, тем паче, каждой по отдельности. Впрочем, финские пацаны, казалось, не заметили двух новоприбывших красоток. Не знаю, что было тому причиной: флегматичность северных жителей или их политкорректность.

Гремела музыка, однако танцпол пустовал. Верх зажигалова, которое демонстрировала изрядно набравшаяся компания фиников, заключалось в том, что они, не вставая из-за столиков, покачивали в такт мелодии воздетыми вверх руками.

Мои девушки попросили взять им мартини. Я отошел к бару, заказал напиток и попросил милую барменшу плеснуть дополнительно в каждый сосуд по одному дринку водки. Барменша заговорщицки мне подмигнула, однако мои усилия покуда не были направлены ни на какое соблазнение. Я лишь старался помочь Лесе поскорее расколоть Светку. Себе я взял бокал пива — местных гаишников я пока не видывал, однако отвратительное свойство полиции на любом краю земли состоит в ее умении появляться в самый неподходящий момент. Поэтому с алкоголем я решил не рисковать.

Когда я принес бокалы, мои спутницы щебетали о совершенно неинтересных мне студенческих и юридических материях. И тогда я решил сам взять быка за рога.

— А почему это вы, Светлана, вводите в заблуждение следствие? — неожиданно спросил я, глядя девушке прямо в глаза.

Она вспыхнула и пролепетала:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты говорила, что вчера, во время убийства, каталась на шестой, восьмой и одиннадцатой трассах. — Память у меня хорошая, особенно на цифры, и мне даже не понадобился никакой стенографический отчет, чтобы запомнить номера. — А ведь трасса номер одиннадцать закрыта. Не катаются на ней сейчас. И одиннадцатый подъемник закрыт.

— Ну, перепутала, — набычась, глянула на меня Светка. — Что мне, и ошибиться нельзя?

— О’кей, но у меня есть сведения, что ты вчера днем пребывала совсем в другом месте.

— В каком это? — с вызовом ответствовала девушка. Леся сидела молча, с любопытством наблюдая за нашей пикировкой.

— В баре сидела, — проговорил я — и, кажется, попал в точку. Губы моей визави дрогнули, и она прошептала:

— Как ты узнал?

— С кем ты встречалась? О чем говорила? — продолжил я наступление. — О чем сговаривалась?

— Не твое дело! — выкрикнула Света в сердцах, а потом умоляюще поворотилась к своей подруге: — Пусть он уйдет!

Леся подмигнула мне, и я, довольный, что так быстро расколол обманщицу (а может, преступницу?), отошел к бару. Чтобы не торчать там без дела, пришлось заказать еще один бокал пива.

Я просидел у стойки довольно долго, даже завязал познавательный разговор о сезонности местного бизнеса с хорошенькой барменшей, а мои девчонки все говорили и говорили. Я наблюдал за ними, в духе детективов, в отражении шейкера и один раз отправил к ним, через официантку, еще по одному бокалу водкатини.

Наконец кто-то подошел ко мне сзади. То была Леся. Она положила мне руки на плечи и шепнула: «Давай потанцуем». Или водкатини помогло, или я действительно начинал делать успехи.

Спиртное явно расслабило девчонку. Леся даже не застремалась выйти на девственно пустой танцпол. Диджей как раз поставил что-то похожее на рок, и мы слегка встряхнули горячую финскую дискотеку. Леся танцевала хорошо, я тоже старался не ударить лицом в грязь, и к концу танца, вдохновленные нами, на площадку подтянулись еще парочки три. В конце мы даже сорвали аплодисменты дремлющих за столами — впрочем, довольно флегматичные.

Тут заиграли медленную композицию — что-то очень финское, заунывное, но мелодичное. Краем глаза я видел, как Светка перебазировалась за стойку и заказала себе еще мартини — дополнительной порции водки, я полагаю, она добавить в стакан не догадалась и теперь, верно, удивлялась, почему третий «дринк» кажется ей таким слабеньким.

Я постарался прижать к себе Лесю — но она отодвинулась на приличное расстояние. Однако ее разгоряченная щека все равно оказалась рядом с моей. От волос девушки пахло духами и алкоголем.

В финских дискотеках, кроме отсутствия толчеи, имелось еще одно прекрасное достоинство — музыка здесь не оглушала. Поэтому мы могли разговаривать, даже не повышая голос. Леся шепнула:

— Света здесь ни при чем. А вот твой друг… — она сделала интригующую паузу.

— Ты Саню имеешь в виду?

— Именно. Твой друг стал вызывать серьезные подозрения.

— А Свету, значит, из числа подозреваемых мы напрочь исключаем? И ее фото завтра бритоголовым можно не предъявлять?

— Нет, ты все-таки предъяви… На всякий случай… Но я уверена, она ни в чем не виновата.

— Откуда такая безапелляционность? Со слов самой обвиняемой?

— Почему-то я ей верю.

— Девичья солидарность?

— Скорее, знание психологии, — не без важности молвила Леся. — И интуиция.

— Н-да? И что тебе подсказали эти две музы? — иронично вопросил я.

— Светка действительно вчера рано бросила кататься. И ты ее здорово уел с этой одиннадцатой трассой, на самом деле закрытой.

— Вот именно.

— С Сашкой они поссоролись, и она сидела в баре…

— Все-таки в баре? С мордоворотом Володькой?

— Не перебивай, не в «Гондоле», а в другом. Не там, где торчал твой Володька, а на противоположном спуске с горы. Она зависала в «Драйви».

— В «Драйви»? Постой! Но ведь Саня нам сказал, что во время убийства там был он.

— Именно! Но его там как раз и не было. Сашка, если ты помнишь, рассказывал о том, где он находился в момент убийства, первым. И когда Светка от него услышала, что тот был в «Драйви», то поняла, естественно, что он врет… И поплыла… Признаваться, что она тоже была в «Драйви», она не могла, чтобы не выдать своего дружка, поэтому стала на ходу придумывать, что каталась на каких-то несуществующих трассах.

— Хм! Саня ведь со Светкой могли о собственном алиби заранее, до допроса, сговориться!

— Могли. Но она не захотела, чтобы Саня знал, где она в действительности была.

— А что такое?

— Маленький девичий секрет.

— Что, у нее там было свидание?

Леся замялась. Все-таки женщины ужасно лицемерят, когда обвиняют нас, мужиков, в непостоянстве. Сами они хороши.

— Почти, — проговорила нехотя девушка. — Светка там, в «Драйви», познакомилась с замечательным парнем, швейцарцем. Красавчик, обаяшка и все такое. И, кажется, богач.

— Последнее обстоятельство для нее, конечно же, стало решающим, — усмехнулся я. — И он угостил ее швейцарским сыром, шоколадом и подарил швейцарские часы.

— Нет, до часов пока дело не дошло, — серьезно отвечала Леся. — Но сам понимаешь: Сане об этой встрече знать совершенно не нужно. Тем более что ничего такого между ними не было. Они просто попили вместе глинтвейна. Ну, и визитками обменялись.

— И она в него втрескалась…

— Ну, может быть… Разве что чуть-чуть…

— Что ж, теперь этот швейцарец, как честный человек, должен подтвердить Светкино алиби. А ты заодно посмотришь на него. И, может быть, отобьешь у подруги.

— Злоязыкий ты все-таки, Алябьев, — покачала головой девушка. — И ужасный суфражист.

— Просто я хорошо понимаю женскую природу.

— Это тебе только кажется, — очень серьезно промолвила Леся. И продолжила: — Ни с каким швейцарцем я встречаться, конечно, не буду. Мне и вас всех хватит выше крыши. — Последняя высокомерная реплика покоробила меня. — Я донесу информацию до финской полиции. И попрошу, чтобы она швейцарца допросила. Найти его можно в два счета: Светка мне его визитку показывала. Работает, между прочим, в «Патэ Филлип».

— Мало этим швейцарам своих гор, — вздохнул я. — Зачем они еще в Финляндию едут? Пленяться северной красой — в лице наших девушек?

Но Леся не поддержала моего возмущения. Если уж она начинала говорить о деле, ничто не могло ее сбить.

— Да и бармен в «Драйви», Светка говорит, ее запомнил. И еще с одной дамочкой, русской, они там пособачились… Ее тоже можно отыскать, допросить… Та тетка (Светка говорит) все время в «Драйви» тусуется…

— Ага, швейцаров пасет… — усмехнулся я.

— Не швейцаров, а швейцарцев, — всерьез поправила меня Леся.

— Ох, Леська, отличница ты по жизни, — вздохнул я.

— А что плохого?.. А вот Саня твой… Почему он врал, что сидел в «Драйви»? Где был на самом деле?

— О, я все понял! Вот что значит настоящая женская солидарность! Значит, вы с подружкой совместными усилиями закрываете Саню в финскую тюрягу, а счастливая и свободная Светка улетает в край часов, банков и сыра.

— Не надо ерничать. Неужели ты думаешь, что я могу, в угоду хотя бы близкой подруге, пойти на подтасовку?

— Нет, Лесечка, не думаю, — ответил я серьезно. — По-моему, ты кристальной честности человек. Вот только…

— Что — «только»?

— Слишком много времени уделяешь расследованию — в ущерб личной жизни. И, — прошептал я на ушко, — лично мне.

— Но тебе же самому интересно! — воскликнула она. — Ты сам только об этом деле и говоришь!

Возразить против этого было сложно.

Длинная мелодия кончилась, и я проводил Лесю к нашему столику. Туда же подтянулась и Светка — с двумя новыми бокалами мартини.

…По пути назад мы, вдохновленные лапландской меланхолической дискотекой и дозами спиртного, даже спели в машине «Снег да снег кругом…». На улицах поселка не было ни единого человека, на шоссе, ведущем на юг, в Рованиеми, — ни одной машины. Всюду в отблесках фар блистал один лишь снег. Мы свернули с трассы у бензоколонки, и тут уж, в наших лесах, среди пустых или сонных коттеджей, тишина царила совершенно мертвецкая.

— Спасибо тебе, — прошептала Леся, сидевшая на переднем сиденье, потянулась ко мне и чмокнула в щеку. Я положил руку на ее плечо и постарался превратить братский поцелуй в нечто не столь целомудренное. Однако она вырвалась, засмеялась: «Хватит! Хватит!» — и выскочила из машины. Света с заднего сиденья вежливо сказала мне «спасибо» и «спокойной ночи». Через минуту обе они исчезли в домике. Свет в нем был уже погашен, мерцала лишь новогодняя гирлянда в окне.

Сегодняшний день, первый день расследования, вместил слишком многое, и мне, впервые за поездку, не хотелось писать в свой ЖЖ, что случилось нынче. Начну — ведь затянет, и засижусь до утра, а сейчас уже первый час ночи, наступило четвертое января. А мне еще надо подобрать и распечатать карточки наших девушек, чтобы завтра предъявить их моим новым друзьям — мордоворотам.

Я заглушил двигатель и вышел на волю покурить — я берегу свое любимое авто и без крайней необходимости стараюсь в нем не дымить.

Тишина была такой, что аж закладывало уши. Днем в здешних местах порой слышалось слабое подобие шума — с горы или, напротив, с дороги, ведущей в Рованиеми. Сейчас же, ночью, тишь была настолько абсолютной, что, казалось, холодные звезды потрескивают на небосводе, подобно огонькам электросварки.

Я знал из физики об абсолютном ноле температур. Здешние места претендовали на абсолютный ноль звука.

Пар изо рта вместе с дымом сигареты улетал прямо в небо.

И тут раздался короткий скрип двери, и на крыльцо коттеджа кто-то вышел. Я обернулся. Пуховик наброшен на плечи, тонкая рука цепляется за притолоку, нога неловко отставлена. Женя. Женя Горелова. Красавица в духе неореализма. В груди у меня екнуло.

— Не спится? — спросил я ее.

— Да, Петька храпит, — проговорила она с досадой. — А вы на машине катаетесь, Иван? — спросила она с завистью, кивнув на мой еще не успевший остыть лимузин.

— Катаюсь.

— А я уже четвертый день сижу здесь безвылазно, — без досады, но с грустью промолвила она.

— Хотите покатаю?

Я, кажется, уже писал, что, когда я общаюсь с женщинами — тем более с теми, к кому неровно дышу, — мои слова и действия часто опережают мысли. Рассудок пасует перед желанием. Я не подумал о Лесе, которая внутри, в домике, и наверняка еще не спит и может видеть нас в окно. Тем более наплевать мне было на гореловского мужа. В такие моменты, как этот, мозг перестает управлять мною. Уж не знаю точно, что конкретно управляет, но точно — не мозг.

— Покататься? Хочу, — без обиняков сказала женщина.

И тут я, в гусарском стиле — красотка выскочила на крыльцо, а офицер ее р-раз, и в сани — подхватил Женю на руки и перенес на переднее сиденье своего автомобиля, которое еще, кажется, не остыло от Лесиного тела. Мысль о Лесе меня не смущала, потому что на вопрос, можно ли любить одновременно двоих, я уже давно дал себе ответ: можно. И троих, и даже пятерых. Девушки ведь все разные, значит, и чувства к ним тоже разные. Так почему бы и нет?

Я прыгнул за руль, завел мотор и тихонечко, не газуя, чтоб не разбудить спящих и не обратить лишнего внимания тех, кто еще не лег, покатил по заснеженной просеке.

Когда мы отдалились от обитаемых коттеджей, прибавил газу. «Хонда» послушно летела по насту. Повороты я проходил с заносом, дергая ручник. Стрелка спидометра плясала около восьмидесяти. Краем глаза я видел лицо Жени. Она боялась моего скоростного драйва, но ей нравилось.

Женщины — они все одинаковые.

— Куда вы ездили со Светой и Лесей? — спросила моя пассажирка.

— На дискотеку.

— Счастливые…

Я вырулил на пустынную дорогу, которую приметил на карте и давно собирался протестить. Она поднималась, извиваясь, к вершине, к конечной станции гондолы. Несмотря на снежное покрытие и серпантины, я шел посреди дороги со скоростью сто двадцать. Вряд ли здесь за поворотом притаился финский гаишник. Справа и слева от узкой трассы угадывалась пропасть. Сзади нас вздымались клубы морозной пыли. Краем глаза я видел, что Женя вцепилась в ручку над дверью, закусила губу, однако на ее лице играла смутная улыбка.

Вскоре началась полоса тумана. Я включил «противотуманки».

Молочная пелена вокруг нас с каждым километром становилась все гуще. Я сбавил скорость. Я человек азартный, но не самоубийца.

А туман все крепчал — если подобное выражение применимо к постепенно сгущающейся и белеющей мгле. Вскорости, несмотря на дальний свет и противотуманные фары, не стало видно даже метров на двадцать вперед. Я сбавил ход, но все-таки несся — и тут уж оставалось полагаться скорее на удачу в духе русской рулетки, чем на свое драйверское искусство. Вылетит сейчас мне навстречу какое-нибудь шальное авто — вряд ли нас с Женей спасут ремни и подушки. Моя спутница тоже, казалось, держалась из последних сил. Упоение на ее лице сменилось неприкрытым ужасом.

— Все, хватит! — наконец выкрикнула она. — Стой!

Я послушно сбросил скорость и пришвартовался к обочине. Как раз и небольшая смотровая площадка обнаружилась. Впрочем, за столбами ограждения не было видно ни зги, лишь угадывалась за плывущими совсем рядом клоками облаков безмерная пропасть, еще более страшная оттого, что не было видно, как далеко и глубоко она простирается. Да еще оттуда доносился странный звук — удивительно, но где-то внизу, похоже, протекал незамерзший горный поток.

А внутри машины было тепло, уютно, поблескивали огоньки на приборной панели и наигрывала музычка. И еще ощущался запах духов.

— Господи, как мне было страшно! — воскликнула Женя — и вдруг подалась с пассажирского сиденья и прильнула к моей груди. Что ж, страх — вернейшее средство, чтобы толкнуть женщину в объятия мужчины. Я погладил ее по щеке. Она устроилась у меня на плече, ее дыхание щекотало мне кожу. Тут уж ничего не оставалось, как поцеловать ее в губы. Женщина ответила на мой поцелуй.

Потом оторвалась от меня, села ровно и закрыла лицо ладонями. Повторила глуховатым голосом, с оттенком отчаяния:

— Боже мой, как же мне страшно!

— Мы уже никуда не едем.

Она горько усмехнулась, но ничего не ответила.

Я сидел как истукан и ровным счетом ничего не предпринимал. Здесь и сейчас все решать должна была она. Наконец Горелова сказала:

— Выйди, погуляй пять минут. Только не кури там без меня. И включи здесь печку посильнее.

Я выполнил все ее указания. Предчувствие затуманивало мне мозг.

Движок мерно урчал, кондиционер нагнетал в салон горячий воздух. Приятно было иметь дело с женщиной, которая — в отличие от Леси — сама знала, чего хочет.

Я отошел вперед по дороге метров на двадцать, оглянулся. В тумане не стало видно даже силуэта машины. Слышалось только легкое урчание мотора да откуда-то снизу шум текущей воды. На секунду мне вдруг представилось, как Женя перебирается в водительское кресло и бьет по газам, оставляя меня здесь одного. Перспективка не сильно обрадовала, но потом я подумал, что, во-первых, ничего страшного: за час-полтора я вернусь назад, хотя бы даже и в тумане. А во-вторых, куда Горелова сможет удрать, со сломанной-то ногой: коробка у меня механическая, вряд ли она сможет отжимать сцепление. Выждав еще пару минут сверх предложенных пяти, я вернулся в свой лимузин.

Когда я открывал водительскую дверь, зажегся свет в потолке, и я увидел прекрасную картину. Переднее сиденье было разложено до горизонтального положения (за такую возможность я тоже люблю свою «хондочку»). Женя лежала в кресле навзничь, совершенно нагая. Когда зажегся свет, она закрыла глаза сгибом локтя и сказала: «Иди сюда, быстро!..»

…Потом мы лежали рядом, и я даже дал слабину: разрешил нам обоим курить в моей машине. Внутри было жарко натоплено — и от холода, тумана, одиночества и безмолвия, царивших снаружи, становилось особенно уютно.

— Мне это было очень нужно, — сказала Женя чуть извиняющимся голосом.

— Мне тоже, — усмехнулся я.

— Я не думаю, что это что-то значит для тебя и для меня, для нас обоих, но… Но, если честно, мне очень понравилось.

— Мне тоже. — Я не покривил душой.

— Я надеюсь, ты не станешь распространяться о своей победе?

— Не стану.

— Мне бы хотелось… Когда-нибудь… Может быть, повторить… Потом — когда жизнь войдет в свою колею…

— Замечательно, вот вернемся в Москву…

— В Москву… — с непонятной интонацией произнесла Женя. А потом вдруг, казалось, решилась: — Я тебе хотела рассказать кое-что… Только обещай, что ты никому…

— Я же уже обещал.

— Нет, я о другом. Мне просто не с кем поделиться.

— Хорошо.

— Нет, пожалуйста, пожалуйста, — на ее лице вдруг выступили слезы, — пообещай, что все это умрет между нами!..

— Ну, хорошо.

— Не «хорошо», а обещай!

— Обещаю.

— Никому-никому, особенно этой твоей волкодавше Лесе!..

— Ладно, торжественно клянусь.

— Я все пытаюсь понять и объяснить: почему? Что это могло быть? Я спрашивала его, и он сказал, что ничего подобного не было, мне просто приснилось. Я говорила с ним, и очень серьезно, а он только злится…

— Не понял: что случилось? Муж изменил тебе прямо на твоих глазах?

— Хуже, — глухим голосом сказала она. — По-моему, много хуже.

— Так что же?

Она схватила меня за руку. Крепко сжала.

— Если ты расскажешь!.. Берегись!

— Хватит уже предисловий!

— Ладно… Вчера, когда убили Вадима… Мы с моим мужем пообедали, занялись сексом — нет, это было не так, как с тобой, а гораздо хуже, правда… Но мы все равно заснули… Я спала крепко… И вдруг я проснулась… Уже были сумерки… Смотрю: а его нет… Выглянула в окошко: он идет… Какой-то понурый… Приходит, раздевается, ложится рядом. Я его спрашиваю: «Где ты был?» Он: «Гулял. Давай спи»… А потом, минут через пятнадцать, вернулась эта твоя Леся… А потом и ты ворвался с криком: «Убили!..»

Она прижалась лицом к моей груди. Ее волосы щекотали, а лицо было мокро от слез.

— Я его спрашивала потом, где он был… Он молчит… Говорит, что мне просто приснилось… Что он все время был со мной… Но я же не сумасшедшая! Я ясно видела, как он идет по улице! Как раздевается!.. Снова ложится рядом!..

Она села на кресле и прикрылась своим пуховиком.

— Не надо было мне это говорить… — Женя помотала головой. — Не надо. Но я болтушка по природе, а такое держать в себе просто невозможно… И учти, — глаза ее недобро засверкали, — если ты вдруг начнешь трепаться, хоть кому-то словечко скажешь, я буду все отрицать. Отрицать — все! Ничего не было, понял?!. А сейчас… Сейчас выйди из машины, пожалуйста… Мне надо одеться… Что-то мы загуляли… — докончила она с нервным смешком.

…Сейчас восемь утра четвертого января. За окном темнотища. Чувства мои в раздрае. Я поспал пару-тройку часов, а потом меня как подбросило. И сна ни в одном глазу.

Я подумал: чем ворочаться с боку на бок, лучше уж я запишу происшедшее, может, мне станет легче, и я смогу осмыслить все, что случилось, понять, что к чему.

Легче мне стало — правду говорят, что графомания обладает целительным, успокаивающим эффектом. Но вот разобраться в том, что вокруг творится, ни шиша не получается. Напротив, в голове все только еще больше запутывается. А ведь скоро встанут наши, начнется день, мне снова надо будет контактировать с Лесей, Петром, той же Женей… Зачем я поехал с Гореловой в ночь — практически на глазах у Леси? Зачем трахался с ней? Зачем она рассказала мне историю про мужа? Хотела его подставить или все и вправду случилось так, как она рассказывает, и женщина действительно в растерянности?.. Эх, какой же я все-таки идиот, чем только думал я вчера, когда уезжал с Женей!.. Ладно, сейчас я размещу эти более чем откровенные заметки в своем ЖЖ да начну отыскивать и печатать фотографии девчонок для опознания… Авось все утрясется, и про нашу с Женей историю никто не узнает…

4 января

Четвертого января снова случилось множество неожиданностей. Да что там — настоящих драматических перипетий. Но обо всем по порядку.

Я не упоминал, что с собой взял фотоаппарат (ничего особенного, обычную цифровую мыльницу). Собственно, это ведь нормально — фотографировать в поездке, что об этом говорить-то. И к сегодняшнему дню отщелкал и в Лапландии, и по дороге сюда около трехсот фоток. Поэтому даже не сомневался, что среди них найдутся личности всех моих спутников и спутниц. Так и случилось: все шесть женщин попали в мои кадры. Оставалось отфотошопить[18] их и сделать отдельные изображения.

К десяти утра шесть файлов-портретов были у меня готовы. Я ни для кого не сделал исключения: ни для вдовы Насти с ее стопроцентным алиби, ни для моей случайной любви — хромоножки Женьки, ни для сыщицы Леси. Принтер я с собой, разумеется, в поездку не потащил, поэтому решил сбросить фотки на флэшку и сгонять с ней в поселок. Уж там точно найдется фотоателье.

Как раз начинало светать. Обитатели нашего домика — Иннокентий с Валентиной и Саня — только пробуждались. (Настя по-прежнему оставалась в другом коттедже, рядом с подругой.) Поневоле позавидуешь людям: никакие убийства, следствия, подозрения не влияли на их здоровый сон. Я же предпочитал сладким объятиям Морфея то любовь, то графоманию, то частный, блин, сыск, поэтому чувствовал себя разбитым.

Я выпил очередную — третью, по-моему, с утра — чашку кофе, оделся и впрыгнул в свою «Хонду». Может быть, мне грезилось, но салон вроде бы до сих пор хранил запах Женькиных духов и нашей с нею греховной любви.

Я взял курс на коттедж номер два. Мне хотелось поговорить с Лесей. Интересно, слышала ли она — или, может, даже видела, — как я ночью умыкал Женю? Заметила ли, как та в половине третьего вернулись домой? И если да, какие выводы сделала из случившегося? Впрочем, Олеся Максимовна далеко не дура… Какие уж тут выводы… Однако оправдываться перед ней я не собирался. С какой, собственно, стати? И какого, спрашивается, черта? Кто мне Леська? Да никто!

А ведь во втором домике я мог в тот момент повстречаться и с Петей Гореловым, и с Женькой… Совершенно непонятно, как мне вести себя с ними? Эх, насколько я усложнил себе жизнь вчера ночью…

Леську я заметил на крыльце коттеджа — она как раз смазывала свои беговые лыжи. Слава богу, ни заходить в дом, ни здороваться с четой Гореловых мне не придется.

Я вылез из машины.

— Привет!

— Привет, — Леся отвечала ровно и холодно и на меня не глядела — из чего я сделал вывод, что она прекраснейшим образом заметила и адекватно интерпретировала ночную эскападу.

— Поеду отпечатаю фотки наших девушек, — доложился я, — чтобы предъявить сегодня бритоголовым. — Я улыбнулся. — Тебя буду предъявлять в первую очередь.

Девушка не приняла шутки и, по-прежнему не поворачиваясь ко мне, продолжала натирать лыжи. Казалось, от нее исходит ледяное облако.

— Езжай, если хочешь, — равнодушно молвила она, — но это совсем не обязательно.

— Я же обещал… А ты, как руководитель следственной бригады, присмотрись к моему дружбану Сане, — продолжил я. — Подумай, на какой крючок его ловить.

— Разберусь, — холодно кивнула Леся.

После такого ледяного приема мне совершенно расхотелось общаться с ней дальше. Плюнуть, развернуться и уехать? Но дело есть дело. И я все-таки счел своим долгом поведать доморощенной сыщице, о чем не рассказал вчера вечером, — о горячем разговоре между Саней и Петром Гореловым.

У меня, конечно, язык чесался поведать и то, что вчера ночью, в импровизированной постели на переднем сиденье «Хонды», открыла мне Женя. Но… Во-первых, я пообещал молчать. Во-вторых, откровения Женьки запросто могли быть подставой. Что, если она хочет просто скомпрометировать своего мужа? И, в-третьих, Горелова мне сказала (и уж в этом я не сомневался), что, если ее спросит кто-то об алиби мужа — она его подтвердит, как единожды уже подтверждала.

Выслушав мой доклад о разборке между Саней и Гореловым, Леся молвила — голос ее звучал безжизненно:

— Спасибо за информацию. Я учту. Что-нибудь еще?

— Зэтс олл[19], – молвил я и развел руками. — Пока.

— Пока.

Садясь в машину, я подумал: брр, ну и холод. После разговора с Лесей температура воздуха, казалось, упала еще на пару градусов. Но, с другой стороны, до чего все-таки приятно, когда тебя ревнуют! Во-первых, это наглядно подтверждает, что ты добился успеха; а во-вторых, доказывает, что ревнивице ты, по меньшей мере, не безразличен.

Размышляя насчет пользы адюльтеров, я доехал до поселка. По его улицам по разным направлениям топали спортивно одетые люди с лыжами и без. По склону, доминирующему над домами и мостовыми, уже носились лыжники и сноубордисты.

Я без труда отыскал на главной площади компьютерный центр. Там за толстой беллетристической книгой скучала одинокая приемщица. С деловым радушием она приветствовала меня — а я в ответ не поскупился: заказал печатать фотографии форматом двадцать на тридцать. Пусть гоблины, включая главное действующее лицо — Володьку, как следует рассмотрят наших девушек.

Служащая компьютерного заведения, спокойно-любезная, как все финны, не выказала ни малейшего удивления или заинтересованности, что ей пришлось печатать фото шести разных женщин, ничуть не похожих друг на друга, от двадцати до тридцати семи лет. Я подумал: будь на ее месте наша деваха, она бы уже сто раз обсверкала меня удивленными взглядами, теряясь в догадках, зачем мне столько изображений различных девушек. И кто я: маньяк, сутенер, кинорежиссер, художник? Еще б и разговор про мой заказ невзначай завела. А после работы, наверно, и подругам поведала бы о странном клиенте…

Лапландка же хранила полную отстраненность, и это мне нравилось: у нее свои дела, у меня свои, и грузить себя чужими вопросами она не будет. Даже в мыслях этим форинам нет никакого дела до посторонних! «Сэнк ю!» — пропела мне женщина, рассчиталась со мной, аккуратно вложила фотки в пластиковый файлик и снова равнодушно вернулась к книге.

Я вышел из компьютерного центра и засунул файл с фотками в бардачок «Хонды». Подумал, что мне надо убить еще пару часов, остававшихся до встречи с бритоголовыми друзьями. Возвращаться домой не хотелось. Все по той же причине: я не хотел видеть ни Женю, ни Лесю, ни Петю, ни Саню… Да никого из нашей группы!

Я вышел на главный променад поселка, тянущийся вдоль склона. Зашел в первый попавшийся бар. Подстегнуть себя еще одной чашкой кофе после полубессонной ночи не помешает. Я сел за столик с видом на склон и улицу. На освещенной горе нарезали свои синусоиды лыжники и бордисты — это создавало атмосферу радости и праздника. На переднем плане, по улице, шли спортивно одетые люди.

Я принялся за любимую игру: вычислять в толпе соотечественников. Надо сказать, что с каждым годом это становится все сложнее. Россия успешно интегрировалась в мировую цивилизацию, а россияне, особо москвичи и питерцы, мимикрировали под западников. Конечно, когда променад вдруг рассекала мадам в шубе, юбке выше коленей и сапогах на шпильках, все сразу становилось ясно. Но большинство туристов были неразличимы. И даже пресловутый славянский тип лица мог на поверку принадлежать финну, чеху или даже французу.

Когда я покончил с первой чашкой эспрессо и размышлял, взять мне вторую или перейти на глинтвейн (а может, на пиво?), мимо витрины прошествовали две очень знакомые фигуры. Одним из них был мой румяный друг Саня. Вторым — бедный рогоносец Петр Горелов.

Тут мои читатели могут задуматься: почему я столь часто становлюсь случайным свидетелем? Почему мне доводится подслушивать, порой безо всякого на то желания, разговоры, не предназначенные для моих ушей? Нет ли здесь выдумки или натяжки?

И только у тех, кто уже бывал на небольших курортах, подобных вопросов не возникнет. Маленький городок, не очень много подъемников и трасс, поэтому можно быть уверенным: если ты утром вдруг приметил незнакомца или незнакомку, в течение дня почти наверняка повстречаешься с ним (или с нею) еще как минимум раз, а то и два: на улице, на подъемнике или в баре.

А уж наши коттеджи, казалось, специально предназначены, чтобы подглядывать и особенно подслушивать. Они очень походили на коммунальные квартиры — разные спальни и одна кухня и ванная на всех. Разница заключалась лишь в том, что российские коммуналки, как правило, всегда располагались (и до сих пор еще располагаются) в старых домах с толстыми стенами. А в здешних домиках перегородки чуть ли не фанерные, поэтому каждое слово, произнесенное в спальне хотя бы вполголоса, запросто слышно в гостиной. Чтобы сохранить секреты, в спальне надо шептаться, при этом включив в гостиной телевизор.

Итак, меня нисколько не удивило, что я заприметил на улице Саню с Гореловым. Возможно, они как раз для того и смотались из коттеджей, чтобы никто не подслушал их разговор. Что ж, тем больше у меня оснований постараться расслышать, о чем они говорят.

Я выскочил из бара, на ходу натягивая пуховик, и бросился вслед за ними. К счастью, Горелову с моим другом не удалось далеко уйти. Я издалека видел возвышающуюся над толпой голову Сани. Я прибавил хода, стараясь остаться незамеченным.

Мне удалось подобраться к ним довольно близко. Конечно, это было рискованно. Стоит одному из них оглянуться — и они меня засекут. Но… овчинка стоила выделки. Меня интриговало вранье Сашки по поводу «Драйви» и полное отсутствие у него алиби… Помнил я и рассказ Жени о том, что ее муж тайком ходил куда-то ровно в то время, когда произошло убийство… И вчерашний спор между Петром и Саней…

К счастью, говорили парни громко — как довольно часто орут в чужой стране иностранцы. Я следовал за парнями на расстоянии метров десяти, и мне было слышно каждое их слово. Они, кажется, продолжали свой давешний спор.

— Не было этого! — горячо восклицал Горелов. — Не было! И не могло быть!

— Чего ты меня паришь? Я видел сам, своими, блин, вот этими вот, глазами! — отвечал на повышенных тонах Саня.

— Что ты видел, скажи? Ну, что?!

— Я видел, мой дорогой, как ты выходил из дома Вадима. И было это за полчаса до того, — тут мой приятель все ж таки понизил голос, но я все равно расслышал, — как там обнаружили труп.

— Нет. — Решительно помотал головой Петр. И еще раз: — Нет.

— Значит, — хладнокровно молвил Саня, — платить ты не будешь.

— Не буду и не собираюсь.

— Тогда мне ничего не остается делать…

— Делай, что хочешь.

— Я расскажу всем нашим. И Женя твоя узнает, и, главное, Настя.

— Пожалуйста.

— И полиции расскажу — тоже.

Тут Горелов разразился громчайшим, витиеватым матом. Из его тирады следовало, что Саня — проклятый шантажист. Впрочем, голос Петра, обвиняющего моего друга, звучал тоскливо.

Я интуитивно понял, что мне пора куда-нибудь сховаться, и резко остановился, сделав вид, что разглядываю ледяную скульптуру. На меня налетела идущая сзади компания, обтекла и заслонила от спорящих. Однако я заметил, как Петр отрывается от моего друга и резко перебегает заснеженную улицу. Саня останавливается, смотрит ему вслед и задумчиво закуривает.

Чтобы он меня не засек, я быстро развернулся и пошел в обратную сторону.

Мысли метались в моей голове. Значит, Саня видел, как Горелов выходил из нашего коттеджа примерно в то время, когда там произошло преступление… И теперь он требует с него денег за молчание… А тот не хочет платить… Неужели убийца — Петр?.. Неужели это он зарезал своего партнера?.. Все, кажется, сходится, и все против него: и Женя на ушко мне шепнула, что супруг тайком ходил куда-то, когда они устроили сиесту… А Санька и вовсе, оказывается, видел, как тот тайно выходил из коттеджа, где совершилось убийство… Неужели убийца — и правда Горелов?.. Или… Или — мелькнула у меня мысль — Женя при помощи моего Сани устроили против него заговор?..

К тому же… Есть ведь еще и девушка… Та, что пыталась заказать беднягу Вадима браткам… У гоблинов какой резон врать мне?.. Кто та незнакомка и какова ее роль в убийстве? И при чем тут какая-то Марфа?

Я глянул на часы. Мне пора было отправляться на опознание. А для этого следовало переехать вдоль подножия горы к другому склону: к бару «Гондола», где коротко стриженные забили мне стрелку.

Я вернулся к «Хонде» и медленно поехал прочь из городка.

…Гоблины, в расстегнутых горнолыжных костюмах, уже расположились в «Гондоле». Приземлились они здесь, похоже, давно. Посреди стола красовалась бутылка финской водки. Закусывали салатом, чрезвычайно похожим на наш оливье.

Первый, завидев меня, сказал:

— Садись.

Я уселся за столик и небрежно бросил пластиковый файл с фотографиями наших шестерых красоток — пока лицом вниз. Стриженые, как по команде, уставились на пакет.

— Пить будешь? — спросил меня Володька.

— Я за рулем.

— Дело твое.

— Будете смотреть?

— Давай показывай.

Хотя от братков не исходило явной агрессии, все равно я чувствовал себя в их обществе неуютно.

— Может, каждый из вас посмотрит фотографии по отдельности? — предложил я. — Чтобы получить более точный результат?

— Ты че, мент? — уставился на меня тяжелым взглядом Володя. — Будешь меня проверять?

— Как хотите, — легко отказался я от первоначального замысла. В конце концов, инициаторами нашей встречи были братки, им и диктовать условия.

Я раздвинул стаканы и тарелки и на освободившемся месте разложил на столе фотографии всех шести наших девушек. В два ряда. Настя, Женя, Валентина. Стелла, Светка, Леся.

Долго ждать мне не пришлось.

— Эта, — ткнул мощным пальцем Володя.

— Да, она, — согласился второй.

Третий молча, но весомо кивнул.

Я был поражен.

— Вы уверены?

— Слушай, мы бываем пьяными, но мы не слепые.

— Ну, может, вы обознались? Светой на самом деле зовут другую…

Моя реплика осталась без ответа.

— Значит, ты, Володя, точно говорил с ней именно позавчера, в день убийства? И она просила, э-э, нанести тяжкие телесные повреждения Вадиму?

— Мы тебе уже все сказали, — не выдержал Вова. — Фули переспрашиваешь? Ты что, тупой?

— О’кей. — Я собрал фотки и спрятал их в файл. — Я передам Родиону вашу информацию.

— Захочешь нас сдать с этой историей в полицию, — с оттенком угрозы молвил Володя, — язык, на хрен, вырвем. Ты ведь понял, что мы не при делах?

— Вы ко мне пришли, мужики, — спокойно молвил я и встал. — Не я к вам. Хорошего вам отдыха.

Я вышел из бара.

Беззаботные люди слетали с горы, грузились на гондолу, веселились, вдыхали кристальный воздух. Румянец во всю щеку, улыбки на лицах… Они отдыхают, им легко, весело, а я копаюсь в этой грязи! Какого черта я, как идиот, занимаюсь этим делом? Зачем мне эти дерьмовые стриженые молодчики? Что мне, больше всех надо? Раньше я старался ради Леськи, а теперь мои отношения с ней испорчены — и, кажется, уже навсегда. Да и какая мне, по большому счету, разница, кто убил Вадима?

Я помотал башкой. Все запутывалось окончательно — потому что все трое гоблинов в девчонке (которая назвала себя Светой) уверенно опознали Стеллу.

Стеллу! Которая проявляла к Вадиму столь явные знаки внимания. Которая познакомилась с ним лишь неделю назад. Которая позавчера, в день убийства, не могла сидеть ни в каком здешнем баре в компании гоблинов, уговаривая их нанести увечья Сухарову. Потому что она ездила в тот день с мужем в Рованиеми. Но… Об этой поездке мы знаем только со слов Сыромятских. Значит, Родион и Стелла врали? Значит, они оба заодно? И кто такая Марфа?

Голова у меня кружилась. Я выкурил сигарету, так и не нашел ответа ни на один вопрос, сел в свою «Хонду» и отправился в сторону наших затерянных в лесу домиков.

Я считал своим долгом рассказать Лесе о результатах опознания. Слава богу, для этого мне не пришлось заходить в ее коттедж — и, значит, видеть тех, кого я видеть решительно не хотел: Женю и Петра.

Я встретил частную сыщицу по дороге. Она на лыжах возвращалась домой после прогулки. Леся уже сошла с лыжни и по заснеженной обочине поднималась в сторону наших домиков. Я увидел ее со спины, издалека. В горушку, без лыжни, она шла неуверенно. И даже не глядя ей в лицо, по одной только фигуре, было заметно, что она расстроена, растеряна, одинока. Меня кольнула жалость.

Я притормозил рядом с девушкой — Леся обернулась на звук мотора. Я опустил стекло.

— Садись, подвезу.

— Спасибо, не надо.

— Да ладно тебе.

— Нет, я дойду сама.

— Мне надо кое-что тебе рассказать. Что-то важное. И весьма секретное.

Тут она заколебалась, однако ответила:

— Езжай потихоньку рядом, вот и расскажешь.

Все время, пока мы вели сей содержательный диалог, она не останавливались, скользила, как и раньше, своим не слишком уверенным коньковым ходом. Мне приходилось следовать за ней на первой передаче.

— Нет уж. Надоело машину мучить.

— Тогда поговорим позже.

— Приходи к нашему коттеджу.

— О’кей.

И я нажал на акселератор, обдав упрямицу облаком выхлопных газов. Слишком уж непоколебимый у девушки характер, подумал я. Бескомпромиссный. Трудно ей будет в жизни.

…Я ждал ее, выйдя из машины и покуривая, метрах в пятидесяти от нашего дома. Леся наконец подъехала ко мне на своих лыжах. Лицо ее хоть и было раскрасневшимся после прогулки, но глаза смотрели уныло, как она ни старалась выглядеть бодрой и независимой.

Я рассказал ей о результатах опознания — все это время она не смотрела на меня: отстегивала лыжи, отряхивала их от снега, складывала вместе с палками.

— Значит, Стелла… — прошептала она. — Странно…

В ее глазах опять вспыхнул огонек азарта. Лицо преобразилось. Оно словно засияло. Надо же, до чего заводит Леську работа! И ведь видно, что деньги для нее, конечно, важны, но главный движок — интерес. Я даже позавидовал ей. Сроду меня так моя работа не увлекала. Разве что дневник свой я готов писать с такой же заинтересованностью. Но за него мне гонорары в евро не платят…

Тут из нашего домика вышел Саня и направился к нам. Одет он был по-прежнему цивильно — так же, как во время разговора с Петром в поселке. Я глянул на него с неприязнью — не знаю, сумел ли я ее скрыть. Выходит, Санька — по меньшей мере шантажист. А может, он ведет какую-то еще более сложную и подлую игру?

Игнорируя меня, сосед хмуро обратился к Лесе:

— Леся, раз ты по делу об убийстве вроде как главная, я хочу, чтобы ты собрала всех наших.

— Зачем?

— Я хочу сделать важное заявление.

— Важное правительственное заявление, — низким голосом проговорил я, пародируя дикторов советских времен.

Сашка метнул на меня недовольный взгляд. Интересно, чего он хочет? Чего добивается, созывая собрание? Собирается прилюдно поспорить с Гореловым? Или напрямик объявить его убийцей? Или требование всеобщего митинга — продолжение давления на Петю? Расчет на то, что тот, узнав, что объявлен общий сбор, дрогнет и пойдет на попятный? Удовлетворит требования шантажиста?

— Я постараюсь, — сказала Леся. — Может, сегодня за обедом? А ты можешь сказать, зачем?

— Нет.

— Или намекнуть?

— Нет. Ты узнаешь вместе со всеми. Вот тебе и стимул — все поскорее устроить.

…То ли стимул, то ли исследовательский азарт подействовал, но Леся собрала всех наших. Через два часа мы — одиннадцать оставшихся в живых — расположились за обеденным столом в коттедже номер два, где жили Гореловы.

Женя и Петя, вместе с Настей, по праву старших уселись во главе стола. Напротив них, между Стеллой и Родионом, втиснулась Леся. Мне показалось, что она специально не оставила подле себя места — для того, чтобы я не смог сесть рядом. Но я и не собирался. Да, я чувствовал себя слегка виноватым, но ни в коем случае не планировал прогибаться перед нею и тем более оправдываться.

Я исподволь окинул всех взглядом. Женя в мою сторону даже не смотрела. Петя тоже отводил глаза. Хотя я на его месте, скорее, засветил бы мне в глаз (простите за дешевый каламбур). Или он не догадывается, с кем и зачем ездила вчера ночью его жена?

Проклятый секс! Как от него все становится сложно!

Обед проходил в молчании — не считать же разговором обмен краткими репликами типа: «Передай мне соль». Никакого сравнения с весельем, царившим в нашей компании в первые дни по приезде. Ни шуток, ни непринужденного разговора, ни, упаси бог, флирта. Казалось, что каждый осознает, что убийца находится рядом, он — один из нас, и это осознание тяжко давит на наши плечи. Мой друг (друг ли?) Сашка сидел на противоположном конце стола. Время от времени он бросал высокомерно-испытующие взоры в сторону, где сидел Петя. А тот даже не поднимал взора… Я ждал, что с минуты на минуту Саня выступит со своим разоблачением. Или они все-таки с Гореловым сумели договориться? И тот согласился заплатить моему соседу по комнате отступные?

Я подумал, что по канонам детектива во время нынешнего принужденного обеда кого-то должны отравить. Но кого? По законам жанра, того, кто может изобличить преступника. Значит, Саню? Да, он, пожалуй, кандидат номер один… Но как, спрашивается, его отравишь? Вряд ли кто-то из путешественников был столь предусмотрителен, что захватил из Москвы мышьяк, стрихнин или цианид. А в финских аптеках сии медикаменты скорее всего не отпускаются без рецептов…

После того, как в полном молчании съели суп, Стелла со Светой разложили по тарелкам второе. И тут со своего места вдруг поднялся Петр. В руке он держал рюмку с водкой. «Петя, тебе же нельзя…» — отчетливо расслышал я, как прошептала его супруга.

Не поднимая глаз, Горелов провозгласил:

— Я хочу помянуть моего близкого друга… Товарища, партнера… Человека, без которого всем нам так тяжело… Одним словом, за Вадика…

Петр махнул рюмку, но на место не сел. Он продолжил:

— И еще я хочу сказать, что я знаю, кто совершил убийство.

В столовой воцарилась гробовая тишина. Все устремили взоры на Горелова.

— Я не хотел говорить раньше времени, но обстоятельства вынуждают меня… Итак… Вернусь к событиям второго января, когда был убит Вадим… Как я рассказывал, после обеда мы с супругой улеглись вздремнуть. Однако мне не спалось. Чтобы не мешать жене, я встал, оделся, вышел на крыльцо. Решил прогуляться. Я отправился в сторону того коттеджа, где лежал Вадим. Я подумал, что было бы неплохо навестить его.

Я непроизвольно бросил взор на Саню. На его лице мешались удивление и негодование. Он выглядел, как игрок в покер, чье каре тузов перебивают флеш-роялем. А Горелов продолжал — ему молча внимали все, не сводя с него глаз.

— Время было около трех. Как раз в тот час, когда, как нам сказали, был убит Вадим. И тут я увидел — совершенно отчетливо! — как из коттеджа, где находился мой партнер, выходит… ОН!

Петя нацелил обвиняющий перст в Саню.

— Он, Сашка! — повторил Горелов.

Мой друг бешено вскочил. Опрокинулась и полетела на пол тарелка.

— Он все врет! — завопил Сашка. — Это он, он, а не я! Он выходил тогда из коттеджа!

Петя стоял, скрестив руки на груди, и ухмылялся.

— Сволочь! — взвыл Саня. — Убийца! — И бросился на Горелова.

Наземь полетели и разбились бокалы. Девушки ахнули. Кто-то завизжал. Однако добраться до Пети моему другу не удалось. Между ними находился длинный стол, между ними сидели Родион и бухгалтер. Оба вскочили, схватили Саню за руки и оттащили от стола. Он легко стряхнул со своей руки Иннокентия. Тот отлетел и ударился о косяк. Однако Родион умело завернул руку Сашки за спину и вытащил его на улицу.

Петя с торжествующим видом сел на свое место.

В окно я видел, как Родион отпустил свои железные объятия. Саня оттолкнул его и, не одевшись, в одном свитере, порысил в сторону нашего домика.

Валентина бросилась причитать над упавшим Иннокентием. Тот сидел на полу и морщился, держась за руку.

Стелла кинулась собирать с пола разбитые тарелки и бокалы.

Родион вернулся в столовую и застыл у двери в позе Чайльд Гарольда.

И тут я — впервые за весь день — поймал взгляд своей случайной возлюбленной Жени. На ее лице были написаны удивление и растерянность. А Петя, кажется, торжествовал.

…Больше сегодня ничего особо интересного не случилось.

За исключением того, что поздним вечером, когда я, накатавшись на борде, возвращался с горы домой, меня по дороге перехватила Леся. Глядя в сторону и покусывая от смущения губу, она попросила:

— Ты не мог бы дать мне свой ноутбук?

— Семь восемьдесят.

— Что?!

— Прокат ноутбука стоит семь евро восемьдесят центов.

Девушка не поняла шутки и, кажется, собралась полезть в кошелек за деньгами. Я рассмеялся:

— Да бери, бери! Какие деньги, ты с ума сошла? Только я дам тебе лэп-топ завтра с утра. Сегодня у меня есть на него виды.

Разумеется: я ведь должен был написать отчет о событиях дня.

— Хорошо, — кротко молвила она. — Спасибо тебе, Ваня.

Я не спросил ее, зачем ей ноутбук, а она не сказала.

Интересно, компьютер ей действительно понадобился? Или это шаг навстречу? Повод, чтобы возобновить дружбу?

Скорее всего, и то, и другое.

Когда я вернулся в свою комнату, Саня уже спал, отвернувшись лицом к стене. Мы с ним так и не поговорили.

5 января

День начался монотонно, а закончился ужасно.

Итак, сегодня нами вплотную занялась полиция. Начались допросы. Финские правоохранительные органы наконец-то добыли себе помощника — переводчика. Нашего соотечественника.

Двое официальных лиц явились к нам в домик, едва начало светать, то есть в начале одиннадцатого утра. Давешний финский полицейский комиссар (оказалось, что его звали — он дал мне, как и всем, свою визитную карточку — Мауно Кууттанен) — и молодой парень, примерно мой ровесник. От того за версту разило родимой отчизной. Причем он не был похож на отдыхающего. Открытое, простоватое славянское лицо. Неуловимый взгляд с хитрецой. Тонкие строгие губы. Совершенно неприметный вид. Час проглядишь на него в упор — а потом через пять минут не сможешь описать.

Он скинул пуховик — под ним скрывался тщательно отутюженный костюмчик, под ним — серая водолазка. На ногах — зеркально начищенные модельные ботинки.

— Меня зовут Кирилл Боков, — представился он, — я атташе российского посольства в Хельсинки, командирован сюда, чтобы оказать правовую и иную помощь финской полиции, ведущей расследование убийства российского гражданина Вадима Сухарова.

Довольно быстро мы, все одиннадцать, снова собрались во втором коттедже. Комиссар Кууттанен описал нам, как будет проходить процедура допроса.

Вопросы задает он, Боков переводит. Чтобы не тащить нас в участок, разговаривать будут, совмещая приятное с полезным (финн так и сказал — или Боков так перевел). Они втроем — полицейский, переводчик и свидетель — станут прогуливаться здесь, неподалеку от коттеджей, по дорожкам. Финский комиссар запишет ответы на диктофон — а позже расшифрует их и отпечатает протоколы (каковые мы, разумеется, впоследствии подпишем).

Мне беседовать выпало первым — как в школе первым меня любили вызывать к доске. Фамилия Алябьев обязывает. Я перед допросом ничуть не волновался — как не боится экзаменов абитуриент, тщательно натасканный репетитором. В данном случае учителем выступила для меня Леся. Среди вопросов, что интересовали Кууттанена, не нашлось ни единого, что уже не задавала наша доморощенная сыщица.

Мы гуляли с полчаса. Кууттанен спрашивал, Боков переводил, я отвечал. А потом началось интересное. Финский комиссар выключил диктофон и куда-то, бочком-бочком, слинял. Мы остались на дорожке лицом к лицу с посольским.

— Скажите, Иван, — вдруг спросил Боков, — а как во время вашей поездки проявил себя Родион Сыромятский?

— А почему вы спрашиваете?

— Вы же с ним знакомы совсем недавно? — ушел мой собеседник от ответа.

— Да, с двадцать седьмого декабря прошлого года, — кивнул я.

— У вас хорошая память, — улыбнулся Боков. — Ну, и как вам Родион?

— Нормальный мужик, — пожал я плечами. А что еще прикажете отвечать на подобный вопрос представителю посольства с неясными полномочиями?

— Вы не замечали в его поведении каких-то странностей? Чего-то, э-э, — допросчик неопределенно повертел пальцами в воздухе, — необычного, может быть, настораживающего?

На самом деле я за Родионом заметил много необычного и даже настораживающего.

И его разговор с финном (по-фински!) в баре гостиницы в Оулу.

И его встречу с носатым мутным человеком Панайотом, которую засекла Леся (и заметил покойный Вадим).

И еще одну его встречу — с неким, как я его окрестил про себя, топ-менеджером международной корпорации — в поселке в новогоднюю ночь.

И, наконец, их совместную со Стеллой поездку в Рованиеми второго января, в день убийства. Вопрос: была ли та поездка? Во всяком случае, Стелла никуда не уезжала, находилась здесь, в баре «Гондола», уговаривала бритоголового Володю избить Вадима. Тогда спрашивается, где в то время был и чем занимался Родион?

Однако я нисколько не собирался вывалить свои подозрения первому встречному вопрошальщику, да еще из нашего посольства. Хотя вопросы дипломата про Родиона выглядели сами по себе, согласитесь, необычными и даже настораживающими.

Я как можно равнодушней заявил:

— Ничего такого я за Сыромятским не замечал. Мужик как мужик. Спокойный, немногословный. А почему вы спрашиваете?

— Есть к нему интерес, — неопределенно промолвил Боков.

— Он что, шпион?

Дипломат расхохотался. По-моему, искренне.

— Вот уж нет.

— Его подозревают в убийстве?

— Все может быть, — опять ускользнул от ответа Боков. — Ну ладно, пойдемте к господину Кууттанену, а то он нас заждался…

…Потом, когда все допросы завершились, я спросил сначала у Леси, а потом у Сани, о чем говорили с ними.

И, оказывается, обоим посольский, специально оставшись с ними тет-а-тет, задавал вопросы о Родионе. Надо думать, что и остальным нашим — тоже.

Чем же, интересно, провинился г-н Сыромятский, что попал под колпак российской разведки?.. (Уж не будем лукавить, совершенно понятен основной род занятий товарища Бокова, у него на плечах сквозь костюмчик погоны прорастают…)

…А ближе к ночи случилось вот что. Писать об этом трудно, но раз уж я взялся быть летописцем, то негоже трусливо убегать от того, что лично мне тяжело и неприятно.

Итак, вечером я возвращался с горы. Я накатался на борде в одиночестве, ледяной ветер и скорость выветрили наконец из моих мозгов и убийство, и следствие, и Лесю, и случай с Женей. Однако нашлись люди, не давшие мне ни о чем забыть.

На дорожке, ведущей к нашему коттеджу, я повстречал Петра Горелова. Похоже, он поджидал именно меня. Когда я поравнялся с ним и остановился, он, со спокойной злобой глядя мне прямо в глаза, сказал:

— Я все знаю. Ты мерзавец и негодяй.

Я попытался прикинуться чайником. Пробормотал:

— О чем ты, не понимаю…

— Все ты понимаешь. О тебе. И о моей жене. И о том, как ты с ней кувыркался. В твоей машине.

— Н-ну да, мы ездили с ней… Покатались полчаса…

Я изо всех сил пытался сохранить честь дамы. И свою. Не исключено, что Петя просто брал меня на понт. Слышал ночью отъезжавшую от их коттеджа «Хонду». Видел, как в нее садилась Женька, а остальное — его ревнивые домыслы.

— Не трынди, — скрипнул он зубами. — Она мне все рассказала.

«Сволочь, берет меня на пушку!» — подумал я.

— Все? Что все ты знаешь? — усмехнулся я.

Он тяжело задышал. Слова, казалось, с трудом вырываются из его рта.

— Вы поехали на вершину. Туман. Остановились на обочине. Ты вышел. Она разделась. Разложила сиденье. Ты накинулся на нее… Она рассказала мне. Она болеет. Она не владела собой. Тогда. Ты воспользовался ее слабостью. Ты негодяй.

— Хорошо, — миролюбиво сказал я. — Что дальше?

Он по-прежнему глубоко вдыхал и со свистом выдыхал холодный воздух.

— Поедем разберемся.

Похоже, разборка действительно была неизбежна. Я как можно спокойней спросил:

— Поедем — куда?

— На ту же гору, — он слегка успокоился, и я понял, что он все заранее продумал. — На ту же самую дорогу, на которой вы с ней… — Он нервно сглотнул. — Там сейчас наверняка туман. Опять туман.

По этому «опять туман» я безошибочно понял, что Женька ему действительно все рассказала. Зачем она это сделала? Что она, дура? Или садистка? И ей доставляет извращенное удовольствие мучить своего мужика?

А Горелов продолжал:

— Дорожка там узкая. Поедем. Ты на своей машине, я — на своей. Навстречу друг другу. На полном ходу. Кто не выдержит и отвернет — улетит в пропасть.

Глаза его горели. Он действительно казался психом.

— А если никто не отвернет?

— Тогда сойдемся лоб в лоб. Там уж поглядим, у кого ремни с подушками лучше.

— Замечательно! Оба останемся на всю жизнь калеками…

Он пожал плечами и с вызовом произнес:

— Я готов рискнуть.

Бред какой-то! Взрослый вроде бы человек…

— А я — нет, — твердо сказал я. — Хотя бы потому, что мне моей машины жалко.

— Пытаешься увильнуть?

— Если ты так хочешь дуэли — давай придумаем что-нибудь другое, — спокойно промолвил я.

В этот момент я вдруг почувствовал к нему расположение. И жалость. Вон, мешки под глазами какие — на пол-лица. Эх, наверное, я и вправду мерзавец!.. Зачем я его-то оскорбил, переспав с Женькой!.. Но она-то какова!.. Все выложила мужу!..

— Или, — с наружным спокойствием произнес он, — сыграем в «русскую рулетку».

Я подумал, что он, вероятно долго просчитывал, возможно, бессонной ночью, разные варианты.

— Это как?

— Поднимаемся туда же, на гору…

Далась ему эта гора. Или он хочет избыть свою психологическую травму на том же самом месте, где она ему была нанесена?

— …И бросаем жребий, — продолжал Петя. — Красное или черное, чет-нечет, орел или решка… Кто проиграл — сам садится в свою машину и добровольно летит с обрыва… Никакой полиции, все шито-крыто… Несчастный случай…

— Это мне нравится чуть больше, — молвил я. Хотя ни фига, конечно, не прельщала меня перспектива с пятидесятипроцентной вероятностью бросаться в многометровый обрыв.

— Но нужны секунданты, — добавил он. — Чтобы никто в последний момент не струсил.

— Секунданты? Не слишком ли пафосно?

— А ты привык шуршать втихаря? — зло бросил мой противник.

— О’кей, — я пожал плечами. — Кого возьмешь в секунданты ты?

— Я?

Он, кажется, не ожидал, что я так быстро соглашусь. У меня затеплилась надежда: может, еще обойдется? Может, нам удастся договориться по-хорошему? Вряд ли ему тоже хочется помирать, в его-то тридцать восемь лет.

— Я возьму Иннокентия, — молвил он. — А ты?

Я задумался. Саня, после всего, что произошло здесь, — точно нет. А больше у меня и выбора не имелось. Не посольскому же мальчику Бокову предлагать стать свидетелем дуэли.

— Итак? — нахмурился Петя.

— Родион, — бросил я.

Горелов удивился (видимо, тому, что я выбрал не Саню) и молвил:

— Идет.

— Знаешь, — сказал я, стараясь держать тон дружелюбным настолько, насколько позволяла ситуация, — давай-ка мы еще раз проговорим условия. Может, придумаем что-нибудь другое.

— А в чем дело? — спросил он заносчиво и высокомерно.

— Мне машину жалко. Особенно свою. Она-то в чем провинилась?

— Она тебе больше не понадобится. Впрочем, можно иначе, — сказал мой соперник после паузы, — тот, кому не повезет, просто разбегается и прыгает вниз с обрыва.

Да, девушки, беседовавшие тогда на крыльце, были правы: Горелов — действительно не кто иной, как опасный сумасшедший.

«Что ж, — подумал я, — это чуть получше. Если не повезет и мне придется прыгать с обрыва вживую, больше шансов, что секунданты удержат. Я особенно вырываться не буду».

Мне о-очень не хотелось помирать из-за такой ерунды, как банальный секс с чужой женой.

— Ладно, — молвил я. — Договорились.

Мой противник, кажется, обрадовался.

— Давай скажем секундантам, да не будем тянуть, поедем на гору.

— А почему сейчас? Дуэль обычно назначают на рассвете. Может, мне надо завещание написать. Письма любимым женщинам.

— Не юродствуй! — отрезал Петя и зло добавил: — Придурок!

От гнева я сжал кулаки, но сдержался и продолжил ерническим тоном, стараясь сбить накал страстей:

— Я хочу переодеться в чистое и принять душ. Я не могу помирать потным и в горнолыжном костюме.

Тут вдруг что-то хлестнуло меня по лицу. Я отшатнулся. Петя залепил мне мощную затрещину.

— С-сука… — проговорил я, сплевывая на снег кровь. Он ухитрился рассечь мне губу.

— Не надо шуточек, — тонким от злости голосом попросил он. — Не надо. У нас все всерьез.

— Да уж теперь, пожалуй, всерьез. Жди меня здесь через час. Ты сдохнешь.

…Через полтора часа мы поехали на машинах на гору. Настроение у меня было хуже не придумаешь. Какого черта эта Женька выбрала именно мою персону объектом для своих приставаний? Какого дьявола я пошел у нее — и у своего телесного низа — на поводу? Зачем она, стерва, рассказала все мужу?

В итоге мы с хорошим, умным, несчастным парнем стали врагами. Да что — врагами! Если он не отступит, если доведет затею с дуэлью до конца — одному из нас суждено погибнуть. Ну разве не глупость! А ведь я тоже не стану просить пощады. Я упрямый. К тому как я могу потерять лицо перед Иннокентием и Родионом?

Родион сидел рядом со мной в моей «Хонде». Молчал, по обыкновению. Впереди подмигивали стоп-сигналы «Лендровера». В нем ехали Петя и Иннокентий.

От передней машины летела снежная пыль. Мои дворники раз за разом счищали ее с ветрового стекла.

Постепенно началась полоса тумана, а вскоре в нем уже потерялись и габариты Петиной машины, и обочины дороги, и все на свете.

Мы прихватили с собой рации. Наша прохрипела голосом Горелова: «Останавливаемся». Я сбавил скорость. Впереди, на площадке для отдыха, что-то чернело. Возможно, то был «Лендровер». В атмосферном молоке не видать ни зги. Я затормозил на ощупь и чуть не впилился в Петину машину.

Процедуру дуэли обсудили раньше, внизу. Родион захватил с собой карты. Он будет метать банк. Кому выпадет пиковый туз — тому и помирать. Несчастный может прыгнуть с обрыва сам. Может усесться в свою машину и полететь в пропасть на ней. Как он сам решит и пожелает. Свобода, блин, выбора.

Выбора смерти.

Мы выбрались из машин. Вдруг налетел резкий порыв ветра, и туман, как по мановению волшебной палочки, рассеялся. Словно завороженные, мы все вчетвером подошли к краю площадки. Летом отсюда, наверно, открывался восхитительный вид. Сейчас зрелище выглядело грозным, пугающим. В мерцании белого снега и свете луны стало отчетливо видно, что вскорости ждет того, кому не повезет, — меня или Петьку.

Пропасть, расстилавшаяся под нами, вызывала холод в спине и дрожь в коленях. Где-то далеко-далеко, у горизонта, угадывалась тундра, полузамерзшие озера и озерца. Чуть ближе к нам сверкали фонари поселка, вилась освещенная лента автодороги. Потом в гору начинал карабкаться лес — черные страшные ели. А еще ближе к нам в снегу громоздились валуны. И скалы, кое-где присыпанные снегом, хищно вздымающие свои зубы. А между скалами и снежными валунами — бурная горная речка, не замерзшая, невзирая на минусовые температуры. Мы слышали ее шум.

Лететь до этой речки (или скал, или валунов) предстояло — кому-то из нас! — метров пятьдесят. Словом, выжить никаких шансов.

Невольно я отвернулся от пропасти. Мы отошли от края. И тут же ветер стих, и снова, словно занавес, прикрывающий страшные декорации, начал наползать туман.

Иннокентий сказал:

— Как секундант, я предлагаю противникам примириться.

Я ответствовал, глядя в сторону:

— Я готов принести Петру свои извинения.

Краем глаза я увидел, как оба секунданта испытующе уставились в лицо Горелова.

Мой противник выдержал паузу, а потом глухо молвил, игнорируя меня и обращаясь к секундантам:

— Нет, никаких извинений я не принимаю.

Проклятый псих! Идиот! Рогатый осел! Чего еще ему от меня нужно: чтобы я ноги ему целовал? Этого не будет. Драться так драться.

Черт, в казино мне никогда не везло. Но, может, оттого, что я относился к игре несерьезно? Может, теперь, когда на карту (в буквальном смысле) поставлена моя жизнь, судьба окажется ко мне более благосклонна?

Петр проговорил, старательно избегая меня взглядом:

— Я прошу, при любом исходе, не распространяться о дуэли. Скажете: произошел несчастный случай. В случае, если черная метка выпадет мне, передайте моей супруге письмо. — Он вытащил из кармана пуховика и протянул Родиону сложенный вдвое листок. — А теперь давайте начинать. Холодно, братцы.

В происходящем — наверное, от этого «холодно, братцы» — мне почудился фарс. Но еще сильнее оказалось ощущение, как от дурного сна или романа Кафки, когда нелепость происходящего помаленьку затягивает тебя, а потом постепенно превращается в страшное… А ты спеленут по рукам и ногам, и из этого ужаса невозможно вырваться…

Родион достал карты. Краем сознания я отметил смешную деталь. Карты были с голыми девочками на рубашках. Я видел такие у Саньки. Видимо, других в нашей компании не нашлось.

Мы, все четверо, подошли к плоскому капоту «Лендровера». Туман все сгущался, и вид на пропасть уже снова совершенно скрыла молочная пелена.

— Я мечу банк до пикового туза, — напомнил оговоренные правила Сыромятский. — Туз пик упадет направо — выиграл Иван. Петру надлежит прыгать. Туз пик ляжет налево — выиграл Петр. Соответственно, Ване предстоит последний полет.

Он протянул колоду Иннокентию. Тот снял. Потом Петру.

— Не желаете ли?

Горелов помотал головой. Я тоже отказался снимать.

Сыромятский начал метать. Сейчас, вспоминая происходившее, не скажу, чтобы в тот момент я волновался. Мною овладело какое-то отупение. Я даже не следил, какие выпадают карты. И не ожидал появления смертельного туза. Больше того: я даже не заметил в первый момент, куда он лег, — покуда Родион не произнес бесстрастно:

— Туз пик направо. Выиграл Иван.

Горелов глубоко и прерывисто вздохнул.

— Что ж, прощайте, — проговорил он, обращаясь к секундантам, и полез в кабину «Лендровера». Он все-таки хотел покончить собой внутри машины и ее утянуть за собой в пропасть. Словно языческий вождь, которого хоронили вместе с его колесницей. Странно, как он еще не додумался прихватить с собой жену.

Дурной сон продолжался. Я даже не испытывал ни малейшей радости от того, что победил. От того, что остаюсь в живых.

— Стой! — Иннокентий схватил Петра за рукав.

Тот молча отшвырнул его руку и залез-таки в кабину.

— Подождите, Петя, может быть, хватит? — морщась, проговорил Родион. — Подурачились, и будет. Мы все верим, что вы готовы идти до конца. Но давайте на этом остановимся.

Я не промолвил ни слова. Не буду я уговаривать этого шизофреника.

Дверь в «Лендровер» была открыта, бухгалтер вцепился в руку Горелова и начал вытаскивать его наружу.

Иннокентий был ниже Петра ростом, но гораздо плотнее и, похоже, сильнее.

Ему удалось выдернуть Горелова из кабины, и оба, не удержавшись на ногах, повалились на снег.

Интересно, кто-нибудь из них цеплялся бы за меня с той же силой, когда бы пиковый туз выпал мне? И если бы мне пришлось лететь в пропасть? Я вдруг почувствовал жгучую обиду.

На языке у меня вертелось нечто презрительное в адрес Горелова, вроде: «Хорошо устраивать дуэли, когда в последний момент друзья вытащат тебя из пропасти».

Но я удержался, не сказал. И хорошо, что не сказал.

Потому что тут Петя вдруг вырвался из железных объятий Кена. Вскочил на ноги. Бросился к краю пропасти. И — не успел Иннокентий его догнать, не успели мы с Родионом ему помешать — ухнул вниз.

Что было потом?

Мы ахнули. Сердце у меня оборвалось. Дурной абсурдный сон все-таки обернулся не фарсом — трагедией. Мы втроем кинулись к краю площадки. Мне показалось, что я услышал, как ударилось о камни упавшее тело. Сквозь туман не было не видно ни зги.

— Петя! — отчаянно крикнул Родион. Молчание было ему ответом.

Белая пелена сгустилась. Мы с трудом видели собственные вытянутые руки. Но наши голоса слышались хорошо, и мы вопили в кромешном белом облаке: «Петя! Петя! Петя!»

Никто не отвечал. Горелов убился о скалы? Или он лежит там, внизу, весь переломанный, истекая кровью?

— Надо звонить в полицию. И в «Скорую», — молвил Иннокентий.

— Все равно они ничего до утра не сделают, — возразил Родион.

Я ничего не отвечал, потрясенный. Боже, неужели из-за меня только что погиб человек?

Я осел на снег и закрыл лицо руками.

Сквозь странный шум в ушах я слышал, как Сыромятский командует. Краем сознания я отметил, что голос у него тихий, но властный, обладатель его привык, чтобы ему подчинялись.

— Иннокентий, делать нам здесь нечего. Мы с вами едем домой, объявим вдове о трагическом происшествии. А вы, Иван, езжайте в поселок, в полицию. — Он тронул меня за плечо. — Вы слышите меня, Иван?

Я поднялся на ноги.

— Да, я все понял. Хорошо.

Я готов был поехать куда угодно, лишь бы не сообщать своей случайной любовнице, что ее муж погиб.

— И давайте договоримся, — своим внушительным голосом продолжил Родион. — Никакой дуэли не было. И никакого самоубийства — тоже. Просто человек из молодечества решил постоять на краю. И — сорвался. Наша версия, конечно, хромает, но если мы, все трое, станем долдонить одно и то же, я думаю, финская полиция поверит.

«Но вот поверит ли Женя?..» — пронеслось в моей голове.

— А его письмо? — тут спохватился я.

Родион достал из кармана пуховика листок. Без стеснения развернул, зачитал вслух:

Милая моя Женя!

Я ухожу, ухожу навсегда.

Прости меня за все.

А я тебя… Я тебя тоже за все простил.

Несмотря ни на что, по-прежнему любящий тебя

ПГ

У меня перехватило дыхание, и я впервые отчетливо понял, что все происшедшее — не сон.

Смерть случилась всерьез.

Но сейчас я гнал от себя мысль, что повинен в гибели Петра. Не время заморачиваться. У меня еще будут часы, дни и недели, и ночи без сна — для того, чтобы помучиться угрызениями совести.

Мы расселись по машинам и очень осторожно поехали в тумане вниз с горы.

…В крошечном полицейском участке я сделал заявление о несчастном случае — все тому же комиссару Кууттанену. Видимо, финский товарищ засиделся на работе, расследуя дело об убийстве Вадима. Когда я рассказал ему о несчастье, бесстрастное лицо комиссара на миг приобрело укоризненное выражение. Оно как бы говорило: «Все время с вами, русскими, что-то случается». Однако эта мина скоро сменилась обычной непроницаемостью.

Наш с Кууттаненом английский оказался одинаково хорош (или плох), чтобы довести до его сведения происшедшее, но не суметь поведать о нюансах. Полицейский сказал, что туман не рассеется до утра. Вертолеты, снегоходы — в такую погоду все бесполезно. А завтра они начнут искать «вашего друга». Он так и выразился, тактичный наш Кууттанен: не «тело», не «труп», а «вашего друга».

Но сути дела это не меняло. Ужасно, если Петька разбился не насмерть и до сих пор валяется там, среди скал, истекая кровью…

…Я вернулся домой в препоганом настроении. На крыльце нашего домика меня поджидала Леся.

Первыми ее словами, обращенными ко мне, были:

— Хочешь выпить?

Как раз в выпивке я нуждался в тот момент более всего на свете.

Она протянула мне фляжку. В ней оказался коньяк. Хороший, на уровне «Мартеля» или даже «Хеннеси».

— Мой «энзэ», — заметила девушка.

Я сделал пару мощных глотков и вернул ей баклагу.

— Пей еще, — молвила она. — Тебе надо.

— Откуда ты знаешь, что надо?

— Догадываюсь.

Я еще два-три раза приложился к фляжке. А когда в голове у меня благодатно зашумело, предложил:

— Слушай, пойдем погуляем? Не хочу больше никого видеть, кроме тебя.

Девушка согласилась, и мы отправились по дороге, мимо безмолвных пустых коттеджей. Повалил густой снег, и крупные хлопья падали нам на куртки, капюшоны, лица. На плечах вырастали белые погоны.

Не знаю почему, но я рассказал Лесе все. Начал, правда, с нейтрального: что Сашка пытался шантажировать Горелова. Но потом перескочил на злосчастный эпизод, как я переспал с Женькой. А она в ту ночь зачем-то пыталась заложить мне своего мужа…

И, наконец, поведал про нашу сегодняшнюю дуэль с Петром. И про то, как он погиб.

— Ну, что ты с ней переспал, я догадалась сразу, — отмахнулась девушка. — Да и неинтересно мне это. А вот вся остальная информация заслуживает внимания.

— Знаешь, у мужчин так бывает, — глубокомысленно промолвил я. Коньяк здорово снес мне крышу. — Любишь одну, а спишь совсем с другой. И это ничего не значит.

— Не морочь голову, — отрезала Леся. — Ни себе, ни мне.

…Мы расстались у крыльца моего домика (девушка меня проводила!). Она стряхнула варежкой (той самой, что я ей подарил на оленьей ферме) снег с моих плеч. Ласково сказала:

— Бедный ты, бедный. Ты совсем запутался. Ну, иди спи. Утро вечера мудренее…

…Утром мудренее не стало. Я опять проснулся в чертову рань — около семи, когда в домике все еще спали, а чернота за окнами была совершенно непроглядной. За окном густой пеленой продолжал валить снег. Судя по тому, что моя машина оказалась усыпана едва ли не десятисантиметровой белой подушкой, снег шел всю ночь. Я устроился в гостиной и стал — хоть не очень хотелось — записывать события вчерашнего дня, пятого января.

Сегодня Сочельник. Что, интересно, готовит нам нынешний день, канун прекрасного праздника Рождества?

6 января

За весь сегодняшний день тела Пети так и не нашли. Туман не рассеялся, и по-прежнему валил снег. Под горой, как заявил нам Кууттанен, работают две группы полицейских и спасателей, по десять человек каждая.

С утра мы поехали на место трагедии вместе с Лесей — в моей машине. С той самой обзорной площадки, на которой произошла дуэль, мы не смогли разобрать ничего. Что творится внизу? Где спасатели? Полицейские? Скалы? Речка? Валуны?.. Все тонуло в косо летящих белых хлопьях.

— Как ты думаешь: Вадима и правда убил Горелов? — спросил я девушку, когда мы ехали обратно.

— Очень похоже… У него имелись мощные мотивы, даже сразу несколько: ревность, честолюбие, деньги… Плюс вел он себя неадекватно… Жизнь покончил самоубийством…

— У нас была дуэль, — напомнил я.

Леся помотала головой и убежденно сказала:

— По сути, это не что иное, как его самоубийство. Выпади туз тебе, ты бы прыгать не стал.

— Да, наверно. Я не идиот.

А девушка продолжила:

— Я должна еще раз допросить Саню. Действительно ли он видел Горелова, который выходил из домика сразу после убийства?

— Интересно, кстати, сообщил ли он об этом Кууттанену? — встрял я.

— Да, и об этом надо его спросить… — согласилась Леся. — И почему он раньше не рассказал нам про Петю?

— Ну, это совершенно понятно: он пытался Горелова шантажировать. А тот на шантаж не повелся.

— Знать бы, почему не повелся. Может, потому, что действительно не выходил?

— У Сашки со зрением все в порядке. Да и с головой тоже.

— А может, прав был тогда за обедом Петя? И это не он, а, наоборот, Сашка был рядом с коттеджем Сухарова?

— Жаль, Горелова теперь не расспросишь…

Мы мирно, как двое товарищей, беседовали. По тому, как она вела себя со мной, я понял, что она простила мне историю с Женей… Нет, не так… Не простила… Скорее, она решила не порывать со мной отношений, а переформатировать их. Превратить из дружеских, граничащих с любовными, — в сугубо деловые. И сделать вид, что таковыми они были всегда. И были, и есть, и будут. И ныне, и присно, и во веки веков. И чтобы ни грамма тебе никакой любови. Аминь.

Меня это устраивало. На данный момент, во всяком случае. Я был готов вести себя тише воды, ниже травы.

— Может, ты сам поговоришь с Сашкой? — вдруг попросила Леся. Странное дело, после моей измены она стала вести себя со мной иначе. Как-то мягче, что ли.

— Саня ведь тебе скорей откроется, — пояснила девушка: — Вы — мужики, и друзья как-никак.

— Ну, если ты мне доверяешь провести допрос.

— Доверяю. А я побеседую со Стеллой. Хочу спросить, где она находилась в час убийства. И откуда у нее взялась такая ненависть к Вадиму. Хотя я, кажется, догадываюсь…

— Откуда?

— Я не зря брала у тебя лэп-топ. Я кое-что оч-чень интересное нарыла про Стеллу в Интернете.

— Расскажи.

Девушка покачала головой:

— Потом.

…Саня валялся в гостиной на диване и тупо смотрел передачу на финском про лесозаготовительные трейлеры.

— Финский учишь? — спросил я его.

— Нет, трейлер себе выбираю, — огрызнулся он. — Вот только не знаю, где его в Москве хранить. Сколько он места на стоянке займет, как думаешь?

— Почему не катаешься?

— На трейлере?

— На лыжах.

— Ты в окно смотрел? Не видно же ни хрена. На горе тем более.

— Может, поедем в поселок в СПА?

— В СПА? — дурашливо протянул Саня. — Хи-хи-хи, мы будем делать шоколадные обертывания.

— Там бассейн, пара саун, джакузи всякие.

— Да? Ну, поедем… Петьку не нашли? — как бы мимоходом спросил он.

— В такую погоду разве найдешь?

Несмотря на взаимное зубоскальство, настроение у нас обоих было подавленное. Шутка ли! За одну новогоднюю неделю один наш товарищ убит, а второй покончил с собой.

В тот коттедж, где жила Женя, я и заходить боялся. Опасался повстречаться со своей случайной любовницей. Как мне ей в глаза смотреть?

Мы с Сашкой взяли плавки, полотенца и оседлали мою «Хонду». За те полчаса, покуда мы собирались, машина снова успела покрыться одеяльцем из снега. Пришлось опять вытаскивать из багажника щетку и чистить.

…Судя по тому, сколько народу на ресепшене СПА мекало и бекало, не в силах объясниться на элементарном английском, в оздоровительном комплексе был сегодня русский день. И верно: бассейн бороздили мощные мужики и толстые тети. Скромные финны жались по углам. В джакузи отмокали восемь крепких парней (один в один братки, опознавшие Стеллу). В сауне не знающие меры соотечественники наподдавали столько пару, что мы выскочили оттуда через минуту.

В хамаме (нисколько не походящим на настоящий турецкий хамам), в клубах эвкалиптового пара, золотыми зубами сверкали наши тетки. Вход в хамам в купальниках и плавках не дозволялся, и тетки прикрывали свои телеса бумагой, предназначенной для седалищ.

Это чрезвычайно в русском духе — стесняться собственного тела. Сталинская и даже последующие советские эпохи были очень похожи на времена инквизиции. И как все относящееся к телесно-радостному находилось под запретом. Теток выучили стесняться самих себя. Я был готов поклясться, что они даже перед собственными мужьями раздеваются только в полной темноте.

Теперь (продолжал я внутренний философский монолог) у нас в стране после мрака и уныния Средневековья наступило типа Возрождение. Но символом эпохи Ренессанса стал не новый да Винчи, а девочки на обочинах Ярославского шоссе…

Короче, в СПА нам с Саней поговорить не удалось. Слишком много ушей, разбирающих по-русски.

Мы вышли из общественных бань, даже не отбыв свой полуторачасовой сеанс.

Чтобы остыть от чрезмерного пара, засели в кафешке при оздоровительном комплексе.

В одно окно мы видели бассейн с плещущимся народом, в другое — сплошную пелену косо идущего снега. Мы взяли по пол-литра пива «Кофф». Столики вокруг нас были пусты. Можно и поговорить.

— Слушай, а ты что, поссорился со Светкой в день убийства?

— Ну, да, погавкались маленько. Я пошел домой.

— А ты правда видел Горелова? Ты уверен, что именно Петя выходил из нашего коттеджа?

— Ведешь допрос? — усмехнулся мой румяный друг. — Волею пославшей тя сыщицы?

— Да мне самому интересно.

— Какое это теперь имеет значение? Они оба мертвы.

— Я хочу знать, кто убил Вадима.

Саня вздохнул.

— Да, я видел, как Петька выходил тогда из домика. Это было второго января, примерно в три часа дня.

Мой друг говорил уверенно. У меня не было никаких оснований не верить ему.

— Издалека?

— Издалека — что?

— Ты далеко находился от домика, когда видел его?

Саня пожал плечами:

— Метров сто.

— Тогда уже были сумерки.

— Хочешь сказать, я обознался?

— А почему нет?

— Нет, это был Петька. Его красная ушанка. И желтый пуховик. И серые штаны. И походка его.

— А почему ты не рассказал об этом раньше?

— Знаешь, сколько получает Петька? И сколько — я? Уж я-то в курсе, сам по конвертам бабки раскладываю. У него бабла раз в десять больше, чем у меня. А то и в пятнадцать. По-моему, это несправедливо.

— И ты решил, что он должен с тобой поделиться?

Сашка ухмыльнулся.

— Когда от многого берут немножко, это не кража, а только дележка… Еще по кружечке?

— Я не буду, мне еще рулить.

Мой друг отошел к стойке и вернулся с новым бокалом.

— Но Петька не повелся на твой… — мне было тяжело в разговоре с человеком, считающимся другом, называть вещи своими именами, но я все-таки договорил: —…на твой шантаж?

— Ну и дурак, что не повелся, — цинично молвил Саня. — Теперь остывает где-то там, под горой. А я ведь просил у него совсем немного.

— Может, боялся, что твои требования будут продолжаться?

— Продолжаться? — скривил губы Сашка. — Мы уедем из Финляндии, и дело закроют. Неужели он, дурак, думал, что я в Москве продолжал бы деньги из него тянуть?

В этот момент у меня зазвонил телефон. Я взглянул на определитель. Номер был незнаком, да и первые цифры у него были не московские. И, по-моему, не российские даже. Я нажал «прием».

— Иван? — в трубке прозвучал голос посольского деятеля Кирилла Бокова. — Вам надлежит сейчас прибыть в местную полицию. Вы ведь знаете, где она находится, не правда ли?

— Знаю.

— Ваш друг Александр с вами? Ему следует приехать тоже.

— Зачем?

— Там узнаете.

Кирилл отбился, и у меня нехорошо засосало под ложечкой. Что это значило? Нашли тело Горелова? Случилось еще что-то?

Аппарат тут же зазвонил снова. На этот раз номер на определителе отпечатался родной, столичный. Я откликнулся. Звонила Леся.

— Нас всех везут сейчас в местную полицию, — чуть запыхавшись, проговорила она.

— Я знаю. А зачем?

— Будут брать пробы ДНК.

У меня отлегло от сердца.

— Ты в городе? На машине? — продолжила девушка.

— Да, а что?

— Постарайся пройти тест первым. И я тоже пойду в первых рядах. У нас с тобой потом будет, чем заняться.

— О’кей, — сказал я, и она разорвала соединение.

— Поехали в полицию, — молвил я Сане.

— А что там еще такое? — нахмурился он.

— Будут брать пробы ДНК.

— Пивка не дадут попить, — проворчал мой приятель. Лицо его, как я заметил, при известии о пробах нисколько не дрогнуло.

…Мы прибыли к зданию полицейского участка как раз в тот момент, когда наши высаживались из белого микроавтобуса. Жене помогали выбраться Настя и Родион. Женщина выглядела постаревшей и утомленной. Она сошла со ступенек и запрыгала на одной ноге, опираясь на плечо Насти. На меня она даже не взглянула.

Процедура взятия ДНК заключалась в мазке стерильной палочкой с внутренней стороны щеки, который производила стерильная финская докторица.

Мне удалось пройти процедуру первому. Лесе — второй. Когда мы столкнулись с ней на пороге кабинета, она шепнула: «Иди в машину и заводи мотор».

Ее голос звучал безапелляционно, и я подчинился.

Через пять минут она прыгнула на пассажирское сиденье. Щетки работали вовсю, сгребая с лобового стекла снег.

— Поехали домой, — скомандовала Леся. — У нас очень мало времени.

— Мало — для чего?

— Слава богу, в нашем доме впервые со дня убийства никого нет.

— И что?

— Можно кое-что поискать.

— Что именно?

— Если б я знала, — развела руками девушка.

Я не стал возражать. Неэтично, конечно, рыться в вещах наших спутников, но… В случае убийства этика отходит на второй план. Душегубов не ловят в стерильно-белых перчатках. Это вам не анализ ДНК.

Мы подъехали к коттеджу номер два — где проживали Женя, Родион со Стеллой и девушки.

Я, кажется, уже упоминал, что наши дома почти никогда не запирались. На всех постояльцев коттеджа имелся всего один ключ. Обычно он лежал, на всякий случай, в сундуке с дровами для камина.

Вот и сейчас коттедж оказался открыт.

Леся остановилась в предбаннике. Стала поднимать горнолыжные ботинки, что стояли у стены рядами, и осматривать подошвы.

А мне скомандовала:

— Надо искать вещи с пятнами крови. Когда убили Вадима, крови было много, убийца должен был испачкаться…

Я начал с комнаты Жени. Там пахло валерьянкой.

Носильные вещи помещались в небольшом шкафчике, на вешалках, прибитых к стене, и в чемодане под кроватью.

Вскоре ко мне присоединилась сыщица.

— Саня мне сказал, — доложил я ей, — что, когда Петя выходил в день убийства из коттеджа Вадима, он был в красной ушанке, желтом пуховике и серых штанах.

— Вот как?

Мужской желтый пуховик и серые горнолыжные штаны висели на вешалке.

Леся осмотрела их тщательнейшим образом, особенно штаны.

— Ни пятнышка… — пробормотала она. И попросила меня: — Просмотри, пожалуйста, их аптечку. «Фервексы» всякие откладывай, а незнакомые названия выписывай, ладно?

Я снова подметил, что моя напарница ведет себя со мной гораздо мягче, чем раньше.

Сама она залезла в чемодан и стала, в прямом и переносном смысле, рыться в чужом грязном белье.

— А Женька-то неряха… Лифчики аж черные!.. – пробормотала она как бы про себя, но я понял, что не так уж ей безразличен мой фортель с госпожой Гореловой.

Медикаментов у парочки нашлось множество. Я откладывал в одну сторону общеизвестные, вроде геделикса и арбидола, а незнакомые фиксировал в записнухе своего мобильника: арифон… цинкит… лепонекс… найз… феназепам… аевит…

Леся вдруг присвистнула.

— Что, кровь? — отвлекся я.

— Лучше.

Она вытащила из потайного отделения чемодана и продемонстрировала мне коробочку зеленого бархата. Открыла ее. Внутри оказались изумительной красоты золотые серьги с громадными изумрудами. Из того же кармана девушка извлекла новогоднюю открытку. Раскрыла ее. В открытке было написано аккуратным почерком лишь два слова: «Моей любимой…»

— Забавно… — Задумчиво протянула Леся. — И странно…

— Что странного? Петя сделала подарок жене на Новый год.

— Думаешь? — с сомнением переспросила девушка. — Сфоткай, пожалуйста, и серьги, и открытку.

Я пару раз щелкнул фотоаппаратом своего телефончика.

Леся положила коробочку на место.

— А следов крови нет нигде, — сообщила она.

Я закончил опись незнакомых мне лекарств.

— Окровавленные вещи убийца мог просто закопать в снег, — возразил я.

— Мог-то он мог, но рано или поздно снег сойдет…

— Но нас к тому времени здесь уже не будет…

— Знаешь, что, Вань, поставь, пожалуйста, чайник и налей нам чаю.

— Зачем?

— Скоро наши вернутся.

Леся оказалась предусмотрительной. Я отправился выполнять указание. Девушка переместилась в комнату, где размещались Родион и Стелла.

Я расставил чашки и вскоре присоединился к ней. Пока сыщица рассматривала одежду, я залез в тумбочку, принадлежащую Родиону. Там лежала дорогая кожаная визитница, ломившаяся от карточек. Я перелистал ее.

— Вот интересно, — сказал я вслух Лесе, — сотни визиток, и ни одной известной фирмы. Никакого тебе «Самсунга», или «Хьюлетт-Паккард», или «ИКЕА». Все какие-то ООО «Корвет» и ИЧП Налбандян Ашот Айрапетович… Что у Родиона за бизнес?

— А ты сам у него спроси, — усмехнулась сыщица. — Посмотрим, что он ответит.

Помимо карточек, я отыскал записную книжку, потрепанную, но также из дорогой кожи. На каждую букву в нее оказались вписаны десятки номеров. Много абонентов зашифрованы инициалами, например, «А.Г.Т.» или «Ж.Л-б». Возле таких, как правило, значатся мобильные номера. Есть и контакты, обозначенные латинскими литерами: «W.Q.S.», «GLB», «Z.R.F.»…Телефоны, относящиеся к ним, начинались явно не с российских кодов. Я щелкнул пару страниц своим телефончиком.

На последней странице записнухи значилось:

БНГ — МРМН: 18—22

МРМН — РВНМ: 2—3

РВНМ — СТКГЛ: 2—3

Я не знал, что означали пометки, но они меня заинтриговали, и их я тоже на всякий случай сфоткал.

Странный, странный человек наш Родион…

В этот момент послышался шум подъезжающей машины.

— Атас, — тихонько молвила Леся.

Я бросил книжку в тумбочку. Она поспешно задвинула под кровать чемодан, принадлежащий Сыромятским.

Мы бросились в гостиную и спустя пару секунд уже сидели, словно добрые друзья, друг против друга за кружками чаю. Чай уже успел слегка остыть, зато мы, кажется, не вызвали подозрений.

Первой, с помощью Насти, в гостиную вошла Женя. Ей явно не доставило удовольствия видеть нас с Лесей мирно беседующими за чаем.

Настя усадила подругу в кресло и отправилась на кухню. К ней присоединилась Стелла.

Родион исчез в своей комнате.

Если два дня назад, когда я носил Женю на руках, от нее распространялись волны позитивной энергии, притягивающей меня, словно наэлектризованную бумажку, то теперь она излучала мощное отрицательное поле. И это поле отталкивало меня. Прямо-таки ощутимо — из комнаты, из домика, из Жениной жизни.

Я поспешно допил чай и бросил Лесе: «Пойду покурю».

Юная сыщица через пару минут тоже выбралась на крыльцо. Потянулась к моей сигарете:

— Дай затянусь.

— Возьми целую.

— Не хочу. Неохота привыкать.

Я дал ей затянуться.

Наши отношения с Лесей описали круг и снова пришли к той же точке, откуда начинались. Опять одна сигарета на двоих. Это уже было, было, было…

— Ты много нашел незнакомых лекарств у Гореловых? — спросила девушка.

— Достаточно. Может, я просто мало болею?

— Постучи по дереву!.. А ты можешь узнать по Интернету, что это за препараты?

— Легко.

— А я хочу наконец побеседовать со Стеллой.

— По-моему, рылись в чужих вещах мы зря.

В ответ девушка только пожала плечами.

— Я лично ничего особенного не нашел, за исключением очередного подтверждения того, что Родион — странный человек.

Я продемонстрировал девушке на дисплее мобильника сфотографированную мною запись на последней страничке его блокнота:

БНГК — МРМН: 18—22

МРМН — РВНМ: 2—3

РВНМИ — СТКГЛ: 2—3

— Да, любопытно… — без особого интереса молвила Леся. — Да еще эти серьги с изумрудами…

— А что серьги? Петька подарил Жене на Новый год, что тут странного?

— Если бы подарил он, да на Новый год, она бы их надела на новогоднюю вечеринку. А не прятала бы в потайном кармане чемодана.

— Ты думаешь?

— Любая женщина поступила бы так.

— Значит, ей, втайне от мужа, подарил серьги Вадим, который, вопреки ее утверждениям, до самого последнего времени оставался ее любовником.

— Может быть, — вздохнула Леся. — Но ты, Ваня, слишком скор на выводы.

Я отправился в свой домик. Снег валил по-прежнему. Даже подножия горы не было видно в тумане.

Иннокентий и Валентина заперлись в своей комнате.

Саня торчал у телевизора.

Через двадцать минут интернет-серфинга я узнал, отталкиваясь от списка лекарств, что Петр Горелов, по всей видимости, лечился от простатита. Против воли у меня в голове прозвучали грозные слова рекламы: «Простатит… Учащенное мочеиспускание… Импотенция…» Импотенция… Может, у Горелова, грубо говоря, не стоял? А его жена развлекалась со всеми подряд (судя по тому, как она вела себя со мной, это вполне возможно). И с Сухаровым в том числе. Вот вам и мотив — даже более мощный, чем деньги, — чтобы убить Вадима, а самому покончить с собой… Эх, Петька, псих ты ненормальный…

Однако пара препаратов, найденные нами в чемодане Гореловых — феназепам и лепонекс, — к простатиту отношения не имели. Феназепам — легкий транквилизатор, снотворное, а вот «лепонекс (как я узнал из Интернета) — антипсихотический препарат, показанный при лечении шизофрении». Значит, Петя реально был ненормальным и даже лечился? А что, очень похоже… Мне опять вспомнился разговор Жени с Настей, случайно подслушанный мною в первый день нашего пребывания здесь… И то, как Горелов странно, заторможенно выглядел на следующий день после убийства Вадима… И эта дикая история с дуэлью…

Я оделся и вышел на крыльцо. Снег все летел и летел, усыпая крыши, машины, дорожки. Вдруг в нем проявилась знакомая фигурка. То была Леся. Весь ее пуховик был усыпан снежинками.

— Я готова расколоть Стеллу, — сказала она мне безо всяких предисловий. — Только мне нужна машина.

— Зачем?

— Родион отпускает нас в поселок, посидеть в баре. Все-таки сегодня Рождество.

— А ты водить-то умеешь?

— У меня и права есть.

— Что ж, плати шестьдесят евро — получишь ключи.

Девушка сморщилась.

— Шестьдесят евро?

— Нормальная цена за день проката. Узнай в «Хертце» или в «Ависе». У меня даже еще со скидкой.

— Нельзя ли на других условиях? — с долей кокетства осведомилась Леся.

— На каких? Предлагай.

— Н-ну… Скажем, ты получишь двадцать процентов от моего гонорара, когда я успешно завершу расследование.

Наконец-то она додумалась — дней пять прошло! — что забесплатно мне работать неинтересно.

— Тридцать процентов, — возразил я.

— Но, кроме авто, я от тебя, Ванечка, еще многого потребую.

— А то я тебе мало помогал.

— Да, ты хорошо мне помогаешь. Спасибо тебе. И я согласна на твои условия: двадцать пять процентов.

— По рукам.

— Давай ключи.

— Чур, не пить за рулем.

Я выдал Лесе ключи.

А потом вернулся в наш коттедж, записал в ноутбук происшествия сегодняшнего дня — и лег спать.

Никто из моих соседей — ни Иннокентий с Валентиной, ни Саня — о том, что наступает Рождество, даже не заикнулись. Ни у кого не было ни малейшего желания что бы то ни было праздновать.

7 января

Сегодняшний день ознаменовался как минимум одним открытием и одним загадочным происшествием.

Впрочем, обо всем по порядку.

Среди ночи я слышал, как к нашему коттеджу подруливает моя «Хонда». Как в наш темный дом пробирается Леся и оставляет на столе в гостиной ключи. Как ни странно, я нисколько не волновался за свою машину. Я был уверен, что Леся — человечек ответственный и вернет мне тачку в целости и сохранности.

Девушка не обманула моих ожиданий. Когда я утром очистил машину от снега, на ней не обнаружилось ни одной новой царапинки.

К утру снегопад наконец прекратился. На горе зажглись фонари и появились первые черные точки — фигурки лыжников.

Я еще валялся в кровати, когда Иннокентий с Валентиной и с Саней позавтракали, оделись и ушли на гору. А когда я принял душ и уселся пить кофе, в коттедж явилась Леся. Пришла — и с порога выпалила:

— Исчез Родион!

— Как исчез?

— Ушел вчера ночью, как раз когда мы со Стеллой сидели в баре. Взял кое-какие свои вещи. Зубную щетку, бритву, пару рубашек. И — ни записки, ни звонка. Стелка плачет.

— Обиделся? Приревновал Стеллу? — высказал свое предположение я.

Леся пожала плечами:

— К кому? Ко мне, что ли?

— К горячим финским парням, которых вы, конечно же, склеили вчера в баре.

Девушка сделала мину.

— Да уж, — саркастически протянула она, — там их столько, да таких горячих, прям дымятся… Да ты не понял, что ли, что Родион совсем не ревнивый?

— А какой он? Что тебе Стелка о нем рассказала?

— Какой?.. Деловой. Холодный. Умный.

— А почему им люди из нашего посольства интересуются? И эта прослушка в коттедже — она ведь, по-моему, по его душу…

— Я спрашивала Стеллу осторожненько — она клянется, что ничего не знает и даже не догадывается, что сие означает.

— А где Родион был в день убийства — раз уж мы выяснили, что они со Стеллой не ездили в Рованиеми?

— Она не знает. Он просто сказал ей, что у него деловая встреча. А где и с кем, распространяться не стал.

— Так он сюда не отдыхать приехал, а по делам?

— Да. Стелла это точно знает. Она мне призналась. Родион ее попросил, причем еще летом: устрой мне на Новый год поездку за границу — но не обычную туристическую, а в чьей-нибудь компании. Желательно на автомобилях, чтобы было больше свободы. А Стелка в это время как раз подбиралась к Вадиму…

— Подбиралась к Вадиму? Что это значит? Можно поподробнее?

— Я напоила ее вчера и расколола. Имя Марфа помогло. Я из Интернета узнала, когда твой лэп-троп брала, что значит Марфа…

— И что же?

— В общем, — продолжила Леся, — Стелла мне сообщила все. Ну, или почти все… Может, не рассказала только самого главного…

— Главного? Что ты имеешь в виду?

— Убила ли она Вадима или нет… Но зато остальное…

И Леся поведала мне историю Стеллы. И потребовала, чтобы я потом записал ее близко к тексту. Что я сейчас и делаю…

Итак, события начались еще двенадцать лет назад.

Жила-была в Москве девочка Стелла. Минуло ей тогда одиннадцать лет. И была у нее сестра Марфа. Старшая сестра, любимая. Той к тому времени исполнилось девятнадцать. Веселая, добрая, заводная. Училась в техническом вузе, пела в хоре, брала уроки вождения и все на свете успевала. И парни вокруг нее вились, как мотыльки. А она всех привечала, но никому не оказывала особенного предпочтения. В кино сходить, в боулинг или кафе — это пожалуйста. Ну, может, целовалась иногда — но не из любви или страсти, а из любопытства.

Марфа любила свою младшую сестренку, баловала ее, подарки дорогие дарила, краситься учила и даже иногда тайком за руль отцовской машины сажала.

А потом у Марфы появился наконец Серьезный Ухажер. Он оказался старше ее на шесть лет. И был не студентик безденежный, а деловой человек. Имел свой бизнес, собственную иномарку, личную квартиру в Центре, хотя и однокомнатную. Марфа, короче говоря, втрескалась в Серьезного Ухажера по уши.

А маленькая Стеллочка у нее была наперсницей, советчицей и утешительницей. Потому что Серьезный Ухажер хоть и казался влюбленным, и заваливал Марфу цветами и драгоценностями, но замуж не звал. И в компанию свою не приводил, и с родителями не спешил знакомить. И ее родителей избегал. Его из всей семьи только Стелла и видела, да и то мельком.

Но на все сомнения, высказываемые Марфой, начитанная Стелла важно говорила: «Проверяет твои и свои чувства». — «Ты думаешь?» — переспрашивала старшая младшую с сомнением. Однако когда любовь, все сомнения решаются только в пользу любви…

И когда Серьезный Ухажер ее позвал, влюбленная сестра поехала с ним вместе в Египет (родителям наврала с три короба, что едет с подругой). А в другой раз — в Париж. И возвращалась из поездок такая счастливая-счастливая, что Стеллочка ей даже завидовала и немножко сомневалась, а случится ли у нее самой когда-нибудь настолько яркая, как фейерверк, и необыкновенная любовь.

А однажды, когда Марфе минуло двадцать, а Стелле двенадцать, старшая сестра шепнула младшей по секрету, что у нее будет ребенок. «А когда же свадьба? — начала спрашивать Стелла. — А вы просто распишетесь или будете в церкви венчаться?» И Марфа тоже бегала веселая и все приговаривала: «Ну, теперь-то он точно женится на мне!..»

А потом случилось несчастье. Огромное, как бронзовый конный памятник, и горькое, как перец чили. Оно заполонило всю жизнь Марфы — и всю жизнь маленькой Стеллы. Младшая сестра оказалась единственной, кто был в состоянии понять и пожалеть старшую. Хоть родители у них имелись — полный комплект, и мама, и папа, — но дочки их к своим сердечным делам не подпускали. Потому что те были люди немолодые, старой формации, не могли даже понять, что времена переменились и как можно до свадьбы ездить с кем-то за границу или делить постель. И если бы Марфа пришла к ним со своим горем, они ее только б изругали и выдали резюме: сама виновата.

Итак, случилось обыденное. То, что тысячи раз с хорошими девочками происходило и происходит. Марфа пришла со своей радостью — в ней новая жизнь вызревает! — к Серьезному Ухажеру. А тот… Тот радости не разделил. Он был с нею строг. И предложил ей денег на больницу.

Но мало того. Он рассказал Марфе ужасную вещь. Он женат. И все то время, пока они встречались, был женат. Они с супругой просто переживали временные трудности. И разъехались, жили покуда отдельно. Но вот теперь эти трудности успешно преодолены. (Не без помощи Марфы, надо думать.) И супруги съезжаются вновь. И в этой обновленной жизни с женой для Марфы уже нет места. Поэтому он просит ее больше не звонить и не появляться на горизонте.

Потом Стелла корила себя. Всю жизнь корила. Несмотря на то что такой маленькой тогда была. За то, что не утешила Марфу. Не уговорила. Нужных слов не нашла. Но откуда бы у нее взялись слова? Да и услышала бы ее Марфа? Она, открытый и распахнутый человек, первый раз в жизни столкнулась с мужской подлостью. Да еще, что называется, по полной программе. С белого коня — лицом прямо в грязь…

Короче, той же ночью Марфа набрала полную ванную теплой воды. Залезла туда. И порезала бритвой вены. Стелла ее первой нашла — уже без сознания. Разбудила родителей — в панике, в ужасе. И пусть Марфа умом решила, что должна умереть, однако ее жизнелюбивая и жизнерадостная душа изо всех сил цеплялась за этот мир. Девушка не истекла кровью — потом врачи сказали, что она резала не там — и не захлебнулась в воде. Медики поставили Марфе диагноз: демонстративное самоубийство. Ничего себе демонстрация: едва не умерла!

Вызвали «Скорую», девушку отправили в больницу, и той же ночью у нее случился выкидыш. Потом ее долго лечили, даже положили в кризисный стационар. Родных туда не пускали, и когда Стелла увидела Марфу снова, то поразилась происшедшей перемене. Как будто с той водой из ванной и с тем погибшим ребенком из нее вытекла вся жизнь. Она ходила бледная, тусклая, глаза в пол, и ничего-ничего ее больше не радовало.

Время залечивает любые раны. И даже такие раны — на открытом сердце. Но и беда никогда поодиночке не приходит. Всегда бьет как минимум из двух стволов, дуплетом. Вот и теперь. Отец их ужасно горевал. Ему бы стоило обратить свое горе и гнев на окружающий мир, тогда, может быть, и пронесло б. Но бедную Марфу нельзя было ругать, а обидчик ее неизвестен, не доберешься до него, дочь даже имя его отказывалась называть. И тогда отец свою боль и обиду направил вовнутрь. Себя ругал: что не уследил. Что далек от дочери был. Что не уберег. Он ел самого себя поедом, и кончилось это плохо. Очень плохо. Через месяц после происшествия, когда Марфа еще в больнице была, с отцом, в возрасте пятидесяти девяти лет, случился обширный инфаркт. Он умер ночью, в одночасье.

Вот так счастливая семья за какой-то месяц стала несчастной.

Марфа с тех пор — а прошло одиннадцать лет, и ей теперь уже за тридцать — так и не оправилась. Она редко улыбается и совсем не смеется. И ходит по-прежнему глаза в пол. И когда с ней заговаривает мужчина — не касается даже, а заговаривает! — вздрагивает, отвечает односложно. Она не ходит, боже упаси, на вечеринки, а театр или в кино — только со Стеллой или с мамочкой. Работает в женском коллективе, но даже подруг у нее нет. В общем, живет, как монашка, — только совсем не монашка, потому что даже в бога она не верит. Ведь монахинь вера окрыляет и придает им силы — а у Марфы на том месте, где должна быть вера, в душе пустыня.

И только в одном старшая сестра начала находить в последнее время отраду. Стелла и раньше, конечно, обращала внимание, что та стала за компьютером просиживать все больше и больше… А тут случайно заметила… Марфа однажды комп выключила, а из своего почтового ящика выйти забыла… Стелла и прочитала ее переписку… Грех небольшой. И увидела, с каких сайтов ей пишут…

Оказалось, Марфа свои фотографии в Сети размещает — не эротические, конечно, но довольно откровенные. Короткая юбочка, декольте или купальник, задорный взгляд. И даже имени своего не скрывает. И ей пишут. Мужчины. Пишут, пишут и пишут. Послания становятся все жарче. А она подзадоривает их. А потом, когда виртуальный друг совсем уж готов пасть перед ней на колени, — она обливает его словами, полными холодного презрения, бьет по больному, оскорбляет — не грязно, но безжалостно…

А на одном из социальных сайтов, где встречаются одноклассники да однокурсники, Стелла тоже обнаружила фотографию Марфы и ее краткое си-ви. А к тому же… Неизвестно, видела ли это сама Марфа. А если видела, что предприняла? Или что собиралась сделать? Во всяком случае, никакой переписки между этими двумя людьми не обнаружилось… Но Стелла-то его сразу узнала… Значит, тем более узнала и Марфа… К ней на страничку заходил Он. Мерзавец. Тот, кто разрушил их семью. Серьезный, блин, Ухажер.

Звали его Вадим Сухаров. Он заглянул, подонок, на виртуальную страничку к Марфе — вспомнить былое.

…В этот момент я прервал Лесин рассказ. Мы прохаживались по дорожкам по нашему лесу. День очень нехотя, мучительно светлел (перед тем, как снова начать темнеть). Я спросил:

— И ты Стелле веришь?

Леся ответила убежденно:

— Знаешь, да. Похоже, что она раскрылась передо мной. По-моему, она долго ждала, перед кем бы ей облегчить душу. Вопросы упали на благодатную почву.

И юная сыщица продолжила свой рассказ о судьбе Стеллы.

…Когда Стелла увидела фотографию Вадима… Явно преуспевающего, ни в чем не нуждающегося… Да еще имеющего наглость заходить, из чистого любопытства, на страницу к бедной сестренке… Вот тогда ею овладела одна, но пламенная страсть.

Страсть мести.

Она решила свести с ним счеты.

К своей затее Стелла подошла не с кондачка. Она решила подготовиться тщательно — тем более что пока не представляла, что именно она сделает, как конкретно отомстит обидчику своей сестры. Для начала постановила: надо подобраться к Вадиму поближе. Однажды — дело было еще осенью — она проникла в ресторан, где проводили свою «корпоративку» сотрудники его фирмы. Там были и Вадим, и Петр, и их жены… Но клюнули на Стеллу — а она специально вертелась неподалеку от празднующих, и оделась вызывающе, и вела себя разухабисто — не Вадим, а Иннокентий с Саней. (Они как раз присутствовали на междусобойчике без своих вторых половинок.) Ничего личного, ничего, задевающего за сердце: просто ухаживания, провожания, хи-хи-хи да ха-ха-ха… А потом — надо ж такому случиться! — Родион попросил Стеллу, чтобы она организовала им поездку за кордон, да лучше всего частным образом, безо всяких турбюро… И Саня, как раз на втором свидании со Стеллой, заявил, что пропадает целая комната в коттедже в Лапландии… И тут два, даже три интереса совпали: Родиона — поехать за границу как частному лицу. Сани — заполнить целую комнату в коттедже своими людьми, да милой девушкой в придачу, а ее, Стеллы, — на две недели оказаться рядом с обидчиком сестры, своим кровным врагом, Вадимом…

— Значит, у Стеллы к Сухарову была застарелая неприязнь? — прервал я Лесю.

— Выходит, что так, — согласилась она.

— Может быть, это она убила?

— Может, и она. Но не колется. Уверяет, что нет. Что ее опередили.

— Еще б она сказала «да»…

— А ты знаешь, я ей верю… Пока, во всяком случае…

И сыщица продолжила рассказ.

В начале путешествия Стелла планировала, что она для начала соблазнит Вадима. А потом заложит его жене. В результате — разобьет семью. Однако Вадим слишком легко на нее повелся.

«Да уж», — пробормотал я, вспомнив их совместное джакузи на второй день нашего путешествия.

А главное, Настя Сухарова видела своими глазами, как у ее мужа со Стеллой завязывается роман, и не обращала на парочку ни малейшего внимания. Казалось, ей все равно и она совершенно равнодушна к супругу и его поведению.

Тогда Стелла решила изменить тактику…

— И сбросила на Вадима валун, — перебил я.

— Мы же договорились, — нахмурилась Леся. — Я просто передаю тебе ее слова. Не оценивая и не критикуя. Воспринимай меня в данном случае как аудиоплеер.

— Весьма прехорошенький, надо отметить! — воскликнул я. — Компактный, эффектный дизайн, симпатичные обводы!..

— Ваня, не надо повторять то, что мы с тобой уже проехали, — строго молвила девушка.

— О да, прости. Продолжай.

Итак, не видя толка в соблазнении Вадима, Стелла свернула их начинавшийся роман. И решила действовать иначе, жестче. Придумала отыскать здесь, в Лапландии, подходящего исполнителя — благо на курорте русских братков имелось в избытке. И она нашла того самого Володьку. Как ни противно было с ним общаться, пыталась договориться, чтобы он искалечил Вадима. Первые переговоры с ним она вела тридцать первого. А потом, во второй раз, второго января, в тот день, когда Сухарова убили. Убила не она и не ее «исполнитель». Их опередили…

— А может, — перебил я, — это все-таки была она? Когда поняла, что бритолобый не будет делать за нее грязную работу? Володька говорит, что высадил ее на бензоколонке в половине третьего. Она вполне могла вернуться в коттедж и успеть зарезать Сухарова…

— Может, и могла, — развела руками Леся. — Но улик против нее нет. А держится Стелла уверенно.

— Улик нет, а мотив — есть, — настаивал я. — И нет алиби. И вообще она много врет.

Девушка не успела ответить. У нее зазвонил телефон. Сыщица взяла трубку.

— Да, это я… — ответила она и переспросила: — Прямо сейчас? Ну, хорошо… — Я глядел на Лесю и терялся в догадках, кто же ей звонит. А она тем временем продолжала: — Диктуйте адрес… А можно я приеду с Иваном — это мой партнер?..

А когда положила трубку, сказала:

— Нас с тобой просит подъехать к нему в гостиницу Кирилл Боков. Сказал, что для серьезного разговора.

…Через полчаса мы оказались в городке. Боков проживал в гостинице «Хуло Поро», или «Безумный олень», в который мы ходили на дискотеку.

Обитал дипломат в крошечном одноместном номере. Впрочем, ничто человеческое Бокову оказалось не чуждо. В узеньком коридорчике теснились горные лыжи, палки, ботинки. Значит, во время, свободное от взаимодействия с финским следствием, представитель посольства радостно скользил по заснеженным склонам.

— Извините за инвентарь. С тех пор, как на курорте появилось столько русских, — посетовал Боков, — администрация отеля не советует оставлять без присмотра свое обмундирование. Проходите, присаживайтесь. Чай, кофе?

— Нет, спасибо, — ответила за нас обоих Леся.

Дипломат усадил меня на стул, а Лесю — в кресло прямо против окна. Сам он угнездился на кровати — в тени. Похоже, рассадка подозреваемых лицом к свету у него в крови. А может, я наговариваю? Он в жизни никого не вербовал, не допрашивал, а лицом к окну нас усадил случайно? Тем паче свет, что струил на нас лапландский полдень, был не ахти каким ярким.

В окно мы хорошо видели гору. По ней, каплями по стеклу, скользили вниз лыжники.

— Ходят слухи, — начал посольский, — что из расположения вашего лагеря бесследно исчез господин… как его… — Он защелкал пальцами, кажется, ожидая, что кто-то из нас ему подскажет, но мы промолчали, и тогда Боков справился со своею памятью сам: —… господин Родион Сыромятский?

Ни я, ни Леся не ответили. У меня по жизни имелось стойкое убеждение: чем меньше откровенничаешь с субчиками, подобными Бокову, тем лучше. Он казался представителем той породы людей, которые каждое сказанное слово могут использовать против вас.

— Вы не в курсе, где он и что с ним стряслось? — как бы между прочим поинтересовался посольский.

— Понятия не имею, — тряхнула головой Леся.

— Я тоже.

— Знаете, — начал Кирилл, — я хотел бы кое-что рассказать вам… Тем более что вы, кажется, ведете своего рода любительское расследование убийства… Видите ли, я охотно допускаю, что в нем замешан как раз гражданин Сыромятский… И его стремительное бегство эту версию только подтверждает… Вы собрали против него улики? Определили его мотивы? Есть ли у него алиби?

Мы с Лесей переглянулись. Она решительно ответила:

— Алиби у него нет. Но и мотива убивать — тоже. Как и улик против него.

— Улик нет — или вы их пока просто не нашли?

— Не нашли, — твердо молвила Леся. — А может, их вообще не существует. А почему вас так интересует Сыромятский?

— Понимаете ли, друзья мои! — с плохо скрываемым торжеством воскликнул Боков. — Сегодня Интерпол объявил вашего Родиона в международный розыск.

Посольский внимательно осмотрел нас обоих, словно желая проверить, какой эффект произвели его слова. На меня, что скрывать, — сильное.

— Но! — продолжил посольский, воздев указательный палец. — Сыромятского ищут не за убийство Сухарова. Пока не за убийство.

— А за что? — вырвалось у меня.

— Хороший вопрос! Не знаю, имею ли право я отвечать…

— А это что — совершенно секретно? — невинно спросил я. — Может, чтобы узнать, мне стоит просто зайти на сайт Интерпола?

Боков улыбнулся, словно отдавая должное моему вопросу, и молвил:

— Родион Сыромятский имеет тесные и плотные связи с организованной российской преступностью. С той ее частью, что занимается наркотрафиком.

Боков исподволь отсмотрел нашу реакцию, а затем продолжил:

— Он является своего рода эмиссаром и одновременно мозговым трестом одной из преступных группировок, занимающейся поставкой из стран Азии, транзитом через Россию, наркотических веществ в Европу. И есть основания думать, что именно здесь, в Финляндии, он осуществлял встречи со своими заграничными контактами. Возможно, совершенствовал старые или разрабатывал новые каналы переброски наркотиков на Запад…

Я мгновенно вспомнил людей, с которыми видел Родиона. Странный финн в баре в гостинице в Оулу… Носатый Панайот, с которым они прохаживались у нижней станции гондолы… Еще один господинчик в новогоднюю ночь… Наверно, то были действительно контакты…

— Сыромятский прекрасно образован, — продолжал атташе, — у него за плечами МГИМО, не больше, не меньше. Он знает множество языков — то ли шесть, то ли восемь. Великолепные мозги — он настолько сильный логистик, что за него, как за начальника отдела перевозок, передрались бы самые крупные корпорации. Но Сыромятский, увы, поставил свой ум и талант на службу наркомафии… Я вам расскажу одну вещь, только при условии, что она не покинет пределы этой комнаты, — хорошо, ребята?..

Меня передернуло. Терпеть не могу, когда меня называют (в числе других) «ребятами».

— Нам что, расписку о неразглашении писать? — улыбнулась Леся.

— Нет, я доверяю вашему слову — да и вообще вам доверяю, обоим… — Боков обвел нас открытым взором единомышленника. — Итак, у нас на Родине Сыромятский находится в оперативной разработке соответствующих органов. И за ним велось — причем даже здесь, в Финляндии — негласное наблюдение…

Мы с Лесей непроизвольно обменялись взглядами. Так вот откуда взялось прослушивающее устройство в коттедже! Действительно, оно предназначалось для Родиона. Что ж, чего-то подобного я и ожидал.

Наши косые взгляды не остались незамеченными Боковым, и он оборвал рассказ. Но тут Леся подалась к нему:

— И что же ваша наружка? Что она обнаружила? Убивал Сыромятский Вадима — или нет? И чем он вообще занимался днем второго января?

— Честно скажу, — развел руками дипломат, — никаких конкретных улик, связывающих Сыромятского именно с убийством, нам также обнаружить пока не удалось. А второго января — но это строго между нами! — ему удалось попросту уйти из-под наружного наблюдения, и чем он занимался в тот день, неизвестно. Он ведь хитер, как дьявол, а возможности оперативного наблюдения в иной, суверенной стране, у наших служб, как вы понимаете, сильно ограничены…

— Наружка провалилась. А подслушка? — невинным голоском поинтересовалась Леся.

Боков тяжело взглянул на нее.

— А вы, по-моему, знаете куда больше, чем рассказываете… Поэтому, мне кажется, именно вы можете отыскать улики, изобличающие Сыромятского в убийстве. Буду с вами предельно откровенен: нам бы очень хотелось, чтобы они нашлись.

На Лесином лице мелькнуло удивление — на моем, боюсь, тоже. И Боков эту нашу реакцию, видать, отследил, потому что сказал:

— Вы же взрослые люди, вы понимаете: встречи и беседы Сыромятского, пусть с самыми подозрительными типами, — это одно. Следователям нужно очень и очень потрудиться, чтобы невинную логистику (пусть даже наркотиков!) перевести на язык статей Уголовного кодекса. Тем более в чужой, европейской стране. Вы, Олеся, как будущий юрист, особенно хорошо должны это понимать.

Теперь Боков обращался к одной только Лесе. Я даже почувствовал себя лишним.

— Совсем другое дело — убийство. К убийцам любой суд, даже неспешный финский, вряд ли будет испытывать снисхождение. Поэтому если вы поможете нам — мы впоследствии сможем всячески помочь вам. Я имею в виду и помощь в учебе, и в хорошем трудоустройстве, прописке и даже решении столь сложного вопроса, как квартирный…

Леся переспросила с ледяной вежливостью:

— Вы хотите, чтобы мы раскрыли убийство? — Я отдал ей должное: она сказала «мы», не отделяя себя от меня. — Или чтобы мы повесили его на Сыромятского?

Дипломат — в ответ на заданный в лоб вопрос (все они такие!) — заюлил:

— Никто же не собирается действовать противозаконными методами. И вас я к тому ни в коем случае не призываю. Никто не намеревается, тем более здесь, в Финляндии, фабриковать улики. Но, — голос его обрел уверенность, — если, повторюсь, вы имеете какие-то факты, способные изобличить эмиссара наркомафии, или хотя бы даже подозрения против него, я прошу вас сообщить их следствию. Или мне. Прямо сейчас.

Леся ответила мгновенно, не раздумывая:

— Никаких улик против Сыромятского у нас нет.

Да, улик у нас и правда не было. Но подозрения — были. Родион встречался с носатым Панайотом. А Панайот был знаком с Вадимом раньше. И не просто знаком, а, судя по их беседе в «Гондоле», враждовал с ним… Но эти детали Леся не сочла нужным сообщать Бокову. Естественно, я тоже влезать не стал.

Дипломат погрустнел:

— Что ж, очень жаль. Но вы обещаете подумать над моим предложением?

Леся горячо его заверила, что да, конечно, мы непременно подумаем.

— Может, выпьете чего-нибудь на посошок: виски, ром, водка, ликер?

Разумеется, мы отказались.

Боков встал, и мы тоже поднялись.

— Если вы узнаете — или вспомните — хоть что-то, связанное с Сыромятским, пожалуйста, сразу же позвоните мне.

Последние слова в разговоре запоминаются лучше всего. Эту заповедь разведчика Штирлица дипломат, очевидно, хорошо знал — и успешно применял на практике.

— Разумеется, — вежливо сказала Леся.

Мы вышли.

На улице — даже странно! — все еще не стемнело. По городку по разным направлениям сновали туристы — в основном русские.

Когда мы сели в машину, Леся, задумчиво улыбнулась:

— По-моему, меня впервые в жизни пытались купить…

Я кивнул.

— По-моему, тоже. Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

Девушка передернула плечами.

— Я ему уже все сказала. Подставлять Родиона я не буду.

— Ты такая правильная.

— Нет, я не правильная. Я просто не хочу начинать свою карьеру со лжи и подтасовок.

— Можно подумать, тебе квартира в Москве не нужна.

— Нужна. Но ты заметил: его обещания прозвучали очень уж неопределенно: поможем, посодействуем, возможно, даже квартирный вопрос решим…

— Значит, дело не в принципах? Вы просто в цене не сошлись? — я посмотрел на нее в упор.

Леся отвела глаза.

— Включи, пожалуйста, печку. — А потом с вызовом глянула на меня: — Я ведь уже все сказала — ему. Почему я еще должна оправдываться — перед тобой?

Она была права. Я промолчал.

Девушка тряхнула волосами и проговорила помягчевшим голосом:

— А вообще, когда тебя пытаются купить, это, оказывается, довольно приятно…

Я улыбнулся.

— Да, потому что это свидетельствует о твоем высоком профессионализме.

— Мой профессионализм мне еще придется доказывать…

Я сменил тему:

— У Бокова был разговор — к тебе. И предложение — к тебе. А зачем он позвал нас обоих?

Девушка ответила, не задумываясь:

— Чтобы был свидетель нашего разговора. Чтобы я не смогла неправильно интерпретировать его слова. Если мне вдруг придет в голову.

Разговор в закрытой машине с напрочь запотевшими стеклами снова сблизил нас. Опять показалось, что мы одни в целом мире. Я улыбнулся:

— Может, Боков просто боялся приглашать в номер тебя одну?

Девушка кокетливо повела шеей:

— А что, я такая страшная?

— Наоборот! Ты сама-то не боишься остаться с мужчиной наедине в номере гостиницы?

Она вдруг покраснела, но гордо вздернула подбородок.

— Я — нет.

— А в густом лесу?

— Смотря с каким мужчиной, — кокетливо ответствовала она.

— Например, со мной.

— Только если у тебя к ногам будут привязаны лыжи.

— Раз так, давай пробежимся? Уйдем куда-нибудь за синие леса, за высокие горы…

Леся улыбнулась:

— Поехали. Мне надо помозговать. А на бегу классно думается.

Хорошая отмазка (перед самой собой) для прогулки с мужчиной по лесу. Я согласен, Лесечка, я даже постараюсь не мешать тебе мыслить.

Я стронул свою «Хонду» с места, и мы помчались в наш коттедж: за лыжами и переодеваться. Не знаю, о чем на самом деле думала Леся, но я предвкушал некое подобие свидания. Наши отношения возвращались на круги своя. Начинали второй виток.

У нас с Леськой оставалось четыре дня и пять ночей пребывания в Лапландии. Интересно, со второго захода сумею я продвинуться с ней дальше лыжных прогулок?

8 января

Предыдущую запись я сделал вчера после ужина. Однако позже произошли события, о которых нельзя не рассказать, потому что…

Но постараюсь быть последовательным. К слову, несмотря на то что метель улеглась и стояла ясная погода, тело Пети так до сих пор и не нашли. Снегу с тех пор везде, особенно под горой, намело целые сугробы, в человеческий рост. Возможно, Горелов остался погребен под белой пеленой. А может, его труп унесла незамерзшая река…

Однако поиски продолжались, теперь финская полиция и спасатели привлекли собак. Вероятно, операция продолжится и сегодня. Бедный Петя!.. Как же подло поступила с ним его законная супруга! И жутко думать, что я, в какой-то степени, тоже стал причиной его нелепой гибели. Я не столь виноват, конечно, как его жена, но все же, все же, все же…

Так о чем это я? На самом деле, покуда мы с Леськой носились по серебристым лапландским лесам, выгоняя из крови адреналин вместе с потом, — мне пришла в голову одна неплохая мыслишка. Когда мы вернулись домой, я о ней расточительно забыл. Но после того, как все в нашем коттедже — и чета Большовых, и Саня — улеглись, а я в гостиной сидел за ноутом и бесцельно блуждал по Сети, то вдруг снова вспомнил. И тогда достал свой телефон: ведь им я снимал странички из блокнота безвременно нас покинувшего (в смысле: уехавшего в неизвестном направлении) Родиона.

Кстати: не наш ли с Лесей самопальный обыск напугал его? И стал причиной исчезновения? Уж такой человек, каким он оказался, наверное, должен был заметить, что в его вещах рылись…

Невзирая на род занятий Родиона (отныне известный нам благодаря геноссе Бокову) я не переставал ему симпатизировать. Спокойный, умный и уверенный в себе мужик, без грамма понтов и выпендрежа. И почему-то до сих пор не верилось, что он может оказаться вдобавок убийцей. Да и зачем ему было убивать Вадима?

Я опять сбиваюсь… Итак! Я отыскал на своем телефоне фотку — снимок листка из блокнота Сыромятского. Там значилось:

БНГК — МРМН: 18—22

МРМН — РВНМ: 2—3

РВНМ — СТКГЛ: 2—3

Еще на бегу, в лесах, я, кажется, понял, что означала эта абракадабра. Теперь я проверил себя, с помощью Интернета, — и практически перестал сомневаться.

Время было еще детское, всего одиннадцать вечера (правда, в Финляндии — наверное, из-за полярной ночи — многие стали рано ложиться спать, но ко мне это не относилось). Я оделся и отправился через лесок в другой коттедж, занимаемый нашей компанией. Злодейка-судьба распорядилась так, что теперь там проживали исключительно дамочки: Леся со Светой, несчастные вдовы Женя с Настей, а также ставшая соломенной вдовой Стелла.

Я начал фантазировать на ходу: может, над домом тяготеет страшное заклятье? Может, отдыхала там когда-нибудь финская пара. Какая-нибудь чета, скажем, Нюханенов: Кокки, допустим, и Кайя. И рассердился однажды Кокки на жену свою Кайю, и одолели его бесы снежной равнины, и ударил он несчастную Кайю, и пала она наземь, и ударилась виском об угол камина, и испустила дух. И заплакал тогда Кокки, стал жалеть свою Кайю, плакать, обнимать ее хладное тело и звать обратно — но недвижима осталась Кайя. И тогда вышел из избушки Кокки и пошел куда глаза глядят, по безмолвной равнине, и затерялся в снегах, и пал, покрытый белым саваном… С тех пор живет в том доме дух несчастной Кайи и мстит всем мужчинам, оказавшимся в нем. Убивает их Кайя, или доводит до самоубийства, или изгоняет… А что, чем не сюжет для готического романа! Его можно было бы назвать «Вдовий домик». Кстати, проклятие злобного духа тоже ведь можно рассматривать в виде версии — она не лучше, но и не хуже, чем прочие. Только вряд ли ее примут всерьез финская полиция и Кирилл Боков. Да и Леся, донельзя правильная девушка.

Тогда, вчерашней ночью, я добрался до пресловутого «вдовьего домика» и увидел, что в Лесиной спальне еще горит свет. Я тихонько постучал в стекло. Жалюзи отодвинулись, появилась голова Леси. Девушка разглядела меня и удивилась. И, кажется, обрадовалась. Возможно, решила, что я пришел петь у нее под окном серенады.

Она открыла свой тройной стеклопакет.

— Что случилось?

— Выходи, поговорить надо.

— Сейчас.

Через семь минут она, одетая, появилась на крыльце.

— Прогуляемся? — предложил я.

— Что произошло?

— А ты гуляешь с мужчинами, только когда что-то происходит?

— Когда меня поднимают среди ночи — да, — парировала она.

— Тогда считай, что произошло.

— Опять кто-то пропал?

— Лучше. В мой мозг пришла роскошная мысль.

— Неужели? — не без иронии улыбнулась она (убить ее мало за эту иронию!). – Ну, выкладывай. Кстати, у тебя не найдется сигаретки?

Я протянул ей пачку.

— Я чувствую себя совратителем малолетних.

Она прикурила и подняла глаза:

— А ты сам не чувствуешь себя жертвой совращения?

Леся впервые упрекнула меня за эпизод с Женей, и я, признаюсь, слегка смешался:

— Для мужчин подобные взбрыки очень мало что значат.

— Да? Вот оно как? Что же тогда для вас значит много? Ты скажи, чтоб я знала. Для будущего общения с вашим братом.

Она пристально смотрела мне в глаза.

— Нну… Для мужчин важно глубокое искренне чувство. Привязанность. Непреодолимая тяга к партнеру.

Она усмехнулась.

— А ты молодец. Хорошо подготовился.

Мы стояли лицом к лицу, и самое время было ее обнять.

— Руки прочь!

Я, однако, попытался прижать девушку к себе.

— Руки прочь, я сказала! — воскликнула она яростно и высвободилась. — Я не люблю быть второй!

— О’кей, — я сделал вид, что и обиделся, и смирился. И тоже закурил.

Наш поганый дым, казалось, портил среду обитания на десяток километров в округе.

Мы молча пошли по пустынной дороге. Вокруг нас возвышались величественные, словно орга́н, ели, усыпанные снегом. Небо, впервые за все время нашего пребывания в Лапландии, было совершенно ясным, ни облачка. Сверкали мириады звезд — от хрустальных гвоздей до крошечных светляков. И забирал морозец.

— Ну, выкладывай, что ты там придумал.

Леся затушила сигарету о снег и, чтобы не засорять природу, дошла до ближайшего мусорного контейнера, стоявшего у пустующего коттеджа, и выкинула туда чинарик. Здесь мы все очень быстро стали закоренелыми чистюлями. Лучшее доказательство философской идеи, что бытие определяет сознание.

А мне уже расхотелось рассказывать. Да и вообще иметь с Леськой дело. Сколько еще она будет на меня дуться? Сколько мне еще придется устраивать вокруг нее танцы с бубном? Но раз уж пришел… И заинтриговал ее… Я нехотя молвил:

— Я расшифровал страничку из блокнота Родиона.

Я давно уже заметил, что Леся принадлежит той странной и непонятной мне породе женщин, кого работа возбуждает. И когда я завел разговор о расследовании, она немедленно оживилась:

— Да ты что!

Я показал ей на дисплее телефона записи Сыромятского.

БНГК — МРМН: 18—22

МРМН — РВНМ: 2—3

РВНМ — СТКГЛ: 2—3

— Знаешь, что это? График движения груза. Аббревиатуры — названия городов. БНГК — значит Бангкок. Бангкок у нас что? Таиланд, золотой треугольник… Наркотическая столица, даже бритому ежику ясно…

Леська слушала внимательно, заинтересованно.

— Второе слово, МРМН, — я думаю, Мурманск. Незамерзающий порт Заполярья. Значит, наркотик собирались везти из Бангкока в Мурманск. Видимо, по морю. По Тихому океану, потом Северным морским путем… А знаешь ли ты, женщина, что торговый пароход делает в среднем двенадцать миль в час? Стало быть, около пятисот километров в день. Вот и получается, что весь путь от Бангкока до Мурманска займет как раз восемнадцать — двадцать два дня. Разброс — в зависимости от штормов, ледовой обстановки и прочего…

— Слушай, ты такой умный, — грубо польстила мне Леся, и это был добрый знак.

— Ну, это не я, а Интернет, — решил я поскромничать. — А теперь вернемся к нашим баранам, то есть пароходам. Итак, груз приходит в Мурманск. Оттуда его везут по суше, через российско-финскую границу, в Рованиеми. Или, на таблице Родиона, — РВНМ. Дорога от Мурманска сюда, по его подсчетам, займет два-три дня. Уж не знаю, чем его повезут: грузовиком, машиной, оленьей упряжкой… А отсюда его отправят в СТКГЛ, то есть в Стокгольм…

— А с нашего московского самолета в Киттилях как раз мужика с наркотиками сняли… — не совсем впопад вдруг вспомнила Леся. — Может, Родион как раз тогда воздушную границу тестил. Увидел, что она, типа, под замком. И начал искать другой путь.

— Запросто, — согласился я.

— Только кружной путь получается. Тихий океан, Северный морской путь…

— Значит, у наркокартеля, на который работает Родион, в Мурманске на таможне есть дыра. И вдобавок еще имеется окно на российско-финской границе. Главное ведь в наркотрафике — не расстояние, а чтобы щель была на границе, через которую можно зелье протащить. Иначе не стоит и пытаться. Тогда понятно, что здесь нужно Родиону… Он тут как раз и занимался тем, что окна на границе организовывал… Искал, кого нужно подкупить, запугать или шантажировать. Зато, попав в Финляндию, в шенгенскую зону, дальше наркотик пойдет бурным потоком по всей Европе безо всяких препятствий…

— Получается складно, — без особого экстаза одобрила Леся. — Ну, и что нам твое чудовищное разоблачение дает?

— Они действительно искали новый путь для наркотрафика. Родион и его сообщники. Панайот и другие. И они, наверно, таки разработали его.

— Хорошо, но при чем здесь убийство Вадима? — не в бровь, а в глаз спросила Леся.

— Наверно, ни при чем. Зато ты можешь доложить о находке Бокову. А он тебе московскую прописку даст.

— Позволь, — холодно ответствовала Леся, — я свои личные проблемы буду решать сама. Без помощи Бокова. И твоей… Спасибо, конечно, за заботу.

После такой отповеди мне совсем расхотелось с ней разговаривать. Леся, кажется, почувствовала это и мягко предположила:

— А может, Сыромятский и вправду убил? За то, что Вадим разоблачил его?.. Ну, допустим, Сухаров узнал о планах наркоторговцев — ведь он очень давно знаком с Панайотом и, наверное, ведал, что тот промышляет наркотой… И тут Вадим увидел, что Родион с ним общается. И, возможно, заметил или услышал нечто, чего не должен был видеть и слышать. А может быть, даже стал шантажировать Родиона. И тогда наркомафия решила убрать Сухарова.

— По-моему, — заметил я, — ты сама не веришь в то, что говоришь.

— Точно! — неожиданно легко согласилась Леся. — Не верю… Эх!.. – Мечтательно вздохнула она. — А хорошо бы действительно Сыромятского прижать и за это квартирку от Бокова в Москве получить.

— Кишка у него тонка — столичное жилье раздавать.

— У него-то, может, и тонка — а вот у его ведомства нет.

— Его ведомство, — возразил я, — в основном другим жильем распоряжается. В Туруханске и Верхоянске.

Леся усмехнулась и спорить не стала.

Мы кружили с ней по ночным, лесным… Не знаю, как назвать — дорогам?.. Но они тянулись в окружении вековых дерев, и по ним проезжало от силы три машины в сутки… Просекам?.. Но вдоль просек там и сям были разбросаны коттеджи… Словом, прогуливаясь по лапландским линиям, мы вдруг оказались у подножия горы. Подъемники были остановлены, прожекторы погашены. Ни души. И только ратраки[20], освещая себе путь мощнейшими фарами, утюжили гору, подготавливая трассы для завтрашних чемпионов слалома и скоростного спуска.

— А пойдем наверх, — предложила Леська. — Никогда не была там ночью.

Меня на подобные походы уговаривать не надо. По небольшому заснеженному брустверу мы забрались к начальной станции подъемника. Никого: только лес, снег, звезды, тишина… Один ратрак полз, удаляясь от нас, в гору, а второй утюжил ее, спускаясь. Что-то инопланетное было в этом пейзаже, что-то из иллюстраций к старым фантастическим романам. Ни человека, ни следа, бесконечный снег, вокруг загадочный лес, и почти бесшумно ползут странные вездеходы с тысячесвечными прожекторами.

А небо над нами продолжало сиять кристальными звездами. И вдруг, словно в продолжение фантастического фильма, над лесом полыхнуло что-то, похожее на зарево, — только оно почему-то оказалось белым. Полыхнуло — и погасло, и я совсем уже подумал, что мне почудилось, как сполох появился снова. Возник — и стал бесшумно разворачиваться своими белыми складками, словно странный величественный занавес. Леся тоже заметила его, уставилась на небо и потрясенно прошептала:

— Боже мой! Что это?!

— Я думаю, — небрежно заметил я, — мы с тобой стали свидетелями интереснейшего природного явления: полярного сияния. А у вас в Томске его, что, не бывает?

Леся пихнула меня кулачком в плечо. Я ерничал, однако северное сияние и на меня произвело сильнейшее впечатление.

Светилось уже полнеба. Ледяное зарево переливалось белым. Потом кое-где оно стало менять цвет с серебристого на зеленый и обратно. Честно говоря, перед столь впечатляющим зрелищем хотелось пасть ниц, словно перед явлением бога.

— Фантастика… — прошептала моя спутница. — Красота-то какая…

По-моему, она была потрясена зрелищем, и, вероятно, теперь ей хотелось, чтобы я ее обнял — чтобы таким проверенным способом отгородиться от величественного и пугающего явления природы. Но это уж фигушки! Ты, Лесечка, не любишь быть второй, а вот я — терпеть не могу бесплодных попыток.

— Слушай, а ты знаешь, почему оно бывает? — спросила Леся. Кажется, теперь она пыталась защититься от грозного феномена если уж не мужской поддержкой, то, по крайней мере, научным знанием. Ну и, наверно, хотела мне заодно польстить.

— Пока физическую природу северного сияния никто не объяснил, формулами не описал, — безапелляционно заявил я. — Если говорить коротко, оно — проявление земного магнетизма.

— А почему у нас, в средних широтах, его не видно?

— Здесь, на Севере, тропосферный слой очень узкий. Только не спрашивай меня, как сияние с толщиной тропосферы связано. Лучшие умы бьются, где уж нам.

А небесное зарево все шевелилось и шевелилось своими складками, и Леся опять затихла, пришибленная величественным зрелищем.

— Какая дикая вещь, — прошептала она. — Прямо крышу сносит.

— Да, — заметил я, — ничего удивительного, что у Пети здесь обострение началось… И он стал на людей бросаться…

Леся оторвала свой взор от неба и цепко посмотрела на меня. Она все-таки была законченным трудоголиком. Даже красота полярного сияния не могла заставить ее напрочь забыть о работе.

— А ты все-таки считаешь, убил Петя?

— Конечно, — убежденно сказал я. — А потом он совсем с ума сошел и начал на других людей — на меня, например — кидаться.

— Однако версия, что убийца — Петр, кое-какие вещи все же НЕ объясняет…

— Например?

— Например? Кто сбросил камень на головы Вадима и Жени?

— Как «кто»? Он же.

— Он что, следил за ними? — хитро прищурилась Леся. — Без лыж, по пояс в снегу?

— Почему? Нет, — спокойно объяснил я. — Он случайно их увидел. Как они стоят рядышком, покуривают, любезничают… Тут в нем взыграла ревность — вполне естественно! — он и кинул сверху на них валун…

— Ах, он увидел их случайно… — иронически протянула девушка. — А скажи, откуда в чемодане семьи Гореловых взялись совершенно новые серьги? Тоже случайно туда завалились?

— Почему случайно?! Серьги Жене подарил Вадим. А их потом мог, например, обнаружить Петр. Нашел и понял, что связь жены с его другом продолжается. Вот тебе и мотив убийства.

— Что ж, может быть, — неожиданно согласилась Леся. — А ты, кстати, не задумывался: почему именно в день убийства нам с тобой предложили халявные ски-пассы? Кому и зачем понадобилось, чтобы я и ты весь день проторчали на горе?

— Так сложилось, — пожал я плечами. — Просто Стелла с Родионом именно в тот день собрались в Рованиеми… То есть, — запнулся я, — не в Рованиеми, а, как мы сейчас знаем, каждый по своим делам… Но все равно — так совпало…

— Ах, опять совпало… — с прежним сарказмом протянула Леся. — А почему, скажи мне, убитый Вадим лежал на кровати весь голый? И еще: почему сразу после убийства (ты сам мне рассказывал!) в ванной вашего коттеджа была открыта форточка? Кто-то проветривал? Но зеркало над раковиной, как ты говорил, все равно слегка запотело… И еще один вопрос: почему, когда я в день убийства вернулась с горы в наш коттедж, одна чашка стояла не в посудомойке, а просто в раковине?.. И, кстати, помнишь еще один эпизод — я тебе о нем тогда на подъемнике рассказывала… Почему в ночь перед убийством твоя Женя не дала своему супругу Петру?

Обиженный и ее высокомерным тоном (тоже мне, подумаешь, блин, великая сыщица) и тем, что имя Жени она теперь употребляла не иначе как совместно с притяжательным местоимением «твоя», я воскликнул:

— Да ты, по-моему, просто «почемучка»! «Почему северное сияние светит?! – передразнил я ее. — Почему чашка в раковине, а не в посудомойке?!» Да поставили ее туда. Просто так!.. Кто-то попил воды и автоматически поставил. Ты думаешь, что все на свете должно сопрягаться со всем! Что все факты должны укладываться один к другому. Ну, давай — еще полярное сияние к убийству привяжи!

Леся усмехнулась, однако ответила серьезно, но миролюбиво:

— Может, и привяжу… А, кстати: ты тут, как раз в связи с сиянием, упоминал про Петины обострения? Откуда ты вообще взял, что Петр Горелов не совсем психически здоров?

— Как?! – воскликнул я. — Мы же сами с тобой в его чемодане таблетки нашли!

Девушка дернула плечом:

— А может, это не его таблетки, а, как раз наоборот, твоей Жени?

— Не называй ты ее «моей»! — перебил я. — Никакая она не «моя»!

— О’кей, о’кей, — пошла Леся на попятную. — Согласна: не твоя… Я о другом — о ее несчастном погибшем муже. Тебя, по-моему, не удивило, что мы антипсихотическое лекарство у Пети нашли, не так ли? Значит, ты еще до таблеток предполагал, что у него с головой не все в порядке? Почему?

— Как «почему»? А все его поведение? Это самоубийство, дурацкое, нелепое…

— Но, по-моему, — проницательно заметила Леся, — ты и до вашей с ним ссоры полагал, что у него с крышей не в порядке… Вот я и спрашиваю: откуда ты это взял? Изначально?

И тут я вспомнил — и, честно говоря, слегка смутился. Но не потому, что в свое время невольно подслушал чужой разговор, а потому, что до сих пор не рассказал о нем Леське.

— Я об этом случайно услыхал. Еще в самый первый день, как только мы сюда приехали…

— И что же ты такого подслушал?

— Вот как раз то самое! Что у Пети с головой проблемы.

— А кто разговаривал?

— Та самая «моя Женя», — передразнил я ее, — говорила об этом своей подружке Насте. Что она боится, как бы у ее мужа здесь обострения не случилось.

Лицо Леси вспыхнуло какой-то искрой. Огнем некоего (непонятного мне) вдохновения.

— Ах, вот оно как… — протянула сыщица.

— Что такое? — переспросил я.

— Да нет, ничего, — ушла от ответа Леся.

А вскорости полярное сияние, словно обидевшись, что мы перестали обращать на него внимание, не захотело бесцельно расточать краски и свернуло свои занавесы. Только звезды остались равнодушно сиять на небе — и ратраки не менее равнодушно ползали по земле…

Через минуту, прошедшую в молчании — девушка, казалось, о чем-то напряженно размышляла, — она вдруг досадливо воскликнула:

— Нет, все равно не сходится!

— Что у тебя не сходится? — спросил я участливо, однако детективша ответила вопросом:

— Иван, ты не замерз?

— Нет, а ты?

— Я тоже нет. Пойдем еще прогуляемся? До нижней станции гондолы.

И снова ей не пришлось меня уговаривать. Насчет ночных прогулок я завсегда пожалуйста.

От ближайшего к нашим домикам подъемника (возле которого мы с Лесей находились) к гондоле вела длинная пологая трасса — просека в лесу. Не раз и не два я пролетал по ней на своем борде. Но то бывало днем, когда вокруг полно народу и по дороге скользит, вздымая снежную пыль, веселая пестрая толпа на лыжах и досках. Теперь, ночью, мы были здесь совсем одни, нас сопровождали только ледяные звезды, и лес вздымался темной стеной по обе стороны дороги.

— Я ничего не понимаю! — вдруг воскликнула Леся с ноткой отчаяния в голосе. — Ни-че-го!

— Что ты не понимаешь? — спросил я участливо.

— Кто убил. И почему. Не сходятся концы с концами. Убить мог любой из нас.

— Ну почему любой? — переспросил я весело. Я хотел развлечь ее, обратить наш серьезный разговор, который мне, признаться, уже прискучил, в шутку. — Я, например, не мог убить. Да и ты тоже.

— Почему? — не приняла она шутейного тона. — Почему мы с тобой не могли?

— Давай будем исходить не из того, что мы с тобой хорошие, а из возможностей. А мы оба весь день были на горе, на виду. А когда вернулись в коттеджи, Вадим был уже мертв… А может быть, стоит идти от противного? Понять для начала, кто НЕ МОГ убить, и вычеркнуть их из списка?

Тут вдруг за нашими спинами вспыхнул мощнейший свет. Леся вздрогнула, и мы оба оглянулись. Сзади, по просеке, на нас наползал ратрак. Он, видимо, уже разутюжил гору и теперь направлялся к новому месту работы. На искристый в лучах прожектора снег упали две наши длинные тени. Они укорачивались по мере того, как трактор приближался к нам сзади.

— Не могла убить своего мужа и Настя, — вернулся я к прерванному разговору.

— Правильно, — кивнула Леся. — Почему?

— Да потому, что она все время была с нами на горе, мы ее практически не теряли из вида.

— Икзэктли[21], – согласилась девушка.

— И Женя убить тоже не могла.

Снова прозвучал вопрос «почему?». Видимо, начинающая сыщица проверяла себя, а мои ответы помогали ей в размышлениях.

Я пожал плечами:

— Потому что у нее серьезно повреждена нога. Она по дому-то передвигается с трудом, а тут пришлось бы до нашего коттеджа ковылять метров пятьсот, а потом еще и возвращаться, пока Петя не проснулся.

— Согласна, — кивнула Леся. — А еще? Кого еще мы можем исключить?

Я мысленно пробежался по всем нашим, и получалось… Получалось, что все остальные, кроме Жени и Насти, убить как раз могли.

Ратрак поравнялся с нами. Мы отступили на обочину. Вездеход прошумел мимо. Ратраком правил молодой, но донельзя серьезный финн. Мы помахали ему руками — в ответ он важно, не теряя собственного достоинства, кивнул и пополз дальше. За бульдозером тянулся идеально ровный, слегка волнистый снег. Даже жалко было его топтать, и дальше мы пошли гуськом по обочине.

Я признал:

— На все сто процентов мы не можем больше исключить никого.

— В том-то и дело! — воскликнула Леся.

Ратрак шумел мотором где-то уже далеко впереди, и нас опять со всех сторон обступала полярная ночь.

— Вот скажи мне, — вдруг неожиданно перескочила девушка на другую тему, — только честно… Я просто не могу проникнуть в тайны вашей загадочной, как пять копеек, мужской, блин, психологии… Допустим, ты лежишь, болеешь, совсем один в коттедже. И к тебе вдруг приходит женщина. И начинает ворковать: ля-ля-ля, три рубля, я тебя люблю, я тебя хочу, я отдам тебе самое дорогое, что у меня есть. И срывает с себя одежды… Как ты поступишь?

— А женщина красивая?

— А есть разница? — обернулась и уставилась на меня Леся.

— Конечно, есть.

— Значит, красивой ты бы сказал: прыгай, дорогая, ко мне в койку?

— Ну, наверно.

— Ага. Впрочем, в тебе я и не сомневалась… Значит, для мужчины не имеет значения, любит он ее или нет?

— Не имеет.

— А играет роль, было ли у него с нею что-то раньше?

— Абсолютно нет. На новенького даже лучше.

— Хм, вот как? Но это лишь твое мнение, а ты у нас известный… — Она оборвала свою мысль, но я понял, что она хотела назвать меня бабником, и мне была, в общем-то, лестна подобная репутация.

Однако я возразил:

— Знаешь, Леся, мужики, по-моему, по сути своей все одинаковые.

— То есть Вадим тоже сказал бы «да» любой?

— Ну, если она не окончательная уродка или старуха… И знаешь, почему мы обычно говорим «да»? Потому что женщинам нельзя отказывать. Они в таком случае после смерти в гарпий превращаются. Или в фурий, точно не помню.

— Вот ты как все повернул! — усмехнулась она. — Женщины, значит, во всем виноваты.

— Конечно, — убежденно сказал я. — Вы — сосуд диавольский, соблазняющий…

— Да уж тебе, конечно, лучше знать насчет сосудов соблазняющих… — саркастически протянула Леся.

Она развернулась и пошла дальше, не разбирая дороги, оставляя следы на ровном снегу. Я догнал ее и пошел рядом. И в самом деле, что жалеть только что разглаженное белое полотно, — все равно завтра лыжники его разъездят.

— Ну, — повернулась она ко мне, — а на такую, как Валентина, Вадим бы клюнул?

Я минуту подумал и кивнул.

— Пожалуй, да. Она хоть и не королева красоты, да и постарше его будет, но вполне даже ничего… Но главное тут не сама Валентина…

— А что же? — воззрилась на меня сыщица.

— Главное — у него в башке сидела бы мысль о том, что, переспав с ней, Вадим Кену — которого, по-моему, не сильно любил — рога наставляет. То есть мстит ему и унижает.

— Ах вот оно как… — протянула Леся. — У вас тут тоже целая психология…

— Но почему ты решила, — воскликнул я, — что в убийстве есть какой-то сексуальный момент?

— Ты что, еще не понял?

— Пока нет.

— Вадим лежал на кровати голый. Абсолютно голый.

— Ну и что? У нас, знаешь ли, в коттедже отлично топят.

— У нас тоже. Но…

Она запнулась.

— Что «но»?

— Ни финские полицейские, когда обыскивали после убийства ваш коттедж — а они искали очень тщательно, могу тебя уверить, — ни мы с тобой, когда осматривали давеча наш дом, не нашли ни одной окровавленной вещички. Ни единого предмета гардероба. А ведь крови было много, очень много — ну, ты сам видел… Спрашивается: почему убийца не испачкался?

В этот момент ратрак развернулся и зачем-то пополз в нашу сторону. Почему он вдруг решил возвращаться? Неужели единожды пройденное полотно показалось ему недостаточно ровным? Его прожектора били нам прямо в глаза, слепили, и тут я, против воли, подумал, что место и время сейчас идеально подходят для убийства. Для того, чтоб убили — нас.

Мы с Лесей в свете фар как на ладони. Одни в лесу. Вокруг ни души. Никто не услышит выстрелов. А даже если услышат, никто не обратит внимания. А тела — наши тела! — можно будет закопать в снег, и до весны — а она здесь наступает в мае — нас никто не найдет, как до сих пор не нашли Петю. Да и потом косточки наши (как и его бедные кости) могут растащить волки и лисы — которых здесь во множестве…

И я, не рассуждая, с силой дернул Лесю за руку. Она не ожидала и рухнула в темноту, в снег. Сам я упал сверху и прикрыл ее своим телом.

— Ты что? — прошептала она. Дыхание стало учащенным.

Я прижал палец к губам: молчи, мол. Она послушалась.

Тут мимо нас прополз ратрак. Краем глаза я увидел, что в кабине сидит все тот же меланхоличный финн. Вряд ли он собирался нас убивать…

— Ты что, покушения боишься? — вдруг хихикнула Леся.

Я не ответил. Мы лежали в снегу, и наши лица оказались совсем близко друг от друга. От ее кожи вдруг пахнуло одуряющим, головокружительным ароматом духов, и я поцеловал ее в губы. Она коротко ответила на мой поцелуй, а потом вдруг рывком отстранилась и вскочила на ноги.

— Не сейчас, — тихо и волнующе проговорила она.

— Опять «не сейчас», — пробурчал под нос я. Я не спешил подниматься. — А когда будет «сейчас»?

Как ни странно, она расслышала и сверху вниз пропела мне в ответ:

— Во-первых, ты пока не прощен. А во-вторых, еще не заслужил.

Про себя я усмехнулся: «Тоже мне, провинциальная Снежная королева!.. Я ей служить должен!..» — но вслух ничего не сказал. Все равно сейчас не время и не место для решающей атаки на ее бастионы.

Я поднялся и отряхнул свою одежду от снега.

— Расскажи мне про Женю, — вдруг попросила Леся.

— Что именно? — я нахмурился и, кажется, покраснел. Очень уж неожиданно прозвучал ее вопрос.

— Меня НЕ интересует, хороша ли она в постели и все такое. А вот как все было? О чем она с тобой говорила?

— Зачем тебе знать?

— Чтобы дополнить психологический портрет подследственной. В сексе, знаешь ли, люди обнажают не только тела, но и, прости за выспренность, свои души.

— Не знаю я ничего, не помню.

— Я понимаю, тебе, должно быть, неловко. И все-таки, — твердо сказала Леся. — Пожалуйста, расскажи.

Что ж, подумал я, ревность — мощный афродизияк. Может, когда Леся узнает подробности нашей с Женей короткой любви, она ко мне станет внимательней?

За разговором мы и не заметили, как дошли до нижней станции гондолы. Подъемник, естественно, был закрыт — так же как и магазины, и бары. Фонари на трассе светились в одну десятую своего накала — но все-таки горели, придавая пустынной черной трассе, вздымающейся круто в гору, инопланетный, потусторонний вид.

Я начал подробный рассказ про свое приключение с Женей.

Мы не спеша шли в сторону дома — по лыжне, ведущей по лесу у подножия горы. Мы столько раз катались по ней, что она должна была стать нам родной. Однако в темноте, когда даже фонари, обычно освещавшие ее утром и вечером, погасили, дорога показалась мне совершенно незнакомой и даже опасной. Лес подступал со всех сторон, холодные звезды светили с небес, и в тот момент я вдруг понял, как мне надоела зима, холод, полярная ночь… Захотелось оказаться где-нибудь на солнечном острове, у бирюзового океана, в одних плавках… И чтобы Леся была рядом… Я мечтал об этом, однако рассказывал юной сыщице о моем с Женей коротком свидании, случившемся темной ночью в морозном тумане…

Когда я закончил, мне не показалось, что Леся так уж взревновала. Для нее, по-моему, работа означала больше, чем секс и любовь, вместе взятые.

— Понятно, — сказала она. — Значит, Женя постаралась подставить собственного мужа.

— Возможно. А может, и правду сказала.

— А тебе не показалось, Иван, что она тебя просто использовала? Тебе не противно?

Я усмехнулся.

— Ну, так ведь и я ее просто использовал. И неизвестно, кто кого пользовал больше.

— Не надо пошлостей, — строго проговорила девушка.

— Ты сама попросила.

— О’кей, пусть так. А теперь, пожалуйста, столь же подробно расскажи мне про вашу дуэль с Петром. Желательно дословно: кто что сказал, и как вы вместе оказались на горе, и как он прыгнул…

— Ладно, расскажу. Но только тебе. Одной. Если меня будут спрашивать финские полицейские или этот Боков из посольства, я буду все отрицать. Не хочу, чтобы меня замешали в это дело.

— Спасибо за доверие.

Я поведал Лесе историю с дуэлью. Она задала пару уточняющих вопросов, я ответил. И тут она вдруг сказала мне спасибо.

— За что?

— Ты мне очень помог.

— Ты что, вычислила, кто убийца? — со смешком спросил я.

Она вздохнула всерьез.

— Я по-прежнему ничего не понимаю. И на самом деле убить мог кто угодно. И Валентина с Иннокентием. И Стелла с Родионом. И Стелла в одиночку — чтобы отомстить за свою сестру Марфу. И сам Родион — если он наркоделец, а Вадим увидел или узнал нечто запретное и стал для мафии опасен… И даже Саня и Света — по неочевидным пока мотивам…

Мы подходили к нашему лесному «микрорайону». Все коттеджи, и обитаемые, и необитаемые, спали — только вокруг редких жилых горели фонари и тосковали машины. Хрустальные звезды ледяными глазами сверху смотрели на нас.

— Значит, никого нельзя сбрасывать со счетов, — резюмировала Леся.

Мы подошли к «вдовьему домику». Пара фонарей горели у входа, освещая Петин «Лендровер» и «Авенсис» Иннокентия, но в доме все огни оказались погашены. И тут с темного неба вновь полыхнуло полярное сияние. Во второй раз оно не произвело на нас того же оглушающего впечатления, как в первый: ну, подумаешь, белый гигантский занавес, светит и светит. «Вот так и с любовью, — подумал я, — и с сексом. Первая любовь и самая первая ночь перепахивают тебя всего и остаются в памяти навсегда. А потом начинается обыденность, рутина…» Но с Лесей я, разумеется, своими рассуждениями не поделился. Я и без того сегодня перевыполнил норму сексуальных разговоров. К тому же каждая девушка думает, что она уникальна и любовь к ней должна быть совершенно особенной.

— Ну, пока, — сказала Леся и замерла выжидательно. Наверное, думала, что я потянусь целовать ее на прощание.

— Пока, — довольно безразлично молвил я. — И доброй ночи.

— Спокойной ночи. — Она исчезла в своем коттедже, и я остался один на один с лесом, звездами и северным сиянием…

…А на следующий день, то есть сегодня, ничего интересного не происходило — вплоть до самого вечера, но потом…

С утра я почему-то остро почувствовал, что нашему пребыванию в Лапландии приходит конец. В любом случае, найдется убийца или нет, отыщут или нет тело Пети, двенадцатого января до десяти утра мы должны освободить коттеджи. Вряд ли с нас возьмут подписку о невыезде и станут препятствовать нашему возвращению домой. Финны (как и другие хозяева шенгенской зоны) скорей удавятся, чем позволят каким-то там вонючим московитам провести в благословенных краях единой Европы лишний денек. Поэтому мне захотелось напоследок накататься с горы на год вперед. Сомневаюсь, что у меня будет время и сильное желание, особенно после финской прекрасной организации и щадящих цен, ездить в разные там Волены и Сорочаны[22]. А я здесь слишком много времени потратил, бегая на плоских лыжах вместе с Лесей. За нею, можно сказать, гоняясь. Да и перед Сашкой было неудобно. Мы ведь с ним в эти дни практически и не катались вместе. Тоже мне, друзья. Поэтому я постарался выбросить и убийство, и Лесю из головы и отправился на гору сразу после завтрака вдвоем с Сашкой.

Укатались мы вусмерть. Вернулись в свой коттедж только в шесть. Саня стащил с себя горную одежку и заснул, даже не добравшись до душа. Я пересилил себя и принял таки водные процедуры. После помывки дико захотелось есть, потом — выпить пивка, а после пива, в полном соответствии с законом удовлетворения основных потребностей, потянуло на приключения.

И я, недолго думая, оделся и отправился в Лесин коттедж. Где она, думал я, что с ней? Что она делает? Сегодня мы не виделись, ни я ей не звонил, ни она мне. Похоже, наши отношения дошли до точки, за которой либо полное замерзание, либо… Впрочем, об ином, более благоприятном для меня исходе, не хотелось даже загадывать, дабы не сглазить.

И я полной горстью оказался вознагражден за свою активность — если понимать слово «вознагражден» в обратном смысле.

Сыщицу я завидел издалека, еще на подходе к «вдовьему домику». (Вот прилепилось название! Может, стоит продать его фирме-арендодателю? Вполне, по-моему, перспективно для привлечения туристов.) Девушка почему-то стояла метрах в двухстах от своего жилища, на перекрестке двух дорог — одна из которых шла к городку. Ждала кого-то. Притом, прошу заметить, одета она была не в спортивно-походном стиле, как все мы одевались в Лапландии, а на выход. Такой я ее видел впервые. Она была в дубленке, из-под которой выглядывала юбка чуть выше коленей, обнажавшая довольно стройные ножки в чулочках. Стопы ее украшали не туристические ботинки, а элегантные сапожки, пусть на невысоком, но каблучке.

Куда это она так вырядилась? И с кем собирается проводить время?

Я решил потихоньку подобраться к ней поближе.

Обстоятельства мне благоприятствовали. Леся расположилась под фонарем, я же находился в тени, поэтому смог подойти к ней незамеченным довольно близко. Право, что она делает здесь? Кого ждет, столь расфуфыренная?

Тут у девушки зазвонил мобильник. Она достала трубку. Ее слова далеко разлетались в морозной тишине.

— Алло?.. Да, это я… Да, Олеся Максимовна… Ах, это вы… — Голос ее звучал ровно, интонации были нейтральными, словно она разговаривала с деловым партнером. — Рада слышать… Да, я вам писала… Да, я жду вас завтра… Желательно ровно в два… Не волнуйтесь, все будет в порядке… И пожалуйста, не опаздывайте…

Она нажала «отбой», оглянулась, но меня не заметила. И осталась стоять на месте, явно ожидая чего-то еще.

И тут со стороны городка раздался рокот автомобильного движка. Гул приближался. Наконец на заснеженной дороге появилась машина — то был белый новенький «Форд Эскорт» с финскими номерами. Авто лихо затормозило, круто развернулась — и замерло точно рядом с Лесей.

Вот новости! Кто бы это мог быть?

И тут в свете фонаря я увидел, как с водительского кресла вылезает хорошо знакомый мне человек — дипломат Кирилл Боков собственной персоной! Он тоже одет был на выход: брючки со стрелочкой, надраенные туфли, дубленочка. Боков выскочил из «Форда», обошел машину и галантно распахнул перед Лесей пассажирскую дверцу. Девушка коротким, прямо-таки царственным кивком поблагодарила его и грациозно скользнула внутрь машины. Дипломат вернулся на водительское кресло.

«Форд» с двумя пассажирами на борту резко сорвался с места и исчез в клубах белой пыли, держа курс по направлению к поселку.

Во дает Леська! Ничего себе, тихушница-скромница! Закадрила сурового дипломата!

Не скажу, что Лесина свиданка с Боковым оставила меня безучастным. Раньше мне казалось, что она для меня не более (но и не менее), чем сексуальный объект. Предмет вожделения. Но когда я увидел их вдвоем, у меня неприятно засаднило сердце — от ревности, разумеется, от ревности, от чего же еще! И я вдруг понял, что на деле мое чувство по отношению к Лесе, оказывается, богаче, сложней и многогранней, чем вульгарное влечение.

Несолоно хлебавши, расстроенный, огорченный, я поплелся в свой коттедж…

С горя выпил еще две банки пива и улегся, положив на живот компьютер, — писать эти заметки. (Санька все храпел на своей кровати.)

Валентина и Кен за стеной, в гостиной, тоже пили пиво и смотрели — в двести восемнадцатый, наверно, раз — «Семнадцать мгновений весны», серию за серией. Может, они и странные ребята; может, даже преступники — но, надо отдать им должное, в общежитии они оказались весьма удобны. Шуму издавали немного.

А когда я уже подходил к концу своего дневника и собирался спать — ближе к одиннадцати ночи, — был снова вознагражден Лесиным вниманием, на этот раз телефонным.

Ее голос показался мне ужасно довольным, но вместе с тем и деловитым:

— Иван? Я хотела бы, чтобы завтра мы всей компанией — без исключения — собрались на обед. Давай в нашем коттедже в час. Предупреди, пожалуйста, Саню и Иннокентия с Валентиной.

— А что случилось? — естественно, поинтересовался я.

— Ничего особенного, — уклонилась она от ответа, — просто надо поговорить.

У меня имелись к ней, конечно, и другие вопросы: какого черта она встречалась с Боковым? Куда они ходили, что делали? И где она находится сейчас?

Но я, разумеется, их не задал, только холодно проговорил:

— Хорошо, я приду.

— И всем нашим передай.

— Передам.

Леся не сочла нужным пускаться в объяснения, не бросилась рассказывать, где она была и с кем, и повесила трубку.

Интересно, что у нее завязывается с Боковым? Или это была просто деловая встреча? Или свидание, на котором она (как ранее мне) дала ему отлуп? Или она ему уступила? Я понимал, что никогда, наверное, этого не узнаю. Даже если попросить Лесю рассказать начистоту, вряд ли она поведает правду. Я бы, во всяком случае, на ее месте соврал.

Кстати, странная нестыковка: она назначила всем нам встречу во «вдовьем домике» завтра в час. А со своим неведомым собеседником договорилась на два. Куда она еще собралась? И успеет ли наша встреча закруглиться за час? Может, Леся ошиблась? Вряд ли… Такие, как она, деловые девушки, никогда не путают часы свиданий. Странно… Но гадать — бесполезно. Завтра я все узнаю. А может быть, и не узнаю ничего…

9 января

Все, что сегодня случилось, — ужасно. Просто ужасно. Не могу ничего писать, расскажу обо всем завтра. Если сумею.

10 января

Итак, вот что произошло вчера… Вот как она развязалась, наша многодневная драма в Лапландии… Я постараюсь здесь, в дневнике, максимально отстраниться от происшедшего и быть как можно более объективным и спокойным… Хотя, признаюсь, дается мне это ох как нелегко…

Все вчерашнее утро я пребывал в напряжении. Я чувствовал: Леська что-то готовит. Что-то важное. Что именно, я не знал. Она не сочла нужным поставить меня в известность. Теперь у нее, видимо, появился другой конфидент. Дипломатический, блин, работник Кирилл Боков.

Одна радость: в тот день я наконец выспался. Полярная ночь и чистейший воздух способствовали лени и неге. Народ в нашем домике нехотя проснулся в половине одиннадцатого, когда на улице стало через силу светать. Валентина, единственная оставшаяся с нами женщина, соорудила яичницу из десяти яиц, выдавила сока из свежих апельсинов и нажарила тосты. Мы вчетвером, с ее мужем и Саней, лениво позавтракали. На гору, похоже, никто не собирался. Все ждали намеченного на час обеда, хотя об этом никто не вымолвил ни слова.

Где-то в двенадцать мне вдруг позвонила Стелла. Совершенно обыденным голосом попросила меня сгонять в город и прикупить лимон и сметану. Они (дамочки), видите ли, готовят рыбную солянку, а для нее (солянки) они (лимон плюс сметана) совершенно необходимы, а они (овцы) забыли их купить. Я спросил, знает ли она, как будет «сметана» по-фински или хотя бы по-английски, а она засмеялась: дескать, в местном супермаркете основополагающие продукты питания заботливо снабжены рукописными табличками на русском. Типа, смотрите, дебилы: это, мол, хлеб, это — молоко, а это — сметана.

Может показаться, что я не знаю, о чем писать, поэтому специально тяну время и погрязаю в несущественных подробностях, — однако это не так. Про сметану важно, потому что если б я ее не покупал, то не оставил бы свою «Хонду» у «вдовьего домика» и потом не смог бы… Впрочем, я забегаю вперед…

Итак, я съездил в город за продуктами. Купил лимонов и сметаны. И еще пива. Сложил покупки в багажник и заглянул в тот самый бар, откуда я некогда завидел Петю с Саней и начал слежку за ними, — как давно, кажется, это было!

По моим наблюдениям, тут варили лучший кофе в городке, настоящий эспрессо, а не американскую бурду. Я не спеша выпил двойную порцию, глянул на часы, и оказалось, что уже без десяти час, — и если я хочу поспеть к началу званого обеда, мне надо лететь на всех парах. Вот и получилось, что с лимонами и сметаной мне пришлось парковаться у «вдовьего домика». Ввалился я в коттедж в начале второго, когда все наши оказались в сборе.

Теперь, когда компания снова сошлась вместе, особенно остро стали ощущаться пустоты, незанятые места за столом. Мне невольно вспомнились наша вечеринка по случаю приезда и то, как мы встречали Новый год… Какими же мы тогда были веселыми и беззаботными! И сколько всего произошло за это время! И как же мало нас теперь!

Сюда нас прибыло двенадцать. А теперь?

Вадим погиб.

Петр погиб.

Родион в бегах.

Из всей компании оставалось девять человек. Из них всего трое парней: я, Сашка да Иннокентий. И шестеро женщин.

Почти все уже расселись за длинным столом — кроме девушек, Стеллы, Леси и Светы, которые хлопотали на кухне, разливая суп. Без лишних церемоний я скинул пуховик и занял место за столом — лицом к окну.

Украдкой я рассмотрел собравшихся. Дальше всех от двери, на председательских местах (которые раньше занимали их мужья), сидели Настя и Женя. Обе ненакрашенные, бледные, с синяками под глазами. Женя, по обыкновению, вытянула больную ногу и пристроила ее на табурет. После всего происшедшего между нами, после гибели Петра мы с ней не перемолвились ни единым словом. Девушка, казалось, избегала меня. Да и я, признаться, тоже не горел желанием с ней разговаривать. Интересно, знала ли она о моей роли в самоубийстве ее мужа? Или, может, догадывалась? Проболтались ли ей о случившемся «секунданты» — Родион и Кен? Родион, я был почему-то уверен, не трепался. Не до того ему было — сплетни распускать. Деловой человек!.. (Хотя дело его, что там говорить, дурно попахивало.) Да и где он теперь, Родион! А вот Иннокентий… Он, я думаю, успел разболтать все.

Вышеупомянутый Иннокентий и жена его Валентина устроились на противоположном к нашим вдовушкам конце стола, ближе к выходу. Оба сидели суровые, молчаливые.

Саня умостился рядом с Женей Гореловой и о чем-то с ней вполголоса переговаривался. Женщина ему даже пару раз бледно улыбнулась. Что за странный тандем? Неужели мой друг решил поухаживать за вдовой? Зачем? Возжелал занять Петино (да и мое!) вакантное место? Что ж, коли так, его можно понять. Горелова — богатая наследница. Вдова с изрядным приданым. А может, его дружба с Женей длится давно? Может, они любовники? И поэтому он в компании с ней замешан в убийстве? Или ему ассистировала его подруга — Светка?

Саня и Светлана вели себя необычно. Они даже словом не перемолвились, не глядели друг на друга. Может быть, он узнал про ее финты с иностранцем? Может, Светка продолжила и углубила свое знакомство с красавцем-швейцарцем?

Но что-то между ними явно произошло. Тарелку с рыбной солянкой Света, к примеру, поставила перед моим дружбаном с грохотом, не глядя в его сторону, не сказав ему ни слова.

Да, компания наша — подумал я, помнится, в тот момент — явно рассыпалась. Да и существовала ли она вообще, эта компания? Или мы так и остались теми, кем и были с самого начала, — сборищем абсолютно чужих друг другу, случайных людей?

К тому же у меня неотступно сидело в мозгу (как, наверное, у всех присутствующих): кто-то из нас — убийца.

В этот момент Леся поставила передо мной тарелку, вдруг погладила по плечу, нагнулась к самому уху и прошептала:

— Следи за их реакцией, когда я буду рассказывать.

И тут же отошла, я даже не успел переспросить: за чьей «их» реакцией я должен надзирать и что она собирается рассказывать?

В этот момент я заметил, что приборов на столе оказалось на два больше, чем присутствующих. Мы кого-то ждали к обеду? Кого?

Я не успел спросить об этом Лесю, как сам получил ответы. В окно я увидел, как у коттеджа остановился давешний «Форд», и из него вылезли — конечно же! — наш бравый дипломат Кирилл Боков и финский полицейский комиссар Мауно Кууттанен. Они, оба одетые по-городскому — начищенные ботиночки, брючки, — прошествовали по дорожке и появились в дверях.

— Здравствуйте! — радушно приветствовал всех Боков. — Не помешаем?

Разумеется, никакой радости от его появления я не испытал и даже довольно глупо пробурчал себе под нос: «Помешаете!» Боков моей реплики, конечно, не расслышал, тем более что Леся оказалась (ну разумеется!) гораздо более радушной хозяйкой. Она наверняка знала, что финский полицейский и русский дипломат к нам пожалуют, вероятно, сама же их и пригласила, теперь на правах хозяйки проводила вновь прибывших гостей к столу. Им тоже налили по тарелке супа и по кружке пива.

И вот наконец все расселись, включая обслуживавших нас девушек. Леся заняла место напротив меня — рядом с Боковым.

За столом повисла напряженная тишина. Все понимали: что-то происходит. Предчувствовали: что-то вот-вот случится. Но что?

Тут, словно пастор для предобеденной молитвы, встал со своего места Боков. Изрек:

— Я рад, что мы собрались все вместе, здесь и сейчас. И вот по какому поводу. Как известно, Олеся Максимовна, — Боков ласково (вот сволочь!) дотронулся до плеча моей девушки, — по просьбе Анастасии Сухаровой проводила неофициальное расследование убийства ее мужа, Вадима Сухарова. Насколько я понимаю, нынче Леся собирается нам всем сообщить о некоторых предварительных результатах своей деятельности. А я в свою очередь хочу предупредить собравшихся, что между нашими двумя странами, Россией и Финляндией, существует договоренность о том, что российские граждане, совершившие преступление на территории Финляндии, подвергаются уголовному преследованию со стороны компетентных органов Российской Федерации. Иными словами, — Боков слегка улыбнулся своими бледными губами, — когда и если преступник будет обнаружен, судить его будут по нашим, российским законам…

Витиеватые речи дипломата ощутимо сгустили атмосферу в комнате. Иннокентий с Валентиной переглянулись. Глаза у Светки стали испуганными. Стелла, Настя и Женя опустили очи долу. И только Сашка продолжал сидеть с безучастным лицом.

— Итак, — заключил свой юридический экскурс дипработник, — слово для сообщения имеет Олеся Максимовна. Леся, прошу.

И он улыбнулся ей. Наверняка он знал, что скажет Леся. (Интересно, в каком антураже происходило их совещание? В ресторане? На прогулке? Или у него в номере?) Итак, он знал, а я — нет. От досады я скрипнул зубами, да так, что сидевшая рядом со мной Света расслышала звук и метнула на меня удивленный взор.

Юная сыщица вскочила со своего места. Я видел, что она волновалась: и щеки, и даже шея пошли пунцовыми пятнами.

На девушку устремились десять пар напряженных глаз.

— Расследовать убийство непросто, — проговорила она в тишине звонким, чуть срывающимся голосом. — Особенно такое. Когда у многих имеется мотив убить. И когда у многих нет удовлетворительного алиби.

Боков начал тихонечко переводить речь Леси на ухо Кууттаненену, сидевшему от него по другую руку. Финн понимающе кивал.

— Тем паче, — продолжила Леся (она постепенно успокаивалась), – здесь, в Лапландии, по сути, произошло не одно, а целых три преступления. Убийство Вадима Сухарова можно квалифицировать по статье УК России сто пять, часть вторая, пункт «д» — убийство с особой жестокостью. Однако ранее данного преступления было совершено другое, которое подпадает под статью Уголовного кодекса сто двенадцатую, часть вторая «а» — умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью в отношении двух и более лиц. Я имею в виду эпизод, случившийся тридцать первого декабря, когда неизвестный сбросил со скалы валун, причинив телесные повреждения Вадиму Сухарову и Евгении Гореловой. Кроме того, можно задаться вопросом: а нет ли в суициде Петра Горелова признаков статьи сто десять УК РФ, а именно, доведения до самоубийства путем систематического унижения достоинства потерпевшего?

Я немного успел узнать характер девушки и понял, что в тот момент Леся сыпала статьями Уголовного кодекса не для того, чтобы образованность свою показать. Напротив, она, как это часто случается с неопытными ораторами в минуту волнения, схватилась за профессиональную лексику, словно за спасательный круг. Она, по-моему, просто дико переживала. И как раз в тот момент я вдруг отчетливо и остро понял, почему. Ведь девушка не просто выступает с отчетом о проделанной работе. Она, самая юная из всех присутствующих, собирается кого-то из нас объявить сегодня убийцей. И я почувствовал, что многие из присутствующих тоже поняли это.

Во всяком случае, народ сидел напряженный и подавленный. К супу притронулись только Кууттанен, Иннокентий да Боков. (Хотя последнему обедать мешали добровольно взятые на себя обязанности переводчика. Между ложками он вполголоса трещал по-фински на ухо полицейскому.) Я тоже решил поесть. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. Настоящим мужчинам необходимо регулярно подзаряжать свой организм. А может, хороший аппетит доказывал нашу с Иннокентием безгрешность?

Я детально помню события вчерашнего дня. Каждое свое движение, каждую мысль. Правду говорят психологи: в стрессовой ситуации восприятие обостряется…

К счастью для нее, Леся довольно быстро успокоилась. И заговорила простым, человеческим языком.

— Первый вопрос, который перед нами возникает: связаны ли между собой эти три события, а именно: покушение на Сухарова и Горелову тридцать первого декабря, убийство Вадима Сухарова, самоубийство Петра Горелова? Из него вытекает вопрос второй: один и тот же человек повинен в данных преступлениях или они — дело рук различных граждан?

Леся выдержала паузу, вышла из-за стола, и словно прокурор по залу суда, слегка прошлась по гостиной.

— Серьезный мотив для убийства Сухарова имелся у главного бухгалтера фирмы Иннокентия Большова.

Кен вздрогнул и положил ложку — она звякнула о тарелку. Валентина сжала в нитку свои и без того тонкие губы.

— Я не буду углубляться в детали, но нам стало известно, что Иннокентий совершил серьезную финансовую ошибку. Вадим счел ее преступлением и пригрозил Большову изгнанием из фирмы, да вдобавок с волчьим билетом. Вполне достаточный мотив для того, чтобы Большов (возможно, с помощью своей супруги Валентины) мог убить Сухарова.

— Какая чушь! — ледяным голосом воскликнула Валентина.

Невзирая на эту реплику, Леся продолжала:

— Алиби у супругов Большовых ни на время покушения, тридцать первого декабря, ни на момент убийства, второго января, не имеется. У них вполне была возможность совершить преступления.

— Прекратите ваши инсинуации! — очень тихо, но твердо проговорила Валентина.

— Я попросила бы меня не перебивать, — не менее внушительно промолвила Леся, глядя Большовой прямо в переносье.

Девушку поддержал и ее новый друг Боков. Он постучал черенком ложки по столу.

— Да, пожалуйста, давайте сохранять порядок и спокойствие.

Голос его прозвучал внушительно. Валентина опустила глаза. А Леся спокойно продолжила:

— Насколько нам стало известно, Сухаров грозился вас, Иннокентий, уволить — причем не по собственному желанию, а по статье. — Бухгалтер хотел было что-то возразить, но сдержался, лишь весь, включая лысину, покраснел. А Леся продолжала: — И это означало бы для вас конец карьеры. По сути, запрет на профессию. Могли вы избежать этого? Да, если вспомнить, кто после Вадима должен был возглавить фирму. Новым руководителем стал бы Петр Горелов. А он о злоупотреблениях Иннокентия не знал. А даже если б узнал, то, вполне возможно, спустил дело на тормозах. У него ведь более мягкий характер, чем у Сухарова. Он мог и пожалеть, войти в положение, ограничиться выговором да лишением премии…

Я, по просьбе Леси, внимательно отсматривал, как собравшиеся реагируют на ее обвинения. Правда, я не понимал, за кем конкретно мне следует наблюдать, поэтому сосредоточил свое внимание на супругах Большовых. Валентина, казалось, вот-вот взорвется от гнева, а Иннокентий сидел сосредоточенный, упрямо стиснув губы. Кроме того, я заметил, что и Настя, и Женя, и Саня слушают сыщицу с удивлением и даже с недоверием.

Тут бухгалтер твердо и спокойно перебил девушку:

— Это просто домыслы, — при этом он обращался не к ней, но к Бокову и сидящему рядом Кууттанену.

Однако Леся, казалось, не обратила внимания на его реплику и продолжала:

— Вернемся к событиям тридцать первого декабря. Кто мог сбросить валун на головы Вадима с Женей? Только тот, кто оказался наверху, над ними, случайно. Это довольно большая натяжка. Или тот, кто знал, что они будут именно в том самом месте. Но в одиночку выследить парочку, ставшую жертвой покушения, вряд ли возможно: они передвигались на горных лыжах, преступник — пешком, по колено в снегу… Он никак не мог за ними угнаться… Однако если предположить, — голос девушки зазвучал вдохновенно, — что преступников было двое? Например, супруги Большовы? Оба они могли вооружиться рациями — или, на худой конец, мобильными телефонами. Один — следит. Видит, что парочка, Вадим и Женя, остановилась, покуривает. Если имеешь средства связи, легко можно навести напарника к месту преступления. От ближайшей станции подъемника до той точки, откуда уронили камень, ходьбы три-четыре минуты, даже по глубокому снегу. И вот Женя с Вадимом останавливаются, и Валентина выходит на связь с мужем. Иннокентий бросается в то место над головами жертв, которое указала ему сообщница, застает их врасплох и опрокидывает на них сверху валун…

— Протестую! — тихо, но внятно воскликнул бухгалтер.

Но Леся мчалась напролом, не обращая внимания ни на что:

— Однако первая попытка убить не удалась… Но время шло, а вместе с ним и рос риск, что Вадим, даже на отдыхе, даст делу ход. Он даже первого января не оставил Большова в покое, прорабатывал его… И тогда Иннокентий с Валентиной решили, что называется, добить его…

Большова вскочила:

— Хватит! Я не желаю это слушать! У вас нет никаких доказательств! Слышите, ни единого! Иннокентий, пойдем отсюда!

Большов тоже поднялся.

Тут на них прикрикнул Боков, почему-то по-английски:

— Take it easy! — И повторил то же самое по-русски: — Давайте поспокойнее! Сядьте! Олеся Максимовна вовсе не утверждает, что вы — убийцы. Она лишь рассказывает о возможных мотивах и способах совершения преступления.

Леся послала в сторону дипломата взгляд, преисполненный благодарности, и миролюбиво обратилась к Большовым:

— Я вас ни в чем не обвиняю. Да и, по моему глубокому убеждению, вы ни в чем не виноваты. Вы были под подозрением — у всех, включая меня. Теперь эти подозрения рассеяны. Прошу меня извинить, если я доставила вам пару неприятных минут.

Кровь отхлынула от лица Иннокентия. Он выкрикнул, сбиваясь на уголовный сленг:

— А к чему тогда этот гнилой базар?!

Опять пришлось вмешаться Бокову:

— Пожалуйста, сядьте.

Его слова прозвучали внушительно, и Большовы нехотя послушались.

А Леся тем временем продолжила:

— Итак, если не Большовы, то кто?.. Возможность убить имел и Александр. Алиби у него тоже отсутствует. Больше того: мы знаем, с его же собственных слов, что в момент убийства от находился в непосредственной близости от домика, где оно произошло. Возникает вопрос о мотиве. Вот только каким он может быть? Мы ведь в точности не знаем, кто, на самом-то деле, затеял аферу с переводом денег фирмы в разорившийся банк — Большов или, может, Александр? Большов свою вину отрицает, а Александр, как зам главного бухгалтера, тоже мог осуществить махинацию. Подсунуть на подпись Большову левую платежку. Здесь, в Финляндии, мы в точности установить это не можем. Нужны следственные действия в Москве… — Я глянул на Сашку. Тот сидел понурившись и прятал глаза. — И убийство, и, особенно, предшествовавшее ему покушение на убийство трудно совершить без сообщника, но у Александра таковой имелся: безгранично преданная ему и готовая ради него на все Светлана.

Света вспыхнула.

— Я опять-таки не утверждаю, — оговорилась Леся, — что Светлана и Александр — преступники. Я просто стараюсь вслух обсудить все возможности — как рассматривала их в ходе следствия.

И тут я понял, для чего девушка затеяла этот рассказ. Она решила выгодно подать себя. Грамотно презентовать свою работу: чтобы заказчик — в данном случае Анастасия Сухарова — впечатлилась объемом трудов и уверилась, что деньги сыщице она платит не зря. А может, Леся вдобавок на своего финского коллегу Кууттанена впечатление производила. И на Бокова, блин, тоже.

Сыщица разливалась соловьем:

— Отметим также, что имелся мотив для убийства Сухарова и у покинувшего нас Родиона Сыромятского. Он, как нам стало известно, уже находится по линии Интерпола в международном розыске. — Стелла пошла красными пятнами. — Дело в том, что Сыромятский является представителем российской наркомафии.

У кого-то из присутствующих вырвался возглас удивления. Женя и Настя со значением переглянулись.

А Леся продолжала:

— Похоже, что тут, в Финляндии, Сыромятский налаживал новые пути для наркотрафика из стран Юго-Восточной Азии в Западную Европу…

На Стеллу было больно смотреть. Она едва сдерживала слезы.

Но Леся не останавливалась. Похоже, она чувствовала, что наступил ее звездный час.

— Мог ли Вадим Сухаров, вольно или невольно, узнать о планах Родиона Сыромятского? Да, мог. Способен ли Родион убрать ненужного свидетеля? Более чем. Итак, мотив у него имелся. А возможность? Сначала у Сыромятского вроде было алиби: он утверждал, что они, вместе с женой Стеллой, в день убийства уезжали в Рованиеми. Но расследование показало, что ни в каком Рованиеми они не были. По словам Стеллы, Родион в тот день встречался с деловыми партнерами. Узнать, кто они, а тем паче допросить их нам пока не удалось. Следовательно, у Сыромятского также нет алиби. И он тоже является подозреваемым в убийстве…

А Боков гоголем, словно на любимую свою ученицу, глядел на Лесю и не забывал тихонечко переводить ее речугу на ушко Кууттанену.

— А сама Стелла? — задала риторический вопрос Леся. — Ведь и у нее отсутствует алиби. И она также имела мощную мотивацию для того, чтобы ненавидеть Сухарова и желать ему смерти. Достаточно сказать, что в Рованиеми она, как и Родион, не ездила. И за несколько часов до того, как убийство совершилось, попросила отдыхающего здесь мурманского бандита разобраться с Вадимом. Бандит — к его чести, надо сказать, — отказался, и тогда Стелла, отчаявшаяся найти помощников, могла покарать своего врага самостоятельно…

— Что ей-то Вадим сделал? — выкрикнула со своего места нахмуренная, бледная вдова, Анастасия Сухарова.

На этот вопрос юная сыщица сочла нужным ответить:

— Стелла горела желанием отомстить за свою сестру. Много лет назад Вадим соблазнил и бросил Марфу — старшую сестру Стеллы.

— Вот как? — лицо Насти Сухаровой неприятно перекосилось. — У вас есть доказательства?

Свой вопрос она адресовала не Лесе, но Стелле.

— Какие тебе еще доказательства! — воскликнула та с ненавистью, адресуясь к вдове. — Все происходило на моих глазах!

— Когда случилась та история? — поинтересовалась Настя.

— Вы уже были женаты! — сквозь слезы выкрикнула Стелла. — Лучше надо следить за своим мужиком!

— Знаешь, моя дорогая, — высокомерно парировала Сухарова, — в любви обычно участвуют два человека. Раз твоя сестренка повелась на моего Вадима, значит, она сама этого хотела. И не надо строить из моего мужа коварного Казанову, а из этой твоей Марфы — овцу невинную. Еще неизвестно, кто кого соблазнил.

— Да ты!.. – воскликнула, приподнявшись, Стелла. — Ты разве знаешь!.. – Однако на этой ноте осеклась, опустилась на свое место и в голос зарыдала.

Света стремительно вскочила, бросилась на кухню и принесла девушке воды. Подала ей стакан и обняла несчастную за плечи.

Леся не растерялась. Она терпеливо ждала, когда порядок будет восстановлен.

Наконец рыдания Стеллы превратились в глухие всхлипывания. Света перестала бормотать ей на ушко слова участия. И тогда сыщица продолжила:

— Я прошу прощения за то, что кого-то вольно или невольно обидела. Но, поверьте, мои слова — ничто по сравнению с тем, что бы вам пришлось испытать, когда бы вас действительно обвинили в убийстве. Поэтому я просто пыталась донести до вас, насколько трудное это дело и от какого груза подозрений многие из вас будут избавлены, когда мы изобличим подлинного убийцу.

— Что нам теперь — в ножки тебе прикажешь кланяться? — пробурчал вполголоса Иннокентий.

Леся прекрасно расслышала его реплику, но никак не отреагировала. Однако слова все-таки задели ее за живое: губы упрямо сжались, щеки вновь зарозовели.

— Но должна сказать, что самые серьезные подозрения в убийстве своего старого друга и партнера, — продолжала она, — с самого начала вызывал Петр Горелов.

Я видел: лицо Жени закаменело.

— У него имелся мотив. Даже, вернее, целый комплекс мотивов. Во-первых — ревность. И вы, Анастасия, — легкий поклон в сторону одной вдовы, — и вы, Евгения, — поклон в адрес второй, — говорили мне, что у Вадима Сухарова была в свое время связь с вами, Женя. И ваш муж Петя — он ведь человек тонкой душевной организации — до сих пор переживал факт измены. Кроме того, похоже, что он всю жизнь завидовал своему другу. Вместе они работали много лет. Начинали с нуля. И Сухаров всегда играл в фирме главные роли. Он управлял коллективом, организовывал работу, рулил финансовыми потоками. В конце концов, его должность звалась «генеральный директор» — в то время как Петр являлся всего-навсего «директором креативным». Я полагаю, что Горелову надоело находиться в тени компаньона. Он хотел стать и формально и фактически первым! Тем паче, что его вклад в дела фирмы тоже неоценим. Он был автором едва ли не всех идей. Мозгом, криэйтером, создателем — но при этом в связке с Сухаровым вечно был ведомым. Мог он, наконец, взбунтоваться и для того, чтобы выйти на главные позиции, убить своего партнера?

Лесю слушали внимательно — можно даже сказать, затаив дыхание. Из глаз Жени выкатились две слезинки. Она смахнула их тыльной стороной ладони. А сыщица раздухарилась и гнала вперед:

— Итак, мог ли Горелов пойти на убийство? Способен ли он убить человека? Следует внимательно рассмотреть личность преступника. Не один из нас слышал здесь разговоры, — Леся впервые за время своей речи посмотрела на меня и слегка улыбнулась, — что у Пети не все в порядке с головой. А многие из нас, жившие с ним бок о бок, могли воочию убедиться в странностях его поведения… Евгения, скажите, — неожиданно обратилась она к Гореловой, — лечился ли ваш супруг от каких-то, м-м, душевных расстройств? Обращался ли к врачам? Состоял ли на учете?

Вопросы застали Женю врасплох, однако она ответила немедленно и не задумываясь:

— Нет, ни к кому Петечка не обращался и ни на каком учете не состоял.

— Тогда почему вы решили, что он психически нездоров?

— Н-ну, я дипломированный врач, и как раз по соответствующему профилю…

— Отлично! Значит, антипсихотические таблетки ваш супруг принимал по вашей рекомендации?

И тут Женя застыла. В ее глазах, казалось, бился вопрос: «Откуда она узнала? Сказать ли правду, или..?» В конце концов моя случайная любовь понурила голову и пробормотала:

— Да, это я их ему предписывала.

— Прекрасно! — Леся еще более воодушевилась — видимо, тем обстоятельством, что ей удался прилюдный допрос свидетеля. — Значит, мы установили, что Петр Горелов — мягко говоря, психически нестабильный человек. Для подобных больных порой характерно бесчувственное и безжалостное отношение к чужим жизням. Стало быть, внутренне он был готов пойти на убийство. Но имелась ли у него возможность совершить преступление? Точнее сказать, даже не одно, а два преступления: одно неудавшееся покушение на своего партнера и второе, увенчавшееся успехом?

Женя пристально, не мигая, смотрела на Лесю.

А та вдруг улыбнулась и вышла в прихожую. И через секунду вернулась. В руках она держала белоснежную горнолыжную куртку. Я ее сразу узнал — она принадлежала Жене Гореловой. Сыщица схватила куртку за воротник, нащупала под подкладкой какой-то небольшой твердый предмет и протянула одежку воротником вперед Кууттанену. Тот потрогал сквозь ткань твердость и удовлетворенно кивнул.

— Что за хрень? — нахмурился Саня.

— Джи-пи-эс передатчик, — любезно пояснила Леся. — Куртка нового поколения, очень современная, очень дорогая. В подкладку вмонтирован простейший джи-пи-эс передатчик. В случае, если вы заблудились в горах или попали под лавину, можно подать сигнал бедствия… А я-то все голову ломала: как тридцать первого декабря убийца смог оказаться на горе точно на том месте, что находилось прямо над головами Вадима и Жени? Ответ оказался прост: преступник, незаметно для Евгении, активировал джи-пи-эс передатчик в ее куртке. После этого местонахождение Гореловой можно было определить, вооружившись приемником сигнала, с точностью до нескольких метров. Оставалось только устроить, чтобы Евгения осталась с Вадимом наедине, и с помощью прибора проследить, где они окажутся… Но зададимся вопросом: кто знал о существовании датчика в куртке у госпожи Гореловой?

Голос Леси возвысился. Она была ужасно похожа на прокурора, произносящего в зале суда обвинительную речь.

— Как бы там ни было, Петя о передатчике знал, — продолжила Леся.

— Знал, — вдруг тихо кивнула Женя. — Мы еще с ним шутили, что это прекрасный способ проследить, где я нахожусь и чем занимаюсь… — Она слабо улыбнулась и вдруг сменила тон: — Но я все равно не верю, что это он!..

Леся не ответила:

— Итак, тридцать первого декабря Петр Горелов с помощью активированного им джи-пи-эс передатчика выследил обоих: свою супругу и Вадима. Он улучил момент, когда они остановились, и сбросил им на головы камень. Не знаю, хотел ли он убить обоих: и жену, и напарника. Думаю, нет, и основной удар Горелов направил против своего заклятого друга. Однако счастливая случайность и быстрая реакция спасли Вадима и Женю. Сухаров отделался переломом ноги. Евгения — сильнейшим вывихом и растяжением связок. Кстати, вы помните: я осматривала тогда место происшествия. Я обнаружила следы обуви преступника и сфотографировала их. Они явно принадлежали мужчине — размер обуви сорок третий — сорок пятый. Однако я никому не рассказывала, — взгляд в мою сторону, — что потом я проверила обувку всех мужчин из нашей компании. И протектор следа один в один совпадал с протектором ботинок Петра Горелова.

Кирилл Боков по-прежнему вполголоса переводил финскому полицейскому. В тот момент комиссар Кууттанен одобрительно покивал головой и уважительно посмотрел на Олесю. Переглянулись и Настя с Женей. Горелова смотрела рассеянно. Сухарова успокаивающе положила ей руку на предплечье.

— А теперь, — изменила темп речи Леся, и голос ее стал еще более звонким и напористым, — вернемся во второе января, день, когда было совершено убийство. Мы доказали, что у Петра имелся мотив, чтобы совершить преступление. Но была ли у него возможность? Итак, не вызывает сомнений и не отрицается, что Вадим был убит около пятнадцати часов, плюс-минус полчаса. Ближе всего в это время к месту убийства находились трое. Во-первых, в своем коттедже, на расстоянии примерно полукилометра от дома, где находился Сухаров, пребывали Евгения и Петр Гореловы. Показания, которые они дали на следующий день после убийства, совпадали. Они плотно пообедали, легли в кровать, занялись сексом и уснули — и разбудила их только я, когда вернулась в коттедж уже в начале пятого. Но потом… Потом сразу трое заявили, что Петр, оказывается, тогда не спал. Да, он занимался любовью с женой, но потом встал, оделся и вышел из домика. Он отсутствовал в своем коттедже в момент убийства. Во-первых, об этом говорил он сам — здесь, в этой самой комнате, когда вдруг обвинил в убийстве Сашу. Во-вторых, его супруга рассказывала о том, что муж выходил из домика во время своей частной встречи с Иваном Алябьевым, — последовал острый, далекий от приязни взгляд на меня. — И, наконец, в-третьих, и в главных, его видел Саша. Видел — выходящим из домика, где находился Вадим. Видел как раз в тот промежуток времени, когда, по заключению экспертов, было совершено убийство!

Леся перевела дыхание. Она раскраснелась. Она была хороша сейчас, когда столь стройно и логично рассказывала немалой аудитории о разгадке таинственной смерти Вадима Сухарова. И мы — все, как один, старше ее, и гораздо более опытные по жизни, и даже настоящие профессионалы, в лице Кирилла и Кууттанена, — слушали с неослабевающим интересом.

— Я думаю, что Петя был хорошо подготовлен. Алиби ему должна была обеспечить супруга. Для того чтобы она спокойно спала и не задавала лишних вопросов, он незаметно подсыпал ей во время обеда снотворное. Этим, кстати, объясняется деталь, на которую я обратила внимание, когда вернулась в день убийства домой. Вся посуда находилась в посудомоечной машине, однако одна чашка стояла в раковине. Видимо, именно в нее подсыпалось снадобье, и убийца вымыл ее собственноручно, чтобы последующая экспертиза не обнаружила следы снотворного… Итак, пока его супруга спала, Петр оделся и прокрался в дом, где находился его прикованный к постели друг. Чтобы не испачкаться в крови, он, перед тем, как нанести своему другу смертельный удар, разделся догола, а после, там же, в домике, принял душ. Этим, кстати, объясняется открытая форточка в ванной и слегка запотевшее зеркало, на которые обратил внимание Иван Алябьев (который первым оказался на месте преступления и обнаружил труп).

Леся на минуту остановилась, переводя дыхание.

— Все поведение Петра Горелова после убийства, — продолжила девушка, — было весьма неадекватным, что также является косвенным свидетельством в пользу того, что убийца — именно он. Все мы это видели. Он был то заторможен, то возбужден, то красноречив, то вспыльчив… А это странное самоубийство, произошедшее при свидетелях… Петра что-то очень тяготило. Видимо, он испытывал страшные муки совести и в итоге не выдержал их груза и покончил с собой… Итак, — сделала решительный жест Леся, — я считаю, что следствие может быть закрыто. Последнее слово, конечно, — сделала она словесный реверанс в сторону Кууттанена, — остается за финской полицией и финскими властями, но лично у меня никаких сомнений нет: Сухарова убил Петр Горелов, ныне, очевидно, покойный. Остается только отыскать тело Горелова и предать его земле.

Кууттанен, до которого дошел перевод Бокова, одобрительно покивал. Я посмотрел на Женю: моя случайная любовница, уткнувшись в руки, лежала лицом на столе. Кажется, она плакала.

После минутной паузы со своего места встала Настя Сухарова. Глаза ее тоже были на мокром месте, однако она справилась с собой. Молодая женщина подошла к Лесе и сказала вполголоса:

— Вы понимаете, как мне тяжело… Петя был другом и мне… Но вам, Леся, все равно спасибо. Вы отлично выполнили свою работу. И вот ваш гонорар. — Настя протянула Лесе кредитную карточку. — Здесь как раз три с небольшим тысячи евро. Пин-код, — Настя слабо улыбнулась, — я сообщу вам чуть позже. Наедине.

Однако в этот момент вдруг произошло событие, произведшее на собравшихся эффект разорвавшейся бомбы. Из-за того, что я сидел лицом к окну, я стал его свидетелем чуть прежде, чем остальные, и на минуту раньше пережил шок.

К коттеджу по заснеженной дороге подъехало такси. Я безотчетно глянул на часы: пять минут третьего. Тут из машины вышел… нет, я не мог поверить своим глазам… Мне показалось, что я сплю или у меня начались галлюцинации… А через минуту ахнули уже все собравшиеся — потому что на пороге гостиной возник Петр Горелов, живой и невредимый.

Сейчас я пытаюсь вспомнить, кто из компании каким образом отреагировал на поразительное явление, — и не могу. Прежде всего потому, что сам был удивлен сверх всякой меры воскрешением Пети из мертвых. Однако самую сильную реакцию продемонстрировала, конечно, Женя. Как-никак, она была его женою…

Женщина вскочила со своего места, смертельно побледнела, а потом повалилась на бок, прямо на пол.

К ней бросились ее подруга Настя, и Стелла, и даже Валентина — таким образом, внимание в какой-то момент оказалось от Пети оттянутым. А он, в свою очередь, не сделал ни единого шага навстречу своей вдове — точнее, теперь, конечно, уже не вдове…

В гвалте и суете я отчетливо расслышал слова Пети — потому что они были обращены непосредственно ко мне:

— Прости меня, Ваня, за этот спектакль. Извини и ты, Кен.

— Садись, Петя, — улыбнулась воскресшему Леся. — Хочешь пива или супа?

— С удовольствием. И того, и другого. В Рованиеми полно туристов, и днем с огнем не найдешь нормальной еды.

…Когда наконец привели в чувство Женьку и все снова расселись, я заметил, что Горелов устроился максимально далеко от своей супруги. С момента его появления они не обменялись с ней ни взглядом, ни словом. Леся участливо спросила Петю:

— Вы можете, рассказать, Петр, что с вами произошло?

Тот помотал головой:

— Я пока не готов. Чуть позже.

— Что ж! — воскликнула Леся. Она снова поднялась на ноги и обращалась ко всем собравшимся. — На самом деле события развивались не совсем так, как я только что рассказывала. Я прошу прощения у собравшихся за то, что намеренно ввела вас в заблуждение. Однако мне было важно отследить реакцию настоящих убийц. И она, эта реакция, оказалась такой, на которую я рассчитывала: преступники, невзирая ни на что, выглядели явно довольными и удовлетворенными моей работой.

— Так кто же они, на самом-то деле? — воскликнул Саня.

— Минуточку терпения. Давайте вернемся к валуну, сброшенному тридцать первого декабря на головы Сухарова и Гореловой. Действительно, я нисколько не сомневаюсь, что джи-пи-эс передатчик в куртке Евгении был активирован, и это помогло преступнику найти ее вместе с Вадимом на трассе. Но кто его на самом деле активировал? И кто сбросил камень на головы этой парочки?

— Я не делал ни того, ни другого, — тихо промолвил Петр, глядя в пространство. Вопреки своим заверениям, что проголодался, он не притронулся ни к пиву, ни к супу, только вертел по сторонам головой, внимательно всматриваясь в лица собравшихся, но по-прежнему не смотрел на жену.

— Вот! — воздела указательный палец Леся. — И я склонна верить Петру. Тогда кто включил передатчик? И кто выследил парочку на многочисленных горных трассах?.. Давайте перевернем ситуацию. Подумаем: а может, дело обстояло совсем не так, как я вам тут только что рассказывала? Может, таинственному преступнику не понадобилось выслеживать Сухарова и Горелову? Может, как раз наоборот? И эта парочка специально пришла ровно в то место, где находился охотник? И один из тех двоих якобы жертв знал, где прячется преступник, и намеренно привел туда другого? Может, они нарочно остановились именно в том месте, над которым уже занял позицию злоумышленник?

Леся все больше увлекалась. Собравшиеся — включая Кууттинена и Бокова — смотрели на нее во все глаза, Боков не забывал вполголоса переводить финну. А внимательнее всего на докладчицу глядела Женя. Ее лицо выражало одновременно и скепсис, и брезгливость.

— Допустим, Евгения Горелова приводит своего приятеля Вадима Сухарова на условленное место. Условленное — с кем? С тем, кто сидит наверху, на снежном гребне, и ждет их. Когда парочка останавливается внизу и закуривает, злоумышленник сталкивает вниз валун. Его цель — Вадим, Женя пострадать ни в коем случае не должна. Но Вадим спортсмен, горнолыжник, у него хорошая реакция, и он успевает отпрыгнуть. Камень «всего лишь» ломает ему ногу.

— Полное вранье, — вдруг проговорила Женя. Ее лицо было бледно, она закусила губу. — Ни о чем ни с кем я не сговаривалась. Никуда Вадима не приводила.

Словно не заметив этой реплики, Леся сказала:

— Так кто же был там, наверху? Петр Горелов? Мы заключили это, лишь исходя из размера и рисунка подошв его ботинок. Но что, если кто-то просто взял его ботинки? Надел, чтобы отвести подозрения от себя и одновременно подставить Петра?

— Ну, и кто же это? — промолвил представитель посольства Кирилл Боков.

— Это она, — палец частной сыщицы уперся прямо в Настю.

— Какая чушь! — от сердца, брезгливо воскликнула Сухарова.

Не обращая внимания на ее слова, Леся продолжила:

— Неудавшееся покушение на убийство, совершенное тридцать первого декабря, имело перед собой две цели. Первая: устранить Вадима Сухарова. Вторая — подставить Петра Горелова. И точно такие же задачи ставили перед собой преступники, когда второго января убивали Вадима. Первую задачу — покончить с ним — они выполнили. Вторую — бросить тень на Петра — вроде бы тоже, но не до конца. Петр Горелов начал собственную игру, и в итоге, как мы видим, переиграл преступников.

— Так кто же, в конце концов, убил Вадима? — воскликнул нетерпеливый Саня.

Леся очень спокойно пояснила:

— Оба преступления стали результатом сговора. Оба преступления спланировали и осуществили две женщины: Анастасия Сухарова и Евгения Горелова.

— Тяжелый, клинический, параноидальный бред, — презрительно скривив губу, процедила Женя.

— Продолжайте, Олеся, — поощрительно кивнул Боков.

— Надо отдать должное этим двум дамам, — воодушевляясь, проговорила Леся. — Тридцать первого декабря Евгения Горелова привела Вадима в ту точку, над которой, в лесу, их поджидала Анастасия Сухарова. А та, нацепив горнолыжные ботинки Пети, чтобы оставить его следы, сбросила на голову своего супруга тяжеленный валун. Вадим сумел отпрыгнуть. Камень только повредил его ногу. И тогда Евгения Горелова — надо отдать должное ее хитрости и быстроте реакции! — для того, чтобы ее ни в чем не заподозрили, сделала вид, что она тоже пострадала в результате покушения… После первой относительной неудачи обе преступницы, Сухарова и Горелова, быстро перестроились и выработали новый план…

— Да что вы ее слушаете! — вдруг взорвалась Женя. — Вы что, не понимаете?! Эта девчонка просто мстит!..

— За что мне мстить — вам? — с высокомерной усмешкой молвила сыщица.

— Да за то, что я у тебя парня отбила! — Я почувствовал, что краснею. — Ваня, — со страданием в голосе обратилась Евгения ко мне, — а ты что молчишь? Ведь она специально меня подставляет!

Не знаю, на кого как, а на меня эта реплика произвела впечатление, обратное тому, на которое рассчитывала Женя. Я ни на секунду не поверил ей. Ее слова вряд ли могли быть правдой. Да, я с ней переспал. Но я не был парнем Леси. И вдобавок Олеся не такой человек, что стала бы мстить моей случайной любовнице за то, что та якобы отбила меня. По-моему, это понимали все вокруг. Кажется, даже Кууттанен.

А Леся продолжила:

— Следующее покушение на Вадима, на сей раз удачное, совершила уже не Настя, а Евгения…

— Какой бред! — покачала головой Евгения. — Уши вянут это слышать. Настя, что ты молчишь?! Она же нас тут просто оскорбляет! За наши же деньги!

Обе вскочили.

Но тут поднялся и комиссар Кууттанен. Коротко, внушительно, но вежливо проговорил он что-то по-фински. Однако Боков перевел его слова с родной, российской угрожающей интонацией:

— Сидеть! Вы, обе!

Его неожиданно прозвучавшему рыку женщины подчинились.

Снова прозвучала короткая реплика комиссара, а следом — боковский перевод. В этот раз, как мне показалось, толкование прозвучало более адекватно: «Олеся, пожалуйста, продолжайте!»

Девушка промолвила:

— Итак, вернемся к событиям, происшедшим второго января. Как вы помните, в тот день чета Сыромятских на весь день собиралась ехать в Рованиеми. Свои ски-пассы они любезно передали нам с Иваном… Скажи, Стелла, — вдруг обратилась она к девушке, — а чья была идея: дать попользоваться вашими пропусками на подъемник мне и Ване Алябьеву?

— Я точно помню, — тряхнула волосами Стелла, — это предложила Настя. Я еще тогда подумала, что она очень заботлива.

— Спасибо, Стелла… А ведь мы с Иваном на горе нужны были Анастасии Сухаровой исключительно для того, чтобы подтвердить ее алиби. Возможно, уже тогда у Сухаровой возникла идея: поручить расследование убийства мне. Я понимаю ход ее мысли: дескать, молодая девчонка, что она сможет нарыть, попадет пальцем в небо! А еще лучше: обвинит того, кого нужно, а именно — Петра Горелова… И то, что весь день убийства Анастасия провела рядом со мной, — дополнительная гарантия того, что уж кого-кого, а ее я подозревать не стану…

— Вот именно, — злобно усмехнулась Настя. — Молодая, глупая девчонка, попала пальцем в небо… Это ты сказала, а не я!.. Кого вы тут слушаете?! – апеллировала она к Бокову с Кууттаненом. — Ведь она тут все или врет, или путает!

Кууттанен быстро проговорил несколько слов, а Боков бесстрастно перевел:

— Настя, пожалуйста, помолчите. Олеся, продолжайте.

Молодая сыщица улыбкой поблагодарила полицейского комиссара за поддержку и проговорила:

— Да, на весь день второго января Анастасия Сухарова обеспечила себе идеальное алиби. Мы с Иваном, оба, просто не можем его не подтвердить… Но что делала вторая соучастница? Что происходило в том коттедже, где мы с вами сейчас находимся?.. С утра все отправились на гору, а Евгения Горелова, как и первого января, осталась в домике одна. Вполне естественно, ведь все знали: у нее серьезно повреждена нога. Ходить она не может… Около часа дня она из дому звонит по мобильнику своему мужу Петру. Женя с ним ласкова. Она зовет его, намекая на сладкие утехи… Замечу в скобках, что ее зов имел тем больший успех, потому что прошедшей ночью Евгения отказала своему супругу в близости…

Петя на этом месте усмехнулся и грустно кивнул. А Женя с нескрываемым презрением фыркнула, глядя на Лесю:

— А ты ночью нас под дверью подслушивала! Ищейка!

Сыщица прекрасно расслышала злую реплику, но никак не отреагировала, только губы ее сжались в еще более жесткую складку.

— Петя поспешил в дом, — молвила Леся, стараясь не глядеть в сторону Жени. — Там он остался с супругой наедине. Они пообедали, при этом Евгения подсыпала ему в питье изрядную дозу снотворного. Вот откуда, на самом деле, взялась вымытая чашка в раковине. Горелова не оставила ее на столе и не поставила в посудомоечную машину, а предусмотрительно ополоснула… Затем они вдвоем отправились в постель… А когда Петя уснул, Евгения встала. И надела — обратим внимание, прямо на голое тело! — куртку, штаны и ботинки своего супруга…

Тут Леся повернулась к моему румяному другу Сане.

— Ты утверждаешь, что видел, как второго января, в день убийства, около трех часов дня из вашего домика выходил Петр Горелов?

— Да, — кивнул Саня, однако в его голосе прозвучали нотки сомнения.

— Как далеко ты в тот момент находился от коттеджа? — продолжила наседать на него юная сыщица.

— М-м, метров, может, сто… Или семьдесят пять…

— В тот момент уже было темно?

— Нет, не совсем… Но темней, чем днем… Наступали сумерки…

— По каким признакам ты узнал, что из домика выходит именно Петр Горелов?

— Н-ну… Я увидел его пуховик, желтый… И малиновую ушанку…

— Но лицо его ты видел?

— Лицо? Нет, лица я в точности не разглядел. Все-таки далеко было. К тому же я его в основном со спины видел.

— А походка — узнал ли ты ее?

Саня дернул плечами:

— Походка как походка…

— Ты уверен? Можешь сейчас определенно утверждать: человек, выходивший из вашего коттеджа второго января, — Петр Горелов?

Мой друг ответил, не задумываясь:

— Теперь точно не могу сказать.

— Но, может, то была Евгения Горелова — одетая в мужнину одежду?

— Не знаю. Может быть. Но опять же, утверждать не могу.

— Постойте, господа! — вклинился в разговор Иннокентий. — Я не понимаю, как Горелова могла выходить из чужого коттеджа? У нее ведь вывих ноги или серьезное растяжение!

— А кто вам сказал про серьезное растяжение? — усмехнулась Леся. — Она, Евгения Горелова, и сказала. Мы ведь ни рентгеновских снимков не видели, ни к врачу с ней не ходили… А Горелова, надо отдать ей должное, проявила прямо-таки нечеловеческую предусмотрительность и прозорливость: уже в тот момент, когда валун, брошенный рукой Насти, едва не пришиб Вадима, она стала симулировать. Во-первых, для того, чтобы отвести от себя подозрения. Как она может быть организатором и соучастницей покушения, если сама в нем пострадала? А скорее всего, в ее голове уже тогда зародился новый план убийства. Убийства, в котором у нее будет идеальное алиби.

— Она просто врет! — воскликнула тут Женя, обращаясь в основном к своей подруге. — Врет на пустом месте. Фантазирует, бредит!..

— Пусть себе! — снисходительно откликнулась Настя. — Все равно ни у нее, ни у горячих финских полицейских нет никаких улик, одни домыслы.

— Подтверждаю! — вдруг вскинул руку Петр Горелов. — Я подтверждаю слова Олеси.

— Подтверждаешь?! – в голосе Жени звучала брезгливость, смешанная с презрением. — Да что ты можешь подтвердить, несчастный идиот!

— Я видел! — вскричал Петр, обращаясь к Олесе. — Я не знаю, чем она меня в тот день опоила — когда я окончательно проснулся, голова у меня действительно была очень тяжелая — но в тот момент я тем не менее не спал. И видел, как она, Евгения то есть, встает с кровати и одевается — в мою одежду. И выходит из коттеджа!

— Тебе все приснилось, любовь моя, — ухмыльнулась Женя.

— Рождественские чудеса в решете творятся в Лапландии, — иронически прокомментировал Саня. — Люди спят, но видят сны… И хромые встают с одра и начинают ходить…

Леся решительно пресекла обсуждение.

— Позвольте, я расскажу о том, что происходило в тот день дальше, — молвила она, возвысив голос. Потихоньку все успокоились. — Вот как произошло убийство. Горелова, переодетая в одежду своего супруга, пришла в коттедж, где в одиночестве маялся Вадим. В гостиной она скинула куртку и брюки, и вошла к нему в комнату обнаженная. Они с Вадимом некогда были любовниками. Поэтому он отнюдь не удивился, увидев ее на пороге своей спальни абсолютно голой. Он был совсем не против возобновить некогда существовавшие между ними близкие отношения, поэтому лихо сбросил с себя одежду. Вот она, ключевая улика! Вот почему убитый Вадим лежал на незастеленной кровати весь голый! Как вы понимаете, ради Петра он не стал бы обнажаться. Он предвкушал любовное свидание с женщиной. Итак, нагая Евгения подошла вплотную к кровати — и тут Сухаров вместо любовного поцелуя получил удар в шею острым столовым ножом. Вадим скончался на месте. Из перерезанной артерии фонтаном хлынула кровь, и она испачкала убийцу. Горелова хладнокровно стерла с ножа свои отпечатки пальцев, бросила его на месте преступления и отправилась в душ. Вот почему в ванной комнате было открыто окно — чтобы пар поскорее вышел наружу, однако зеркало все-таки слегка запотело. И это увидел первым пришедший на место преступления Иван… А Горелова после душа спокойно снова надела на себя одежду мужа и вернулась в свой коттедж, где Петр продолжал спать — или делать вид, что спит…

— Богатая фантазия, — хладнокровно прокомментировала Настя.

— На грани бреда, — невозмутимо откликнулась Женя. — Или уже за гранью.

Несмотря на прозвучавшие серьезнейшие обвинения в их адрес, обе женщины держали себя спокойно, уверенно и даже вызывающе.

— Но какой же мотив?! – воскликнула тут Светка. — Зачем Гореловой было убивать Вадима?!

— Позвольте, на этот вопрос отвечу я, — наконец вступил в разговор Петя. — Дело в том, что моя супруга Евгения и Анастасия Сухарова в течение долгого времени были любовницами…

— Любовницами! — саркастически расхохоталась Женя. — Ты же знаешь, мой дорогой, один раз не считается.

— Один раз?! – воскликнул Петя. — Это вы, обе, хотели, чтоб мы с Вадимом думали, что был только случай, один-единственный… Но я все время, все последние годы, спрашивал себя: почему ты стала так холодна ко мне…

— А ты не думаешь, — язвительно молвила Женя, — что дело тут не во мне, а — в тебе? Ты слишком много бегал на сторону и растрачивал себя, Петечка, чтобы я продолжала любить тебя!

Горелов грустно усмехнулся, обвел взглядом собравшихся:

— Вы извините, господа, что мы тут прилюдно полощем грязное белье… Но беда в том, что оно имеет отношение к убийству… Я повторяю: они, эти две дамочки, наши жены, вместе уже долгие годы… Мы с Вадимом давно догадывались об этом, но как раз перед нынешней поездкой узнали обо всем точно.

— У тебя паранойя, Горелов! — презрительно воскликнула его супруга. — Ты ею и Вадима заразил!

Петр грустно усмехнулся:

— Когда частный детектив в Москве предоставил нам неопровержимые улики вашей связи… Фотографии, записи… Это уже совсем не паранойя…

— Вы следили за нами! — вскричала Женя. — Какая гадость! И теперь — теперь ты хочешь нам отомстить? Обвинив в убийстве, да?

— Да, за вами следили, — спокойно ответствовал его супруг. — И как раз накануне отъезда сюда мы откровенно обсудили с Вадимом создавшееся положение… И решили сразу после Финляндии дать вам обеим развод… Бог знает, откуда вы об этом узнали! Но вы не могли допустить развода, ведь тогда вы теряли все… И вы решили действовать… Убрать нас с Вадимом, обоих. Его — уничтожить физически, а меня — засадить в тюрьму по обвинению в убийстве друга…

— Женя плохо тебя лечила, — громко прокомментировала Настя, обращаясь к Горелову.

А я смотрел на Женю и Настю во все глаза. Я верил в то, что заявил Петр. Но если две эти женщины были любовницами, то вдобавок они являлись прекрасными актрисами. Они так вели себя все время здесь, в Финляндии, что ни я, ни, наверное, кто-то другой даже заподозрить не могли, что между ними имеются какие-то особые отношения. Ни единого любовного взгляда. Ни одного нежного прикосновения. Только дружеская поддержка и дружески-женская милая болтовня…

Так вот откуда золотые серьги с изумрудами в вещах Жени! — вдруг догадался я. Не просто в чемодане, а в потайном отделении. Сережки и карточка с надписью «моей любимой»… Украшение, которое Женя никак не могла надеть при всех на Новый год, потому что неминуемо начались бы расспросы: кто подарил? А подарила сережки любовница Настя…

А Петя продолжал:

— Сейчас все на свете меряется деньгами. И после того, как мы оба были бы устранены, Вадим — убит, а я арестован или погиб, — этим двум женщинам, обеим, досталась бы в наследство вся наша фирма. Не говоря уже о недвижимости. А это в сумме — несколько десятков миллионов долларов. Вполне достаточно, чтобы безбедно прожить до самой смерти… Вместе, вдвоем, любящей парочкой…

— Бред сумасшедшего, — спокойно прокомментировала слова супруга Женя.

Горелов, не повышая голоса, возразил:

— Это тебе хотелось представить, что я сумасшедший. Тебе и Насте. Вам обеим. Вы, обе, и делали все после убийства Вадима, чтобы вывести меня из себя, свести с ума. Вам нужно было, чтобы я покончил с собой, или признался в убийстве, или попросту исчез. Для этого ты, Женечка, пичкала меня, под видом легких успокаивающих, сильнейшим снадобьем. Для этого ты, дорогая моя, и переспала с Иваном, и шепнула ему на ушко, что ты видела, как я якобы выходил из нашего домика в день убийства… Знала ведь, что он дружит с Лесей и наверняка передаст твои слова…

Я покраснел, потому что слова Пети, скорее всего, были правдой.

— А я, дурак… — продолжал несчастный муж, по-прежнему обращаясь к супруге. В его глазах не было ни грана любви или сочувствия, одна только ненависть. — Я после убийства Вадима сначала думал, что я должен защищать тебя… Выгораживать… Я ведь действительно видел, как ты встаешь с постели, одеваешься и выходишь из коттеджа… Но я долго не мог понять, при чем тут мои вещи… Думал, что ты просто ошиблась в здешней полутьме или мне пригрезилось, примерещилось… Мне открыл глаза Саня… Он стал наезжать на меня с обвинениями в убийстве и требовал денег за свое молчание…

Я глянул на своего друга. Сашка сидел весь красный.

— Он якобы видел, как я выходил в час убийства из Вадимова коттеджа… Видел и опознал мою ушанку и пуховик… Но если меня там не было, если я лежал в постели, в полусне, значит, кто-то другой надел мои вещи… Надел — затем, чтобы подставить меня. А сделать это мог только один человек — ты, Женька… И тогда я понял вашу с Анастасией игру. И понял, что я для вас совсем ненужный свидетель… И если я останусь здесь, с вами, то, скорей всего, я обречен… Вы, обе, Женя и Настя, рано или поздно до меня доберетесь. Подставите, отравите, убьете, и в итоге спишете убийство Вадима на меня. И тогда я решил умереть. А точнее, исчезнуть. А чтобы мое исчезновение выглядело как можно более правдоподобным, чтобы вы успокоились, возликовали, и, может, стали совершать ошибки, — я и придумал эту дуэль на виду у всех… Я заранее, еще днем, пока было светло, разведал местность. Там, на горе, метра на четыре ниже дороги, на которой мы с Иваном «стрелялись», есть маленькая, два на два метра, но достаточно ровная площадка. Я днем пометил на краю дороги точку, под которой она расположена. Положил туда камень. Было очень страшно — вдруг я ошибся в расчетах? Вдруг кто-то сдвинет камень? Вдруг я промахнусь мимо площадки? Или, спрыгнув, не удержусь на ней? Но, слава богу, все обошлось. Благодаря тому, что я пометил место, я даже в тумане угодил на нее и не сломал себе конечности, и даже удержался на ногах… Потом, правда, страшно замерз, пока ждал, когда же мой противник и секунданты уедут с дороги… Когда они убрались, я, цепляясь за уступы, вылез обратно. Снегопад засыпал все следы. Я пешком дошел до поселка — кстати, получилось не очень недалеко, километров пять-шесть… Там поймал такси и уехал в Рованиеми… Жил в гостинице… У меня были с собой деньги и кредитная карточка… Я спасал свою шкуру и ждал развязки… И, как видите, дождался… Леся сама написала мне эсэмэску… И я позвонил ей…

Тут вскочила Настя.

— Кого вы слушаете?! – она обращалась к Бокову и финскому полицейскому. — Это же просто слова! Выдумка, дикая выдумка, бред! У них же нет никаких доказательств, ни одного!

— Почему? — спокойно прервала эту гневную тираду Леся. — У нас есть доказательства.

Настя усмехнулась:

— Какие же, интересно?

Леся, едва скрывая торжество, сказала Бокову:

— Переведите, пожалуйста, господину комиссару: обнаружены ли на теле убитого либо на ноже, которым совершено убийство, следы ДНК посторонних людей?

Посольский эту реплику перевел Кууттанену, и тот, дотоле практически все время молчащий, на сей раз коротко откликнулся.

Боков невозмутимо перевел:

— Да.

— Принадлежит ли эта ДНК кому-то, кто присутствует сейчас здесь?

Снова перевод, и короткий ответ финна — не нуждающийся, впрочем, уже в переводе:

— Да.

Тут напряжение достигло высшей точки, потому что Леся спросила:

— Принадлежит ли эта проба Евгении Гореловой?

И снова громом прозвучало:

— Да!

В этот момент, как я вспоминаю сейчас, я почувствовал какую-то неловкость, словно ответ Кууттанена меня жал, скреб, будто волоски за тесным воротником после парикмахерской… Однако я мгновенно забыл это ощущение, потому что последняя реплика финского полицейского сильно переменила мизансцену в гостиной.

Видимо, нервы убийц уже находились на пределе… Настя и Женя быстро переглянулись между собой. Обе вскочили с места. В руках Насти откуда-то явился длинный нож.

— Не подходить! Никому не подходить! — завизжала она. — Дорогу!

Они обе бросились к двери. Нога Жени и правда чудесным образом выздоровела. Девушка двигалась бодро, с не меньшей скоростью, чем Настя.

Хлопнула дверь, и они обе, не одеваясь, выскочили на улицу.

Мы все тоже повскакали со своих мест, а со двора через секунду проревел движок автомобиля.

Я сидел близко от двери и выскочил из коттеджа первым.

«Лендровер», в который впрыгнули преступницы, в тот момент как раз сорвался с места.

Недолго думая, я вскочил в свою «Хонду» и бросился вдогонку.

На пустых лесных дорогах вдоль необитаемых коттеджей, внедорожник слегка оторвался от меня. Я прибавил газу и вскоре почти настиг его.

Женщины наверняка видели мое авто в зеркалах заднего обзора. Их джип двигался быстро, но как-то судорожно. Казалось, они не знали, куда ехать. Впрочем, так, наверное, и было. Вскоре они зачем-то свернули на дорогу, ведущую в гору, — ту самую, по которой мы ездили с Женей в поисках своего приключения, ту самую, где состоялась наша с Петей дуэль.

«Лендровер» полез все выше и выше по снежному накату. Я несся сзади.

Вскоре я догнал беглянок и пристроился за ними вплотную. Нас разделяло не более пятидесяти метров. Я ехал настолько быстро, насколько позволяла заснеженная дорога с кучей слепых поворотов и пропастью по обочине. Я несся и волей-неволей заставлял женщин увеличивать скорость. Мне показалось, что они идут на пределе своих возможностей и еле-еле справляются с управлением на петляющей, ползущей в гору снежной трассе.

Тут я вспомнил: еще со времен дуэли на приборной панели «Лендровера», который я преследовал, валяется рация. Может, мне удастся наладить с беглянками контакт? Я вытащил из бардачка свою рацию и нажал кнопку вызова.

— Женя, Настя, пожалуйста, остановитесь! — воззвал я в микрофон.

Женщины не отвечали.

— Остановитесь, я прошу вас!

Навстречу нам пролетел, выскочив из-за слепого поворота, джип с российскими номерами. Он едва не впилился лоб в лоб в «Лендровер» и пронесся мимо меня с диким гудением. Водительница — кто там из них был на водительском кресле? — видимо, испугавшись, дернула руль. Машина потеряла управление и несколько десятков метров прошла юзом, соскальзывая все ближе к столбикам ограждения. Я сбавил ход и только молился про себя, чтобы они не свалились в пропасть. Мои молитвы были услышаны: внедорожник остановился не более чем в метре от бездны.

— Стойте! — снова выкрикнул я в рацию. — Девочки, выйдите, пожалуйста, из машины!

И снова мне никто не ответил.

Я продолжал взывать к ним:

— Прием! Прием! Ответьте мне! Пожалуйста, ответьте!

Я уже открыл дверцу и собрался выпрыгнуть из машины — непонятно, правда, зачем, — как преступницы стали сдавать назад. Видимо, они хотели, невзирая ни на что, продолжить бегство. Я захлопнул водительскую дверь и подал вперед. Я успел заблокировать их автомобиль, поставив свою «Хонду» ровно позади них. Тяжелый «Лендровер», двигаясь задним ходом, наверное, мог просто смести мою легковушку с дороги — но они вдруг остановились. И рация ожила.

— Ваня, это ты? — проговорила она голосом Жени.

— Да, это я. Прием.

— А знаешь ли ты, Ванечка, что даже среди ничтожных мужиков — ты полный и абсолютный ноль? — продолжила она. — В тебе нет ничего: ни ума, ни силы, ни интеллекта. Ты тугодум и подстилка под любую умную женщину. Тебя используют, а ты радуешься — как и все мужчины, впрочем.

Где-то далеко, у подножия горы, раздался вой полицейских сирен. С каждой секундой сирены приближались.

— Хорошо, пожалуйста, я согласен, — торопливо проговорил я в рацию, — пусть я сволочь, ноль, подстилка, только выходите, ради бога, из машины. Не делайте глупостей!

— Разумеется, на меня ты не произвел никакого впечатления, — прохрипел в ответ эфир голосом Жени. — А вот ты — ты, я думаю, будешь долго вспоминать меня. Прощай!

Я выскочил из «Хонды» — но что я мог сделать? Что?

«Лендровер» дернулся вперед. Разогнался на оставленном ему маленьком пятачке — и… колеса его зависли над пустотой… Еще секунда — и тяжелый джип сорвался в пропасть.

На этот раз, в отличие от нашей с Петей дуэли, погода и видимость были прекрасными. Часы показывали три, было еще довольно светло. И я мог хорошо видеть, как внедорожник летит вниз — величаво, медленно и даже красиво, если не думать о людях, заключенных в жестяную коробку… Он пролетел вниз, наверно, метров пятьдесят… Перелетел не замерзшую реку… Врезался капотом в скалы… Сначала я видел, как беззвучно сминается капот… Потом моих ушей достиг страшный удар… Раздался ужасающий хруст ломающегося железа… Внедорожник перевернулся на крышу, она промялась… А после он — покатился, покатился, покатится, кувыркаясь, переворачиваясь, все ниже по заснеженному склону, ударяясь о валуны, сшибая коротконогие ели, и где-то там, далеко внизу, вдруг увяз в снегах, закончив свой полет. А через секунду вдруг расцвел ослепительным красно-белым пламенем… И до меня донесся грохот взрыва…

Я стоял на краю обрыва, схватившись за голову, и не мог ни поверить в случившееся, ни до конца осознать его…

Рядом остановилась полицейская машина. Затем — вторая. Потом подъехал «Форд», и оттуда вылезли невозмутимый Кууттанен и Кирилл Боков…

…В ту ночь я напился. Мне не хотелось видеть никого — никого из наших. Я отправился в ту самую дискотеку «Хуло Поро» — «Бешеный олень», — где когда-то, давным-давно, мы были с Лесей — в ту самую ночь, когда я неожиданно переспал с Женькой.

Я сидел за столиком один и накачивался текилой. Кактусы расцветали в моей крови. Заунывные финские мелодии были как раз под стать моему настроению.

Мне было ужасно жаль погибших. И Женю, и Настю. Они обе были очень красивыми, и одну из них я почти любил. И был с ней близок. Наплевать, что она использовала меня. Наплевать, что перед смертью она не нашла ничего лучше, чем оскорбить меня. Все равно: в ту ночь мне было с ней хорошо. Она была опытной, умелой и заботливой. И плевать, что сама она при этом, наверно, ничего не чувствовала. А может, все-таки чувствовала?

Ах, бабы, бабы, глупые вы бабы!.. Вы решили перехитрить всех. Ваш дьявольский план почти удался. Вы предусмотрели все — да не все.

Странно, но мне не было жаль Вадима. Невинную, казалось бы, жертву. А вот Настю и Женю, безжалостных убийц, я жалел. Вы, девочки, прокололись. И за это поплатились. Погибли. И по моей, в том числе, вине. Зачем я гнал их по этой снежной дороге? Что меня вело? Дурацкий инстинкт охотника? Безумная логика погони? Почему я не дал им уйти? Пусть их арестовали бы финские полицаи, зато они были бы живы, сидели б сейчас по теплым камерам и писали показания… Ах, дурак я, дурак…

А когда я накачался до такой степени, что полутемное помещение дискотеки плыло перед моими глазами, меня внезапно осенило. Догадка шипом кактуса уколола изнутри мой мозг. Боже, неужели я был так наивен? И они, погибшие женщины, — тоже?

Я должен был проверить свое озарение. Но нет, не прямо сейчас. Сейчас я слишком пьян. А мне надо подготовиться. Такие вопросы не задают с кондачка. И такие дела не решают с бухты-барахты. Завтра. Я подумаю об этом завтра.

11 января

И вот наступило завтра, и послезавтра… Моя пьяная догадка не забылась. Она переросла в уверенность. Но все равно доказательств у меня не было. Мне нужно проверить свою гипотезу. Обязательно. Прямо сегодня. Другой возможности не будет.

И еще одну вещь я должен совершить в Лапландии. Или, по крайней мере, попытаться совершить. И на все про все у меня оставался один день — сегодняшний, он же последний.

Назавтра, двенадцатого, мы уезжаем. Старт назначили на четыре утра. Путь перед нами лежал долгий. За первый день мы должны были пролистнуть с севера на юг всю Финляндию, от Заполярья до Хельсинки, сделав больше тысячи километров. На следующий день, после ночевки, предстояло проехать еще тысячу с лишним кэмэ до Москвы.

Мы собрались ехать вчетвером на моей машине: Саня со Светой, я и Леся. На другой отбывали Кен с Валентиной и Стелла. На этот раз мы решили ехать не вместе, караванчиком, как добирались сюда, а разделиться. Они поедут сами по себе, мы — сами по себе. Мы приняли такое решение, не сговариваясь, практически единогласно. Возможно, потому, что смертельно устали друг от друга, от следствия и подозрений. К тому же я считал, что «Хонда», управляемая мной и Саней, побежит значительно быстрее, чем «Авенсис-универсал», которым будут рулить Иннокентий и девушки.

Бедный Петя оставался в Лапландии. Ему предстояло организовать транспортировку на родину тел погибших. Несчастный мужик, ему не позавидуешь. Он должен был вернуться в Москву в компании трех цинковых гробов.

Я видел его, издалека и мельком, когда он съезжал из «вдовьего домика» в одну из находящихся в поселке гостиниц. За ним пришло такси, он пошвырял свои вещи в багажник и отчалил, сгорбленный и несчастный. Выглядел он ужасно.

А я с самого утра начал претворять в жизнь план, который родился у меня, когда я в одиночку накачивался текилой. Кто сказал, что алкоголь затуманивает мозги? Сейчас, на трезвую голову, моя задумка все равно казалась стройной и красивой.

Итак, с самого утра я подошел к Лесе и пригласил ее на отвальную в лучший ресторан городка под названием «Стейк-хаус»:

— Я заказал столик. На двоих. Надо нам напоследок попробовать настоящий бифштекс из оленины, как ты думаешь?

Наверно, мой взгляд говорил другое: «Нам наконец надо побыть вдвоем и довести наши отношения до логической точки». Последний каникулярный вечер, как никакой другой, годился для всякого рода безумств. Мне кажется, девушка тоже понимала это. Она похлопала своими длиннющими ресницами и улыбнулась безо всякого жеманства.

— Хорошо. Я буду рада.

— Я заеду за тобой в семь.

Потом я пошел напоследок покататься с горы, изо всех сил стараясь выбросить из головы происшедшую здесь жуткую историю и три смерти. Получалось плохо. В голове у меня то и дело всплывали образы девушек: Насти и (конечно, чаще) Жени. Я понимал, что они подлючки, сволочи, хладнокровные убийцы, — но все равно жалел их. Не я ли — в том числе — стал причиной их гибели? Мог я сделать что-то, чтобы спасти их? Я все спрашивал себя, и мне ничего не оставалось делать, как ответить: да, они могли бы остаться живы. Пусть в тюрьме. Пусть бы их судили. И заперли на многие-многие годы. Но зато они бы — жили. Если б я, в числе других, не травил их, как зайцев. Если б тогда не вскочил в машину и не бросился за ними в погоню.

От этих мыслей становилось еще поганей.

Еще не стемнело, когда я свинтил с горы и занялся упаковкой вещей. Всякого рода наведение порядка, уборка, сортировка всегда успокаивали меня и отгоняли тяжелые мысли. К тому же Саня мне помогал и даже пытался веселить.

Если кто-то думает, что собрать машину к дальнему пробегу легко, то он жестоко ошибается. Работенка оказалась та еще: втиснуть в жестяную коробку вещи на четверых, разместить на крыше четыре сноуборда и две пары беговых лыж. А под конец упаковки Леся со Светкой, наши хозяйственные спутницы, притащили три пакета с бортпитанием в дорогу.

Хлопоты и вправду меня успокоили. Я и не заметил, как пролетело время. Оставалось только быстренько сделать эту запись — а дневник для меня стал уже чем-то вроде наркотика, я не мог обходиться без него, без каждодневных заметок, — потом принять душ и мчаться на свидание с Лесей. Как-то все пройдет? Чем закончится этот вечер? Удастся ли мне выполнить обе задачи, которые я перед самим собой поставил?

12 января

Эти строки я пишу поздно ночью, более чем в тысяче километров от наших лапландских домиков. Первый день путешествия по маршруту лесные избушки — Киттиля — Рованиеми — Оулу — Хельсинки прошел без происшествий. Я даже не устал, несмотря на то что пробудились мы в три ночи и провели восемнадцать часов в машине.

Вскоре после Рованиеми с земли исчез снежный покров. А здесь, в пригороде Хельсинки, и вовсе зеленеет плющ и заячья капуста. И температура плюс пять.

Мы остановились в СПА-отеле в городке Порво, в котором после революции любили гостить уцелевшие осколки нашей царской династии. Прекрасные интерьеры, модно и уютно отделанный СПА. Вот только цены (сто девяносто евро за двухместный номер) слегка напрягают… Саня уже храпит, а у меня сна ни в одном глазу, и мысли неудержимо возвращаются к событиям вчерашнего дня. К тому, что произошло после того, как я по заснеженной дорожке подкатил к Лесиному коттеджу…

…Итак, на «Хонде», экипированной к поездке, тяжело груженной, с досками и лыжами на крыше, ровно в семь я подрулил к Лесиному коттеджу.

Девушка выпорхнула в распахнутой дубленке. Одета она была так же, как тогда, когда отправлялась на свидание с Боковым. Однако сегодня надела даже не сапоги, но туфли на каблучках. Второй раз за время нашего знакомства я видел ее коленки. В чулочках ее ножки выглядели что надо. Я почувствовал приятную истому и скрестил пальцы на удачу.

Я правильно сделал, что столик в «Стейк-хаусе» заказал заранее, потому что свободных мест в ресторане не оказалось. У входа стояли три машины, все с российскими номерами, и весьма понтовые: «Рейнджровер», «Лендкрузер» и «Вольво ХС90». Ну, мою «Хонду» тоже не в Тольятти делали, посему я с чувством собственного достоинства припарковался рядом.

Когда мы подъехали, я намеренно задержался в машине и предложил Лесе:

— А давай здесь, в ресторане, поиграем? Или всех разыграем?

— Ка-ак? — пропела она. Настроение у нее было хорошим.

— Как у тебя с английским?

— I speak English quite well. — Произношение у нее было вполне шарман.

— Ну, так давай изобразим иностранцев. Не хочется иметь ничего общего с нашими туристами.

— Что ж, давай. Кем мы будем? Индусами? Эфиопами?

— Да не очень мы косим на эфиопов. Давай заделаемся, ну, например, бельгийцами. Или голландцами.

— О’кейчик. Надеюсь, голландского здесь никто не знает.

На самом деле, главная причина, почему я предложил девушке игру, заключалась в том, что человек, говорящий на неродном языке, невольно становится правдивее. Откровеннее. Не раз по себе замечал. А я как раз и хотел, чтобы Леся передо мной раскрылась.

Нас усадили за столик на двоих. Рядом гуляла шумная русская компания. Официант, молодой парень, держался с достоинством, однако вежливо и предупредительно. И с ним, и между собой мы говорили только по-английски. Ее язык оказался неплох, пожалуй, даже лучше моего. Но, главное, друг дружку мы понимали.

Я немедленно попросил у официанта, чтобы тот принес девушке крепкий коктейль. Себе я заказал пива: как-никак, я за рулем, а назавтра в четыре утра стартует наш автопробег. Нам оставалось каких-то восемь часов. Чтобы совершить намеченное, у меня имелся последний шанс, и мне кажется, Леся это хорошо понимала — иначе не пошла бы со мной в ресторан. Вот только вряд ли она догадывалась о другой моей цели.

Мы заказали по бифштексу из оленины средней прожарки, под смородиново-хвойным соусом. В нашем «тэйбл-токе» мы говорили о чем угодно, только не о трагических событиях последних дней. Я рассказывал ей анекдоты и смешные истории из своей студенческой, походной и офисной жизни. Юная юристка охотно смеялась. Официант подносил ей все новые разноцветные напитки. Я успел шепнуть ему, чтобы как только у нее кончался коктейль, он приносил ей новый. Парень, по-моему, проникся моим планом подпоить спутницу: да здравствует мужская солидарность! Впрочем, для него она имела вполне материальное выражение в сумме будущих чаевых.

Бифштекс из оленины оказался изумительно вкусным, очень нежным, и пикантно сочетался с соусом. Я наблюдал, как постепенно пьянеет от питья, еды и роскоши ресторана Леся. Черты ее лица, обычно строго-сосредоточенные, расслаблялись. Взгляд соловел.

Мне хотелось спросить ее, как прошло свидание с Боковым? Сюда он ее водил или куда попроще? Где закончилось это рандеву — не у него ли в номере? Или, может, они встретились как коллеги, типа, по делу — надо ж им было сговориться, чтобы изобличить Настю и Женю? Но я не сомневался, что, стоит мне спросить напрямик, она, во-первых, ответит: а откуда я знаю, что они встречались? И мне придется признаваться, что я за ней следил. Во-вторых, она, конечно же, скажет, что с дипломатом у нее была чисто деловая встреча. Хотя на деловые свидания редко ходят после семи и выряжаются так, как она.

Ревность провоцировала мою страсть и придавала мне вдохновения. Я глядел на Лесю почти влюбленным взглядом. Усилием воли отводил взор, ежеминутно готовый нырнуть в ее роскошное декольте, и задерживался на ее зеленых глазах в обрамлении длинных и пушистых ресниц.

Но под конец ужина разговор все равно свернул к трагическим событиям последних дней.

— А знаешь, когда я догадалась, что убийцы — те две тетки? — хвастливо проговорила Леся.

Язычок у нее слегка заплетался. Вели беседу мы по-прежнему по-английски. Словарный запас у нее был будь здоров, правда, в грамматике она слегка плавала.

— Когда?

— В ту ночь, когда мы с тобой полярное сияние видели. Ты мне очень много пищи для размышления дал. Я не могла уснуть, ворочалась и все думала, думала… И знаешь, что послужило отправной точкой?

— Ну, и?..

— Твой рассказ о том, как ты подслушал разговор Жени и Насти. О том, что вроде Петя — психически больной и они боятся, как бы у него не было обострения… Ты знаешь — я ведь аналогичную беседу слышала!

— Ту же самую? — нахмурился я.

— Нет, говорю тебе: аналогичную! Не ту самую, а другую! Это было тридцать первого декабря, утром! А беседовали те две особы о том же: как Женя якобы переживает за психическое здоровье своего супруга в связи со сменой климата и обстановки. И когда я узнала, что ты, в другой раз, слышал то же самое, я подумала: есть в этих разговорах что-то нарочитое. Будто их специально вели в расчете на чужие уши. Словно очень уж стремились представить Петра Горелова психом…

Официант принес на десерт морошку под взбитыми сливками, а в качестве дижестива — сладкий клюквенный ликер.

А Леся и без дижестива разболталась:

— Я все время сбрасывала со счетов и Настю Сухарову, и твою Горелову. В самом деле: Женя от первого покушения пострадала. А Настя в день убийства все время у нас с тобой на глазах была. Плюс, Горелова еле ходила — как она могла доковылять до вашего коттеджа и вернуться, пока ее супруг предается сиесте?.. А потом я сказала себе: Олеся Максимовна, мысли смелее! Как нас профессор Никаноров учил. Постарайся выйти за рамки возможного и даже за границы здравого смысла. И я спросила себя: а почему нет? И тогда меня осенило: ведь эти тетки друг с другом в заговоре, заодно!..

Подошел официант, и я заказал у него двойной эспрессо для себя и ирландский кофе для Леси. Парень понимающе улыбнулся и незаметно подмигнул мне. Я готов был поклясться, что он вольет в ее «айриш» двойную дозу виски. Еще раз да здравствует мужская взаимопомощь! Хорошие чаевые он заслужил.

А девушка упоенно продолжала свое повествование:

— Если допустить, что Настя и Женя в сговоре, все — абсолютно все! — детали вставали на свои места. Пазл собирался полностью, без остатка. Появилось объяснение многим фактам. И почему Евгении подарили роскошные серьги, а она их не надела на новогоднюю вечеринку. И почему Вадим лежал на кровати весь голый. И почему Саня видел в день убийства человека, наряженного в Петины вещи… И чашка в раковине, и открытая форточка в ванной, и запотевшее зеркало… Все срослось!

Леся остановилась, явно ожидая комментария с моей стороны.

— Молодец, Леська, ты просто гений, — сказал я почти на сто процентов искренне. — Из тебя вырастет блестящий сыщик. Точнее, уже вырос.

Девушка на глазах расцвела. Женщины век от века не меняются. Как и столетия назад, они по-прежнему падки на комплименты. Только сейчас они все чаще требуют, чтобы их хвалили не за то, как они выглядят, одеваются и готовят еду. Нынче приходится воспевать их деловые качества.

Сыщица доверчиво отхлебнула кофе и пробормотала по-русски: «Горячий, зараза!..» Девушка плыла. Взор с трудом фокусировался на одной точке. Однако она торопилась досказать историю своих интеллектуальных поисков до конца. Она явно была горда собой.

— История с самоубийством Пети тоже была какая-то т-темная, — Леся окончательно перешла на русский. — Г-главное, что никак не могли найти его тело. Я понимаю: глубокий снег, полтора метра, и речка не замерзла, но все равно — почему нет трупа? М-может, подумала я, он элементарно сбежал? И когда я взяла и просто-напросто сбросила на его телефон эсэмэску: мол, я знаю, кто на самом деле убийцы, поэтому очень прошу вас вернуться и жду в вашем коттедже завтра в два часа дня… И Петр мне позвонил! Представляешь, Ванечка, поверил, доверился и позвонил!..

Я не стал колоться, что слышал тот ее разговор — как раз когда она намылилась на свиданку с Боковым. И про Бокова тоже решил не спрашивать, хотя язык по-прежнему чесался, а девушка сейчас как раз была в том состоянии, что могла сказать правду.

Я попросил счет и оставил парню-официанту чаевые, которые, видимо, превзошли его самые смелые ожидания. Думаю, после таких чаевых он все-таки безошибочно опознал в нас русских. Никакие бельгийцы с голландцами червонец евриков прислуге не подарят. Парень кланялся нам, проводил до двери и приглашал захаживать почаще.

Когда мы выходили из ресторана, Леся покачнулась, и мне пришлось поддержать ее за талию. Дружеская поддержка кончилась страстным объятием и поцелуем. У меня тоже голова кружилась: от хорошей еды, от близости Леси и от того, что она была пьяна.

Я помог ей сесть в машину, завел мотор, и мы стали целоваться. На миг у меня возникло ощущение дежавю. Так же бурно мы целовались в той же самой машине с Женей.

Эх, Женя, Женя… Умом я все понимал: она меня ничуточки не любила и просто использовала. И вряд ли даже получала хоть какое-то удовольствие от поцелуев со мной. И наверняка имитировала страсть и оргазм — но… Забыть я ее все равно не мог. Ее помнили мои губы, руки, тело. И даже сердце.

Я попытался выкинуть погибшую из головы и сосредоточиться на Лесе — на ее более молодом, красивом и упругом теле. Мне это удалось. Поцелуи становились все неистовей. Аромат духов туманил мозг. Мои руки мяли ее тело. Дышать она стала прерывисто.

С улицы раздались пьяные возгласы и ржание. Я глянул одним глазом: компания русских вывалилась из ресторана и с гиканьем рассаживалась по машинам. Леся с силой оттолкнула меня. Я вернулся на свое кресло.

— Нечего здесь стоять… — прошептала она.

Мы сорвались с места и вихрем пролетели городок. Моя правая рука лежала на Лесиной коленке и пробиралась выше, под платье. Она хрипло смеялась:

— Крепче за баранку держись, шофер! — и пыталась, но не слишком настойчиво, избавиться от моей ладони.

Вскорости мы прибыли в наш медвежий угол: пустые заснеженные улицы среди дремучего леса, кое-где разбросаны коттеджи, нигде ни огонька.

Я заранее, еще днем, подготовился к вечеру.

Необитаемые коттеджи никто не охранял. Правда, сами дома, конечно, запирались, и мне не хотелось уподобляться отечественным бомжам, что лазят зимой по пустующим дачам. Да и полиция здесь, наверно, работает получше наших сельских участковых… Поэтому днем я наметил стоящий близ одного из коттеджей чум. Чум находился на расстоянии метров пятисот-семисот от наших домиков. Он был не заперт, им никто не пользовался по меньшей мере месяц. Днем я протоптал к нему тропинку в снегу.

Я лихо осадил «Хонду», выскочил из машины, распахнул пассажирскую дверцу и подхватил Лесю на руки. Она хохотала:

— Куда ты меня тащишь!.. Осторожней!.. Надорвешься!.. Я потеряю туфельки!..

Она была легка, почти невесома. По пути я даже ухитрился поцеловать ее:

— Ах ты, моя Золушка!

Призрак Жени наконец-то покинул меня.

В неотапливаемом чуме, конечно, было холодно. Зато на широких полатях, тянущихся полукругом вдоль стен, навалом лежали оленьи шкуры. В центре возвышался очаг. Днем я натаскал туда дров и приготовил жидкость для растопки.

Я бережно уложил Лесю на шкуры и бросил спичку в очаг.

— Раз-два-три, елочка, гори!

Огонь взметнулся чуть не до потолка. Пламя озарило раскрасневшееся лицо моей подруги. Затрещали дрова, и синий дым полетел к отверстию в центре крыши. Я опустился на полати рядом с Лесей и обнял ее. Потом мы залезли под шкуры, мягкие и сексуальные, и принялись исступленно целоваться. Довольно быстро, благодаря очагу, шкурам и страсти, нам стало жарко. Я принялся бережно, не спеша раздевать подругу…

…Потом мы лежали, голенькие, обнявшись, укрытые оленьим мехом. Отсветы костра плясали на Лесином лице. Она прошептала:

— Боже мой, как же прекрасно! Шкуры такие мяконькие-мяконькие, и огонь рядом!.. И совсем не холодно…

А я, честно говоря, не испытывал ничего, кроме законной гордости собой. Я все-таки добился своего. Практически впрыгнул в последний вагон. Нет, я, конечно, восхищался Лесиным телом: упругое, пропорциональное, молодое. И, безусловно, постарался сделать все, чтобы ей понравилось. И, похоже, преуспел. Ее последний, такой ненаигранный крик… Ее зубки, впившиеся мне в плечо… Я обнимал ее, и мне хотелось продолжить, и воспоминания о Жене совершенно выветрились из моей души и тела. Но все равно я должен был выяснить истину.

Момент благоприятствовал. Леся совершенно размякла. Она рисовала пальчиком узоры на моем плече. И тут я задал ей главный вопрос. Я надеялся, что сейчас, когда мы так близки, она не соврет мне.

— Скажи… — Разговор начистоту с трудом давался мне. — В тот последний день… Когда они обе погибли… Когда при всех Кууттанен сказал, что на теле Вадима нашли следы Жениных ДНК… Что он сказал на самом деле?

Леся промурлыкала:

— Это для тебя важно? — и этим почти призналась, почти выдала себя.

Я ответил твердо:

— Для меня — да. Очень.

Она рассмеялась:

— Ах, ну, конечно! У тебя ведь с убийцей были свои, особые отношения.

Я отстранился от нее и холодно пожал плечами.

— Да, были. Ну и что? А у тебя были с Боковым.

— С ке-ем? — она расхохоталась. — С Боковым? Ты невозможен. У меня с ним был деловой, слышишь, чисто деловой контакт.

— Ну да, — горько сказал я, — вы с ним уславливались, как вывести на чистую воду Женю и Настю. Интересно, Кууттанен тоже был с вами в сговоре?

Она отодвинулась от меня и уселась на полатях, завернувшись в оленью шкуру. От нашей близости не осталось и следа. Не напрасно ли я затеял этот разговор? Но отыграть назад уже нельзя. Сказавши «а», я обязан продолжать — и докопаться до истины.

— С нами в сговоре? В каком еще сговоре? — прикинулась девушка невинной овечкой.

Я схватил ее за запястья. Получилось довольно грубо и, наверно, больно. Я пристально смотрел ей прямо в глаза.

— Кууттанен ничего не говорил про то, что на трупе Вадима обнаружили ДНК Жени, так?

— Пусти, больно! — Леся рывком высвободила руки. На глазах у нее навернулись слезы.

— Не говорил ведь, да? — настаивал я. — Это вы с Боковым придумали? Это он так эффектно его слова с финского перевел, да?

— Ну да, да, да! — выкрикнула прямо мне в лицо Леся. — И что теперь?

И хотя я был подготовлен к этому ответу, хоть давно догадался, что Леся с Боковым обманули девушек, взяли на понт, меня будто опалило жаром костра — изнутри. Я почувствовал стыд и боль.

Моя позавчерашняя догадка оказалась правильной. Я не зря накачивался текилой. Порой кактусовая водка приносит неожиданно точные озарения. Но я не испытывал ни малейшей радости, что не ошибся.

Леся с Кириллом Боковым просто купили бедных женщин. Они спровоцировали их. Я так и думал. Ни о каких следах ДНК Гореловой на трупе финский полицейский не упоминал. Боков просто так перевел. Чтобы преступницы выдали себя и легче было их изобличить.

Дикая злоба охватила меня. Гнев душил. Сейчас я ненавидел Лесю. Я просто не мог найти слов.

— Ах вы, сволочи!.. – наконец ожесточенно воскликнул я.

— Что-о? — Леся вскочила на ноги. — Мы — сволочи? Что ты сказал, я правильно расслышала?

Нагая, в полумраке чума, освещенная красноватыми отблесками костра, она сейчас была очень красивой. Бросить бы этот разговор, перевести его в шутку, схватить ее и снова утащить под шкуры!.. Но я не мог остановиться, хотя чувствовал, что с каждым моим следующим словом Леся все отдаляется и отдаляется от меня.

— Ты все расслышала правильно, — кивнул я, стараясь успокоиться. На губах и на языке словно выступила горечь. — Наверно, ты станешь хорошим сыщиком, — саркастически добавил я. — Во всяком случае, ментовские методы — провоцировать и брать на понт — ты усвоила очень хорошо. Поздравляю.

Леся не нашлась, что ответить, и принялась в ярости одеваться. Расправила и натянула чулки. Лицо ее было гордым, злым и упрямым.

— Мы изобличили преступниц, — жестко бросила она.

— Вы убили двух молодых женщин, — отвечал я не менее жестко. — Если б не вы, они были б живы.

И все равно, наверно, еще не поздно было броситься к ней, извиниться, обратить все в шутку, начать заново раздевать… Но я уже не хотел этого.

Девушка застегнула лифчик и потянулась к платью, валявшемуся на полу.

— Они были б живы, если б не ты! — выплюнула она, щурясь на меня. — Ты загнал их в пропасть, словно диких животных!

Вы подумайте только! Она — обвиняла меня!

Уже практически не владея собой, я выкрикнул:

— Ты — ментовская продажная сука!

— Что?!

Глаза Леси округлились. Она подскочила ко мне — полуодетая, яростная. И с налета влепила мне сильнейшую оплеуху — так, что в голове зазвенело. Потом отпрянула, натянула трясущимися руками платье, набросила на плечи дубленку — и босиком, по снегу, в одних чулках бросилась вон.

Я должен был ее остановить. Мне надо было ее остановить. Даже тогда, когда она в сердцах выбежала из чума, еще не поздно было ее не потерять. Но я сидел, словно пригвожденный, на месте, и не мог, и не желал пошевелиться…

…А сегодня за весь день, за весь такой длинный день, длящийся с трех утра, за тысячу километров пути, что мы провели бок о бок в железной коробке, мы с ней не сказали друг другу ни слова…

14 января

…Позади осталась граница, и сразу же начались ухабы, ямы, дрянная разметка, потоки грязной жижи из-под колес встречных машин. На российской дороге не расслабишься, здесь вам не место, чтобы предаваться рефлексиям, нужна полная концентрация, верный глаз и еще — удача…

Питерский КАД (кольцевую автомобильную дорогу) мы миновали в восемь вечера и вышли на финишную прямую до столицы. От Северной Пальмиры мы гнали резво. Очень хотелось наконец оказаться дома.

Мы даже не останавливались, чтобы перекусить. Тягали чипсы и разные прочие снэки из коробок. Пили на ходу кофе из термосов. Порой тормозили на заправках, чтобы долить в бачок омыватель лобового стекла и, напротив, вылить из себя излишки жидкости.

Моя «хондочка», такая чистенькая на дорогах страны Суоми, теперь снова покрылась заскорузлым коричневым слоем. Заправки, где мы временами по цивилизованной привычке останавливались, когда подпирало, и которые казались мне столь элегантными и удобными по пути туда, теперь, в сравнении с финскими, представлялись убогими. Особенно меня поразила одна — кажется, уже в Московской губернии. На туалете красовалась надпись: «Ключи выдаются только при заправке а/мобиля». Ей вторил листок на кофейном аппарате: «Не работает». На закусочной красовалось лапидарное: «Закрыто». Нам даже пришлось влить в «Хонду» пару литров дрянного бензина — лишь бы получить право воспользоваться сомнительными удобствами.

Я обращал повышенное внимание на мелочи и несуразности, окружавшие нас, потому что мне совсем не хотелось ни думать о нас с Лесей, ни налаживать с ней отношения. Друг с другом мы по-прежнему не разговаривали.

Практически каждая деревня или городок, спящие тяжелым зимним сном, встречали нас гаишниками с радарами. Бравым ментам было не до сна. Им наплевать: час ночи, три, а может, пять утра. У них шел чес. Шутка ли: ты превысил скорость на тридцать километров (обычное на трассе дело!) — а он за это положил себе в карман триста, а то и пятьсот рубликов. Хорошая надбавка к денежному довольствию, особенно для Новгородчины или Тверской земли.

Словом, нас, по-буржуазному расслабившихся, родина встречала жестко.

Для объективности картины мне следовало написать что-нибудь вроде: «Зато какие в России люди душевные!» или: «Зато девчонки у нас красивые!» Хотя особой душевности и красоты с трассы Питер — Москва не разглядишь.

Хотя вот эпизод: стоит, к примеру, где-то в деревеньке Литвиново на обочине девушка — по виду и по одеже явно плечевая. Три часа ночи. По встречной полосе, в противоположную сторону, следует фура. Вдруг дальнобойщик притормаживает и — через две сплошные, перегородив нам движение, — разворачивается и лихо подруливает к своей крале. Она радостно бежит к шоферской кабине. Знакомые, видать. Или, может, он любовь старую встретил… Ради такого случая можно и пофорсить. И наплевать на колоссальный штраф за пересечение двойной сплошной. Любовь, братцы, любовь!.. Всюду — она, и наплевать ей на деньги! И на законы, и на окружающих!..

…Мы менялись с Саней примерно через каждые три часа.

Когда я сидел за рулем, он спал сзади, уложив голову на колени своей Светки. Они, кажется, снова помирились, и она выкинула из головы своего «швейцара».

А когда я был свободен от рулежки, то отдыхал, разложив на полную переднее пассажирское сиденье. Почему-то всякий раз при этом я вспоминал погибшую Женьку. Леся сидела сзади, как мышка: дремала или безучастно смотрела в окно.

Если мы с ней и общались, то безлично и безразлично: «Где у нас тут кофе?..» Или «Сахар еще остался?» Не хотелось заново выяснять отношения. И без того хватало забот.

Например — успеть въехать в столицу до того, как начнутся утренние пробки на Ленинградке. Ради этого мы гнали всю ночь. Сто двадцать кэмэ по трассе, восемьдесят — в населенных пунктах. И максимум внимания — чтобы не пропустить на обочине очередной запрещающий знак или пьяного селянина, готового вывалиться на проезжую часть.

Нам удалось проскочить до пробок. Хоть что-то в этой поездке получилось так, как я планировал заранее!

Мы пронеслись по самому центру, мимо Госдумы и Кремля, и оказались на Кленовом бульваре, где жили девочки, уже в половине седьмого утра. Москва грозно просыпалась, покуда вполнакала демонстрируя свою деловую мощь. К Центру потянулись грузовики, «Газели» и легковушки. Спешили к метро угрюмые пешеходы. Новогодние праздники кончились, начиналась рутина, будни.

Мы с Лесей вышли из «Хонды» первыми, Саня со Светкой оставались в машине, на заднем сиденье. Я видел: им хотелось побыть наедине, попрощаться. Все их ссоры и недомолвки остались позади, и они не хотели отрываться друг от дружки. Я им завидовал.

Я помог моей девушке (полно, да моя ли она теперь?) затащить в лифт ее лыжи, сноуборд и чемодан.

Я был обалдевший от дороги, от непрерывной восемнадцатичасовой езды. В ушах шумело. Голова была пустой, как котел.

Как-то неправильно кончалось наше путешествие. Я не знал, как было бы правильно, но явно не так, как сейчас.

В лифте я озвучил свои мысли:

— Как-то неправильно все…

Лифт остановился, лязгнули двери. Я вытащил Лесины пожитки, прислонил лыжи и сноуборд к стене подъезда.

Девушка перевела мою реплику на свой лад:

— Ты же сам все испортил… Причем дважды.

Мне ничего не оставалось делать, как согласиться, покаянно кивнуть головой. И тут вдруг я понял, как она мне дорога и как я привык к ней: к ее высокому лбу, упрямому повороту головы, глубоким глазам, мохнатым ресницам… Боже мой, Леся! Мне будет тебя не хватать! Я не хочу с тобой расставаться!

И, понимая, что это моя последняя попытка и последняя возможность, я воскликнул:

— Леся, стой!.. Подожди. Выслушай меня. Ты прости меня — за все. За все обиды, что я тебе причинил, и за поганые слова, что тебе сказал… Я готов на все — только не будем расставаться! Я не хочу тебя терять!

Леся спрятала глаза, но я видел, чувствовал, что мои слова ей пришлись по сердцу.

Однако она ничего не ответила, отомкнула дверь квартиры, втащила внутрь чемодан, вернулась за лыжами и доской.

Я стоял как истукан и ждал.

Наконец она промолвила — довольно равнодушно. Пожалуй, даже равнодушней, чем следовало, чтобы я поверил, что она действительно равнодушна:

— Мой телефон ты знаешь…

И исчезла за дверями своей квартиры.

Декабрь 2007 — январь 2008.

Москва — Порво — Хельсинки — Оулу —

Рованиеми — Леви — Санкт-Петербург — Москва

Авторы благодарят С. Возного за ценные советы.

Примечания

1

Личные данные (англ.).

2

Product placement (англ.) — размещение скрытой рекламы в художественных произведениях: книгах, фильмах и т. п.

3

Круглые сутки (англ.).

4

Ungoogleable — один из новейших английских неологизмов. Означает человека, о котором нельзя найти информацию в Интернете.

5

Время встречи (англ.).

6

Гип — главный инженер проекта.

7

Вызовы судьбы (англ.).

8

Соседка по квартире (англ.).

9

Wi-Fi — беспроводное подключение к Интернету.

10

Тестить (современный слэнг) — с ударением на первом слоге, то же, что «тестировать», «испытывать», «проверять», «исследовать», «узнавать новое».

11

«Балаклава» — род шарфа, сшитого в виде трубы из непродуваемой ткани; прикрывает от ветра, в случае необходимости, не только горло, но и подбородок, нос, щеки.

12

Билет в оба конца: означает, что девушка собирается спуститься вниз на той же гондоле, а не на лыжах или сноуборде.

13

«Ни одного промышленного предприятия в радиусе 100 километров!»

14

«Вы находитесь здесь» (англ.).

15

«Опасный спуск» (англ.).

16

Кто знает, кто знает… (англ.)

17

Пожалуйста, одну затяжку (англ.).

18

То есть обработать с помощью программы Adobe Photo.

19

Это все (англ.).

20

Ратрак — род бульдозера для расчистки горнолыжных трасс.

21

Совершенно верно (англ.).

22

Подмосковные горнолыжные курорты.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Ревность волхвов

Предисловие

1 декабря 2000… года

10 декабря

11 декабря

27 декабря

28 декабря

29 декабря

30 декабря

31 декабря 200… года

1 января 200… года

2 января

3 января

4 января

5 января

6 января

7 января

8 января

9 января

10 января

11 января

12 января

14 января

Примечания