Вотрин Валерий

Безоар

Валерий Вотрин

Безоар

Сила Господняя с нами,

Снами измучен я, снами…

Иннокентий Анненский

Вчера на свадьбе Мурин, должно быть, переел, и всю ночь его донимал какой-то кредитный отчет, унылый и нескончаемый, как путь в степи, который к тому же напечатан был изнурительно мелким, почти неразличимым шрифтом, что вынуждало Мурина подносить каждый листок к самым глазам, лишь бы разобрать написанное. А разобрать его было необходимо, потому что назавтра было назначено внеочередное заседание кредитного комитета, на которое будет вынесено обсуждение этого проекта, и к тому времени отчет и доклад должны быть готовы. Но шрифт был такой мелкий, буковки такие крохотные, что Мурин только напрасно зрение напрягал: все равно строки сливались, а смысл прочитанного абзаца вылетал из головы сразу же, как только он переходил к следующему. Это настолько уморило Мурина, что он даже обрадовался, когда к утру отчет неведомо каким образом превратился в старинную книгу с толстыми рукописными страницами. Эту книгу, правда, ему предстояло съесть. И он уже проглотил добрую треть ее, когда вспомнил, что, сладкая на вкус, она должна стать горькой в его нутре. Книга, однако, не была ни сладкой, ни горькой, она была пресной и отдавала церковным воском, и некоторые ее страницы налипли Мурину на нёбо и на зубы. Ему пришлось сжевать ее всухомятку, пополам с почти геростратовским чувством, что уничтожает бесценный памятник культуры, и одновременной, несколько неожиданной мыслью, что такое чувство, без сомнения, владеет книжным жучком, который вытачивает свои ходы в древних фолиантах. Спустя некоторое время проглоченные глаголы вызвали у него сильную изжогу, все нутро свернулось в свиток, желудок сделался набит волосом, и Мурин проснулся в полной уверенности, что чего-то там происходит с третьей частью вод.

Закипел чайник. Мурин стряхнул с себя остатки сна, который продолжал владеть им, и заварил крепчайший зеленый чай. Перед этим он попробовал воду в чайнике. Вода не горчила. Возможно, она не была причастна третьей части вод. Зато чай был как полынный раствор. Это была целительная горечь. Мурин изгонял дурноту и тяжесть в желудке до тех пор, пока не выпил весь чайник. Следовало торопиться: до самолета оставалось три часа, а приехать в Фарзанд с расстроенным желудком означало лишиться едва ли не самого ценного своего оружия. Здоровый желудок был в Фарзанде непреложным аргументом: три раза был там Мурин, и все те дни он не вылезал из-за стола. В прошлый раз он устоял только потому, что украдкой принял какую-то иностранную пилюльку, делающую невосприимчивым к алкоголю. Да другую пришлось принять до того, чтобы облегчить пищеварение. Сидели до поздней ночи, от музыки он едва не оглох и вообще, не отличаясь любовью к подобным мероприятиям, был вял. Может быть, поэтому они в тот раз не решили главного — вопроса залога. И это когда до приезда кредитного консультанта МБАР оставались считанные недели. Как он им ни разъяснял, что от того, какое впечатление произведет комбинат на Яррета, будет зависеть решение того об одобрении кредита, его, похоже, так и не поняли. То есть все с этим в один голос согласились, но когда уже выезжали с территории, оказалось, что прямо посередине дороги валяется дохлый баран. И снова соглашались с заявлениями Мурина, что так не годится, что, попадись этот баран Яррету на глаза, кредита комбинату и в глаза не видать. Необходимо хотя бы прибрать территорию, вычистить двор и холодильники. Все в один голос в ответ: хорошо, хорошо, сделаем, не беспокойтесь. Все вопросы решим. Не вопросы — тоже решим. Эту вот грязь-мрязь, о которой вы только что говорили, уберем, почистим все. И когда вчера он сообщил Яррету, тоже приглашенному на свадьбу, что объект готов к их приезду, внутренне он вовсе не был уверен в этом. Ему припомнилось здание мясокомбината, желтые коровьи туши, гадость на полу и в стоках, и его передернуло. А вокруг была свадьба, от музыки он едва не оглох и вообще, не отличаясь любовью к подобным мероприятиям, был вял и как-то апатичен. Пить не мог, потому что был за рулем, и оставалось приналегать на зелень и наблюдать, как Яррета напротив учат есть плов руками, без ложки, по-местному. Тому это, видно, понравилось: ел, пальцы облизывал. Ему здесь все нравится. Где он еще такое увидит. Он и предложение в Фарзанд съездить встретил с удовольствием. Кого другого, а его Мурин предупреждать о способе ведения переговоров в Фарзанде не стал. Взглянул на огромную грузную фигуру консультанта и решил, что именно такой им там в Фарзанде и нужен, именно таким они кредитного консультанта МБАР и представляют. Возможно, он даже сможет решить вопрос залога. И водку он наловчился пить, и к кухне местной привык, — даром что уже полтора года здесь. Это Мурин вчера на свадьбе не пил и поэтому всю ночь с отчетом промучился. А так бы, с водкой, и плову поел, и колбасы конской, что тоже считается тяжелой пищей, и спал бы после этого всю ночь спокойно, потому что алкоголь жиры растворяет и все такое. А с зелени-то живот как раз и хватает.

До самолета оставалось два часа. Пора было трогаться. Страшно хотелось спать. В желудке наступило какое-то нехорошее, насильно сдерживаемое зеленым чаем затишье. За окном едва рассвело, и невыразимый голос, приближаясь откуда-то издалека, гнусил с равными промежутками: «Малякёёё!»

Джейсон Яррет стоял на берегу и смотрел, как из-за дальней речной излучины выплывает труп его врага. Он отчего-то знал совершенно точно, что это именно его враг, а не чей-то, хотя труп был пока лишь далеким неясным предметом, медленно влекшимся по течению. И так же медленно и неотвратимо, как надвигался на него этот предмет, начинающий просматриваться все яснее и яснее, накатывало на Яррета желание срочно позвонить в полицию. Но одновременно с этим какое-то непонятное чувство держало его на месте. Неужели он на востоке довольно, чтобы дождаться первых своих врагов, плывущих по реке вниз лицом? Неужели у него вообще появились враги, люди хитрые и жестокие, чья ухмылка прячется под ассирийской, колечками, бородой, а коварное сердце замирает в радостном предвкушении перед ударом,

— о таких врагах он много читал и слышал, хотя тогда даже не представлял себе, что может нажить таких врагов. И вот один такой враг плывет сейчас по течению. Как он себя ни заставлял, Яррет не мог радоваться тому, что кто-то сбросил его врага в реку за него. Кажется, это называется преднамеренное убийство. Быть замешанным в такое дело в чужой стране страшно даже с иностранным паспортом. С таким делом любая неприкосновенность хлипка. Яррет в тоске оглядывался и видел, что неподалеку и вдалеке, на берегу и в некотором от него отдалении сидят, уставясь на реку, неподвижные люди. Кто-то из них сидел на стуле, кто-то на полосатых одеялах, брошенных на землю, кто-то на помосте, возведенном прямо над водой. Кто был врозь, а кто и парами, некоторые попивали чай из пиал, а некоторые его уже допили; кто курил, а кто бросил за давностью ожидания. И эти люди заинтересованно, с некоторым одобрением и даже с плохо скрытой завистью поглядывали то на него, то на труп, потому что не исключено и такое обстоятельство, что бывает один враг на двоих, а то и сразу на многих. Похоже, ярретовского врага знали тут многие. Взгляды их были так пристальны, тело подплывало так неотвратимо, что его медленно начал пробирать тошный страх. Он мог бы разглядеть черты мертвеца, но ему было страшно разглядывать. Видно, он поступал против правил, люди стали привставать со своих мест, смотреть то на него, то на реку, несущую тело, он не хотел смотреть на реку, ему было страшно смотреть на реку, почему они так смотрят, у меня здесь нет врагов, мой сон — частная собственность, уходите, я позвоню в полицию… Против своей воли он взглянул, и вот, тело проплыло мимо него, на нем были его брюки и рубашка, и немного ниже по течению оно заплыло в редкие камыши и чуть затонуло, как намокшая коряга. Страх уже отпускал его, тело было уже нестрашным, люди были снова поглощены рекой, потому что из-за дальней речной излучины выплывал новый труп. И Яррет тоже стал вглядываться в него, как и они, хотя надо было скорей уйти, но он стоял и зачем-то смотрел, как вновь исполняется поговорка, и Восток сидит на берегу и деланно равнодушно смотрит, как ты, Запад, плывешь по реке и навсегда скрываешься за поворотом. Потом он шел, долго шел куда-то, начал куда-то подниматься, будто всплывая, и так проснулся. До самолета было два часа. «Каймок!», — квакал за окном голос.

— «Каймок!»

Едучи в такси, Мурин задремал. Неоднократно уже, когда он оставлял свой дом, отправляясь в командировки, его весь день не покидало чувство, будто он что-то забыл, хотя по опыту он знал, что все, что нужно, было им с собой прихвачено, а это всего лишь неуверенность, от которой давно пора бы избавиться. Чувство было похоже на то, будто, выходя, он зацепился за косяк рукавом, и тонкая ниточка протянулась между ним и домом, становясь длиннее и длиннее, а сам он — короче и короче, точно распускающийся свитер. Он с каким-то даже интересом следил, как петля за петлей уходят в нить, а сама нить споро, как челнок, бегает по его телу, и под ней ничего не остается, пустота, надо бы вернуться домой и отцепиться от того, что держит его там, оно только мешает, какой-то неприметный крючок, и приделан как неудобно, вечно за него цепляешься. Но тебя уже уносит, вот пополз рукав, аэропорт уже недалече, Яррет хитро подмигнет, желудка уже нет, там одна пустота, подбегает к горловине, какая длинная нить, лишь бы не порвалась, а то я назад дороги не найду, клубок в горле, вот ведь как распустился, стыд и срам. На переговорах в таком виде не поприсутствуешь, поставщики начнут волноваться, Яррет потупится, какие же вы все крючкотворы, как же я от вас устал. Почему этот парень так резко тормозит, чего доброго, оборвет мне нить, связывай потом концы. До Фарзанда меня может не хватить, ничего, если терпение лопнет, смотаюсь в отпуск. Нить натянута, как струна, я ловлю ее, конец ускользает, ловлю ее, тщетно пытаюсь вновь уловить себя, других мне не надо, ловцы человеков нынче не у дел, я на себя крючок закинул, отцепите меня, отцепите…

— Господин Яррет, мы очень внимательно прочитали ваш меморандум по текущему состоянию проекта. Мы полностью согласны с вашей концепцией экспортных продаж. Согласно проведенных маркетинговых исследований, европейские рынки перенасыщены безоарами, завозящимися по большей части из Турции, Индии и Китая. Кроме того, имеются местные производства. По этой причине и в соответствии с вашими пожеланиями мы сократили объем готовой продукции, предполагаемой первоначально к экспорту, с шестидесяти до сорока процентов. Издержки на сбыт готовых безоаров в странах Евросоюза составляют от двух до четырех процентов от объема производства. При этом учитывается качество завозимых в Европу безоаров, в основном китайского происхождения, которое не всегда отвечает нуждам потребителей. Уже сейчас можно с уверенностью сказать, что предполагаемые к выпуску безоары смогут успешно конкурировать с китайскими и турецкими безоарами в плане цены и качества (иностранный поставщик сырья и спецдобавок иранская фирма «Парвиз Трейдинг» предоставила гарантию качества и обязалась содействовать сбыту готовой продукции на экспорт). Что касается местных продаж, то со сбытом особых трудностей не предвидится. Иранские безоары, составляющие на рынке основную долю импорта, зачастую даже не имеют соответствующей упаковки. При покупке и промышленной переработке таких безоаров возникает определенный риск. Однако собственной производственной базы у нас не имеется. Как известно, до обретения независимости республика являлась частью единого хозяйственно-экономического комплекса, где действовали установившиеся торгово-промышленные связи, и нужды в местном крупном производстве безоаров, которые завозились по заранее условленным госзаказам, не возникало. Теперь же, когда старые связи нарушились, а поставки сырья и материалов прекратились, республика испытывает острую нужду в одном из главных сырьевых компонентов — безоарах. Их импорт каждый месяц встает государству в десятки сотен долларов, тогда как мы в состоянии сами производить эту продукцию в достаточных объемах, поскольку в наличии сырьевые запасы и простаивающие производственные площади. Учитывая вышеизложенное, на базе Фарзандского мясокомбината было решено создать совместное предприятие «Безоаринвест» по выпуску высококачественных и конкурентоспособных безоаров. С этой целью учредители нового СП приняли решение взять через Государственный инвестиционный банк валютный кредит в рамках кредитной линии Международного банка аграрного развития, МБАР. Целью кредита является насыщение внутреннего рынка качественной готовой продукцией, частичное сокращение импортных ввозов, повышение экспортного потенциала области, внедрение передовых технологий по производству и переработке безоаров, отвечающих всем международным стандартам, а также социальный эффект в виде создания 9 новых рабочих мест. Создание нового производства позволит республике…

На подлете к Фарзанду кто-то вырыл ближнему сразу несколько глубоких воздушных ям. Проваливаясь поочередно в каждую из них, Мурин упорно глядел в иллюминатор. Сначала смотреть было особенно не на что: внизу была только степь, в которую там и сям были вделаны слепые оконца озер. Потом вдруг появилось множество дорог, разбегающихся в разных направлениях. Мурину было интересно наблюдать за дорогами, как иногда бывает интересно наблюдать в поезде метро за перебегами труб по стенам туннеля. Сама степь его не интересовала, даже раздражала: слишком часто приходилось оказываться ему там по пути в Фарзанд. С тех пор он не ездил по степи и не слушал известную песню: ему почему-то даже в городе иногда казалось, что вокруг степь да степь. Тогда он начинал тосковать. Но дороги в степи, они будили воображение. Казалось, что они резвятся, наслаждаясь степным простором. Поэтому Мурин решил, что эти дороги бегут с гор, где простора им не доставало и вообще было тяжело в прямом и в переносном выражении. Вот они, вместо того, чтобы жаться по осыпающимся уступам и проскальзывать древними навесными мостиками, и играются в степи, радуются открытому воздуху и пространству.

Яррет рядом с Муриным углубился в кредитный отчет. Мурин помнил, как вначале его поглощало зрелище читающего Яррета. Это было настолько увлекательно, что они, бывало, целым отделом сбегались посмотреть на консультанта через стеклянную перегородку бокса, который ему выделил банк. Яррет никого вокруг не замечал. Он отдавался каждому отчету с рвением александрийского библиотекаря. Он то бросался выписывать себе что-то на отдельный листок бумаги, то неподвижно сидел, сдвинув брови, то разговаривал сам с собой. Он трогал нос рукой, пучил губы, вскидывал брови, тер щеку, шевелил кожей на черепе так, что волосы ездили по его голове, точно прицепленные. Иногда он расхаживал по своей стеклянной клетушке и бормотал что-то себе под нос. Часы проходили, прежде чем можно было оторваться от этого зрелища.

Желание смеяться пропадало, когда Яррет выносил свой вердикт. Чаще всего он не одобрял проект. Причины на это могли быть разными, но все они в конечном итоге сводились к отсутствию достаточного залога и общей несостоятельности заемщика. Никогда нельзя было сказать с уверенностью, как отнесется Яррет к тому или иному проекту. Некоторые он зарубал сразу же, руководствуясь одними ему известными требованиями. Другие он с легкостью пропускал, почти не смотря. До сей поры Мурин не знал, смеялся ли над ними консультант, глядя сквозь стеклянную перегородку их боксов. Если он и смеялся, то однозначно смеялся последним. Его произвол был так же неисповедим, как и те извилистые пути там, внизу, в степи.

Наверно, поэтому они приковывали к себе внимание Мурина так сильно. За время полета они с Ярретом не перемолвились ни единым словом. Консультант неподвижно читал, выпятив нижнюю губу, Мурин все время смотрел в окно на степные дороги и нутром чувствовал, как медленно вызревают внутри сидящего рядом консультанта какие-то новые «подходы» и «стратегии». Когда самолет делал круг, чтобы зайти на посадку, Мурин мельком увидал вдалеке пустыню, желтоватую полосу песка. При посадке самолет стонал и дрожал, и Яррет наконец оторвался от своего отчета. Когда сели, Мурин перешагнул через его колени и, не дожидаясь консультанта, пошел к выходу.

На трапе его просто-таки оглушило зноем. В небе сидело злое солнце. Крохотный аэропорт был накален, здание аэровокзала невдалеке текло и струилось. От бетона шел такой жар, что при каждом вдохе начинали гореть ноздри. До здания нужно было пройти совсем немного, но расстояние это казалось невозможным. Сзади послышалось сопение: по трапу спускался Яррет с папкой отчета в руках. Он не пробыл на жаре и минуты, а под мышками у него уже расплывались два влажных пятна. Он утирал лицо большим клетчатым платком.

В полутемном и прохладном с виду здании аэровокзала на деле было как в доменной печи. Яррета эта жара начала удручать, он сопел все сильней, его платок успел намокнуть. Он уже начал было оглядываться в поисках встречающих, как к ним подошла молодая улыбчивая женщина в легком белом платье. Это был главный бухгалтер мясокомбината, Лариса Киселева, посланная их встретить. Они обменялись приветствиями и быстро погрузились в машину, которая, на счастье, было оборудована кондиционером. Это обстоятельство привело Яррета в первозданный восторг. Впрочем, он тотчас же вновь погрузился в чтение своего отчета.

Мурин тихо, чтобы не мешать ему, заговорил с Ларисой. Они знали и хорошо относились друг к другу. В прошлый раз она здорово помогла ему, буквально вырвав из-за стола, за которым, кроме него, сидели еще директор комбината, начальник производства и куча другого заводского начальства. Не будь ее, Мурину пришлось бы туго — все руководство комбината по части выпивки обладало природными способностями. Мурину не раз казалось, что Ларисе не по себе среди этих людей, что она тяготится своим положением. Однако он ни разу не говорил ей об этом. Она ему нравилась. Она была легкой и какой-то изначально нестесненной. В тот раз они долго и по-свойски болтали и под конец прониклись таким чувством, будто знают друг друга уже много лет, — как много сулит это восхитительное ощущение и как быстро оно проходит! Они даже вдруг взялись пересказывать свои сны, так, на правах забавных эпизодов, призванных подкрепить растущие симпатии и укрепить расположение. До этого Мурин был убежден, что рассказывать о своих снах женщине — дело весьма ответственное, тут надо суметь попасть в тон беседы. Сон-простой еженощный посетитель здесь, конечно, не подойдет: ему не хватает салонности. Но и кошмар для изложения не годится: кошмары подчас слишком многозначительны и легко обнажают. Поэтому он и от Ларисы ждал того же, что и сам пересказал, — проверенной истории с бытовой канвой и чуточкой гротеска: какой сон обойдется без этой чуточки. Он отчего-то ждал смешливых признаний и смешанных чувств. В общем, как сейчас уже стало понятно, он был абсолютно не подготовлен и введен в заблуждение обманчивым поворотом беседы.

Ларисин сон смял его и его систему, как бумажку. В нем не было ни на каплю салонности, он был прост, как житейская история, и в то же время полон тайных символов, как оккультный трактат. И хотя Лариса не говорила ни о чем непристойном, Мурина вдруг бросило в жар, как будто она заголилась перед ним. Он, видимо, как-то по-особенному взглянул на нее, потому что Лариса встретила его взгляд и не отводя глаз зажгла сигарету. Они сидели в какой-то беседке, куда не проникал шум оставленного ими застолья, смеркалось, она спокойно курила и наблюдала за ним, на ней была короткая юбка, она накинула его пиджак, потому что становилось прохладно, ей, похоже, нравилось думать, чем вызвано его замешательство. Это, однако, не было простой растерянностью, он с удивлением размышлял, отчего она вдруг решилась так обнажиться перед ним, его рассказец не давал к этому повода, он вообще-то ни к чему повода не давал, — слишком уж был выверен и рассчитан. Тогда они как-то неловко попрощались, и Мурин с неловкости чуть было опять не попал к застолью, где к тому времени веселье стало набирать новые обороты. В номер он вернулся поздно, вконец растерянным и долго не мог заснуть. И сейчас, сидя рядом с Ларисой в прохладном салоне машины, переезжающей под слежавшимся раскаленным небом мост, за которым виднелось черное угловатое здание мясокомбината, и временами поглядывая на нее, теперь какую-то непривычно бледную и уставшую, Мурин вдруг пожалел, что незаслуженно отставил ее сон тогда, и тотчас же, как будто дождавшись этого сожаления, ее рассказ внезапно вывернулся откуда-то и бросился ему в лицо нахлынувшей кровью.

— Сначала я долго не могла понять, где я нахожусь. Все дело, наверное, было в непривычном угле зрения: я могла видеть только небо, недалекие камыши, какие-то в них коряги и под самыми глазами — воду… Вот именно, вода была под самыми моими глазами, они торчали над водой, а сама я была в воде и не могла себя видеть. Холодно мне не было, но я терпеть не могу сырости, да и кто ее любит… В общем, я принялась оглядываться, шевелить лапами и, глядишь, поплыла. Я плыла очень хорошо, иногда подныривала и тогда под водой видела траву, рыбок, затонувшую шину, видела хорошо, будто глядела не сквозь воду. Направлялась я неведомо куда, и двигали мною, понятно, страх и гадливость, потому что оказалась я в этом неприятном месте неожиданно, хоть и помня точно, что я тут родилась. Заплыв в камыши, я бросила плыть и заколыхалась на поверхности: мое тело оказалось легче воды и не тонуло, когда я не двигала лапами. Это было новое для меня открытие.

Все это время мною владело какое-то странное чувство, и я никак не могла подловить его, я что-то слышала, но плеск воды все заглушал. Теперь же, когда можно было не плыть, я услышала в этом лесу тростника, чьи огромные, гладкие и суставчатые, точно бамбук, стволы терялись в вышине, чьи-то слитные песни и хоры, оглушительные стозвонкие трели, и поняла, что кого-то опять славят, дружно и привычно. Я хотела заткнуть уши, согласитесь, это понятное желание для всякого, но тут же вспомнила, что затыкать нечего, и вновь поплыла. Меня раздирало желание закричать, но по опыту я знала, что этого делать не следует, потому что мой крик естественным образом вольется в общий слитный хор, а этого мне не хотелось бы. Чего мне хотелось, так это уплыть подальше, нырнуть поглубже, но ил на дне был такой холодный, но листья тростника ранили так больно… Не знаю, сколько так прошло. Я ненавидела все, мне плохо было, я хотела сказать что-то и боялась в то же время, что также начну петь, едва раскрою рот. Но это было сильнее меня, я раскрыла рот и тут же почувствовала что-то на языке.

Оказалось, что я поймала долгоногого болотного комара, и он еще шевелил своими ногами, покуда я его глотала. Но хоть я и поела, мне стало еще горше, будто я проглотила веточку молочая. Вокруг была одна вода, ил да ряска, это было настоящее болото, и мне стало страшно, что я всю свою жизнь так и проторчу здесь. Мне хотелось, чтобы меня кто-нибудь поцеловал. Но одна я знала, сколько прилетевших издалека стрел гниет в этих камышовых зарослях. Чтобы прийти за ними, нужны по крайней мере высокие болотные сапоги, а где их возьмешь по нынешним-то временам… Так, раздраженная, томимая тоской, злясь на себя и глотая жгучие слезы, лежала я невесть сколько времени на воде, как вдруг почувствовала, что кто-то сзади взбирается на меня. Я так изголодалась по общению, что в первое мгновение чуть не закричала от радости, — ведь я подумала, что это он, мой принц, он нашел меня, он пришел за стрелой, зная, что обе мы уже разбухли от сырости. Но потом мне пришла в голову простая и ужасная мысль. Я вспомнила, что подходит пора метать икру, и камнем пошла на дно и тут же проснулась с захваченным от страха дыханием…

…Яррет спрашивал. Еще в самолете Мурин по каким-то признакам догадался, что консультанта скоро прорвет, и принялся готовиться к этому, спешно восстанавливая в памяти цифры, имена учредителей и их доли в уставном капитале. Он, однако, не мог предположить, что Яррету удастся застать его врасплох, и он начнет свой экзамен еще в машине, когда Мурин будет к этому не готов. Просто в один момент консультант повернулся и забросал его вопросами, водя пальцем по отмеченным кружочками строкам кредитного отчета. Отвечать надо было быстро, не раздумывая, потому что вопросы, оставленные без ответа, множились у консультанта, как головы гидры. Вопросы Яррета надо было сразу же прижигать ответами. Правда, одна из самых сложных проблем — нехватка у предприятия собственных средств для оплаты банковских комиссий, — требовала ответа более пространного и обстоятельного, и Мурин переведя дух начал с предыстории, подробно обрисовывая каждую деталь. Яррет здесь отвернулся и слушал Мурина молча.

Мурин говорил быстро, но на скороговорку не сбивался: это встретило бы недопонимание или даже неприятие консультанта. Иногда он поворачивался за поддержкой к Ларисе и всякий раз удивлялся ее неподвижной отрешенности. Она совсем забилась в угол и оттуда в молчании смотрела на него. По-видимому, мыслями она была не здесь. Впрочем, вскоре выяснилась и неподвижность консультанта. Он спал.

Мурин замолк. Хоть он где-то и слышал, что во сне информация усваивается лучше, все же он решил, что с Яррета хватит и того, что он успел услышать. К тому же машина уже подъехала к воротам комбината. Въехать внутрь, однако, оказалось невозможно: на территорию комбината как раз загоняли большое стадо коров. Ворота были слишком тесны для такого количества животных, коровам приходилось втискиваться в проем, они обдирали себе бока, стремясь уклониться от ударов, которыми награждали их люди с палками. Людей было трое, и столько же было их собак. Люди перекрикивались, собаки громко лаяли. Над скопищем висела туча пыли, вились большие зеленые мухи и оводы. Временами из середины стада, будто жалуясь на палки, доносился короткий мык.

Тем временем консультант проснулся и недоуменно осматривался. Про вопросы свои он забыл, и Мурин решил не напоминать ему про них: все равно впереди были переговоры. Они вышли из машины и направились было к воротам, как вдруг Яррет остановился. Мурин знал, что произвело такое впечатление на консультанта. Яррета поразило здание Фарзандского мясокомбината.

И впрямь, оно было без лишних слов чудовищно. Еще издалека его черный иззубренный контур выглядел зловеще, точно замок людоеда. Вблизи вид здания был не менее тягостен. Темно-красный кирпич, из которого были сложены его стены, словно впитал всю кровь, пролитую здесь в течение долгих лет. Небольшие слепые оконца были забраны толстыми решетками. Длинное угрюмое строение распределительного холодильника, прилегающее к разделочным цехам, заканчивалось высокой башней, торчащей, словно труба крематория. Еще за воротами начинало пахнуть. В жару этот запах был особенно невыносим — пахло кровью и содержимым кишок. Комбинат пах зверем, как однажды Мурин определил это для себя. Он обернулся, чтобы оценить реакцию консультанта, и увидел, что тот, вполне удовлетворенный, записывает что-то в свой блокнот.

— Что там за надпись? — спросил он у Мурина, показывая куда-то вверх. Мурин посмотрел туда и увидел, что над воротами действительно красуется какая-то надпись. Буквы были ржавые, почти не различимые. «Слава труду!»

— было написано на воротах.

— «Каждому свое», — с любезным видом прочел ему Мурин. Яррет покосился на него и отчего-то взглянул на часы.

— Тепло, — произнес он.

Было не то слово. Они будто стояли под раскаленной металлической крышей, от которой исходил монотонный жар. Казалось, нет такой тени, где можно спрятаться. По спине скатывались струйки горячего пота, от которых хотелось ежиться. Особенно же жарко было смотреть на консультанта. Яррет в какую-то неуловимую секунду весь взмок, точно выкупался, откуда-то повторно был извлечен клетчатый платок, и им консультант безуспешно пытался спастись от влаги, обильно извергаемой его собственным телом. Блокнот в его руках тоже стал волглым и неопрятным, словно его постирали.

Одна лишь Лариса не принимала общего участия в жаре. На нее смотреть было прохладно. В своем простом белом платье она была словно дуновенье легкого ветерка. Она подступила к Яррету, взяла его за руку, повела к воротам. Мурин двинулся за ними. Он изнемогал. Даже кратковременного пребывания под солнцем хватало, чтобы макушку напекало до появления желтых кругов в глазах.

Все вместе прошли они в ворота и остановились, потому что вдруг стало очень холодно.

Они попали во двор мясокомбината.

Двор был узок и затенен. Глубоким извилистым ущельем врезался он в массив мясокомбината. Он был открыт, но высокие старые корпуса нависали над ним и не давали проникнуть сюда ни единому лучику солнца. Снаружи была жара, а здесь было студено: работали мощные холодильники, двери всех были раскрыты, рядом стояли машины, в машины грузили мороженые туши, они стукались друг о друга с мерзлым звуком. Было темно и пробирало до костей, как в очереди за утренним хлебом.

Налево, окаймленные проволочной сеткой и отмеченные дорожками из навоза и всякой пачкоти, зияли ворота, ведущие к загонам. Загоны, однако, почти всегда пустовали, особенно сейчас: летом скот забивали сразу же и сразу же развозили мясо по заказчикам. Мимо загонов, мимо больших стойл скот гнали на бойню, благо забойный цех находился в том же самом здании.

Повсюду был мусор. Мусора было горы. Их надо было обходить, ступая на цыпочках, чтобы не испачкать туфли. Где-то тут был и давешний баран — Мурин почувствовал его носом. С прошлого раза мусора даже поприбавилось, хотя это мог быть и обман зрения — обстановка весьма располагала. Эти величественные курганы были неотъемлемой частью комбината, поэтому Мурин предположил, что руководство в тот раз имело в виду другую грязь, не эту. Возможно, у руководства было какое-то свое специфическое определение грязи, и ту, другую грязь убрали. Однако за этой грязью было не заметить, убрали ли ту грязь или нет. Так или иначе, но Мурин ругался — про себя и изредка вслух.

Они двигались вглубь двора, огибая грузовики. Для верности их приходилось ощупывать руками. В темноте с ними сталкивались рабочие, перетаскивающие туши. Когда это происходило, рабочие ругались, и Мурин громко им отвечал — он был рад отвести душу. Яррет молчал — он воспринимал все как должное. Ларисы не ощущалось.

Наконец подошли к входу в административный корпус. Здесь было посветлее, так что можно было разглядеть, что у входа стоят три фигуры. У них были одинаковые громадные животы и одинаковые, не вяжущиеся с этими жизнерадостными животами темные скорбные лица. Они были неподвижны и одеты в черное. Они выглядели хозяевами этого ущелья, и Мурин поклонился им. Фигуры поклонились в ответ. Это были иранцы, поставщики по предполагаемому проекту.

Внутри административного здания было тоже темно и холодно. Только на втором этаже, куда они поднялись по лестнице, стало посветлее и потеплее. Лариса уже ждала их здесь. Наверное, ей был ведом короткий путь через двор. Они вошли в большую клеенчатую дверь с надписью: «Директор». В огромном, жарко натопленном кабинете навстречу им поднялся маленький, очень уродливый человек в дорогом, превосходно сшитом костюме. Человек приветливо ухмылялся. Прежде чем здороваться с каждым из них, он привычным движением проводил рукой по поле своего шикарного пиджака.

Человека звали Давлат и он был директором Фарзандского мясокомбината.

…Не то чтобы это были переговоры. Такое пышное обозначение, характерное, кстати, для помпезного слога консультантовых меморандумов (название не менее пышное для обычной докладной записки), как-то не приставало обыденным встречам с заводским руководством в одинаковых до затертости кабинетах, что в меморандумах именовалось «дискуссии с менеджментом». Такие дискуссии обыкновенно порождали взрыв очередного необузданного условиетворчества Яррета, его меморандумы от раза к разу становились все более протяженными, сообразно с протяженностью дискуссий, а пресловутый их слог — все более тяжеловесным, изобилующим изысканными архаизмами. Иногда эти дискуссии с менеджментом, ход которых был более или менее предсказуем, именовались даже «ассамблеями».

Так или иначе, но оканчивались эти ассамблеи всегда по-разному, и в этом Мурин видел их главную изюминку. Раз или два он присутствовал на подобных встречах. Особенно запомнилась ему та, что была в прошлый раз, после которой сразу же поехали на объект. За кредитом обратилась фабрика по изготовлению музыкальных инструментов в целях модернизации своего существующего производства. Яррет был настроен положительно, с довольным видом осматривался, показывал большой палец сонным рабочим, шутил, что для достижения рентабельности нужно поставить на поток производство органов, и тогда цены этой фабрике не будет. Потом ему вздумалось потрубить, он стал требовать трубу, ему принесли трубу, нет, побольше, я же не ребенок, ему принесли побольше, в армии я играл в духовом оркестре. Он решил показать класс, надул щеки, напрягся, побагровел, на лбу выступил пот, из трубы ни звука, вдруг издал хриплый вопль и повалился, крича, что у него красно в глазах, его отвезли в больницу, долго приводили в чувство. Оказалось, у него лопнул сосуд в глазу.

Так было тогда. В этот раз переговоры еще не начались, иранцы еще не успели рассесться и разложить бумаги, а Яррет с директором уже устремились к дверям. Выяснилось, что руководству удалось до приезда консультанта решить вопрос залога и предоставить новое обеспечение под кредит. Старый залог — а им было само здание комбината, — был отвергнут консультантом на том основании, что стоимость здания не могла покрыть сумму кредита. Руководству было наказано, чтобы оно либо изыскало новый предмет обеспечения, либо добивалось правительственной гарантии. Мурин боялся, что Давлат так и сделает, что он вступит в длительный и изнурительный процесс добывания гарантии: при знакомстве директор произвел на него впечатление человека непростого и настырного.

Однако руководство поступило по-другому. Оно изыскало новый предмет залога, который и был оценен экспертами банка. Их отзывы были самые положительные. Новое обеспечение было достаточно ликвидно и удовлетворяло все запросы банка. И теперь Яррет вместе с директором и всеми желающими ехали на кладбище, чтобы самим произвести осмотр нового залога. Кладбище этим новым залогом и было.

Мурин помнил, какой разгорелся скандал из-за этого залога. Вышестоящая организация, концерн «Мясомолпром», попыталась в своих документах выдать за кладбище скотомогильник, находящийся рядом с мясокомбинатом. Залог чуть не превратился таким образом в подлог, каковой и был с честью раскрыт специалистами банка, выехавшими на место. Теперь все вроде было улажено, и желание консультанта съездить на объект выглядело более чем нормально. Мурин решил поехать тоже.

Кладбище находилось в степи в нескольких километрах от города. Еще издали сквозь жаркое марево забрезжили белые купола мавзолеев и резные надгробия с полумесяцами. Здешняя земля не принадлежала комбинату, она вообще никому не принадлежала, как никому не принадлежала и сама степь. Хоронили здесь с давних времен, так как эту землю освящал прах двух шейхов и нескольких потомков пророка. Были здесь и более древние захоронения. По пути Яррет где-то раздобыл целый букет красных гвоздик, чтобы возложить его к подножию гробницы, про которую ему сказали, что она наиболее почитаемая. Возложив цветы, он некоторое время стоял, сохраняя на лице выражение серьезное и уважительное. Солнце палило его свекольную шею.

Роду Давлата принадлежал тут большой участок, на котором располагалось одиннадцать могил. Все это были захоронения старые, тут лежали деды и прадеды Давлата, люди, судя по надписям, солидные и уважаемые. Читать по-арабски Мурин не мог, но судил по длине каждой эпитафии. Коротко про уважаемого человека тут не напишут. Вид участка вызвал у консультанта понятный вопрос насчет того, как Давлату удалось склонить другие семьи, чьи предки захоронены на кладбище, к его новой роли. Тут выяснилось, что кладбище однажды уже выставлялось в виде залога. Правда, тогда кредит был погашен своевременно, а семьи даже заработали. Давлат опирался на принципы рыночной экономики, так как это созвучно нынешним временам, когда республика как раз переходит к рынку. А именно, чтобы завладеть компанией, нужно заполучить ее контрольный пакет. Самая середка кладбища принадлежит четырем семьям, самым уважаемым в области. На них пришлось бросить некоторые средства, немаленькие, по правде сказать, ну да это того стоило, а некоторые комиссии будут оплачены попозже …

Они шли по дорожкам, а сзади на почтительном расстоянии следовали служители кладбища. Временами Давлат через плечо подзывал какого-нибудь из них, чтобы тот рассказал историю того или иного захоронения. Солнце пекло, из степи задувал несильный, но очень горячий ветер, несущий с собой к тому же легкую желтую пыль. Взятые с собой бутылки с водой давно опустели, сама вода давно проступила потом и испарилась, и Мурин надеялся, что консультант скоро не выдержит и прервет очередную историю, и они поедут обратно восполнять запасы потерянной влаги.

Время, однако, шло, но Яррет держался. Рассказчика он обрывал в самом начале и строгим тоном спрашивал о стоимости того или иного надгробия, которые также были оценены во время приезда сюда банковских оценщиков. Яррет подозревал, что надгробия были недооценены. Выходило, однако, что надгробия стоили довольно высоко, даже очень высоко — если судить еще и по архитектурной ценности. Тогда Яррет перешел к главному — что произойдет, если кредит возмещен не будет, и кладбище… хм… придется выставить на торги. Давлат отвечал на это так:

— Кладбище, естественно, никто продать не сможет. Просто покупателя не найдется. Ну, а если придется все-таки выставлять его на торги, то семьи просто скинутся сколько надо и покроют убытки банка… Но, думаю, до этого не дойдет.

Консультант напирал. Глаза у него загорелись. Мурин видел, что он обнаружил какое-то несоответствие: вопросы его приобрели дознатческую пытливость, словно он хотел вытянуть из Давлата всю подноготную. По его просьбе тот привел примерные цифры доходов семей, которым принадлежали на кладбище самые большие и старые участки, а также размер их доли в общей стоимости залога. Яррет в ответ на его слова кивал и рассеянно водил взглядом по надгробным камням, точно ища подтверждения законности источников доходов семей в витиеватых арабских эпитафиях их уважаемых предков. Тем временем Давлат умолк. Молчал и Яррет, полностью уйдя в себя. Мурину, которому все хотелось присесть на чью-нибудь могилку и расслабиться, показалось даже на миг, что консультант задумался о вечном. Все остальные тоже молчали. Осталось только солнце и старые могильные камни.

Вдруг посреди этой тишины Яррет посмотрел вниз, на свои ботинки, и сразу же, будто увидев что-то такое, начал прощаться. Он поблагодарил оробевших служителей, пожав всем им руки и тут же их этим покорив. Давлату он сказал, что осмотр объекта и встреча с обслуживающим персоналом были весьма «полезны» для дальнейшего рассмотрения проекта и что сам объект произвел на него чрезвычайно положительное впечатление. Напоследок он улыбнулся всем и зашагал к выходу — предстояло еще осматривать производство. К тому же задул ветер, погнал пыль. Откуда-то принесло прыгающее перекати-поле и с силой ударило его в решетчатую кованую дверь одной из гробниц. Конские бунчуки на белых плитчатых куполах встали по ветру, как флюгера. Мурину наконец удалось взглянуть на ботинки консультанта. Они были густо покрыты желтой степной пылью.

Технология выращивания безоаров довольно проста и представляет собой биологический процесс формирования в желудке крупного рогатого скота плотного инородного тела, часто состоящего из волокон растений. Такое образование, достигающее в некоторых случаях значительной величины, формируется на фоне общего нарушения функции пищеварения, возникающего чаще всего из-за недостатка минеральных веществ в кормах. С тех давних пор, когда стали известны ценные сырьевые свойства безоаров и биологические механизмы их формирования, разработаны не только методы их предупреждения, но и методы искусственной их репродукции в целях промышленной переработки безоаров и использования их в народном хозяйстве в качестве важного сырьевого компонента во многих отраслевых производствах. Еще в 70-х годах на появившихся фермах по выращиванию безоаров применялись передовые по те временам технологии с использованием химических и биологических добавок, стимулирующих возникновение безоаров в организме домашних жвачных. Ученые и агротехники достигли определенных результатов в освоении новой для них технологии. Так, время «сваливания» безоара было сокращено с 3 месяцев до полутора недель. Кроме того, были разработаны новые химические формулы добавок, которые успешно внедрялись на новых и уже существующих хозяйствах. Производство безоаров выделилось в отдельную отрасль, направленную главным образом на удовлетворение экспортных потребностей дружественных государств и правительств.

Однако, как и у всякой отрасли, у производства безоаров были и свои проблемы. На фоне начавшегося промышленного спада хозяйства начали испытывать острую нужду в развитии производства, разработке и внедрении новых передовых технологий и препаратов, позволяющих выращивать полноценный безоар с сохранением питательных и вкусовых свойств мяса. Главным препятствием для технологов было то, что использование существующих добавок делало до 40% мяса животных-носителей непригодным в пищу и его приходилось перерабатывать силами ветеринарно-санитарных заводов на костную муку и корма. Кроме того, не была еще полностью внедрена технология выгонки безоара, и для получения готового продукта нужно было забивать животное, что являлось существенным недостатком в производственно-технологической цепи и наносило хозяйствам ощутимые убытки. При этом получаемые безоары зачастую оказывались низкокачественными, обладая недостаточной величиной и плотностью.

Осуществляемый в последнее время импорт современных технологий по выращиванию и выгонке безоаров в рамках кредитов МБАР в корне переменил ситуацию. Стала возможным организация безоаровых ферм на базе животноводческих хозяйств, что ранее было трудноосуществимо из-за убыточности производства. Широкими темпами внедряются новейшие биологические препараты, стимулирующие рост безоаров и обеспечивающие полноценное качество мяса животных, использовавшихся на безоаровых фермах. Кроме того, применение таких препаратов позволяет использовать животное до шести раз вместо того, чтобы забить его для получения первого же безоара, как это делалось раньше.

Следует также отметить, что за последние годы удалось заключить несколько межправительственных соглашений на экспорт безоаров в страны ближнего и дальнего зарубежья, где еще не налажено производство собственных безоаров. В дальнейшем с ростом местной промышленности планируется расширить экспортное производство в части появления на рынках Европы и Северной Америки, где производство безоаров субсидируется из госбюджета и защищено от иностранных конкурентов высокими импортными пошлинами. Неплохим рынком сбыта представляются также рынки Юго-Восточной Азии, с почти полным отсутствием местных производителей и высоким промышленным спросом.

В целом, при изучении глобальной рыночной ситуации было выявлено, что спрос на планируемую к производству продукцию в мире довольно устойчив и продукция может экспортироваться практически в любую страну, где не встретит особой конкуренции со стороны местных производителей и поставщиков.

В дальнейшем после расширения производства проект будет целиком ориентирован на экспорт.

С кладбища ехали на небольшом красном, похожем на буханку микроавтобусе. Яррет и Давлат поместились на переднее сиденье и стали о чем-то увлеченно говорить, забыв про Мурина. Мурин же, сев через кресло от них, обмяк. Он вдруг устал. Консультант был оживлен, он находился в предвкушении осмотра производства и расспрашивал Давлата про состав добавок и размер производственных помещений. Его заинтересованные вопросы и предупредительные ответы директора вскоре превратились в однообразное бубуканье. От долгого стояния на солнце машина нагрелась внутри, как печь, на плохой дороге ее трясло и мотало, Мурин все время ударялся плечом, по радио кто-то пел что-то заунывное. Он задремал и тут же проснулся, уверенный, что проспал целый час. Давлат и Яррет продолжали разговаривать. Мурин некоторое время смотрел на них. Давлат убеждающе подносил к самому лицу консультанта сложенные щепотью пальцы, причем затылок консультанта выражал обоснованное сомнение. Временами Яррет встряхивал головой, будто отгоняя дрему. По салону, тоскливо жужжа, кружила случайно залетевшая в окно муха.

Собственно, было ясно, куда они едут. Только один Яррет был все еще убежден, что едут они обратно, чтобы осматривать комбинат. Ехали же обедать, и снова странно и тревожно засосало у Мурина под ложечкой, как сегодня утром. В это время автобус, накренившись, съехал с дороги и покатил куда-то в степь, поднимая за собой тучи желтой пыли. Консультант на переднем сиденье завертел головой, заспрашивал, но тут подъехали к берегу одного из тех степных озерец, которые так хорошо видны были с борта самолета. Здесь, на берегу, располагалась небольшая зона отдыха, куда Давлат имел обыкновение привозить дорогих гостей всяческого ранга. В довольно поместительной беседке неподалеку уже был накрыт стол, вокруг которого сидело несколько представителей областной администрации, несколько чинов из заводского начальства, некоторое количество председателей колхозов и директоров местных СП, а также трое иранских поставщиков. Они пили чай и тихо переговаривались, дожидаясь приезда директора. У беседки росло несколько раскидистых деревьев, так что жары почти не ощущалось. Сказывалась также близость воды. Озерцо лежало все в камыше, дрожащее марево сгустилось над его гладью. Из камышовых зарослей доносилось утиное кряканье. Временами по воде шли круги: плескала крупная рыба. Стояли смешанные запахи ила, дыма, стоялой воды и готовящейся на огне пищи: за беседкой в громадном котле полным ходом шло приготовление праздничного ужина.

Появление консультанта было воспринято с воодушевлением. Яррета сразу же посадили на почетное место, чайники были убраны, и на их месте появились бутылки. Еда еще не была готова, и стали покуда пить. Первый тост, произнесенный самим директором, предназначался, натурально, консультанту. Второй тост произнес сам Яррет, который расчувствовался. Перерыв между этими тостами был, сообразно излюбленному застольному изречению, очень небольшой, и Мурин начал с тоской оглядываться на дымящийся котел. К счастью, в это время председатель сельского кооператива, большой друг Давлата, стал произносить следующий тост, за который следовало пить до дна, и про Мурина забыли. Пробормотав что-то про необходимость руки помыть, он потихоньку выбрался из-за стола. Ему по-прежнему было нехорошо, и он, ополоснув лицо, присел на бережке недалеко от дымящегося котла.

Жара замедлила все вокруг. Не было ни ветерка. Огонь в очаге сделался почти прозрачным, став единым целым с недвижным жарким воздухом, — лишь тихонько потрескивали, обугливаясь, дрова да неспешный дымок поднимался к вылинявшему небу. Мурин смотрел, как мясники неподалеку разделывают баранью тушу, подвесив ее к дереву. В ведре, увенчанные отрезанной бараньей головой, лежали белые внутренности. Баранья голова с отрешенным спокойствием взирала на котлы, не обращая внимания на вьющихся вокруг больших мясных мух.

Через некоторое время, когда еда была готова, Мурин вернулся в беседку. Увиденное здесь до странности напомнило ему старинную восточную миниатюру. Точно падишах, возвышался Яррет на своем почетном месте, куче полосатых одеял, и с благосклонностью принимал то пиалу водки, угодливо подносимую ему каким-нибудь председателем колхоза, то жирную баранью кость. За беседкой уже стоял целый ящик с порожними водочными бутылками, и еще один только что вынесли, отдуваясь, повара. Мурина встретили гамом, усадили и тут же налили водки в большой стакан. Это была штрафная. Мурину стало очень тоскливо. Но он решил, что клин клином, и заглушил стакан, заглушив тоску. Потом он начал было есть, но ему налили по второй. Он вспомнил про тоску, про желудок, и выпил. Он думал, что от водки ему станет плохо, но плохо ему стало, когда он взглянул на Яррета. Тот, разом огрузневший, красный, в расписном ярком халате и расшитой золотом тюбетейке, лежал на боку, только что не засыпая. У Мурина пошла кругом голова, и ему налили по третьей. Он выпил, и тут ему стало очень весело. Тревожное настроение рассеялось, тоска сгинула. Сильно захотелось есть, и он стал есть. Было очень вкусно, он с неожиданным аппетитом ел плов, ел конскую колбасу, подали шашлык из нежнейшей печенки вперемешку с кусочками свежего курдючного сала, вкусный поразительно, его он тоже ел, ел много. Пили уже не стаканами, а небольшими пиалами, так-то оно выпить можно больше, малая чарка, она сладка. Да нам еще вопросы решать, вон солнце как высоко. Заиграла громкая музыка, слушали с удовольствием, Мурин даже хлопал в такт, вот спасибо, вот удружили. А это для веселья, чтобы, значит, сердце веселилось, нам хоть и вопросы решать, да про сердце забывать не годится. Про него забудешь, я вчера вон на совещании у премьера был, так он меня там так распек, что весь день потом валидолом отпаивали. А все этот проект. И куда это банк смотрит.

И все взгляды устремились на Мурина. А Мурин того будто не замечал, ему было весело, он хлопал в такт музыке, один. Он был уверен, Яррет похлопал бы с ним, но спит Яррет, не может хлопать. Музыка замолкла, осталось молчание. Мурин ждал вместе со всеми. Ему положили кусок мяса на тарелку. Он молчал. Ему положили еще, точно его тарелка была чашей весов его молчания, и чем больше ему положишь жирных кусков, тем быстрее он заговорит. Он заговорил. Он сказал, что нужно выпить. Все похватали свои пиалы, торопливо выпили, скосив на него глаза. На консультанта никто не смотрел, со спящими тут не считались, их снимали со счетов. Мурин заговорил снова. Он произнес, будто шутя:

— Ежели вы хотите знать мнение банка, то я могу с полным правом заявить, что мы сомневаемся в целесообразности финансирования проекта вообще. И у нас имеются для этого веские основания. Комбинат ваш, Давлат, находится в очень тяжелом финансовом положении, вы просто рассчитываете, получив кредит, поправить свои дела. Так ведь?

Сказав это, Мурин обнаружил, что тарелка его, стоявшая перед ним, пуста. Пиала исчезла. Вокруг себя он увидел недовольные лица, почувствовал злые взгляды. Маски с присутствующих спали так резко, что он даже не успел к этому подготовиться.

Слушай, дорогой, сказали ему, ты кем себя вообразил? Мы с кредитом уже все решили, на всех уровнях, — а ты вдруг вмешиваешься. Сиди, помалкивай, хорошо?

— Консультант еще не одобрил ваш проект, — возразил им Мурин.

Слушай, сказали ему, какой консультант? Вот этот вот? Ты хоть знаешь, какие люди в этом проекте заинтересованы? Ты уж сиди, помалкивай, ладно? Мнения банка никто не спрашивает. От тебя только подпись нужна. А консультанта твоего мы как-нибудь уломаем.

— Налаживать производство безоаров в… — начал было Мурин.

Э, перебили его. Сам ты безоар. Проект в Государственной инвестиционной программе сидит. В нем знаешь какие люди заинтересованы? Ты лучше поберегись разные требования выставлять — целее будешь.

Мурин смотрел на них, стояла тишина. Да кто вас боится? — хотел он крикнуть им. Вы же просто колода карт. Но он не крикнул. Вместо этого он принужденно улыбнулся. Тотчас же заулыбались и остальные. Они надели свои маски так быстро, что он опять не успел подготовиться к этому. Перед ним стояла его тарелка, она снова была полной. Пиала тоже появилась.

Консультант спал. Во сне он мучительно потел и скрипел зубами.

Яррет проснулся в машине. Была ночь, и в этой ночи они мчались куда-то. Какое-то время он не мог понять, где он и куда направляется. Такое метафизическое состояние продлилось недолго: возле себя он увидел Мурина. Мурин спал, его профиль был еле виден в полутемном салоне. Переднее сиденье было пусто. Машину вел человек по имени Артык, Яррет помнил его еще по беседке, — тот был его соседом справа.

Снаружи была непроглядная тьма. Казалось, над дорогой нависает непроницаемый лесной свод, исполинские деревья стоят по обе стороны дороги. Это, однако, была иллюзия, созданная светом фар. Они еще не выехали из степи. Яррет принялся припоминать происшедшее. Это выходило с трудом. Под рукой он нащупал какие-то свертки, они издавали пряный запах каких-то кушаний, который распространялся по всему салону. Его вдруг замутило, он задохнулся, задвигался, зашарил руками, пытаясь открыть окно, в салоне вдруг зажегся свет, на него смотрели: Мурин из своего угла, Артык через зеркальце заднего вида. Ему стало неловко. Он глубоко вздохнул, выпрямился и постарался сесть поудобнее. Свет выключился, но Яррет чувствовал, что Мурин в темноте продолжает смотреть на него. Он почувствовал потребность что-нибудь спросить, чтобы развеять это молчание.

— Как спалось, Дмитрий? — задал он вопрос, сперва прокашлявшись.

Мурин ответил, что он не спал, а просто сидел в темноте и размышлял по поводу проекта.

Яррет вспомнил, что есть еще проект, и решил спросить о нем.

— И что вы думаете по поводу проекта, Дмитрий? — осторожно спросил он.

Человек в углу не пошевелился. Негромко и невыразительно принялся он излагать свое мнение, и по нему выходило, что, несмотря на определенные недоработки, проект имеет больше преимуществ, которые невозможно не учитывать. Насыщение внутреннего рынка качественной готовой продукцией, частичное сокращение импортных ввозов, повышение экспортного потенциала области, внедрение передовых технологий, отвечающих всем международным стандартам, а особенно социальный эффект в виде создания 9 новых рабочих мест, — все это моменты, мимо которых пройти нельзя. К тому же он один знает, сколько людей нуждаются в этом проекте. Мурин говорил ровным голосом, ни разу не запнувшись, и Яррет внимательно его выслушал. Потом он включил свет, вытащил свой блокнот и записал мнение руководителя проекта. Доводы его представлялись ему убедительными. Но оставался последний вопрос, и Яррет, к стыду своему, попросту не помнил, удалось ли им решить его.

— Как насчет залога? — спросил он будничным тоном, закончив записывать.

Так же буднично Мурин ответил, что кладбище высоко ликвидно и проблем с покрытием не предвидится.

Яррет кивнул, пометил это в своем блокноте и затем стал перечитывать свои предыдущие заметки. Он их долго перечитывал, и все это время Мурин неподвижно сидел в своем углу, глядя перед собой в затылок Артыку, а тот так же неподвижно глядел вперед, на дорогу, думая, видимо, о чем-то своем.

Наконец, Яррет выключил свет и сунул блокнот в папку. Он чувствовал удовлетворение. Седьмой по счету, этот проект, что он собирался одобрить, ему нравился. Это был нужный проект. Завтра он подготовит меморандум, где изложит свои замечания, впрочем, совершенно незначительные и не влияющие на конечное одобрение. А через неделю истекает срок его пребывания здесь. Ну что ж, он доволен своей работой, он внес свой маленький, но вклад в развитие местной экономики…

В это время машина резко свернула с дороги, подпрыгнула и понеслась в степь. Оказалось, что Артык заснул, и давно. Их ввело в заблуждение то, что он прямо сидел за рулем и словно бы глядел на дорогу. Между тем глаза его были закрыты. И на повороте неуправляемая машина слетела с дороги и устремилась в степь. Яррет принялся трясти водителя, кричать ему на ухо, но тут машина с ходу ударила в какое-то препятствие, Яррета перекинуло на переднее сиденье, он больно обо что-то ушибся, лобовое стекло влетело внутрь, и машина наполнилась сухой землей и пылью. В темноте послышался кашель и проклятия Артыка — он проснулся.

Кое-как они выбрались из машины и увидели, что их машина наткнулась на какой-то старый оплывший бугор, который при ближайшем рассмотрении оказался остатками древнего городища, бог знает сколько веков назад покинутого людьми. Еще можно было различить заросшие колючим кустарником стены. Стояла немотная тишина, только где-то в городище одиноко и размеренно ухала сова. По местным поверьям, гули — страшные степные духи-людоеды обитали в таких развалинах…

Пока Артык копался в поврежденном двигателе, Яррет и Мурин молча стояли рядом. Разговаривать не хотелось, точно в присутствии мертвого. Оба чувствовали даже не законное раздражение по поводу глупой аварии, а какое-то странное смятение, будто их неожиданно подвергли нелегкому испытанию на прочность. Небо между тем стало постепенно светлеть: наставало утро. Развалины с приближением утра переставали быть страшными. Однако смятение оставалось. И когда Артык наконец пригласил их садиться обратно в машину, они с облегчением это сделали, стараясь не оглядываться на жуткое место.

В машине к Яррету вернулась разговорчивость. Он ожидал, что необычное происшествие встряхнет его молчаливых попутчиков. Но они еще больше замкнулись, как только машина вновь выехала на дорогу. Яррету это не понравилось. Ему хотелось обсудить странный инцидент. Но непонятное молчание Мурина сбивало его с толку. Он чувствовал, что тот не расположен говорить, и совсем уже было смирился с этим, как вдруг Мурин заговорил.

Вы не разобрали, что говорили они там друг другу? — спросил он из темноты.

— Кто?

Совы.

— Совы?

Рассказывают про Бахрама, великого царя иранского, — сказал в темноте Мурин. Однажды услыхал он разговор сов в развалинах одного из разрушенных им городов и попросил растолковать услышанное. «Если продлится правление этого царя, — говорили между собой совы, — страна покроется развалинами, и все совы станут счастливыми»…

Яррет молчал. Молчал и Мурин. Впереди на дороге показался ослепленный светом фар суслик, едва успел отпрыгнуть из-под несущихся колес.

Большую часть территории нашей республики занимает пустыня, — прервал молчание Мурин. Поэтому можете себе представить, во что автоматически превращается здесь каждый крик.

И вслед за этим возник из темноты новый его вопрос: — А как вы думаете, ушел бы Он в такую пустыню?

Яррет не ответил. Это было слишком сложно, он не понимал.

Мурин вздохнул в темноте.

Сразу по приезде Яррет почувствовал себя плохо. Это был первый раз, когда он чувствовал себя плохо за свое пребывание здесь. Что-то тяжелое подкатило к желудку. Друзья посоветовали ему пить побольше жидкости, особенно крепкого зеленого чаю, — было подозрение на пищевое отравление. Он послушался их совета и, пока писал свой меморандум, выпил несметное количество маленьких пузатых чайников, полных невыносимой горькоты напитка. Это помогло. Тяжесть в желудке вскоре прошла, оставив вместо себя тянущее ощущение пустоты. Он закончил свой меморандум в срок.

В банке ему сообщили, что Мурин неожиданно вышел в отпуск и куда-то удалился. Яррет спросил что-то о совах, его не поняли, попросили повторить. Он не стал, помедлил, поехал домой собирать чемодан. На следующее утро вылетел в Лондон. Еще до взлета уснул, но через какое-то время внезапно пробудился. Внизу была пустыня, и ему показалось, что он слышит, как там, среди длинных редких барханов, Мурин кричит.

Content

Вотрин Валерий Безоар

Валерий Вотрин Безоар