Вотрин Валерий

Плач об агнце в вертепе

Валерий Вотрин

Плач об агнце в вертепе

Что-то Вероника задумалась, глядя в темнеющее окно, а в это время сумерки за ее спиной тишком совершенно преобразили комнату. Уличные сумерки совсем не то, что сумерки в доме, в них не таится никаких неожиданностей, как принято считать, загадочность их пресловута, они просто предуготавливают к главному — нощному действу. А вот сумерки в комнате другие, — она обернулась и увидала, что в стене открылся вход в галерею и в других стенах появились проемы, охраняемые какими-то темными фигурами. И она, конечно же, выбрала галерею, вдруг там картины, да и просто интересно пройти галереей. Дом был темен, картин увидать она не сумела, какие картины в такой темноте, даже идешь на ощупь. Ей надо было найти Ясельникова в этом незнакомом, затемненном доме. Опять, верно, засиделся в мастерской, про ужин забыл, да что ужин — про нее забыл. Он у нее такой. Про все забывает, когда свои фигурки берется вырезывать. Ей стало бы совсем одиноко, когда бы не было так интересно бродить по дому: галерея оборвалась вдруг в другую комнату, где стояла огромная кровать под старинным вышитым балдахином, и Вероника улыбнулась ей, — у нас вот с Ясельниковым такой кровати нет. Она немножко постояла и поглазела на кровать, поудивлялась, а потом отправилась опять бродить, Ясельникова искать. И после не очень долгих блужданий по дому она неожиданно обнаружила себя стоящей на самом верху длинной-предлинной, изгибающейся лестницы, которая спускалась сразу в мастерскую Ясельникова, ярко освещенную, заставленную деревянными статуями и статуэтками, откуда наверх доносился свежий древесный дух, точно там располагалась столярня. В мастерской был и сам Ясельников, и отсюда хорошо было видно, как он там работает, сидя на маленьком вертком стульчике, согнувши спину, вывернувши локти, мелко тряся коленкой, как всегда он это делал, когда бывал поглощен чем-то с головой.

Она долго смотрела, как он работает там, внизу, а потом ей стало интересно, над чем это он там работает, и она принялась тихонько спускаться по лестнице, так, чтобы не скрипнуть ступенькой и не отвлечь его. Тихонько появилась она за его спиной и стала смотреть. Увидела, что, ага, перед ним на специальной подставке — уже полностью готовый деревянный рождественский вертеп с фигурками, увидела, что все фигурки тоже уже готовы, за исключением одного из волхвов, увидела, наконец, что над его-то лицом Ясельников сейчас и трудится и что у него не получается: он пыхтит и вполголоса клянет какие-то сучки и задоринки. Она хотела было шутки ради закрыть ему глаза ладонями, но раздумала: в прошлый раз из-за такой вот выходки на лице апостола Павла появилась довольно гаденькая усмешечка, точно он вдруг припомнил что-то, когда был еще Савлом. И ей внезапно стало обидно: он так поглощен, что даже ее не замечает.

— Ясельников! — позвала она.

От неожиданности он выронил резец и обернулся. Лицо его было озабоченно и чем-то напоминало лицо недоделанного волхва.

— Ты уронил свой резец, — сказала она после некоторого молчания, показывая на уроненное пальцем.

Он проследил направление взглядом, поднял резец и положил его на подставку.

— Я же просил не отвлекать меня, — терпеливо произнес он.

— Я хочу есть, Ясельников, — заявила она. — А в доме пусто.

Он посмотрел в окно и обнаружил там сумерки.

— Увлекся опять, — произнес он тихо, будто себя коря, и поднялся. — Пойду принесу чего-нибудь. Хотя поздновато уже…

— Хочу мяса, — серьезно сказала она.

Он удивленно взглянул на нее.

— Ты же не ешь мяса.

— Хочу, — сказала она упрямо.

Он вздохнул.

— Ну, значит, мясо.

Выйдя из дому, он остановился и огляделся. Вечно, глядя из окна, обманываешься, когда думаешь, что уже глубокая ночь на дворе. Так и в этот раз: сумерки были еще не той густоты, когда надо зажигать фонари. Однако последние уже горели, — это говорило за то, что зажигающие их тоже поторопились признать вечер за ночь. Расходуют электроэнергию почем зря… В желтом фонарном свете дома на противоположной стороне выходили темными, нежилыми и очень старыми. На лбу каждого, точно околыш, сидела дата его постройки. Отсюда цифр было не разобрать, но Ясельников знал, что дома действительно очень старые, а его дом — самый старый из всех. Он вздохнул. Это, конечно, все хорошо, но где взять мяса по такому времени?

Ясельников не любил мясные лавки. Вечно ему доставались там обрезки да жилы, да будто специально для него приберегали желтый доисторический мосол, голый и гладкий, словно кегля. К тому же сейчас все лавки наверняка уже закрыты. Он решил сходить к Павлиди. Тот уж точно знает, где по такому времени можно найти мясо.

Гончарная мастерская Павлиди располагалась на углу улицы, которая вела к рынку, и улицы, которая вела к базару. Каждый день к дому подъезжал грузовик и вываливал во дворе целый кузов глины, потребной для изготовления разных гончарных изделий. Куча лежала до темноты, а потом таинственным образом исчезала. Спрос на изделия Павлиди в последнее время сильно упал, ему приходилось сидеть без работы, и к расходу дворовой глины он явно руки своей не прикладывал. Поэтому оставалось непонятно, куда она в таком случае девается. Объяснения, правда, находились. К примеру, сосед Павлиди, ихтиолог Егоров, утверждал, что это не глина вовсе там во дворе, а чистой воды ил, элемент, водящийся в природе в изобилии, и ил этот с наступлением сумерек благодаря особой своей текучести и чувству воды (такой способностью обладает еще, как известно, рыба угорь) по многочисленным имеющимся во дворе канавам и канавкам утекает обратно в море, где служит кормом рыбам и разным там заврам, обитающим на морском дне с незапамятных времен. Однако было установлено, что сам Егоров ночами изготавливает из дворовой глины рыб и утром отпускает их в море, чтобы внести свою лепту в восстановление ущерба, наносимого в последние годы морской фауне нефтеналивными танкерами и прочими порождениями технологической цивилизации. Возможно, завров Егоров из дворовой глины тоже делал: уж больно споро она уходила. Впрочем, это было недоказуемо. «Хорошо, что ты не орнитолог, Егоров», — вздыхая, говорил Павлиди.

Ясельников вошел в мастерскую и поздоровался:

— Здравствуй, Темистоклес!

И сразу стало понятно, что явился не вовремя. В мастерской был день суда. Все вазы и кувшины, горшки и сосуды теснились в великом страхе и множестве на полу, на полках, на подоконниках, — небольшая комнатенка с гончарным кругом в центре, служившая также и лавкой, была загромождена. Три или четыре сосуда были уже сокрушены, и их жалкие черепки валялись у порога явно на посрамление и попрание. Ясельников понял, что творения в очередной раз прогневали чем-то своего творца. Павлиди не сидел на месте и часто отлучался в поисках заказа, пропадая иной раз вне дома по нескольку суток. И в его отсутствие сосуды начинали вести себя неугодно, творили мерзости, в их среде заводился разврат и разлад, и частенько по своем возвращении находил Павлиди некоторых достойных сброшенными со своих полок и разбившимися, в то время как недостойные торжествовали. Неоднократно приходилось ему с горечью признавать, что все от плохого спроса, остаток на складе, вовремя не распроданный, скоро начинает вести себя буйно, не принимая увещеваний. Посему взял себе Павлиди за обычай время от времени пасти свои сосуды железным жезлом, дабы на примере сокрушенных смирение не улетучивалось из остальных так быстро.

Но на этот раз горшки, похоже, ввели Павлиди в гораздо больший гнев. Это сразу чувствовалось. До прихода Ясельникова Павлиди говорил к ним, и лишь одно колено, которое ввело в грех остальные, оставалось демонстративно глухо к его словам. Это колено — целая полка больших толстостенных горшков — вызывало особую ярость Павлиди, так как в последнее время совсем не находило спроса, падало в цене и росло в численности. К тому же оно было прямо-таки рассадником вредных идей, неверия и поклонения идолам. За это оно должно было понести возмездие. И Павлиди, окончив говорить, поднял тяжелый железный шкворень и обрушил его на развратные горшки. «Довели», — с жалостью подумал Ясельников и остановил руку Павлиди, которую тот было занес, чтобы сокрушить другую полку. Павлиди повернул к нему гневное лицо.

— И не проси, — процедил он. — Не пожалеет око мое, и не помилую. И хотя бы они взывали в уши мои громким голосом — не услышу их!

— Неужели ты погубишь весь остаток сосудов своих? — мягко спросил Ясельников, продолжая удерживать его руку. — Ведь есть среди них и праведные.

Павлиди упрямо мотнул головой.

— Сказал тоже! Нечестие их весьма велико.

Но было заметно, что он задумался над словами Ясельникова.

— Не знаю даже… — проговорил он, наконец, поразмыслив. — Ну, если найдется разве пять… нет, один праведник среди них. — И он окинул сосуды таким испытующим взглядом, что те ощутимо под ним вострепетали.

Потряхивая жезлом, Павлиди принялся расхаживать по мастер-ской и оценивающе рассматривать сосуды. Судя по его недовольному виду, праведников среди них не находилось. Вдруг Павлиди остановился.

— Постой, — медленно проговорил он. — Я, кажется, знаю одного… Но если и там нет, — он вновь окинул полки гневным взором, — возвращусь и всех отправлю к егоровским рыбам!

Признаться, Ясельников ожидал, что, когда Павлиди оставит его один на один с многочисленными глиняными коленами мастерской, поднимется к нему от них великий вопль и жалобы, и придется еще, чего доброго, по-настоящему предстоять за них. Но не успел он этого испугаться, как Павлиди вернулся. Гнева его как не бывало.

— Я нашел праведника, — произнес он удовлетворенно. — Вот он.

— Но это же ночной горшок! — вскричал Ясельников.

— Не смотри, каков он с виду, — назидательно произнес Павлиди. — Ибо истинно праведен по назначению. Потому пощажу остальных.

Ясельников решил сменить тему разговора.

— Вероника послала меня за мясом, — сказал он. — Но я не знаю, где купить его по такому времени.

— С каких это пор она стала есть мясо? — удивился Павлиди, ища глазами, куда бы пристроить нового праведника.

Ясельников только развел руками.

— Ну, неважно, — сказал Павлиди. — Где мясо, знает Игумнов. Пойдем, я как раз собирался заглянуть к нему.

Сумерек было не узнать. Они будто передумали сгущаться, точно кто-то на другом конце земли приказал солнцу встать, как когда-то встарь. В странном фиолетовом освещении они добрались до улицы, на которой жил Игумнов, перешли узкий, но очень глубокий канал, пару раз повернули и вошли на большой неогороженный двор. В глубине двора белел двухэтажный, крытый черепицей дом Игумнова. Сам хозяин обнаружился тут же, во дворе. Он возился с массивной лебедкой, трос от которой тянулся куда-то под землю, в круглую дыру, откуда выходил слабый дымок. Вид у Игумнова был озабоченный и удрученный одновременно.

Они молча поздоровались, а потом Павлиди спросил, указывая на дыру:

— Теперь здесь?

Игумнов, скривившись, кивнул. Выждав паузу, Павлиди снова спросил:

— Мясо покажешь где? — Было видно, что он старается не коснуться какой-то больной темы.

Игумнов оставил свою лебедку, повернулся, посмотрел по сторонам, одну из них выбрал и показал туда пальцем:

— Да это недалеко здесь. Цыгане недавно резали. Вы подо — ждите, сейчас я его вытащу, и пойдем. Встаньте пока вон у забора, перекурите.

Они послушались, встали, где было указано. Смотрели, как Игумнов возится с блоками, трос проверяет.

— Снова провалилось? — спросил Ясельников у Павлиди.

— Угу, — ответил тот и добавил: — Сейчас еще ничего. Прямо посреди двора, вытаскивать удобно. А в прошлый раз провалилось чуть ли не под фундаментом. Чтобы его вытащить, пришлось кладку разбирать. Да в подвале загорелось — расплав попал.

Ясельников кивнул. Дело было известное. Который уже месяц Игумнов был поглощен литьем бронзовых статуй; они получались, когда он заливал расплавленный металл в провалы, сами собой появляющиеся у него во дворе. Эти провалы возникали у него во дворе всегда, сколько он себя помнил. Идея же пришла ему в голову недавно, и с тех пор занятие это превратилось для него то ли в наказание, то ли в миссию. В первый раз, когда он залил металл в эту произвольную форму, дал ему остыть и затем выудил готовое на Божий свет, он отчего-то надеялся, что это будет колокол. Однако это оказалось статуей, и двое суток он очищал ее от глины, песка и окалины, отбивая молотком целые пласты, прежде чем удалось рас — смотреть ее. Перед ним было невысокое, ростом с него, изваяние мужчины, взвалившего на плечи ягненка. Поза его была очень естественна, мужчине, видно, было не впервой тащить на плечах ягнят. Ягненок в свою очередь также не казался недовольным, что его взгромоздили на чьи-то плечи. И Игумнов понял, что перед ним сам Спаситель. По его словам, он чуть было не рухнул на колени перед изваянием, так сильно было ощущение чуда. На следующий день он со всех ног бросился в местную церковь, и скоро эту историю рассказывали уже по всей области. К Игумнову начали приезжать иностранные корреспонденты. За ними стали стекаться паломники. Потом статуя была перенесена в церковь, где ее объявили чудотворной. Ждали притока калечных и расслабленных, чтобы доказать, что и исцелять эта статуя может; и так сильна была эта уверенность, что Игумнов начал всерьез подумывать о том, чтобы продавать в небольших пакетиках землю из чудотворного провала, — авось с притоком болезных одной статуи будет мало и станут пакетики покупать в надежде исцелиться.

В таком состоянии застал его второй провал. Теперь событие уже не прошло незамеченным. Съехались репортеры и телевидение, заснявшие каждый этап трудоемкого процесса заливания в форму, за-твердевания и извлечения. Один телевизионный канал даже показывал все это в круглосуточном режиме. Вся страна затаила дыхание.

Тем страшнее было разочарование. Освобожденное от окалины и земляных напластований, перед многотысячной аудиторией красовалось изваяние мужчины средних лет и средней же упитанности в бейсболке, опиравшегося на клюшку для гольфа. На лице его играла широкая и довольная ухмылка, а правую руку свою с поднятым большим пальцем он выставил вперед, словно хвалил всех за хорошо сделанную работу.

Публика пришла в изумление, церковь смутилась. Второе изваяние ставило под сомнение первое. Особенно оскорбителен был жест. Истолкование его чуть было не вызвало созыв нового вселенского собора. Однако решено было ограничиться тем, чтобы местным порядком выставить первую статую из церкви и чудотворной ее более не считать. Для местной церкви, предвкушавшей удвоение доходов от обретения второго чудотворного изваяния, это было потрясением. На Игумнова стали смотреть как на врага церкви и, соответственно, Бога. И уж совсем никакой реакции не вызвало его заявление, что тип в бейсболке — это тоже Спаситель, но для некоторых. И эта статуя — не последняя. Будут и другие, дайте только срок. Пророчество звучало зловеще, но никто на него внимания не обратил. Церковь привыкла к зловещим пророчествам и даже считает их почему-то своеобразным доказательством своей тысячелетней мощи.

Вышло все по слову Игумнова. За месяц в мир пришло еще восемь Спасителей, и все они были способны вызвать по меньшей мере изумление. Они были очень разные, эти Спасители: у одного была сабля, у другого трубка, третий разговаривал по мобильному телефону, поза четвертого была до омерзения непристойна, пятый был в каске и палил в кого-то из ружья, шестой был, судя по всему, больной, седьмой был, кажется, пьяный, а восьмой был, видимо, мертвый. Но самое обидное, что никто так и не желал обращать внимания на происходящее во дворе Игумнова, — перво-наперво не желали обращать на это внимание власти. Даже бронзу Игумнову приходилось закупать за свой счет, и он уже начал подумывать о том, чтобы перелить некоторые статуи.

Игумнов еще раз проверил трос, перешел к барабану и принялся крутить его. Трос со скрипом натянулся, края дыры вспучились, и из земли полезло что-то большое. Ясельников и Павлиди бросились помогать, и вскоре на тросе повисло нечто бесформенное, обросшее землей, какая-то странная масса, которая в наступающих сумерках выглядела довольно угрожающе.

Игумнову первому удалось рассмотреть ее.

— Теперь он конный! — беспомощно проговорил он, когда статуя общими усилиями была перенесена поближе к дому и немного отчищена от грязи и окалины.

И впрямь, сквозь комья глины и корку нагара проглядывала фигура всадника верхом на мощном коне, с воинственным видом подбоченившегося и указывающего другой рукой куда-то вдаль, в сторону молокозавода.

— Напьюсь, — твердо заявил Игумнов, со всех сторон осмотрев новоотлитую статую. — Одиннадцать лет ни капли в рот не брал, а теперь точно развяжу. Это ж просто издевательство какое-то!

— Ты сначала внимательно его рассмотри, — посоветовал Павлиди. — Это ведь тоже Спаситель. Во, видишь какой!

— Да? — Игумнов обошел статую и в сомнении остановился. — У меня столько металла на него ушло. Не может не спасти.

— Спасет, спасет! — в один голос заверили его Ясельников с Павлиди. — Ясно.

— Ну ладно, — произнес Игумнов увереннее. — Пусть пока здесь стоит, а утром я его куда-нибудь приткну. У меня на заднем дворе уже места не хватает.

В синих сумерках сборище статуй действительно страшило; казалось, эти сабли, ружья, остроконечные шлемы вот-вот вырвутся из-за ограды и ринутся спасать мир.

— Пошли, что ли? — сказал освободившийся Игумнов.

К этому времени наконец-то настала ночь.

— Гляди, и луны нету, — сказал Павлиди Игумнову. — Ты хоть знаешь, куда идти?

— А я вон по звезде ориентируюсь, — показал тот рукой.

— А… — уважительно протянул Павлиди. — Ну, если по звезде…

Ясельников видел перед собой одну только неясную фигуру Павлиди да слышал, как у того в кармане позвякивают при ходьбе ключи. Что до округи, то она была невидна — то ли в городе они, то ли уже вышли за его пределы. Несмело дунул ветерок, дунул и затих: разве поймешь, куда дуть в такой темнотище. Ясельников все никак не мог определить, что же под его ногами — брусчатка или немощеная земля, — как вдруг в его размышления вторгся приглушенный голос. Этот голос был непривычно тих и испуган и принадлежал Игумнову.

— А вдруг нас не спасут? — вопросил этот голос в темноте.

Они все враз остановились. Надо было бы возразить, бодро и уверенно опровергнуть. И в самом деле, какие могут быть сомнения? Раз обещали, значит, спасут. Надо только верить. Просто верить. Но что-то не можется. Уверенности не хватает, веры.

Внезапно с ветерком донесло до них теплый овечий дух.

— Пришли, — раздался голос Павлиди, и тут же впереди показалась ограда, залаяли собаки, и вышла фигура с фонарем, окликающая их.

Это был хутор оседлых цыган-пастухов, давних друзей Игумнова. Пока хозяин заводил их в дом, усаживал, угощал водкой, слова Игумнова никак не шли у Ясельникова из головы. Они чокнулись и за что-то выпили. А Ясельников все думал и не слушал разговора. В это время все встали и куда-то двинулись, прошагали через двор к кошаре, и он с ними пошел, — с каким-то вдруг радостным чувством, что сейчас увидит овец.

Но никаких овец в загоне не было. А цыган, будто оправдываясь, говорил, что зима идет очень суровая, а кошара совсем худая, никаких холодов не выдержит. Да вот еще рук не хватает, брат с семьей уехал в Египет, насовсем. Так что какие уж тут овцы, пришлось всех овец прирезать. И цыган безнадежно махал рукой.

В каком-то оцепенении Ясельников слушал его, а потом и принимал на руки большой, пахнущий мясом сверток. Уже на улице он пришел в себя от голосов Игумнова и Павлиди, что-то оживленно обсуждающих. Его нагнал Павлиди и начал громко что-то говорить. Ясельников прислушался. Оказалось, Игумнов вел их на звезду, а это оказалась и не звезда вовсе.

— Это спутник! — кричал ему в ухо Павлиди. — Во дела! А он нас на него вел! Ну, Игумнов!..

— Должен спасти, — отвечал ему Ясельников. — Нельзя, чтоб не спас. Должен.

И вдруг, вспомнив про зарезанных овец, про ягнят, какие они маленькие, ласковые, он неожиданно для себя самого заплакал, отвернувшись от своих компаньонов, хотя никто и никогда в этакой темноте не увидел бы, как он плачет.

Вероника радостно взвизгнула и бросилась ему на шею, завидев, что у него в руках. Пока он жарил мясо, она вилась вокруг, то приобнимая его сзади, то стараясь укусить за ухо. Она съела целую сковородку молодой баранины и, сытая, успокоенная, отвалилась на спинку стула. Он с любовью поглядел на нее и решил, что пора идти работать: он знал теперь, каким будет лицо последнего волхва.

— Ясельников! — окликнула она его, когда тот поднялся. Он взглянул на нее. Она сидела притихшая и очень серьезная.

— Я беременна, — сказала Вероника.

Content

Вотрин Валерий Плач об агнце в вертепе

Валерий Вотрин Плач об агнце в вертепе