Михаил Арцыбашев

Эмигрантская вобла

1

Приснилось мне, что я присутствую на заседании историческаго общества, в тридцать втором столетии. Один за другим выходят на кафедру докладчики, почему то все, как один, похожие на каких то серых, безконечных ленточных глистов, и говорят о русской эмиграции эпохи великой октябрьской революции.

Но, как всегда во сне, все это очень смутно, призрачно и странно. Я делаю неимоверныя усилия, чтобы разобрать, в чем дело, но речи ораторов звучат глухо, как сквозь подушку, временами переходя в какое то тягучее, сплошное бормотание. Только иногда до меня долетают отдельныя слова и фразы, но и в них нет ровно никакого смысла…

И вот, слышу я: — Вопреки установившемуся представлению о миллионах беженцев, хлынувших в Европу от ужасов большевицкаго террора, эмиграция была очень немногочисленна… С полной несомненностью удалось установить лишь пребывание в Париже известнаго русскаго изследователя проливов… профессора Милюкова… Имеются слабые намеки на существование в Праге эсеровской колонии… Что же касается г — жи Кусковой, то личность эту следует считать легендарной, ибо в противном случае пришлось бы признать возможность ея одновременнаго пребывания во всех центрах Европы…

— Что за вздор! хочу крикнуть я, но губы мои не издают ни единаго звука, а безконечный серый глист тянется дальше.

— Главную массу русской эмиграции составляли учащаяся молодежь и дети… Молодежь осела, главным образом, в Чехословакии, очевидно, бывшей в ту эпоху разсадником мирового просвещения, а дети, брошенныя на произвол судьбы родителями беженцами, повсеместно ютились под елками, специально для этой цели насаждаемыми многочисленными благотворительными обществами… Кое какия данныя заставляют думать, что в дремучих лесах восточной Польши и в пустынях северной Африки бродили какия то одичалыя банды, повидимому русскаго происхождения, но об этом любопытном явлении в жизни культурнаго ХХ столетия не удалось получить более точных сведений… В Англии, Америке и других странах света русская эмиграция вовсе не наблюдалась…

— Позвольте! снова и с тем же успехом пытаюсь я прервать докладчика, но голос продолжает с тягучей настойчивостью:

— Необходимо отметить чрезвычайно высокий культурный уровень русской эмиграции: она сплошь состояла из журналистов, студентов высших учебных заведений и генералов… Этим об'ясняется, что все свои силы эмиграция отдавала исключительно сбережению культурных ценностей, занимаясь науками, искусствами и историей… Гуманное европейское общество приняло несчастных изгнанников с такой теплотой, что они чувствовали себя на чужбине прекрасно и даже вовсе не помышляли о возвращении на родину…

— Это уже! слишком громко сказал я и, как подобает в таких случаях, проснулся.

2

Все это, конечно, вздор и даже слишком вздор. Но право же, когда-нибудь, изучая из'еденные временем и мышами комплекты русских газет, будущие историки будут иметь полное основание придти к таким нелепым выводам.

Мы знаем, что за границей около двух миллионов русских. Это — население весьма недурного государства, в современном прибалтийском стиле, и эта многоголовая человеческая масса чрезвычайно разнообразна. В ней есть все, от высококвалифицированных представителей высшей культуры до первобытных детей природы.

Казалось бы, вся эта масса людей, оторванных от родной почвы, превратившихся в какое то цыганствующее племя, должна была бы жить одной общей мечтой.

Кто бы ни был русский эмигрант — писатель, ученый, студент, генерал, спекулянт или рабочий — он должен понимать, что без родины он прежде всего не человек.

Как бы ни относились к нам культурные народы Европы, мы для них всегда останемся надоедливым, тяжелым бременем.

В милой Чехословакии нас привечают, как раззорившихся родственников; кое где нас терпят, как незванных гостей; в иных странах к нам относятся определенно враждебно, уродуя нашу жизнь всяческими ограничительными мерами.

И мы, граждане великой страны, еще недавно влиявшей на судьбы мира, мы, с гордостью произносившие слово Россия, вынуждены молча сносить все — и ласку милых родственников, и снисходительное презрение чужих, холодных людей и унизительное издевательство торжествующих мстителей за прошлое.

Казалось бы, при таких условиях, вся эмигрантская масса должна находиться в состоянии постояннаго кипения, одухотворенная одним стремлением: возстановить могущество своей родины и тогда достойно отплатить и за ласки и за обиды.

Живя в России, я себе это так и представлял…

Что такое эмигранты… Это люди, которые не могли примириться с большевицкой тиранией и тяжкую свободу изгнания предпочли существованию под бичами кремлевских палачей. Честь им и хвала!.. Самым бытием своим они доказывают, что еще не весь русский народ превратился в безсловесный скот для чекистской бойни.

И вот, пока мы, остающиеся в Совдепии, мы — несчастные парии, тварь дрожащая, покорно лижем пятки своих мучителей, под дулом чекистскаго револьвера, они, эмигранты, бодро и мужественно куют молот святой ненависти, которым рано или поздно разобьют наши цепи.

Конечно, там есть пламенные трибуны, вожди, которые намечают пути и возжигают священный огонь, но за ними стоит вся эта могучая, живая, полная энергии и готовности к борьбе, миллионная масса рядовых бойцов!..

Эта грозная армия, вынужденная временно отойти за пределы своей родины, реорганизуется, набирается сил для последняго решительнаго боя, и в оный день…

Так думал я, живя в России, откуда и выехал только для того, чтобы стать в ряды этой армии.

3

О, как горько я ошибался!

Оказывается, никакой такой армии вовсе нет!.. Нет и могучаго духа ненависти… ничего нет!

Есть миллионная масса какой-то безличной и безсмысленной воблы, которая ищет спокойнаго, тихаго затона, где бы она могла мирно и невозбранно метать свою икру.

Конечно, она ненавидит большевиков и мечтает о возвращении на родину… Но ненависть ея — не пламенная ненависть побежденных бойцов, а маленькая, безсильная злость мелкой рыбешки, потревоженной с теплаго, насиженнаго места. И о родине она мечтает не потому, что это ея великая родина, а потому, что там ей под каждым листком был готов и стол, и дом, а здесь она вынуждена вечно мучиться в погоне за крошками хлеба.

Она не пребывает в сонном покое. Нет. Она в постоянном и напряженном движении. Безпокойно шныряет она туда и сюда, тыча тупыми носами во все берега. Но эта рыбья суета — не более, чем поиски теплой и удобной норки.

Говорят, во Франции хорошо!.. И вобла всей массой устремляется во Францию. Ах, нет!.. В Германии куда лучше!… Вобла сплошной плотиной движется на германскую отмель. Но у германских берегов подымается бурный прибой… клочьями летит грязная пена, бурлят подводныя большевицкия течения… Вы думаете, что вобла дружно устремляется на помощь немцам против общаго врага?.. Как бы не так! Она поспешно виляет хвостом, выпучив круглые, испуганные глаза, устремляется в Чехословакию, в Турцию, в Аргентину, к чорту на рога, но только туда, где безопаснее, где подальше от большевиков, где валюта крепче…

4

Когда присмотришься к жизни эмигрантской массы начинаешь думать, что она совершенно примирилась со своей участью.

В этой массе мало кто думает о благе родины, о борьбе с большевиками… Это было, но прошло. Теперь большинство ведет себя так, как будто бы никакой родины нет, и надо устраиваться на чужбине на всю жизнь.

Кто что может… конечно!.. Писатели и журналисты ищут издательств, которыя могли бы оплачивать более или менее прилично их романы, повести разсказы. Профессора и студенты возятся со своими университетами, учат и учатся, с головой уйдя в свою школьную жизнь. Духовенство бережет случайно уцелевшия православныя церкви, крестит, венчает, хоронит. Люди физическаго труда ищут работишки. Канцелярщина пристраивается к иностранным банкам и присутственным местам. Более или менее обезпеченная обывательщина таскается по всему свету, в поисках тихаго, недорогого уголка.

В конце концов, об этом уголке хлопочут все без исключения. Ищут местечка, где бы можно было кормиться и коротать дни свои. Ищут и упорно надеятся, что не здесь так там, не во Франции, так в Бразилии, или на островах Ноа-Ноа, а где нибудь устроиться можно.

Надолго?.. Навсегда?..

Может быть, и навсегда!.. Ведь, это Магомет разсуждал, что если гора не идет к нему, то он должен идти к горе… А мы не Магометы! Ежели родина не желает освобождаться, то и Бог с ней. Проживем и без родины. Ничего!..

Конечно, что и говорить, на чужбине не то, что дома!.. Дома не в пример лучше. Но раз в доме засели какие-то разбойники, то чорт с ним, с таким домом!.. Кусочек хлеба везде найдется, а европейцы не варвары… хоть и поиздеваются, а не прогонят. Да и куда прогонишь?

И вот, каждый хлопочет сам о себе, с таким видом, точно и в самом деле устраивается тут навсегда.

Правда, тоскливо, все-таки!.. Как хотите, а тоска по родине это не выдуманное чувство. Щемит, и здорово щемит!.. Светлым праздником был бы тот день, когда, плюнув на все европейские затоны, измученная вобла могла бы двинуться к родным берегам. Об этом дне и мечтают, и говорят, и спрашивают друг друга: когда же, наконец?..

Но для того, чтобы приблизить этот день, вобла, конечно, и хвостом не шевелит. Об этом она предоставила заботиться кому-то другому.

Кому же?.. Вождям, конечно. На то они и вожди, чтобы спасть бедную воблу. Они уж там знают, как и что. Им виднее сверху.

И вот, когда читаешь русския газеты, действительно, начинает казаться, будто вся русская эмиграция состоит из Милюкова, Чернова, пары Познеров, да вездесущей г-жи Кусковой.

Ибо только они проявляют кое-какие признаки жизни, только они чего-то горячатся, о чем-то кричат, к чему-то зовут.

А вобла молчит, как будто ея и вовсе нет на свете.

5

А это развращает. Это изолирует вождей от массы, превращает их в полководцев без армии, а всю русскую прессу превращает в какое то «свое болото», живущее своей жизнью, не имеющей никакой связи с жизнью эмигрантской массы.

Правда, об этой жизни, вернее об этом прозябании, мы кое-что узнаем из газет. Мы знаем, что в пражском университете столько то тысяч студентов, обучающихся полезным наукам. Мы знаем, сколько елок устроено было на Рождество для детей русских беженцев. Много елок!.. Мы знаем, сколько пар штанов и ботинок выдали беженцам попечительные и иные российские комитеты. Кроме того, мы имеем великое число об'явлений о ресторанах, с оркестрами русских балалаечников, о русских спектаклях, об издании русских классиков, о русской водке в разных «русских уголках», о банках, переводящих куда угодно любую валюту.

Но о подлинной жизни — переживаниях, мнениях эмигрантской массы — мы не знаем ровно ничего, ибо вобла молчит, и монополия на невозбранное высказывание мнений принадлежит ограниченной кучке более или менее бойких журналистов.

И эти журналисты добросовестно варятся в собственном соку. До мнений и чувств миллионной массы эмигрантской им нет никакого дела. Их интересует только взаимная грызня, и для них важно только то, что говорит Павел Николаевич и что возражает ему Изгоев, что болтает г-жа Кускова и какого мнения о Чернове Авксентьев.

Правда, они еще делают попытки пристроиться к разговору знатных иностранцев, хвалят Мак-Дональда, ругают Пуанкарэ, читают нотации Ллойд-Джорджу. Но знатные иностранцы не обращают на них никакого внимания и они опять возвращаются к тому, что сказал Милюков и что ответил ему Изгоев.

А, между тем, они говорят и думают о великих вопросах, от которых зависит вся жизнь несчастной воблы: о судьбе революции, о необходимости признать завоевания революции, о примирении с большевиками.

И потому, что масса молчит, они распускаются, загуляются, становятся наглы и циничны. Россией они заслоняют большевиков, они издеваются над сантиментальной моралью, они воспевают реальную политику, для которой деньги не пахнут. И когда кто-нибудь, свежий человек, еще не уварившийся в этом болоте, начинает что то бормотать о правде, о морали, о невозможности подать руку палачам своей родины, они принимают это за личное оскорбление и всей тяжестью своей газетной монополии обрушиваются на этого наивнаго человека.

И, расправившись с ним, опять — Милюков говорит, Изгоев возражает, г-жа Кускова приемлет… без конца, без исхода, не давая никому отчета в своей нудной болтовне.

А вобла молчит.

6

Бог с ним, с этими «вождями», до мозга костей сварившимися в собственном соку. Я обращаюсь к рядовой эмиграции с горьким упреком.

Кто бы вы ни были — демократы, социалисты, эсеры, меньшевики, монархисты, промышленники, спекулянты, казаки, рабочие, просто интеллигенты — вас много, вы сила, и, в конце концов, суть в вас, а не в «Последних Новостях», или «Руле» с «Днями».

Ведь, это от вашего имени говорят все эти Милюковы и прочие. Без вас они нули и больше ничего. Кто бы стал прислушиваться к их словам, если быза ними не предполагалась ваша миллионная масса?

Я понимаю, что вам надо жить, и не вижу ничего худого не только в том, что вы работаете, как кто может, но даже, если хотите, в том, что вы спекулируете, чем можете.

Но должны же вы понять, что, как бы вы ни работали, как бы вы ни спекулировали, вы никогда не устроите себе человеческую жизнь, пока будете скитаться по белу свету, в качестве пресловутых беженцев, людей, лишенных родины. Всегда и везде вы будете лишь более или менее терпимыми париями среди свободных граждан других государств.

Ваше спасение не в том, что вы пристроитесь где то на работу или на службу, наживете сотню долларов, найдете тихенький и дешевенький курорт. Ваше спасение в том, чтобы снова найти свою родину, единственное место, где вы снова будете полноправными, полносильными людьми.

Но родина даром не дается, и не дадут ея вам Милюковы. Не дадут даже и Ллойд-Джорджи. Вы должны ее взять сами, а для этого необходимо бороться.

И прежде всего необходимо, чтобы вы не были безсловесной воблой, от имени которой могут безвозбранно говорить все эти полувысланные и полупосланные.

Как раз теперь момент ответственный, момент трагический. Кипит борьба вокруг вопроса о признании большевиков[1]. Понимаете ли вы, что если большевики будут признаны, то на долгие и долгие годы ваша участь решена. Или вы будете, как скот безсловесный сданы в большевицкия лапы, которыя на вашей шкуре выбьют победный марш, или вы будете обречены на безконечно долгое время скитания по чужим домам, в качестве никому ненужных, всем надоевших нищих.

Эмигрантская масса должна сама определить свое отношение к этому роковому вопросу. Она должна или благословить приемлющих, или осудить их так, чтобы они не смели уже больше никогда юлить своими блудословными языками.

Она должна определить ясно и твердо, с кем она, кто ея действительный вождь, кто близок ей по духу и стремлениям, чьи чувства она разделяет и кто ложно говорит от ея имени.

Она должна перестать быть воблой и стать тем, что она есть — частью русскаго народа, сознательно ведущаго свою борьбу с тиранами и палачами своей родины.

И пусть не говорят, что масса безсильна, что она не имеет возможности высказаться, поддержать тех, кто по ея мнению прав, заставить замолчать тех, кто облыжно спекулирует ея именем.

В конце концов, масса довольно организована. Везде есть комитеты, университеты, различныя артели, организации. Везде устраиваются собрания, лекции, собеседования, доклады.

Но кто то, трусливый или лукавый, сказал, что все эти комитеты и собрания должны быть аполитичны, что они должны избегать выявления страстей, вести себя тихо и мирно. И вобла поверила. Она собирается только для того, чтобы проверить количество розданных штанов или послушать тех же Милюковых с Кусковыми. От своего мнения она воздерживается, послушает и расходится по домам, унося свои истинныя чувства и мысли к своему чайному столу.

Нужно, чтобы масса проснулась и сказала свое слово. Нужно, чтобы она положила клеймо на те лбы, которые этого заслуживают. Прежде, чем от ея имени будут решать вопрос о признании большевиков, она должна сказать, кого из этих «решающих» она сама признает, а кого отвергает.

Для этого у нея есть оружие. Для этого она должна отказаться от глупой мысли о необходимости аполитичнаго воздержания и требовать, чтобы все эти собрания и комитеты не ограничивались ни к чему, в конце концов, не ведущей выдачей штанов, а дали ей возможность сорганизоваться для прямой цели, для борьбы. Дали ей возможность прямо и резко высказываться, выносить свои резолюции и резолюции эти обнародовать.

Тогда выяснится, наконец, с кем идет эта масса, и это даст силы для борьбы одним, заставит поджать блудливый хвост других.

Я знаю, конечно, что наши милые хозяева во всех странах будут весьма недовольны и будут ставить всевозможныя препятствия на предмет сохранения тишины и спокойствия. Но если мы будем настойчивы и не трусливы, то мы скоро заставим их считаться с тем, что мы русские, что мы имеем право громко решать вопросы своей судьбы, что они дают свое гостеприимство людям, а не париям.

Примечания

1

Статья написана в феврале 1924 г.

Content

Михаил Арцыбашев
Эмигрантская вобла

1

2

3

4

5

6

Примечания