Улин Виктор

Хрустальная сосна

Улин Виктор - Хрустальная сосна

*

*Аннотация:*

Рассказ о жизни человека, чью судьбу сломала личная катастрофа, пришедшая на пору перестройки общества

Моему поколению, разбитому на миллион осколков

*_Часть первая_*

1

…Когда в пустых лесах, негромко и случайно, из дальнего окна доносится рояль…

Я поймал себя на том, что бездумно гоняю свежеотточенный карандаш по листу с почти готовыми записями. Рояль в пустых лесах… Помимо воли, моя мысль унеслась куда-то далеко. Я никогда не видел и не слышал ничего подобного, но представил себе какой-то дачный поселок с подступившим к окраине лесом. Старую, даже старинную дачу где-нибудь в уютном Подмосковье, с мелко застекленной пыльной верандой, с рассохшимися балясинами балконных перил над кривоватым крыльцом. И звуки рояля, всплывающие из распахнутого окна, летящие по лесу, отражающиеся от деревьев, смешивающиеся с негромким щебетом птиц… Когда была написана песня - в семидесятые годы, или даже в конце шестидесятых? Сегодня на дворе стоял восемьдесят четвертый. Тому устоявшемуся, сонному и романтическому существованию уже два года как настал конец. И медленно приближался из будущего неясный призрак перемен. Однако прежняя жизнь продолжала катиться по инерции, и практически ничего не изменилось внешне с тех пор, когда Юрий Иосифович Визбор сложил те удачные слова. И пусть в песне говорится о весне, а сейчас разгар лета и лес уже давно не пуст, мысли мои были уже далеко отсюда. В завтрашнем дне, который подарит почти то же самое… Мне так захотелось скорее туда, что уже не осталось сил больше сидеть за своим столом и делать вид, будто работаю…

- Илья Петрович!…

Я вздрогнул от звука собственного голоса: так хрипло и неуверенно прозвучал он среди шелеста бумаг. Прокашлявшись, я высунулся из-за своего кульмана и позвал еще раз:

- Илья Петрович!

Начальник, стучавший клавишами микрокалькулятора, поднял голову. Я напряженно ждал его реакции. Если он ответит "слушаю вас" - значит, находится в хорошем настроении, и мне можно продолжать дальше. А если просто спросит - "что такое?" - то лучше промолчать…

- Да-да, слушаю вас, - начальник посмотрел на меня, поправляя тщательно повязанный галстук. - Слушаю вас, Евгений Александрович! У него была такая манера: звать всех по имени-отчеству. Даже меня, хотя я в свои двадцать четыре года запросто мог быть его сыном. С одной стороны, это иногда льстило. Но чаще настораживало, поскольку от начальника вообще редко приходилось ожидать чего-то хорошего.

- Илья Петрович…- я кашлянул еще раз, потом выпалил одним духом: - Илья Петрович, можно я сегодня уйду пораньше, потому что мне завтра ехать в колхоз, и надо еще купить кое-что, вещи собрать и рюкзак сложить?

- После обеда? - зачем-то переспросил начальник, пристально глядя на меня.

- Да-да, после обеда, - я почувствовал, что вот-вот покраснею.

Словно был в чем-то виноват, и отпрашивался не для сборов в колхоз, а на встречу с приятелем в кафе.

- В колхоз, говорите?

- В колхоз. Завтра. Согласно приказу, с первого июля…

- В колхоз? - над своим кульманом показался долговязый Мироненко, старший инженер, спортсмен-разрядник, заядлый вело- и просто так турист, штангист, альпинист, и прочая. - В колхоз это хорошо. Мускулы во какие накачаешь!

- Да… Я бы в колхоз - с удовольствием… - из неприступного угла, образованного развернутым шкафом, мечтательно протянула сорокалетняя красавица Виолетта Алексеевна, инженер-филолог, работающая переводчиком на весь институт, но числящаяся в нашей группе. - Там такой воздух, солнце, река… Молоком можно умываться.

- Зачем… умываться? - не понял простодушный Мироненко.

- Что вы, Юрий Степанович, как это зачем? В косметических целях.

Кожа после него становится мягкая и эластичная… Виолетта любила делиться своими знаниям - и на подобную тему, и всякими другими - и сейчас с удовольствием завела бы беседу минут на двадцать. Тем более, что Мироненко, умный в общем-то мужик, всегда слушал ее, разинув рот от неожиданности. Но начальник прервал ее:

- А почему едете именно вы, Евгений Александрович? Вы ведь в нашей группе не самый молодой.

- От нас еще Лавров едет. Прямо из отпуска, не заходя на службу.

- А Виктор Николаевич почему не едет?

Молчавший до сего времени Витек Рогожников высунулся из-за кульмана:

- С двумя малолетними детьми, Илья Петрович, сейчас даже в армию не посылают. Не то что в колхоз!

Что верно, то верно - весной у Витьки родился второй сын. Хотя он был моложе меня. Впрочем, дурное дело не хитрое, как любил приговаривать мой сосед дядя Костя.

- А, понятно…- кивнул начальник. - Понятно.

- А вообще-то, - продолжал Рогожников, откинув со лба черные волосы, что всегда у него выходило как-то вызывающе, напоминая революционера или анархиста из старого фильма. - Я бы не против съездить был. Денег поднакопить никогда не вредно.

- Каких денег? - не поняла Виолетта. - Разве там много платят за работу? Раньше, как мне кажется. там вообще ничего не платили.

- Так и сейчас не платят, - пожал плечами он. - Но там кормят бесплатно и магазинов нет. А здесь тем временем зарплата бежит. Вот и получается экономия за целый месяц.

- Опять вы о деньгах, да о деньгах, Виктор Николаевич, - поморщился начальник. - Вам что - есть нечего?

Сытый голодного никогда не поймет, - подумал я, но вслух ничего не сказал.

Рогожников тоже не ответил, лишь потупился и спрятался за кульман.

- Так что, Илья Петрович - вы меня отпустите? - напомнил я о себе.

- Отпустить?… Отпустить, конечно, можно… Только зачем вам так рано? Вас что, жена в дорогу собрать не может?

- Жены у него нет! - быстро ответила из-за шкафа Виолетта.

- То есть как нет? - смутился начальник. - Евгений Александрович…

- Да нет, Илья Петрович, - серебристым девичьим голоском засмеялась она. - Не судите своим опытом… Жена у него в экспедиции на все лето.

Вот это женщина… В душе я восхитился. Она знала все и про всех - абсолютно. Я вроде на работе никому не говорил, что Инна в экспедиции, уже давно бродит по невероятно далеким сопкам Приамурья. И про то, что от начальника жена ушла - тоже вперед всех в свое время узнала…

- Ну если нет жены…- покачал головой начальник. - Тогда, конечно, можно. Только как вы, Евгений Александрович, через турникет пройдете в такое время?

- Ну вот, опять начинаются кошки-мышки, - подумал я. - "Я-то пожалуйста, но вахта вас просто так не выпустит, прогул запишет, и так далее…" Знает ведь, что вкладыш свободного прохода один на всю группу…

- Как-нибудь уж пройду, - пожал плечами я. - По-пластунски, в крайнем случае.

- Пусть вкладыш возьмет, - пробасил со своего места Мироненко. - Завтра утром перед отъездом отдаст кому-нибудь из нас.

- Вкладыш…- протянул начальник. - Можно, конечно…

- Нельзя, - отрезал я его благую попытку. - Отъезжаем не от нашего корпуса, а от административного.

- Н-да…- начальник покачал головой. - Проблема.

Виолетта молча стучала за шкафом карандашиком. Ей-то был известен тысяча и один способ проникновения через проходную в любую сторону в рабочее время без вкладыша и даже без пропуска. Она пользовалась своими тайными методами каждый день, под прикрытием дел в других секторах бегая на волю то за сметаной, то за сапогами, то еще за какой-нибудь хреновиной. Но умениями своими она никогда не делилась. Иначе ими стали бы пользоваться все, и это перестало бы сходить ей с рук.

- Проблема, - повторил начальник, любивший потянуть бодягу, придавая значительность любому пустяку. - Проблема… А сами вы что можете предложить, Евгений Александрович?

- Я?… А знаете что - выпишите мне местную командировку, - наглея, предложил я. - На полдня. В тот же административный корпус. Или на завод. И все будет шито-крыто.

- На завод? Хм…- начальник покачал головой. - Ну вы и жохи, молодые… Мы в ваши годы так ловчить не умели. Я молчал. В общем-то я ничего не терял. И, честно говоря, не очень-то мне и нужно было уходить пораньше; чтоб собрать на завтра рюкзак хватило бы получаса вечером. Просто сегодня, накануне отъезда, мне вдруг невыносимо осточертела наша комната, мой стол и кульман, и захотелось просто убежать пораньше, чтоб не отсиживать последние несколько часов.

- Ладно, - неожиданно согласился начальник. - Выпишу. Можете с обеда не возвращаться.

- Спасибо, Илья Петрович, - искренне сказал я.

- Будет вам…- начальник улыбнулся. -Я тоже иногда бываю человеком… Надолго едете?

- На месяц. До первого августа.

- На месяц… Н-да. Когда вернетесь, я буду в отпуске. Не забудьте про чертеж изделия, который мы должны подготовить к сентябрю.

- Не забуду, - кивнул я. - Как вернусь, сразу за него и возьмусь.

По- стахановски.

- Начальником вместо меня на это время останется Юрий Степанович, - он кивнул в сторону кульмана, из-под которого торчали стоптанные Мироненковские кроссовки. - Он вам поставит точное задание.

- Хорошо, Илья Петрович…

- И сегодня, прошу вас - мы уже много проболтали… Закончите, пожалуйста, до обеда ту спецификацию, что я дал вам в понедельник. Сможете?

- Она почти готова. Чуть-чуть осталось. Я же знал, что в колхоз еду.

- Приятно иметь дело со знающим человеком. Значит, договорились. Вы мне спецификацию - я вам командировку. И он снова застучал на калькуляторе.

Колхоз всегда представлялся мне благом.

Хотя даже многие ровесники туда ездить не любили и с зимы готовили справки о различных болезнях. А если справки не спасали: бывало, что разнарядка выпадала большой и посылали всех - то ехали туда, как на каторгу.

Я же выезды в колхоз любил и не боялся в этом признаться. В институте ездил без отвращения, а уж оба лета, что работал в НИИ, рвался туда сам. Ведь отпуска молодым - то есть не достигшим сорока лет - сотрудникам в нашей организации давали в такое время, когда никто другой не соглашался: грязной тоскливой осенью или ранней, столь же грязной и холодной весной.

Так что эти поездки были для меня чем-то вроде выдранного у начальства летнего отпуска, возможности провести лучший месяц года на природе.

Я, конечно, в общем-то был достаточно ленивым - как любой нормальный человек - но с детства любил физическую работу, особенно не слишком тяжелую и перемежающуюся с приятным времяпровождением. Может быть, потому, что судьба сделала меня работником умственным. Но ничто, как мне казалось, так не помогало здоровью, как две - а еще лучше четыре! - недели на свежем воздухе, с подъемом в строгие утренние часы, грубой простой пищей, ежедневной регулярной работой и ежевечерними песнями под гитару у неизменного костра… С этим не мог сравниться никакой турпоход, не говоря уж про пансионат или дом отдыха… Правда, в последних я вообще никогда не бывал, только слышал, что таковые существуют.

Правда, не все считали так. Мой лучший друг Славка из отдела стандартизации как-то раз в сердцах заявил, что на тягловых дураках вроде меня и держится вся порочная практика. То есть когда колхозники пьют, а инженеры вместо них работают. И, разумеется, цитировал при этом песню Высоцкого про доцентов на картошке. В принципе навалился он на меня зря: практика действительно была порочной, и я сам с этим не спорил. Но от того, что отказался бы ехать в колхоз конкретно я - или даже забастовали бы мы вместе с ним - ничего бы не изменилось. Потому все определялось именно нашей системой. А с системой бороться бесполезно. К тому же я был молод и здоров. И не мог тайно не признаться, что перспектива помахать руками на свежем воздухе прельщала меня больше, чем сидение за кульманом в июльскую жару.

Хотя… если честно, я и кульман свой тоже любил. Мне нравилось чертить. Смотреть, как под точными движениями руки возникают на ватмане опорные точки, прямые линии, как ровно ложатся изгибы по лекалам, образуя постепенно уже что-то узнаваемое. И даже порой трехмерное, хотя и вычерченное на плоском листе. Я получал от этого процесса непередаваемое удовольствие. И не важно было, что с такой работой справится квалифицированная чертежница не только без высшего, но даже без среднего специального образования. Дело в том, что я воспринимал адекватно сам себя. И давным-давно, в детстве, когда большинство еще мечтало стать космонавтами, артистами или академиками, я совершенно четко осознавал свою обыкновенность. Я знал. что таких, как я, встречается в среднем десять десятков на сотню. Что нет и не было никогда во мне ни талантов, ни даже каких-то отдельных способностей. И закономерным было то, что в свое время я закончил самый заурядный политехнический институт, стал обычнейшим из обычных дипломированным инженером и попал по распределению в этот абсолютно не выдающийся НИИ. И отсюда уже вся моя жизнь оказалась размеренной на этапы, каждый из которых был четко оформлен во внешние и временные границы. Сейчас я сидел над чертежами и спецификациями; что меня не напрягало, поскольку я этому научился и мог делать достаточно быстро и хорошо.

Я знал, что по прошествии некоторого периода сам собой сделаюсь старшим инженером вроде Мироненко и буду заниматься уже не отдельными изделиями, а проектами в целом. Если все пойдет нормально - а иначе и не может быть - то еще через какой-то промежуток времени я должен был стать начальником группы. То есть вообще ничего сам, только получать задания и распределять их между рядовыми сотрудниками - вроде меня нынешнего. Ну, а потом следовало ожидать, что я мог пойти выше. В заместители начальника отдела. И дальше, и дальше… Спокойно и без интриг, если все само собой повернется и ляжет под ноги. Я в этом не сомневался. поскольку был не хуже всех прочих. Не лучше, конечно, тоже - но это меня мало волновало.

Честно говоря, дальние перспективы меня не особо волновали. Ведь впереди у меня оставалась еще почти целая, только чуть-чуть прожитая жизнь.

А сейчас мне было всего двадцать четыре года, я лишь пару лет назад получил диплом, и меня не тяготили мои чертежи. Но вот моя жена Инна этого не понимала. И не пыталась, и даже не желала понять. Она-то как раз обладала не только способностями, но и вполне определенным талантом. Она была биологом; причем, пожалуй, стоило сказать именно Биологом с большой буквы. Будучи моей ровесницей, Инна окончила университет на год раньше меня, потому что с шести лет пошла в школу. Сразу же осталась в аспирантуре и, не дожидаясь положенных трех лет, успела защитить кандидатскую диссертацию. Но на этом не остановилась; ей была невероятно интересна собственная работа, она без напряжения уезжала на все лето в экспедиции, в любой момент срывалась в командировки. И бесконечно общалась на разных конференциях общается с коллегами - такими же упертыми талантами, как и она.

И она- то как раз постоянно мне твердила, что я за своими чертежами прожигаю жизнь, пустив ее на самотек. Вместо того, чтоб попытать себя в чем-то другом. Интересном, могущем захватить по-настоящему.

Я отшучивался. Она просто не хотела сознавать, что мы с нею сделаны из разного теста, хоть и жили четыре года под одной крышей. Что я, в отличие от нее, был совершенно обычным и мог довольствоваться самой простой жизнью.

И у меня не имелось никакого желания менять эту жизнь в угоду каким бы то ни было неясным перспективам. Которых в общем-то и не было.

Уйдя после обеда с работы, я отправился по магазинам. Мне срочно требовались запасные струны для гитары: вчера, осмотрев инструмент, я обнаружил, что на третьей порвалась оплетка. В принципе струна совсем еще не умерла. Но в колхозе, где играть придется по несколько часов каждый вечер в течение целого месяца, оплетка рассыплется на мелкие кусочки и начнет дребезжать. От такой игры не будет удовольствия никому. Ни мне, ни слушателям. Да, я не мог признаться, что игра на гитаре была одним из моих самых любимых занятий. И важной побудительной причиной, толкающей меня в колхоз. Хотя возле костра отсутствовала нормальная акустика, голос сразу уносился в пустоту и быстро гас, не достигая настоящих высот звучания, но все-таки не было большего удовольствия, чем ночная игра. Именно там, среди друзей - как прежних, так и вновь обретенных - я чувствовал, что оправдываю свое земное существование. Ведь именно гитара для меня была единственным средством выражения той малой малости, которая, вероятно, во мне все-таки присутствовала, выделяя из общей массы.

Пристрастие к определенному виду струн, как я давно уже заметил, было индивидуальным для каждого гитариста. Я терпеть не мог ни стальных, ни нейлоновых, ни простых латунных ни даже мягких, тянущихся за рукой серебряных струнах. С юности я привык к простым медным. Более того, никогда не впадал в полный, исчерпывающий меня исполнительский транс и не чувствовал настоящего момента истины, который приходил, когда я пел, играя именно на медных струнах. А они в последнее время куда-то исчезли. Мне пришлось впустую обойти несколько кварталов, а потом даже проехать автобусом до нового универмага, прежде чем удалось их отыскать. Но зато повезло по-настоящему: я купил полный аккорд в круглой пластмассовой коробочке, причем - что особо ценно! - с двумя запасными третьим струнами как наиболее быстро выходящими из строя. Теперь я был спокоен: в колхозе можно не бояться за свои струны. Сами сборы не заняли у много времени. Я скинул с верхней полки стенного шкафа свой потрепанный рюкзак, вытряхнул из него какую-то прошлогоднюю труху, а потом развернул его огромную пасть и быстро покидал туда все необходимое.

Окажись сейчас дома Инна, она бы, конечно, собрала меня сама: разложила бы одежду аккуратными кучками на диване, потом так же аккуратно переместила все в рюкзак. Сегодня же я был одни и, опьяненный свободой действий, просто похватал вещи с полок и покидал их, скомкав, не складывая и не сворачивая. Два старых свитера, старые джинсы с полустертой, но еще не сдающейся кожаной нашлепкой "Levi's", несколько пар носков, две клетчатые китайские рубашки - старые, еще отцовские, но хорошие, треснутую пластмассовую мыльницу, рваное полотенце, еще какую-то мелкую ерунду. Все было именно такое, как берется в колхоз - наполовину сломанное, рваное, заштопанное и потерявшее товарный вид. Я собрал все необходимое и с удивлением обнаружил, что мой огромный походный рюкзак переполнен настолько, что не затягивается и даже не завязывается. Да, права была Инна, аккуратно складывая каждую вещицу.

Вывалив все на пол, я переложил свои пожитки заново. Я ведь тоже с детства умел делать все очень точно и аккуратно, только иногда вот так распоясывался, пытаясь устроить хаос на пустом месте. Теперь рюкзак оказался наполовину пустым. Это было гораздо лучше. Я достал гитару, переложил ее из роскошного белого чехла с блестящими "молниями" в простой походный, на пуговицах. Вытащил из шкафа штормовку, но обнаружил на ней огромную дыру. Вспомнил, как напоролся на сук еще прошлой осенью, когда всем отделом ездили на огурцы, а Инне с тех пор не было времени привести мои вещи в порядок… Витиевато выругавшись, я взял вместо штормовки старый армейский китель с грязно-красными сержантскими лычками, который в свое время привез с институтских сборов.

Вот теперь все было готово к отъезду.

Я подумал, что, возможно, стоит позвонить родителям и напомнить, что меня не будет с городе целый месяц. Но тут же сообразил, что мама обязательно испортит мне настроение какими-нибудь замечаниями, которые у нее никогда не задерживались - и звонить не стал. Я находился уже в приподнятом, радужном состоянии, и не хотел выходить из него даже на полчаса.

2

К административному корпусу я приехал раньше необходимого: в этом году в первую, двухнедельную смену из нашей группы никто не поехал, и мне предстояло получить на складе спальный мешок. Но оказалось, что оба мешка - и себе, и мне - уже взял Саня Лавров. Я вышел к центральному подъезду, куда всегда подавали автобус - действительно, Лавров уже меланхолично покуривал там, развалившись на мешках.

- На себя оба записал? - спросил я.

- Ага, - кивнул он, выпуская из носа струйку дыма. - Какая разница? На вот, садись…

К девяти часам начал подтягиваться народ. Я страшно обрадовался, увидев издали кудрявую голову своего друга Славки. Это было истинным подарком судьбы. Он тоже замахал руками, разглядев меня. Мы обнялись при встрече, хотя не виделись максимум дней десять. Компания понемногу собиралась. Я поморщился, узнав легендарную Тамару - слегка располневшую красотку, рассказы о достоинствах которой будоражили всю мужскую часть НИИ. Если в них содержалась хоть доля правды, то ее появление в колхозе было не самым приятным фактом. Потому что разврат на природе подобен эпидемии. Пока все ведут себя пристойно, можно жить. Но стоит кому-то одному начать загул, как поднимается общая волна, и команда распадается на пары, ищущие уединения, и не остается никакой общей компании. И такому как я, едущему не за приключениями, а просто отдохнуть и развеяться, становится очень скучно.

Я засмотрелся на Тамару - и не сразу заметил, как мне улыбается Катя из бухгалтерии.

Увидев ее, я почувствовал, что сердце забилось неверно и радостно. Катю я знал давно, с первых дней работы в НИИ. И она безумно, ненормально, просто фантастически мне нравилась. Я понимал, что это не красит женатого человека, но ничего не мог с собой поделать. Тем более, что в чувстве моем к ней не имелось мыслей об обладании ею как женщиной; я знал, она замужем, а это понятие было для меня свято - нет, она привлекала меня чисто платонически. Как красивая картина или нежный, только что распустившийся цветок… Или странная, не до конца ясная, но чем-то завораживающая песня. Меня влекло к этой Кате до такой степени, что приезжая в главный корпус, я всегда старался найти причину посетить расчетную группу бухгалтерии: даже не обязательно чтобы поговорить с нею, а тихо постоять у дверей, глядя, как она сосредоточенно перекладывает бумаги на своем столе… Иногда мы встречались на редких общеинститутских мероприятиях и даже общались при этом уже совершенно по-приятельски. Но Катя, конечно, ни сном ни духом не ведала, что за буря поднималась у меня в душе при звуках ее голоса или случайном прикосновении ее руки. И даже при виде ее фигурки где-нибудь в актовом зале… В колхоз мы поехали впервые. И вообще я вдруг понял, что не видел ее давно - и даже узнал не сразу. То есть узнал, конечно - но внутренне, своим непроходящим влечением к ней, а отнюдь не визуально. Катя состригла свои длинные черные волосы, сделав коротенькую мальчишескую прическу, которая, как ни странно, шла к ее небольшой плотной фигурке - хотя, впрочем, на мой взгляд ей пошло бы даже ходить обритой наголо… И если бы не очки, то она оказалась бы копией одной французской киноактрисы. Чьего имени я не помнил, но которая мне очень нравилась.

- Здравствуй, Катерина! - улыбнулся я. - А ты-то что тут делаешь?

Вроде замужем, а все равно в колхоз шлют?

- И не вроде уже… Но, видно, кадров не хватает. Я не одна-смотри, вон еще одна такая.

Я оглянулся - действительно, неподалеку прохаживалась высокая и стройная, какая-то напряженно подтянутая черноволосая молодая женщина, на правой руке которой сверкало под утренним солнцем обручальное кольцо.

Неподалеку стояла еще одна, красно-каштановая, почти рыжая, с идеально сложенной фигурой и пронзительными светло-зелеными глазами. А ноги у нее были такими, что оторвать от них взгляд мне удалось не с первой попытки. Пока я, стыдясь и укоряя себя, на них смотрел, то вспомнил, что хозяйку их откуда-то знаю. По крайней мере, я ее где-то уже видел - может, на демонстрации… Хоть в нашем НИИ работали три тысячи сотрудников, но за два года многие примелькались, а уж таких девушек у нас было не много. Причем она не отличалась ни чрезмерным размером бюста, ни длиной своих потрясающих ног, ни талией в тридцать сантиметров… Просто присутствовала в ее фигуре такая потрясающая соразмерность всех частей, величин и параметров, что она казалась символом полного совершенства. Ну конечно, - вспомнил я наконец. - Не на демонстрации. В прошлом году, на выборах, где мы оба оказались агитаторами. Она, кажется, тоже была инженером, только работала в другом корпусе. И звали ее то ли Викой, то ли Ликой.

Еще среди отъезжающих была одна незнакомая, невысокая и довольно тощая девица, примечательная лишь тем, что ногти ее сверкали пронзительным перламутровым лаком с блестками, а на голове красовался немыслимой величины - и надо думать, неимоверной твердости - залакированный начес, точно собралась она не в колхоз, а на дискотеку. К тому же ей наверняка не исполнилось и двадцати лет. Остальными были ребята.

В начале десятого, похоже, собрались уже все. Вскоре подошел автобус, и это означало хорошее предзнаменование: в прошлом году мы до половины второго ждали тут автобуса, который застрял где-то по пути из гаража. Мы быстро погрузили свои вещи, забаррикадировав ими наглухо всю заднюю площадку. Маленький толстый шофер принялся яростно материться, что мы перекрыли ему задний обзор, и велел перегружать.

- Найди место, и сам перегружай хоть до развязывания пупка, - спокойно ответил ему бывалого вида парень лет тридцати в выгоревшей до белизны штормовке и маленькой кепочке, сдвинутой на нос - судя по всему. старший нашей смены.

Шофер поругался еще немного, но понял, что спорить бесполезно.

Инцидент был исчерпан; мы сели по местам и тронулись в путь. Среди ребят, кроме нашего Саши Лаврова да моего друга Славки, никого знакомых не оказалось. Правда, двое сразу бросились в глаза. Один крепкий, с торчащими, как у кота, рыжими усами и сверкающей из-под них золотой фиксой, понравился мне открытым лицом и каким-то приятным, дружеским взглядом.

Второй наоборот - сразу не понравился. Не знаю уж, и чем - просто не понравился, и все. То ли темными очками, как у итальянского молодого фашистика, то ли вызывающей прической под мушкетера и жиденькой бородкой, то ли какой-то неуловимой порочностью, проступавшей сразу во всех его чертах.

Его провожала девушка, вернее - молодая женщина с ребенком в сидячей коляске. Судя по тому, как он прощался с нею, жена. Однако этот факт не помешал ему сразу же, как автобус отъехал от корпуса, крепко облапить свою соседку, самую молоденькую из девчонок.

Мы уселись со Славкой. Я хорошо представлял район, куда нас везут. Езды туда было часов пять, если не больше. Славка быстро заснул, и я тоже начал придремывать, уткнувшись лбом в стекло. Автобус не спеша выехал из города, миновал мост и покатился по гладкому шоссе, раскачиваясь, как корабль. Кто-то из парней включил магнитофон, но на него зашипели со всех сторон: в утренний час еще хотелось спать, а разнородность компании пока не располагала к общению. Я все-таки старался бодрствовать: сон в трясущемся автобусе всегда плохо действовал на меня потом. Но спать хотелось ужасно. После аэропортовского поворота к аэропорту автобус свернул с асфальта и, трясясь каждым своим сочленением, запылил по грунтовке. Такая дорога предстояла уже до самого конца. Кругом тянулись спокойные, тихие поля, разделенные кое-где слабенькими перелесками. А слева, в синеющей дали, виднелись далекие горы…

Я не выдержал и закрыл глаза.

А когда проснулся, автобус уже не трясся. И даже не двигался. Он стоял на месте - и даже вроде бы на прежней дороге, среди тех же глубоко наезженных, глинистых колей.

Неужели мы так быстро добрались? И я не почувствовал ни разбитого переезда через железную дорогу, ни даже переправы на пароме?

- Что - приехали уже? - зевнув, спросил я у Славки.

После такого сна, как и следовало ожидать, я чувствовал себя рассыпанным на отдельные винтики.

- Да нет, похоже, приплыли, - покачал головой Славка. - Мотор заглох.

Протерев глаза, я выглянул наружу. Парень в кепочке и выгоревшей штормовке, которого я мысленно уже давно назначил командиром, ходил вокруг автобуса и о чем-то спорил с водителем. Я прислушался.

- Говорю же тебе - движок!! - очевидно, в десятый раз надрывно кричал коротышка-шофер. - Перегрелся карбюратор - и кранты!

- Так заводи его, - спокойно отвечал командир.

- Аккумулятор только посажу, а толку…

- А ты ручкой, ручкой его.

- Говорю же тебе, - шофер хватался за грудь, точно хотел вывернуть себя наизнанку. - Не заведется он. Ни ручкой, ни ножкой, ни хреном собачьим! Я же этот движок лучше, чем ты свою жену, знаю!

- Заведется, - упрямо настаивал командир. - Крутани пару раз - куда он денется.

- Не заведется!

- А мы попробуем… Ну-ка, ты вот, - обратился командир к Лаврову. - Сядь за руль и газуй, когда я буду крутить.

- Ну сейчас он даст жару, - усмехнулся Славка. - Интересно, заведется, или нет?

- Нет, конечно, - ответил я с неизвестно откуда взявшейся уверенностью.

- Кто бы ни был этот герой в кепке, шофер свою машину в самом деле лучше знает.

Хозяина оттеснили в сторону. За руль сел наш Саша, а командир принялся яростно крутить рукоятку.

Автобус сотрясался так, будто ехал по шпалам. Двигатель грохотал, звенел, журчал, иногда даже жалобно всхлипывал - но ни разу не подхватил.

Выругавшись и обтерев потное лицо кепкой, командир отшвырнул ручку.

- Ну что??!!! - набросился на него шофер. - Говорил же тебе, едрит- разъедрит: не трогай, не заведешь! Постоял немного и сам бы завелся. А вы, умники ученые, свечи залили! И теперь вообще ждать, пока обсохнут!

- Зачем ждать? Выверни да продуй, вот и вся недолга.

- Да ну его, неохота возиться… Воздухан снимать, руки пачкать, опять же ключ у меня не помню где, - как-то странно возразил водитель.

- Сами обсохнут, пусть постоят немножко.

- Неохота? Мало ли что кому неохота. Бабушке тоже было неохота выходить за дедушку, потому как ей нравился молодой парень…Тебе неохота - сам выверну. Давай ищи ключ, быстро! - командир взялся за капот, намереваясь его открыть. - Ну-ка, отпусти защелку. Шофер вздохнул.

- Это… Не надо открывать. Он того… не открывается у меня.

- Не понял?!

- Не открывается, - шофер смотрел себе под ноги.

- Гребнись, попа, об асфальт… То есть как - не открывается?!

- Обыкновенно. Заклинило его, и все… Я уже сам пробовал, пока ты спал…

- Так какого же хрена ты, сука, с таким капотом выехал?! - неожиданно заорал командир. - Ты что - на базар за картошкой собрался? Забыл, что нам двести километров пилить?!

- А мне… Да я… Когда утром в гараже смотрел, вроде бы не заклинетый еще был. А сейчас… От жары, наверное, повело…

- А с хрена у тебя еще не потекло? Ну-ка, отойди! - командир попытался засунуть под край капота заводную рукоятку. - Сейчас я его тебе мигом расклиню.

- Не трогай! - тонким голосом завопил шофер, раскинув руки. - Не дам ломать! Тебе-то как два пальца обласкать! Сейчас все изуродуваешь, а с меня вычтут.

- Я тебя сейчас самого изуродую. Как бог черепаху… Пусти по- хорошему!

- Не пущу-уу!!!- шофер вопил так, будто его собрались резать. - Товарищи, остановите его - он же народное добро портит! Вся компания уже лежала на сиденьях от хохота. На трезвый взгляд, ситуация не казалась комичной: автобус, заглохший среди полей вдали от цивилизации; капот, который предстояло взламывать прямо на дороге… Случись это ночью, зимой или хотя бы в плохую погоду - тогда уж точно было бы не до веселья. Но сейчас день только начинался, и летнее солнце еще не палило, и возбужденное предчувствие поездки вырвалось всеобщим смехом. Видя это, командир смаху швырнул заводную ручку в пыль.

- Ну и что теперь прикажешь делать, народный радетель? Ждать, пока твой капот сам раскроется? Может, помолиться над ним? Из мати в мать и через перемать?

- Зачем ждать, - серьезно возразил шофер. - Постоит движок, свечи обсохнут - горячие же цилиндры, испарится все со временем. Машина отдохнет немножко и заведется. Говорю же тебе - так уже не раз бывало. Если бы вы, хреноплеты, не начали крутить да газовать, давно бы уехали.

- И сколько же эти твои свечи будут обсыхать? - спросил командир. - Может, нам пешком идти, а ты нас потом с багажом догонишь, а?!

- А когда как. Когда минут пятнадцать, а когда и полчаса постоят, - водитель совершенно равнодушно пожал круглыми плечами. - Кто ж их знает, если залезть туда нельзя?

- Н-да…- командир смачно плюнул в пыль. - Дело было не в бобине - долбогреб сидел в кабине… Он вздохнул и полез обратно в автобус.

За эти несколько минут я успел по достоинству оценить его мастерский лексикон, в котором, похоже, к любой ситуации, имелось соответствующее красочное выражение.

*-*

Двигатель отдыхал три часа.

Сначала мы сидели на своих местах и пытались спать. Но незаметно поднявшееся солнце жарило уже так, что неподвижный салон превратился в духовку, и перед глазами начало дрожать знойное марево. Мы потихоньку потянулись на волю. Под солнцем оказалось еще жарче, но вдоль дороги все-таки задувал ветерок. Народ разбрелся кто куда. Мы со Славкой углубились в подрастающее кукурузное поле с намерением дойти до кромки леса и укрыться там - через минуту, догоняя, к нам присоединилась Катя. Однако на полпути нам послышались гудки, и мы повернули обратно. Никаких гудков, конечно, не было; они нам просто померещились в знойном воздухе, плотном от жужжания слепней - автобус по-прежнему стоял посреди дороги грудой мертвого железа. Но опять идти к лесу уже не было сил, и он казался слишком далеким. Мы просто спрятались в короткую автобусную тень и, как чукчи, опустились на корточки. Понемногу около нас сгруппировались и все остальные.

Командир опять не выдержал и в самых крепких выражениях потребовал, немедленно взломать замок и приняться за двигатель. Шофер упирался - кричал, что из-за помятого капота он потеряет тринадцатую зарплату. Командир угрожал, что по возвращении из колхоза напишет докладную об этих художествах, и он потеряет не только тринадцатую зарплату, но и все последующие. Тот божился, что буквально через десять минут автобус непременно заведется. Минуты утекали прочь, шофер время от времени безрезультатно пробовал заводить автобус. Теперь аккумулятор действительно сел и, наверное, даже в нормальных условиях пуск двигателя стал бы проблемой. Уже давно никто не смеялся. Горячее солнце перевалило через зенит и потихоньку начало катиться к западу. Тень медленно обходила автобус, и следом за ней на корточках переползала по кругу наша разморенная компания.

Кто- то начал ругаться. А кто-то мрачно посетовал, что с утра ничего не ел, а припасов до завтра не хватит.

И тогда командир решительно погремел под сиденьями, нашел монтировку и молча подошел к капоту. Шофер больше не кричал - только смотрел, как кролик на удава. Неторопливым, точным движением командир засунул конец железки в щель. Его спокойствие действительно завораживало. Командир обвел нас взглядом и крякнул, собираясь налечь на рычаг.

- Обожди, Сань, - медленно поднявшись, остановил его один из парней - широкоплечий здоровяк в чересчур тесной для его торса тельняшке. Командир вопросительно наклонил голову. "Моряк" неторопливо подошел и положил руку ему на плечо:

- Дай-ка я еще раз крутану напоследок, разломать ты всегда успеешь…

- Ну, попробуй, - устало согласился тот. - Только дохлое дело, все равно придется ломать на хрен и свечи выкручивать. Моряк неторопливо поднял из пыли рукоятку, обтер ее о свои джинсы.

- А ты, - сказал он шоферу. - Садись в кабину. Если схватит хоть раз, подгазуй немного. Но не раньше.

Шофер молча полез за руль. "Моряк" сунул конец рукоятки в отверстие и начал рывками проворачивать коленвал. Крутые бицепсы его желваками перекатывались под тельняшкой. Автобус трясся, пытаясь взлететь на воздух. Казалось, еще немного - и моряк рухнет без сил, оставив машину непобежденной. Но случилось чудо: двигатель чихнул раз, два, потом взревел, пустив из-под автобуса струю сизого дыма - и спокойно, как ни в чем ни бывало, застучал на холостых оборотах.

- По машинам! - рявкнул командир, хотя это было понятно без слов.

Не веря удаче, мы быстро попрыгали внутрь. Шофер гнал, как бешеный, и мы мячиками подлетали на сиденьях. Но все равно сон уже давно пропал.

3

Я был именно здесь в прошлом году, и поэтому сразу понял, когда за окном понеслись знакомые поля.

Дорога, петляя, выводила нас к цели. Мелькнул у обочины завалившийся набок, наверняка лет десять не крашеный указатель "Колхоз имени Калинина" с алюминиевым профилем неузнаваемого монстра. Вот побежал реденький перелесок, вдалеке показался полевой стан. Коротко прогремели под полом дрожащие доски железнодорожного переезда. На перилах платформы, утонувшей посреди заросшего ромашкой луга, сидело в ожидании электрички - которая ходила тут, насколько я помнил, два раза в сутки - несколько человек с корзинами. Потом, быстро слетев с разбитого вдрызг пригорка, дорога закружила меж высоких берез, затем размашистым полукругом перерезала деревню и снова вынырнула на волю, понеслась вдоль неширокой реки. Противоположный ее берег вздымался и нависал крутыми, поросшими кустарником обрывами. А вдалеке туманной грядой синели уже самые настоящие горы. Мелькнуло средь березового островка маленькое сельское кладбище с разваленным забором и дорога резко отвернула вправо к паромной переправе.

Автобус же, клюнув носом, съехал с насыпи и покатил по лугу, кренясь и раскачиваясь на невидимых ухабах. Луг был огромным. Трава, под корень выстриженная кровами, зеленела ворсисто, как ковер. Дальний конец его упирался в невысокий лесок. И там, около этого низкого, ненастоящего леса, что-то белело, а в вечереющее небо вертикально поднималась струйка синего уютного дыма.

- Лагерь!!!- завопил сзади кто-то, будто год не видел человеческого жилья.

И вся компания, уставшая и притомившаяся, сразу оживилась, зашумела и загалдела. Действительно, мы наконец приехал. Автобус пересек луг, развернулся у края перелеска и затормозил около палаток. Пошатываясь после качки и тряски, мы выбрались наружу, быстро выгрузили свои вещи и свалили их в огромную кучу возле автобуса…

Я осмотрелся. В самом деле, это был настоящий лагерь. Прошлым летом мы жили в деревне, прямо в классах брошенной на каникулы школы-интерната. Было тепло и сухо, только здорово досаждали клопы. Да еще местные парни, которые не пропускали ночи, чтоб не попытаться залезть в спальню к городским девушкам. В конце концов нам пришлось ввести нечто вроде ночных караульных дежурств - и те, кто шел на следующий день в вечернюю смену, держали оборону до утра.

В палатках - я не сомневался - будет холодно и душно. А утром наверняка еще и страшно сыро от близкой реки. Зато из насекомых тут угрожали только комары, которых нетрудно выкурить перед сном дымящимися зелеными ветками. А самое главное, удаленность от деревни позволяла надеяться на отсутствие ночных визитеров. Сам лагерь был оборудован основательно. Четыре палатки стояли полукругом вокруг большого, хорошо обжитого кострища. Неподалеку висел умывальник на столбе. И имелась даже специальная столовая - длинный, аккуратно огороженный по периметру штакетником навес с дощатым столом и скамьями, а в пристроенной рядом кухне курилась отлично сложенная печь с высокой кирпичной трубой…

Ребята из предыдущего заезда, которых нам предстояло сменить, устало сидели на рюкзаках - из-за злосчастного шофера они ждали нас лишних полдня. Поэтому передача лагеря произошла молниеносно. Водитель не вылезал из кабины и не глушил мотор, опасаясь, видимо, повторения пройденного. Мы быстро помогли отъезжающим закидать вещи в салон. Командир - он и в самом деле оказался старшим смены, которого заранее назначил партком - осмотрел хозяйство с прежним бригадиром, узнал про работу, кормежку и распорядок дня, забрал какие-то бумаги. И вот хлопнула дверь автобуса, и под восторженный рев отъезжающих он помчался по лугу, быстро исчезнув из виду в незаметной отсюда лощине. Потом появился снова: белой черточкой и облаком пыли на насыпи. Но это было уже так далеко, что нас не касалось.

И мы остались одни. Наедине с лугом, рекой, далекими горами и высоким небом.

На целый месяц - без писем и телефонных звонков. Командир приказал, чтобы все снесли свои припасы на кухню, поскольку получать продукты сегодня было уже поздно. И девчонкам предстояло сообразить ужин из того, что нашлось при нас. Покидав мешки и рюкзаки по палаткам, все рассыпались кто куда. Мы со Славкой пошли изучать окрестности.

Проселочная дорога, что тянулась вдоль поросшего ивами берега, была в сотне метров от лагеря. За ней сразу же шумела река. Бросала в глаза последние зайчики вечернего солнца и растревожено урчала, набегая на лесистый остров, острым клином вдававшийся в ее быстрый поток. На той стороне совершенно белой меловой горой вздымался противоположный берег. По нему, петляя от расселины к расселине, поднималась дорога с переправы.

Напротив острова к реке шел песчаный спуск со следами автомобильных шин.

- Похоже, и сюда частники на "Жигулях" добрались, - вздохнул Славка.

- Да нет, тут на "Жигулях" не проедешь, - ответил я. - Снесет к такой-то матери, это же по сути горная река. Разве что на "ГАЗ-66". Здесь вроде как брод бывает в засуху, в тот раз кто-то из местных мне говорил…

Мы вышли на дорогу и зашагали в сторону, противоположную той, откуда приехали. Проселок с полкилометра вился зигзагами, точно повторяя прихотливую береговую линию - остров тянулся бесконечной полосой, отделенный от нас лишь узкой, стремительной протокой - а потом резко отвернула влево и пошла в гущу деревьев. Мы прошли еще немного и увидели вдалеке крыши другой деревни.

- Так, эта сторона нам понятна, - констатировал Славка.

И мы повернули обратно, дошли до узкой тропинки, протоптанной нашими предшественниками, и снова оказались в лагере. Около столовой стоял дым коромыслом. Все уже собрались за длинным столом в ожидании ужина. Про который мы, увлекшись разведкой местности, как-то забыли.

Известная мне Тамара и девица с обручальным кольцом чем-то гремели на кухне. Судя по всему, даже чай у них еще не поспел. Зная, что на кухне в любое время всегда найдутся дела для двух неожиданно появившихся мужиков, мы со Славкой ретировались, пока нас не заметили, и пошли дальше.

Луг, на котором мы разместились, был таким огромным, что его хотелось назвать степью. Не хватало только ковылей; да еще мешали темневшие там и сям перелески. Наш маленький лагерь притулился к одному из них - реденькому и низкому, состоявшему сплошь из низеньких искореженных осин, вязов и еще каких-то деревьев, названия которых я не знал. В глубине его там и тут белели пушистые султаны лабазника. От Инны я знал, что этот лабазник растет исключительно в сырых, низменных и заболоченных местах. И точно, пройдя еще чуть-чуть, мы уткнулись в болото. Оно не выглядело страшным: те же кривые деревца, одиноко торчащие среди ядовито зеленой осоки, неестественно свежая трава да редкие черные прогалы воды, которая казалась бездонной, хотя, конечно, таковой не была. А за болотом лежал луг, еще больший чем наш: окаймлявший его лесок в вечерней дымке казался совершенно синим и невозможно далеким. Мы Славкой попытались пройти туда и сразу же провалились в болото. Славка по щиколотку, я - по колено, поскольку был выше ростом и шагнул дальше. Зато я бултыхнулся в чистую холодную воду, а он увяз в черной грязи.

- Ах ты, черт-то тебя побери, это же трясина, - ругался Славка, с трудом вытащив ногу из маслянистой и густой жижи.

- Да, Василий Иванович, - усмехнулся я, отряхивая с джинсов зеленую ряску - Хорошо, что не вляпались. Гиблое место. Не знаю, почему лагерь именно с этого краю разбили. Комарья вечером будет до гребаной матери…

- Это точно, - вздохнул Славка. - Придется заранее зеленых веток для костра напасти.

Все- таки, отряхиваясь и продолжая ругаться, мы пошли вдоль болота, надеясь найти узкое место и перескочить на ту сторону. Болоту, казалось, не будет конца, оно тянулось уныло, топко и непроходимо -но кончилось как-то неожиданно, опять сменившись привычным в этих местах низким перелеском. Мы полезли напролом, с треском круша сухие ветки, но не прошли и двадцати шагов, как снова уперлись в болото. Скорее всего, в то же самое. Судя по всему, оно тянулось бесконечно, отделяя наш луг от следующего.

- Ну и местечко…- протянул Славка. - Везде одно болото. И мы тут как болотные солдаты… Еще не хватало…

- Тсс! - прервал его я, внезапно услышав странный звук. - Что это?…

Мы замерли. Звук повторился - резкий, шелестящий, похожий одновременно на свист и на крик. Ему ответил такой же, только совсем близко.

- Сплюшка!!!- в восторгом прошептал Славка.

- Кто? - не понял я.

- Сплюшка. Сова такая маленькая. Слышишь - кричит: "сплю, сплю, сплю!"

Сова, или кто это был, крикнула еще раз - теперь мне показалось, прямо над нашими головами.

- Да вон она! - тихо проговорил Славка.

- Где?! - я вытянул шею, всматриваясь.

- Ниже смотри… Прямо перед носом…

Я повернул голову - и увидел сову на ветке в полутора метрах от нас. Сидела она вроде бы спиной к нам, но круглые глаза-плошки с немым вопросом смотрели прямо на меня.

Прежде я никогда не видел живую сову, хотя и бывал в разных местах. Мы обошли ветку кругом - сова следила за нами, поворачивая голову как на шарнире. Сова была небольшая, даже совсем маленькая - размером с кошку - она столбиком сидела на корявой ветке, и ее длинные, гладкие, прямо-таки стальные когти, торчавшие из обманчиво пушистых лап, крепко впились в шершавую кору.

- Смотри-ка, не боится нас совсем, - удивился я.

- Еще светло, и она нас плохо видит. К тому же у нее в природе нет врагов, и она вообще не привыкла бояться.

- Кажется, даже потрогать ее можно…

- Не советую, - возразил Славка. - Вцепится - палец запросто перекусит.

Я сорвал длинный стебель тимофеевки и пощекотал шершавым венчиком пеструю совиную грудку. Она вскинулась, щелкнула клювом, зашипела по-кошачьи, а потом хлопнула мягкими крыльями и бесшумно перелетела повыше. Ноги ее смешно свешивались вниз, словно не убранное в полете шасси.

- Слушай, здорово…- вздохнул я. - В первый же вечер увидели настоящую сову. А еще вчера пеклись в городе… Издали раздался протяжный металлический звон.

- Похоже, на ужин сзывают, - сказал Славка. - Вот теперь можно возвращаться.

- Не боясь, что там сунут в руки топор или пилу, - добавил я.

- Ну разве миску с какой-нибудь несъедобной дрянью. Но здесь такое можно пережить. И мы пошли выбираться из чащобы.

За ужином все наконец перезнакомились.

Всего нас приехало тринадцать человек - восемь ребят и пять девушек. Рыжую красотку на самом деле звали Викой. Ольга с обручальным кольцом, действительно была замужем, о чем сразу сама объявила. Молоденькой Люде оказалось в самом всего семнадцать лет, она этим летом окончила школу и устроилась секретаршей к начальнику Славкиного отдела. Приобретать профессиональные навыки ее послали в колхоз.

Командир в выгоревшей штормовке оказался Сашей. Тут же, за ужином, он распределил нас по сменам. Работать предстояло на агрегате витаминной муки - постоянно действующем сельскохозяйственном аппарате с непрерывным дневным циклом. Каждый день, без выходных, двумя бригадами по четыре человека в смену. В одной бригадиром был сам Саша, в другую он назначил Володю - худощавого, молчаливого и слегка седоватого парня лет тридцати. Обсудив все за и против, постановили менять смены через три дня.

Сашина бригада могла идти завтра только во вторую, поскольку с утра ему предстояло решить какие-то вопросы в правлении. Мы со Славкой записались к Володе: он понравился мне своей незаметностью, спокойствием и наверняка отсутствием склонности к не всегда разумным решительным действиям, которую я уже имел удовольствие наблюдать у командира. Оставалось найти для нас четвертого.

- Давай с нами, - предложил я Лаврову.

- Не…- он махнул рукой. - С утра сразу вставать… Неохота, лучше во вторую пойду.

- Я пойду с вами в первую, - вдруг вызвался тот парень, что с утра показался мне противным.

Мягко говоря, я этому не обрадовался; уж больно противной показалась его морда. А небольшой жизненный опыт подсказывал мне, что в действительно поганом человеке именно лицо обычно бывает наименее поганой его чертой. К тому же имя у него было скользкое, одно из не любимых мною - Аркадий. Под стать физиономии, думал я, глядя на него. Да нет, конечно, не в имени тут дело - просто он мне не нравился, и я ничего не мог с собой поделать. Мне просто ужасно не хотелось работать с ним в одной бригаде, но вариантов не было. поскольку все прочие оказались любителями поспать и не хотели в первый же день вставать спозаранку. Скрепя сердце я сказал себе, что ситуация от меня не зависит, что общаться с ним не буду вообще - ведь в бригаде у меня есть верный напарник Славка - и вообще мне с ним не детей крестить, а всего лишь проработать четыре недели на открытом воздухе, да еще в таком грохоте, где и слова лишнего будет не услышать…

В одном все-таки повезло: мы оказались в разных палатках. Кроме очевидного Славки, со мной устроились Лавров и Гена-Геныч, тот самый симпатичный усач с золотым зубом.

Во вторую смену, кроме двух Саш - которых сразу разделили на Сашу-К, то есть командира и просто Сашу - и Геныча, туда попал еще и Костя. Тот самый здоровяк в тельняшке, что победил автобус. Воодушевленный распределением прозвищ, да еще при наличии имени и тельняшки, народ сразу окрестил его мореходом. Девушек отправили на прополку в одну смену, с утра. И еще кто-то должен был готовить еду: колхоз обязался кормить нас днем на полевом стане, а для завтрака и ужина выделял продукты. Подкинутая кем-то из парней невероятно умная идея сделать одну из них поварихой на весь месяц вызвала бурный протест.

- Если хотите, сами кого-нибудь из мужиков выделяйте в повара на весь месяц, - за всех высказалась Тамара, грозно встряхивая своими мощными телесами.- А мы с удовольствием его собачью смену на любом агрегате по очереди отработаем.

Поднялся такой гвалт, что никто никого уже не слышал и не слушал.

- Ну все, пошла езда по кочкам!!!- заорал Саша-К, громко стукнув железной плошкой по столу. - Все. Решаем так… И кухонная работа была разбита на парные дежурства по три дня, как наши смены. Тут же возник очередной неразрешимый вопрос: как справедливо разбить на пары пять девушек - но тут встала секретарша Люда и, потупив вздернутый носик, заявила, что готовить вообще не умеет, даже к газовой плите близко не подходила, а уж к этой и подавно. Все посмотрели на нее с презрительной жалостью, кто-то из девиц радостно съязвил насчет счастья ее будущего мужа, но зато сразу определились поварские смены. Первыми взялись дежурить Тамара и Ольга.

После решения всех организационных моментов Аркадий сорвался с места и убежал к себе в палатку. Вернувшись, со стуком выставил большую химическую бутыль с прозрачной жидкостью. Я даже удивился, как она поместилась в его рюкзаке.

- Так, мужики, все ясно с вами, - поморщился Саша-К. - Значит, без этого никак нельзя обойтись? Хроники убогие…

- Ну, так начало нашей совместной трудовой деятельности, - ответил Аркадий, пощипывая свою гадкую бородку.

- Значит так. Если уже в самом деле душа в заднице горит - выпивайте все в первый день, - сказал командир. - Хоть до успячки допивайтесь. Но - чтоб потом ни-ни. Никаких эксцессов. Ясно?! Меня в парткоме предупредили. Поэтому давайте так: вы тихо, и я тихо. Идет?

- Какие могут быть эксцессы?! - усмехнулся Аркадий, отворачивая тугую крышку. - Что мы, алкаши, что ли… По сто грамм всего и будет. Давайте - быстро сдвигаем кружки!

Но никто не торопился.

- Ну чего вы телитесь? Давайте - испаряется же добро!

- А может, не надо? - нерешительно пискнул кто-то из девчонок.

- Надо, Федя, надо…- Аркадий категорически рубанул ладонью. - Вот ты чего отказываешься? - обратился он почему-то ко мне. - Все пьют, а ты не хочешь? Откалываешься от коллектива? Парткома испугался? Я пожал плечами.

- Аа… - усмехнулся он. - Ты, наверное, вообще не пьешь.

- Почему не пью? - возразил я, ощутив обиду, словно этот сморчок уличил меня в чем-то очень позорном. - Пью. Но не всегда. И… Не со всеми.

Сказав последние слова, я тут же спохватился: ведь их можно было понимать и так, что я отказываюсь пить с нашей только что сложившейся колхозной компанией, хотя имел в виду одного лишь Аркадия. Нависла неловкая тишина.

- Вот что, мужики, - вдруг сказал Славка. - Коли так пошло сразу, то давайте с самого начала и уговоримся: пьянство считать мероприятием добровольным и никого к нему не принуждать.

Все засмеялись, однако Саша-К согласился всерьез:

- Верно сказано. Пусть кто без этого не может - пьет. Но чтоб других не принуждать.

- Иди в свою палатку и соси спирт хоть до потери пульса, - добавила Вика. - А нам тут воздух не порть.

- Почему это я должен уйти? - возмутился Аркадий. - А не вы, к примеру?

- Потому что у вороны две ноги, и особенно левая, - ответил Саша-К.

- Хочешь - возьми плошку, налей туда своей вонючей гидрашки и лакай на четвереньках, - добавил я, уничтожая его до конца. - Потом мы тебя в реку бросим, когда будет достаточно.

- А тебе и не предлагаю, - окрысился Аркадий. - Ну ладно, мужики.

Идем в нашу палатку, раз дамы против. Кто со мной?

Он встал, держа бутыль подмышкой.

За ним поднялся фиксатый Геныч. Немного поколебавшись, к нему присоединился Лавров - что меня, надо сказать, сильно удивило. Посмотрев на Гену, к ним присоединилась Тамара. Поддернула свои отвисшие груди, едва прикрытые зелеными лоскутками купальника, и пошла, играя огромной мясистой задницей.

Больше желающих выпить не нашлось.

Посидев еще немного за дощатым столом, мы допили холодный чай, погрызли тающие остатки домашнего печенья. Потом Саша-К ушел на ферму разведывать насчет молока, а мы перешли на кострище.

Судя по всему, предыдущая смена любила отдохнуть вечером: место было оборудовано с любовью и знанием дела. Для самого костра выложили специальную площадку из кирпичей. Вокруг расположились доски-скамейки и несколько толстых бревен. Даже дров нам на первый вечер оставили в изрядном количестве.

Вкрадчиво и незаметно спустились сумерки. Загустели, словно вишневый кисель, но совсем еще не стемнело, и луна, робко всходящая над паромной переправой, была желтой и даже слегка красноватой. Мы не спеша разожгли костер. С болота веяло влажноватой прохладой - и конечно же, налетела туча комаров. Сидя у костра, мы яростно обмахивались ветками. Сухие дрова, как назло, горели ровным пламенем, пуская волнистую струю чистого жара, и ни единой струйки дыма не выбивалось из-под тяжело рассыпающихся поленьев. Я сходил в палатку, надел резиновые сапоги, натянул оба свитера на рубашку, а поверх еще и свой армейский китель. Одежда стала непроницаемой, однако руки остались беззащитными. Наконец кто-то догадался сунуть в костер сырую ветку. Сразу повалил густой дым, сизыми волнами завиваясь у земли. Мы закашляли, протирая глаза, однако комары отступили.

А потом вдруг стемнело, и воздух стал совершенно недвижим, и дым, раскрутившись, пошел вверх прямой ровной колонной. Но и комары тоже исчезли. То ли насытились, то ли просто улетели спать. И сделалось невыразимо хорошо. Так, как только может быть у тихого ночного костра в молодости, когда предстоящая жизнь кажется столь же бесконечной, загадочной и счастливой, как само раскинувшееся над головой настоящее, не городское, совершенно черное небо. Незаметно вернувшийся командир принес десятилитровую флягу с парным молоком. Мы пустили по кругу несколько кружек. Я быстро надулся так, что живот забулькал, словно грелка. За лесом прогудел поезд. Далекий и печальный, протяжный его голос длинным эхом пронесся над степью и рекой, медленно угасая во влажном ночном воздухе где-то у переправы.

Все молчали.

- Ну что, Женя? - вопросительно взглянул на меня Славка, - Наверное, пора…

Я и сам чувствовал, что пора. Достал из чехла гитару, слегка подстроил сбившиеся струны. Поудобнее устроился на толстом, высоком бревне. Передо мной сидели ребята. Парни и девушки, с которыми предстояло провести целый месяц. Я еще не узнал их толком, и даже не все имена впечатались в память. Но на их лицах плясали теплые отсветы костра, отчего они казались милыми, и уже почти родными. Я взял несколько аккордов, разминая пальцы. Новые струны звучали чистыми, колокольными тонами. И голос мой, кажется, был готов к работе. Закрыв на секунду глаза, я запел:

- Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у хрустальной сосны… Я очень любил эту песню. Хотя она была очень грустной, почти надрывной, как все песни про разлуку. Но петь ее сейчас было приятно и совсем не грустно. Ведь ни о какой разлуке не шла речь. Впереди был целый месяц - бесконечный, как будущее счастье… Народ слушал, даже не переговариваясь между собой. Песня, кажется, оторвала всех от себя и заставила наконец поверить, что мы действительно вырвались из города и оказались на воле. Вместе с чем-то еще, обещающим и куда-то зовущим.

Катя сидела напротив меня, рядом со Славкой - и не отрываясь, смотрела на меня. Мне бы, конечно, было приятнее, если бы она сидела рядом со мной, но зато так я мог видеть ее через огонь.

- Женя, а откуда ты взял хрустальную сосну? - спросила она, когда, допев, я опустил гитару, и последний звук второй струны медленно растаял в ночном воздухе. - Мене кажется, у Визбора вообще-то была янтарная.

- Да, обычно янтарная, какой же ей быть еще, - согласился я. - Но однажды я на одной записи слышал, как Юрий Иосифович сказал именно "хрустальная". Может, просто оговорился, думал в тот момент о чем-то другом.

- О рюмке водки, например, - вставила Вика.

Все засмеялись, но я продолжал:

- Хрустальная… Абсурд, конечно. Но мне так этот образ понравился, что с тех пою всегда именно так.

- Надо же… хрустальная сосна… Что же это такое может быть? - задумчиво проворила Катя.

- Может, инеем покрытая, - предложил я.

- Или оттепель была, дождь прошел, а ночью ударил мороз, и наутро она оказалась словно стеклянная, - добавил Славка. Все замолчали. Словно каждый пытался представить себе эту непонятную и очевидно не существующую в природе хрустальную сосну. А я запел дальше.

Я любил и, вероятно, умел исполнять песни на гитаре. И знал их неимоверное множество. Десятки, сотни, может быть, даже тысячу текстов и мелодий. В моем репертуаре было практически все: барды, романсы, эстрада разных лет - на любой вкус. Но я знал, что в первый вечер, когда меня еще никто не знает, надо показать что-то особенное. Заинтересовать собой сразу - и тогда на весь месяц мне будет обеспечено стопроцентное обоюдное удовольствие петь весь вечер перед друзьями у костра…

И сегодня я решил показать им не Окуджаву и не романсы, и даже не шлягеры. которым легко было бы подпевать - а одного лишь Визбора. Тем более, что я знал уйму его песен. И начав с известной, сразу перешел на другие - которые были практически незнакомы большинству людей, не собиравших записей специально для разучивания и исполнения. Пел я про парусник и про ледокол, и про другой ледокол, и про усталый пароходик, про космос и про встающий после пьянки город Иркутск, про рояль в весеннем лесу и про пули, которые пролетят мимо, и про женщину, которая больше нигде не живет…

Я чувствовал себя в ударе. И понял, что поймал нужную струю: народ слушал завороженно. Катя вообще не спускала с меня глаз, крепко схватившись, очевидно, от избытка чувств, за Славкину руку. Даже маленькая Люда, которой по возрасту совершенно не должны были нравиться эти песни, грустно смотрела в костер, ковыряя прутиком красные угли.

В этот вечер можно был петь бесконечно. Но я почувствовал, что с непривычки уже начинают болеть подушечки пальцев левой руки. И, кроме того, чутьем исполнителя - так, словно я и в самом деле был не случайным инженером, а настоящим профессионалом - я знал, что народ еще не устал и хочет песен еще, еще и еще. Значит надо завершать выступление именно сейчас. Чтоб замолчать, не востребованным до дна, удовлетворив не до конца. И не успеть сразу надоесть слушателям. И я решительно отложил гитару.

Несколько минут мы тихо сидели у костра, слушая его треск и шипение. Потом кто-то из ребят принес магнитофон и начались танцы. Народ уже, конечно, устал от всего суетного дня, но несколько человек все-таки вышли в круг. На кассете шло подряд много очень быстрых мелодий, и с каждой новой записью силы танцующих иссякали. Наконец на площадке у костра остались всего двое - Лавров и девица с кольцом. Ольга, так, кажется, ее звали.

Быстрый танец они танцевали непривычно: не просто выламывались друг перед другом, а держались за руки, и почти синхронные движения их были пластичны и не лишены грации. Но скоро устали и они. Магнитофон замолчал: в первую ночь стоило экономить батарейки. Мы еще некоторое время посидели у остывающего костра, молча поглядывая на рубиновые угли, а потом тихо разбрелись по палаткам.

*4*

Утром я проснулся от странных звуков.

Открыв глаза, я лежал несколько минут, не вылезая из мешка. Судя по всему, снаружи уже рассвело и даже взошло солнце: косой потолок палатки источал теплое янтарное сияние. И откуда-то неслись звуки, напоминавшие протяжный скрип, или свист. Я оделся и выбрался наружу. Было еще по-утреннему знобко; весь громадный луг казался серым от недавно выпавшей росы.

А звуки раздавались из-за перелеска - то чаще, то реже, одинаково протяжные и тревожно тянущие душу… Господи, да ведь это журавли!

- вдруг догадался я, вспомнив прошлый год. Как я сразу не узнал их щемящие крики? Они, конечно же, на большом лугу. Я быстро побежал туда. Болото преградило мне путь. Из-под ног выскочила лягушка, с размаху плюхнулась в черную воду, мгновенно и бесшумно исчезнув на дне. Журавли кричали все громче и призывнее, но я их так и не увидел - может, они были и вовсе не на том лугу, а где-нибудь еще дальше, за следующим перелеском: в сыром утреннем воздухе невозможно определить расстояние по звуку.

Постояв немного, я пошел обратно к лагерю. Мой след отчетливо темнел на серой мокрой траве.

На кухне уже хозяйничали Тамара и Ольга с кольцом. Обе были какие-то заспанные, с усталыми, синеватыми лицами, и в то же время какие-то разморенные - словно всю ночь гуляли. Да, похоже, в этой компании до гулянок доходит быстро, - подумал я. Я помог им растопить печь, потом отправился к реке. Вода оказалась совершенно черной и такой холодной, что от одного ее вида сводило зубы. Но я все-таки стащил свитер, зашел в струю, насколько позволяли сапоги и, замирая, умылся и даже немного поплескал на себя.

А солнце уже вовсю сияло над противоположным берегом; и роса сверкала, словно тысячи быстрых бриллиантов, и пора было будить остальных.

На гулкий звон ржавого лемеха, что висел на огромной черемухе возле кухни, народ начал выползать из палаток. А журавли все еще кричали. Громко и надрывно, словно хотели разбудить нас как следует.

- Слышишь? - спросил я сонного Славку.

- А что это?… - зевнул он.

- Журавли.

- Журавли?! - мгновенно проснувшись загорелся он. - Пошли посмотрим!

- Да я ходил уже… За болотом они, не видать ничего.

- Вечером туда слазаем! После работы.

- Вечером их уже не будет, я их повадки по прошлому году помню.

Лучше подождем, пока выйдем во вторую смену, тогда с утра за ними и отправимся.

- Заметано, - ответил Славка.

Мы не успели съесть безвкусное подобие каши, сотворенное нашими полуживыми поварихами, как к лагерю, оглушительно сигналя, подъехал разбитый грузовик.

- Эй, работники городские, мать вашу растудыт так и эдак!!!- заорал шофер, молодой кудрявый парень в цветастой рубахе. - Живо кончай жратву, на работу пора ехать!

- Остынь, а то радиатор, на хрен, выкипит, - ответил Саша-К. -

Сейчас, еще пять минут. Чай допьют и поедем. Мы же первый день, не думали, что ты так рано появишься!

- А я не могу ждать! - заерепенился тот. - Сказал садись - значит садись.

А то сейчас развернусь и уеду, и будете шесть километров до полевого стана пешком баздюхать!

Он опять загудел и нажал на газ. Двигатель дико взревел на холостом ходу. Славка закашлялся, поперхнувшись чаем.

- Давай-давай, - кричал шофер. - Это вам не в городе перед телевизором!

Через коленку вашу мать!! Еще полминуты, и адью!

- Какой ты скорый, а, - вдруг пропела рыжая Вика, вставая из-за стола. - Ты все остальное тоже так же быстро… Или хоть что-то не торопясь умеешь?

Она подошла к машине и, встряхнув дьявольскими своими волосищами, нежным движением погладила капот.

- Немного еще подожди.

Шофер замолчал, будто его выключили и выпучился на нее с разинутым ртом.

- А ты зайди пока к нам, молока вчерашнего выпей, - продолжала Вика, склонив голову и поводя плечами.

Груди ее шевельнулись, как живые, под чистой белой футболкой, надетой на голое тело.

- Не… Спасибо…- хрипло выдавил шофер, не спуская с нее горящих глаз. - Молока не надо. Я так подожду…

Мы быстро управились с невкусным завтраком и полезли в грузовик. Вика молча забралась к шоферу в кабину. Мы со Славкой подсадили в кузов девчонок - Катю и секретаршу Люду, - запрыгнули сами, и машина понеслась.

Саша- К, которому надо было с утра поймать председателя, Аркашка и наш бригадир Володя сидели на корточках в углу кузова, девчонки пристроились на каком-то тряпье. А мы со Славкой стояли в полный рост, держась за помятую кабину.

Когда машина пролетала ухаб, кузов подпрыгивал, словно желая оторваться от шасси и лететь своей дорогой - и сердце замирало, мгновенно облившись сладким ужасом. Встречный ветер бил нам в лица, трепал волосы, забирался мне под китель, обжигая утренним приятным холодком.

Колхоз, лето, дорога, ветер навстречу… Молодость.

В душе было радостно и свободно.

Шофер завез Сашу в правление, потом сгрузил девчонок на краю морковного поля и, наконец, доставил на полевой стал нас. Так началась наша работа.

*5*

За годы колхозного стажа - и в студенческие времена, и уже здесь, в НИИ, я сделался профессиональным сельхозрабочим. Потому что не осталось, пожалуй, такого вида сельскохозяйственной техники, которая была бы мне незнакома. Я работал на веялке, на стогомете и на молотилке, на измельчителе и даже на достаточно редком у нас картофелекопателе, и таскал мешки около гранулятора… Но почему-то больше всего мне нравился именно агрегат витаминной муки - то есть, сокращенно, АВМ, - на котором нам предстояло работать нынче. Не знаю, почему, ведь работу на этом агрегате не могла назваться легкой. Там всегда было жарко и пыльно, и стоял такой грохот, что к концу смены уши казались заложенными ватой. Но зато результат труда подлежал немедленной оценке.

К агрегату привозили машины или тракторные тележки свежескошенной травы - ее предстояло разгрузить вилами, потом тем же способом перекидать в бункер, похожий на ребристый кузов самосвала. Трава проходила длинный путь по транспортерам и внутренностям агрегата, кружилась невидимая в горячих струях циклонов и, пройдя несколько кругов в огромном вращающемся сушильном барабане, высыпалась из горловин раздатчика готовой травяной мукой. То есть просто-напросто мелко изрубленным, искусственно высушенным сеном. Оставалось только вовремя подставлять бумажные мешки.

Около барабана бывало жарко даже в прохладный день. Грохотал привод, предсмертно скрипели опорные ролики, завывал вентилятор, нагнетавший горячий воздух - и перекрывая все остальное, ревело за толстым стеклом соляровое пламя в камере сгорания. Возле горловин можно было просто сойти с ума от стука. Дико выла мельница - несколько железных дисков, между которыми измельчались в труху стебли сухой травы. Скрежетали и грохотали разболтанные приводы раздатчика-дозатора. Все крутилось, сновало вверх и вниз, нехотя ползли облепленные смазкой и травой цепи по маслянисто блестящим звездочкам. С непривычки казалось, что вся эта техника вот-вот взорвется или просто разлетится вдребезги, не оставив вокруг себя ничего живого. Потом постепенно наступало привыкание, и грохот казался не таким уж адским, и становилось ясным, что по крайней мере в нашу смену никакого взрыва не будет.

Однако все время приходилось оставаться начеку. Поскольку можно было в любой момент остаться без пальцев или без всей руки, а то и без головы - стоило лишь зазеваться или ненароком на что-нибудь облокотиться. Конструкторами, конечно, предусматривались различные защитные элементы, кожухи и ограничители, не позволявшие ничему лишнему попасть в опасную зону движущихся частей. Но все эти полезные, не влияющие на рабочие качества машины детали давно были потеряны, сломаны или просто утащены. Впрочем, я почти нигде не встречал на подобных аппаратах каких-либо сохранившихся защитных приспособлений.

Впрочем, если рассуждать здраво, то по-дурному убить может и дома разрядом тока из неисправной розетки…

Тем более, я эту технику знал и работать на ней не боялся. Наибольшей неприятностью на АВМ была сама мука, которая валилась непрерывным потоком из жерл дозатора: стоило замешкаться, убирая полный полуторапудовый мешок, как эта чертова горячая труха начинала сыпаться, как вихрь - застилая глаза, забивая нос и уши, кусачими колючками заползая под одежду…

Помимо нас, простых рабочих, АВМ обслуживали два техника, считавшихся квалифицированными - хотя при своем опыте я мог бы с ними поспорить. Один пожилой и толстый, в зеленой кепке, представился как дядя Федя. Второго, который был помоложе - точнее, не поддавался возрастному определению - мы звали просто Николаем. И находился при АВМ еще один мужик по имени Степан - средних лет, чуть косоватый, с огромными баками и вечной хитрой усмешкой на широком лице. Техники работали попеременно, Степан числился возчиком: лениво погоняя желтую кобылу, он каждый день с утра до вечера грохотал на раздолбанной телеге, отвозя готовые мешки от агрегата к навесу, где они согласно технологии оставались сутки на свежем воздухе, чтоб полностью остыть и лишиться опасности самовозгорания, а потом уже из-под навеса на склад. По прямой навес отстоял от АВМ на десяток метров, и теоретически мы могли обойтись без Степановой кобылы, перетаскивая их не спеша в течение смены на руках - но дорогу перегораживал гранулятор.

Огромное, мрачное сооружение размером с трехэтажный дом. Его полагалось монтировать рядом с АВМ, чтобы готовую муку тут же перерабатывать в гранулы, которые лучше хранятся, не слеживаются и не гниют.

Но здешний гранулятор, по сути, названия своего не оправдывал. А являлся, можно сказать, лишь полномасштабным макетом. Надо думать, что колхоз отвалил за него немалые деньги. Но агрегату не повезло, причем по-крупному. То ли денег все-таки не хватило, то ли мастера из "Сельхозтехники" с самого начала работ оказались пьяными в стельку, но гранулятор, смонтировали в неправильно: развернули по чертежу ровно на со восемьдесят градусов. Так, что приемный бункер, который по всем правилам должен смотреть на АВМ, всегда готовый принять свежую муку, очутился на противоположной стороне. И проклятую траву пришлось бы сначала возить телегой на гранулятор, а потом точно так же - и опять с неправильной стороны - отвозить гранулы под навес. Но кроме того, мастера перепутали еще и расположение кабелей в намертво забетонированных трубах под фундаментом. Так что правильно подключить все приводы к распределительному щиту через пульты не брался никто.

Да, похоже, особо и не пытался. Потому что за год, прошедший с моего пребывания тут, несчастный гранулятор не приобрел признаков жизни, зато существенно облегчился от ненужных деталей. С него исчезли все электродвигатели, которые под силу отвинтить и снять без подъемных приспособлений. И даже громадный полутонный мотор дробилки был поднят с толстых - в руку толщиной! - анкерных ботов и сдвинут на метр в сторону. Вероятно, его не утащили лишь потому, что не нашли применения в личном хозяйстве. Сорванные приводные цепи ржавели по всей округе, сквозь них дружно прорастали лопухи. Фундамент искрошился, кое-где просел, а кое-где вспучился, и из него невинно, словно так положено, торчали веселые ромашки. А на верху самого большого циклона, поднявшегося в небо метров на десять, свила себе гнездо какая-то птица.

Огромный агрегат медленно разваливался на части, напоминая скелет какого-нибудь мамонта. Но когда я спросил дядю Федю, почему его не демонтируют, на хрен, чтоб на загораживал дорогу - тот хитро усмехнулся и ответил, что машина свое дело служит. В том смысле, что при приезде всяческих комиссий председатель колхоза издали показывал, что у него, как и положено, работают в паре два сложных агрегата. Тем более, даже один АВМ производил столько грохоту и дыма, что с некоторого расстояния было уже не понять, сколько агрегатов функционирует в самом деле. И проверяющие верили и ставили плюсы в нужных графах.

Нам же из-за этого умирающего монстра приходилось по много раз за смену нагружать и разгружать Степанову телегу. В первый день работы дядя Федя суетился вокруг нас, наблюдая и поминутно дергая ненужными указаниями. Потом понял, что, как это ни странно, но мы - никчемные с точки зрения деревенского жителя городские инженеры - оказались знатоками агрегата, и успокоился. Тем более, что обслуживание АВМ не отличалось особой хитростью. Требовалось лишь загрузить бункер свежей травой, потом поднять его с помощью гидропривода - что я умел делать не хуже дяди Феди - и можно было в полном смысле слова загорать, пока вся порция не пройдет через сушилку и дробилку. Правда, требовали постоянного внимания горловины раздатчика, откуда сыпалась трава, но с этим вполне справлялся один человек.

Поэтому мы сразу начали работать по вахтам: в течение часа один стоял у горловин, а остальные загружали бункер. Не расслабляясь, конечно. без предела: стоило лишь зазеваться, как очередной приехавший шофер, которому все было до лампочки, мог за одну секунду свалить новую траву метрах в десяти от бункера. И эту кучу потом приходилось перекидывать вилами часа два. Однако уговорами и руганью можно было заставить любого водителя въехать на бетонное возвышение перед агрегатом и выгрузить свой груз прямо в бункер. После чего оставалось лишь подчистить просыпавшееся, поднять бункер и в самом деле отдыхать.

Загорать или лечь спать в старом автобусе без колес, что стоял за агрегатом и служил бытовкой и складом запчастей. А можно было даже сходить к недалекой столовой и выпить холодной ключевой воды из огромной бочки, что наполнялась насосом из пробуренной тут же скважины, а потом набрать трехлитровую банку, чтоб моги попить другие.

В первый же вечер Саша-К объявил, что работать нам предстоит по открытому наряду. То есть денег мы не получим, а нас лишь будут кормить обедом на полевом стане да выдавать продукты для ужина и завтрака, ну и еще молоко на ферме. Кто-то зароптал, но меня такой расклад не удивил и не огорчил, а даже обрадовал. В колхозе мне заплатили всего однажды. Семь рублей пятьдесят копеек за две недели труда. И за эти деньги - если их можно назвать таковыми - нам не давали жизни. Продуктов выделяли только чтоб мы не умерли с голоду - напоминая об оплате. Гоняли, как негров на плантации - напоминая об оплате. И так далее. Здесь же, судя по всему, нас не собирались попрекать копейками. Да еще по возвращении, если повезет, имелась надежда выпросить у начальства отгулов восемь. В нашей жесткой системе с турникетом и двумя злыми вахтершами, прозванными "сестрами Геббельс", это кое-что значило.

А если бы за работу заплатили хоть полтинник, об отгулах не стоило бы мечтать: об этом рассказывал Мироненко, который, как и я, в молодости имел богатый опыт сельхозработ. Однако норму выработки за смену с нас требовали. Она была, конечно, не такой уж большой но работать приходилось не для вида. Агрегат наш именовался "АВМ-0.65", что означало, что за смену при средних условиях из средней свежескошенной травы он мог давать в среднем шесть с половиной центнеров травяной муки. В пересчете на мешки это выходило сто семьдесят пять штук. И только тот, кто хоть однажды вкалывал на таком агрегате, способен оценить, много это или мало.

В первый день с непривычки работать было тяжело. К тому же нас тормозил Аркадий. Стоя на вахте у горловины, он двигался с такой ленивой медлительностью, что едва не половина муки рассеивалась в воздухе, пока он, недовольно кряхтя, отваливал полный мешок к куче готовых, а потом так же неторопливо подставлял следующий. За час его работы из дозатора на землю просыпалась огромная зеленая гора муки, которую раздул ветер. И все-таки за первую смену мы насыпали сто тридцать девять мешков - до нормы не хватило немного. Вечерняя смена, как мы узнали ночью, тоже не дотянула - они дали сто пятьдесят с чем-то.

На второй день после Аркашкиной вахты у раздатчика опять зеленела гора муки. Подошедший на смену бригадир Володя бросил к его ногам несколько пустых мешков и молча указал на прислоненную к стойке лопату. Аркадий пытался витиевато возразить- Володя оборвал его короткой и емкой фразой.

- Ладно, - вздохнул Аркашка. - Ссыплю… вот только схожу к бочке, немного умоюсь.

- *Сейчас* ссыплешь, - тихо бросил Володя. Аркадий опять хотел возразить, но бригадир смотрел на него молча и непреклонно. И, вздохнув, он принялся убирать. Стояние у горловин было вообще каторжной работой. А пересыпать муку лопатой с земли в мешок - на характеристику этого процесса у меня не доставало словарного запаса. Колючая травяная пыль стояла столбом, а Аркашка, голый до пояса, обливался потом. Через пару минут он стал зеленым, как ящерица, от облепившей муки, но покорно продолжал сгребать траву под мрачным взглядом Володи. Мы со Славкой сидели в тени автобуса на отломанном сиденье, и, как в бане, хлестали себя ветками полыни, отгоняя яростных слепней. Я видел, как мучается Аркадий со своей кучей травы, и мне вдруг стало его жаль.

- Может, поможем? - я вопросительно взглянул на Славку. - Хоть мешок ему подержим, что ли?

- Пошел он…- неожиданно огрызнулся мой добродушный друг Славка. - Сам навалил, сам пусть и разгребает.

И мы, как ни в чем ни бывало, продолжали париться полынью. Наконец Аркадий догреб свою траву и, с трудом разогнув спину, направился к нам. Но в этот момент Николай опустил бункер и непристойными жестами - поскольку никакой крик не долетел бы до нас сквозь грохот агрегата - велел идти загружать новую порцию свежей травы. Сломленный Аркашка покорно взял вилы и пошел с нами… Зато у раздатчика он больше не сачковал. Держал пустые мешки наготове возле себя. И уже до обеда мы выдали девяносто восемь штук. Всего же на второй день мы насыпали сто восемьдесят семь, перекрыв норму. Вторая смена тоже не прохлаждалась, однако нас они не догнали, дав сто семьдесят девять. За ужином Саша-К объявил, что уж завтра они нас точно обгонят.

- Посмотрим, - кратко ответил за всех нас Володя.

На третий день нам привезли несколько тележек особо тонкой травы, которая сохла гораздо быстрее обычной. Агрегат молотил, как зверь, перекрывая запланированную производительность, мы тоже от него не отставали - даже Аркадий, казалось, втянулся в общий азарт - и сделали двести три мешка! Удивился даже видавший виды дядя Федя. И опять, как ни старалась вторая смена, но победить нас они не смогла, насушив всего сто девяносто семь…

Работа, конечно, была тяжелой. Не говоря об изнурительных вахтах у раздатчика, даже просто бросать траву вилами в бункер тоже не казалось самым легким из развлечений. Особенно досаждали слепни, гудевшие вокруг нас густым роем. В первый день они замучили меня так, что я, невзирая на жару, натянул на себя рубашку. Но, как ни странно, от этого стало лишь хуже. Слепни набрасывались на меня, как озверелые, и я не успевал бить рукавицей по обжигающим вспышкам укусов. За обедом словоохотливый Степан объяснил, что слепней привлекает темный фон: ведь лошади и коровы темнее окружающей обстановки, поэтому работать голому должно быть спокойнее. После обеда я присмотрелся и понял, что вредные насекомые в самом деле не безразличны к цвету: на Славкины черные вельветовые брюки они слетались стаями. Прокусить толстую материю они не могли, поэтому просто сидели, облепив его ноги сплошным поблескивающим панцирем, так что было тошно смотреть.

У горловин всегда дул ветер от вентилятора, поэтому слепней там не было. Зато сыпалась травяная мука, которая колола и жалила не хуже. И еще имелся один особо несуразный фланец на изогнутом трубопроводе, о который я постоянно бился головой, нагибаясь за следующим мешком. В первый же день я набил здоровенную шишку и проклинал все на свете, но за обедом Володя признался, что с ним случилось то же самое. Славка и Аркадий были пониже нас ростом, поэтому они не страдали.

Кормили нас в прохладной столовой, где поварихой и раздатчицей работала свирепая суровоголосая баба неопределенного возраста, которую все звали тетей Клавой. Руки у этой тети были до локтей покрыты наколками, а материлась она так, что могла заткнуть за пояс любого из механизаторов, не говоря о нас. Но готовила, как ни странно, не очень плохо; ее обед, состоявший из одной огромной миски мутно дымящегося варева с плавающими на поверхности оранжевыми глазками маргарина, мы съедали моментально. Да и вообще сама нехитрая церемония обеда доставляла потрясающее, не достижимое в обычной жизни удовольствие. Не спеша уйти с агрегата, с каждым шагом ощущая, как за спиной остается его надсадный гул, а уши освобождаются от засевшей пробки. Отвернуть кран у бочки с водой и плескать студеную, только что закачанную из-под земли воду себе на спину, замирая от мучительного блаженства. Потом стоять в очереди к раздаче в толпе механизаторов, беззлобно толкаться за своей миской, и с непонятной гордостью чувствовать себя точно таким же - усталым, сильным, загорелым, натруженным… Потом взять еще три порции для девчонок, которые жались в стороне, стараясь не слышать звучащие кругом слова. Сесть за грубый стол под цветастой клеенкой у чисто выбеленной стены, с наслаждением жевать толстый ломоть хлеба… Описать все это было трудно. Так стоило просто пожить.

В первый день Катя села в столовой напротив меня, и я увидел ее руки - черные, изрезанные и перемазанные травой.

- Ты что же, без перчаток полешь? - спросил я.

- Да… Собиралась в суматохе, взять забыла. Да ладно - мне же не на арфе играть, в конце концов.

- У меня в рюкзаке есть перчатки, - сказал сидевший рядом с нею Славка. - Захватил на всякий случай. Если забуду, вечером напомни - я тебе отдам.

- Спасибо, мальчики! - улыбнулась Катя.

Вика, которая почему-то всегда садилась рядом со мной, вздохнула.

Люда не прореагировала.

*-*

Эта секретарша вообще оказалась странной девицей. С первых минут общения стало ясно, что она одновременно невероятно глупа и непомерно высока в мнении о себе. Было видно, что ее не волнует в жизни ничто, кроме своего залакированного начеса да тщательно накрашенных ногтей. Как ни странно, и прическа и ногти сохранялись у нее в неизменном состоянии. Вероятно, дело было не в перчатках и не в аккуратном купании; я не сомневался, что Люда проводит немало времени, каждый день по несколько раз обновляя свой внешний вид. Хотя я не понимал, зачем ей это надо. При всей своей терпимости, я просто на дух не выносил таких пустышек. И здесь в колхозе лишний раз не взглянул бы на эту Люду, если бы не одно обстоятельство, которое воздействовало на меня помимо воли.

В первый же вечер, когда после еды все разделись и пошли обновлять речку, оказалось, что у Люды*белый* купальник. Я даже решил, что она забыла в городе пляжный костюм и теперь бесстыдно ходит прямо в нижнем белье. Но присмотревшись - смущаясь двусмысленной ситуации, пытаясь отвернуться и все-таки будучи не в силах справиться с собой - я понял, что это именно купальник: цветные лямочки, тесемочки, и даже сверкающий, как натуральное золото, замочек в виде ромашки между ее худых лопаток говорили, что изделие предназначено для всеобщего обозрения. Но ткань его была не просто белой, а какой-то невероятно тонкой, просвечивающей, как папиросная бумага; я раньше такой никогда не видел. Спереди на Люду невозможно было смотреть, не краснея: обтягивающий ее материал ничего не прятал. А лишь подчеркивал круглые контуры ее сосков, и темное туманное пятно плотно скученной, наверняка очень пышной растительности в нижней части ее живота…

Это заметили сразу все. Саша-К хмыкнул, ничего не сказав. Володя пробормотал что-то осуждающее, а потом, отойдя подальше сплюнул и выматерился в полный голос. А Костя с Аркашкой буквально пожирали ее глазами.

Особенно привлекало их Людино купание. Купалась она тоже не как все: не плескалась и не ныряла, а медленно и величественно, словно королева на отдыхе, переплывала по кругу на спокойном месте, старательно держа над водой свой драгоценный начес. А неподалеку, делая вид, будто не смотрят на нее, тщательно бултыхались мужики, которые старались под любым предлогом оказаться поближе. Потому что в момент выхода из воды Люда оказывалась хуже чем голой. Мокрая ткань никуда не девалась, но, намокнув, делалась абсолютно прозрачной, открывая теперь уже абсолютно все подробности ее интимных мест. Любая другая девчонка, наверное, сразу бы переоделась во что-то более приличное.

Люда же не спеша вытиралась полотенцем и спокойно шагала с лагерь в своем непристойном купальнике. Парни, пристроившись с разговорами, шли рядом, жадно хватая глазами то, что постепенно пряталось под медленно просыхающей материей. Но так и не срывалось совсем. Сначала я думал, что эта маленькая дура ничего не соображает. Но потом стало ясным, что все прекрасно понимает и умеет этим пользоваться.

Природа обделила Люду сложением в сравнении с другими девицами; даже мясистая Тамара выглядела привлекательнее. Груди ее, хоть и совсем молодые, уже обвисли; худые ноги с острыми коленками не имели манящей женской округлости; бедра, вероятно, могли появиться лет через десять - равно как и задница - но пока тело ее, лишенное выпуклостей, было ровным, как у куклы. В обычной ситуации на нее никто бы не обратил внимания. Но прозрачный купальник делал свое дело, и Люда не оставалась обделенной. И пусть вокруг нее увивались отпетые хлюсты вроде Аркашки - она довольствовалась такими. Даже к костру, куда все приходили тепло одетыми на ночь, Люда являлась в купальнике. И садилась так, чтобы было видно ее убогое богатство.

Девчонка вызывала во мне отвращение, но не смотреть на нее я почему-то не мог; поэтому пересаживался так, чтобы ее вовсе не видеть. Или отворачивался в другую сторону и терпел, пока она, замерзшая и искусанная комарами, убегала одеваться. И самое главное - я не понимал, чего она хочет добиться. Просто привлечь внимание парней? Это казалось очевидным объяснением на первый взгляд.

Но в один из первых же вечеров произошел инцидент, который разрушил ясность. Был неимоверно тепло, а у меня с отвычки быстро устали пальцы, и танцы начались рано. Люда не успела натянуть трико - и пошла танцевать в купальнике. За ней наперебой ухлестывали Костя-мореход и Аркадий. Но если Костя, при всей его внешней грубости, все-таки не переходил грань деликатности, то для Аркашки предела не было ни в чем.

Пригласив Люду на медленный танец, он сначала просто обнял ее спину. Руки его постепенно опускались, пока не достигли худой Людиной задницы. Но и на этом Аркашка не остановился. Как-то весь опустившись - ноги, что ли согнув в коленях? - и сделавшись с нею одного роста, он скользнул вниз по ее прозрачным трусам и совершенно спокойно сунул ладонь ей между ног. Такого я не ожидал даже от Аркашки. Люда же ответила быстро и исчерпывающе. Остановившись и спокойно отстранившись от кавалера, она двинула его коленом в причинное место.

Удар, нанесенный резко, точно и с молниеносной быстротой, был вероятно, так силен, что Аркашка сложился пополам и уполз в своею палатку. И в этот вечер больше уже не танцевал. А в последующие даже не садился рядом с Людой.

Она же с прежней невозмутимостью каждый вечер присаживалась к костру полуголая.

Я абсолютно ничего не понимал в женской психологии.

Запуск нашего агрегата был не минутным делом, остановка требовала еще больше времени: погасив факел, ждать, пока выйдут все остатки травы, иначе в неподвижном барабане сухие стебли могли потом вспыхнуть. Поэтому агрегат и работал с утра до вечера без передышки. Уходя на обед, мы грузили бункер под завязку, оставляя одного дежурного у раздатчика. А потом передавали грохочущий аппарат приехавшей второй смене.

Только забравшись в кузов грузовика, я начинал ощущать, как устало тело, как болят руки и колется мука, насыпавшаяся везде, куда только попала.

И каким наслаждением было, вернувшись в лагерь, бежать к реке и бултыхнуться в быструю струю. Ее течение не давало плыть даже вниз: за пару минут оно уносило на километры, дальше деревни. Приходилось купаться кругами: спустившись в воду выше лагеря, выбираться у песчаного брода, идти по берегу обратно и повторять ту же процедуру. Вода была чертовски холодной - такой, что после третьего заплыва было уже тепло вылезать на воздух. Но мы купались мужественно; бегали, орали, визжали, брызгались… Народ выдерживал не больше трех-четырех заходов. Сначала сдавались девчонки, потом Аркадий, и наконец даже стойкий Володя. Мы со Славкой держались до конца. И лишь почувствовав, как изнутри поднимается холодная дрожь, мы выбирались из речки и стремглав неслись к лагерю, пытаясь согреться на бегу. Там ждала сухая одежда, махровое полотенце, чистые носки… Натертая кожа горела огнем, и тело охватывала приятная легкая истома, и верилось наконец, что еще один трудовой день закончен, а впереди - бесконечный, как сама жизнь, вечер. Наполненный розовым светом заката, запахом свежего дыма, звонкими звуками гитары и нехитрыми танцами на траве…

*6*

**В первый же вечер выяснилось, что кто-то из нас должен идти на ферму за молоком.

- Саша-командир велел часов в десять отправляться, - сказала за ужином Тамара. - Это недалеко отсюда. Говорит, километра два в один конец.

- Я знаю, - сказал я. - Мы прошлом году тоже за молоком на ферму ходили. Правда, не отсюда, а из деревни. Ближе получалось.

- Пошли, тогда сегодня мы сходим, что ли? - предложил Славка.

- Давай, - согласился я. - Обновим парное молоко… Давай, Тамара, справку от председателя…

В десять часов, прихватив две пустые десятилитровые фляги, стоявшие на кухне еще с той смены, мы двинулись в путь. Вечерело. Воздух пока держал теплый солнечный свет - но само солнце клонилось к закату. Большое, круглое и красное, висело оно за нашими спинами, над черными деревьями острова. Мы не спеша шагали по серой колее, пробитой грузовиком по лугу. Потом поднялись наверх около паромной переправы и зашагали по пыльной дороге.

Вечерняя дорога, которой не казалось конца, лежала перед нами. Красное солнце осталось позади, быстро падая в расселину между островом и высоким правым берегом. А перед нами над дорогой, над дрожащей в далекой сумеречной дымке деревней, и даже над густо лиловеющей цепью неблизких гор, перекинулась полоса облаков. И солнце, прощаясь, красило их в нежный розовато-сиреневый цвет.

- Смотри, какое чудо эти облака, - почему-то тихо сказал я. - Какой удивительный цвет…

- Как черносмородинное мороженое, - вздохнул Славка.

- Черносмородинное? А где тебе его доводилось пробовать? Неужто в нашей дыре его где-то подают?

- Нет, конечно. В Москве как-то раз. В командировке.

- В командировке…- повторил я. - В командировке - боже мой, какое гнусное слово. Командировка, командир, начальник, план, аттестация, работа… Как далеко вся эта гадость сейчас. Звонок будильника, турникет, охота за свободным вкладышем…

- Ругань начальника, - продолжил Славка. - И очередь у кассы за несколькими трешницами.

- И у кассы тоже… Ничего этого теперь нет. Словно ничего и не было - ни телефонных звонков, ни давки в автобусе. Ни-че-го. Никакой этой мышиной возни. Нет и не будет целых четыре недели. Ничего, кроме этой вечерней дороги. И сиреневой дымки заката, и свода облаков, нависших малиновой аркой над нами, и звука наших шагов в теплой пыли, и тихого позвякивания крышек на пустых флягах…

- Красиво говоришь, Женя, - улыбнулся Славка. - Ты, случаем, стихи не пишешь?

- Стихи? Да нет, даже не пробовал никогда. Жизнь - она, знаешь, как-то больше все прозой диктует…

- Да, прозы хватает… Вот, например, перед самым отъездом начальник мне ласково сказал… А! - он ожесточенно взмахнул рукой, прерывая сам себя. - Ну его к едреной матери. Всех и все - к едреной матери… Не хочу ни о чем даже вспоминать. Ты прав - ничего не надо, пусть ничего больше сейчас не будет. Только твоя вечерняя дорога.

- "Вечерняя дорога", а сам материшься, как кучер, - усмехнулся я.

- И это верно, - вздохнул Славка.

Ферма раскинулась невдалеке от дороги, чуть ближе деревни - почти сразу за кладбищем.

Мы прошли по скользким деревянным мосткам, проложенным по жидкой грязи, ровным слоем заливавшей скотный двор, и остановились у грубо склоченной будки, где помещался холодильник. Надсадно ревел дизель, питающий током доилку; под низким навесом мычали, толкались и вздыхали бурые коровы. Пожилая доярка, внимательно повертев в узловатых руках нашу бумажку с размашистой подписью председателя, налила молока.

- Выпьем, что ли, парного? - предложил я, когда мы вышли за ворота.

- Давай на дорогу отойдем, там воздух почище.

Мы поднялись на насыпь и встали около какой-то изгороди. Я откинул крышку фляги и протянул Славке. Он сделал несколько глотков и поставил ее на землю.

- Пей, не стесняйся, - сказал я. - Все равно останется, двадцать литров на тринадцать человек - это залиться можно.

- Не хочу больше, - Славка покачал головой. - Я вообще-то молоко не очень люблю.

- А я - так очень…

Молоко было теплым, сладковатым и полным того особого, ни с чем не сравнимого запаха, какой бывает только у парного. Я пил долго, чувствуя как теплые струйки текут по подбородку и капли падают в мягкую дорожную пыль. Оторвался я от фляги лишь когда понял, что больше в меня просто не войдет.

- Ну и силен же ты пить, - покачал головой Славка.

- А ты думал? Все, теперь каждый день буду сюда ходить. Никому не уступлю право хлебнуть первым прямо на дороге. Будем ходить вместе?

- Будем, - улыбнулся Славка. - Может, и еще кого-нибудь с собой возьмем.

Я как- то не задумался над его последними словами. Мы подхватили ношу и зашагали к лагерю. Солнце уже скрылось за островом, и теперь небо на западе горело розовым светом, делая совершенно черным зубчатый силуэт леса. Мягко пружиня своей еще не остывшей пылью, дорога вела вдоль реки, мимо парома -к лагерю, который показался вдали, смутно белея палатками, между которых уже резвился неяркий в ранних сумерках огонек костра…

Потом мы опять сидели у огня и пели. Костер, заваленный зелеными ветками, щедро дымил, разгоняя комаров. Я исполнял совершенно автоматически, витая мыслями где-то далеко и высоко. И спокойно рассматривал своих колхозных товарищей. Тамара сидела с Генкой, а Саня Лавров - с окольцованной Ольгой. Я заметил еще вчера, что они везде - и в столовой, и у костра - садятся вместе. Неужели наша компания уже начала делиться по парам? Костя-мореход, судя по всему, ни с кем делиться не собирался: он занял место между Викой и Людой и уделял внимание обеим сразу. А Аркадий пристроился к Кате. Люда его отшила, причем весьма болезненным способом; к Вике он, вероятно, не решался приближаться на расстояние удара, Ольга и Тамара были прочно заняты. Катя же подходила: она казалась свободной, безобидной и беззащитной. Не обращая никакого внимания на сидящего с другой стороны Славку, он придвинулся к ней тесно и шептал что-то на ухо с таким видом, будто их давно и крепко что-то связывает. Катя глядела на огонь, и красные отсветы плясали в стеклах ее очков. Я смотрел, и мне было неприятно, что Аркашка за ней ухаживает. Странно, но я ощущал в себе нечто вроде ревности. Хотя на каком основании имел право испытывать подобное чувство? Между Катей и мной ничего не было и не могло быть; я вообще не собирался ни с кем сходиться в колхозе. Но тем не менее факт имелся налицо: что Катя нравилась мне настолько, что соседство любого мужчины с нею приносило неудовольствие. Любого, кроме Славки - он в счет не шел, так как являлся моим лучшим другом. И, кроме того, я знал его слишком хорошо и не сомневался, что он-то к Кате приставать не собирается…

Так я пел и играл, думая о каких-то неожиданных и странных вещах и даже не заметив пролетевшее время. Принесли магнитофон и начались танцы. Мне не хотелось ни дергаться, ни обниматься под музыку, и я пошел на кухню пить молоко. Оно уже совсем остыло и даже загустело сверху чистыми сливками. Я налил себе в алюминиевую кружку и опустился за стол.

Кругом стояла темнота: ведь, наверное, было уже около двух. Постепенно глаза привыкли к мраку, и я различил очертанья навеса, темные букеты цветов в больших банках- их девчонки нарвали на лугу и расставили еще днем по столу - оставленные кружки, миску с хлебом, забытый кем-то транзисторный приемник… Плотный черный воздух словно поглотил в себе музыку, еле доносившуюся от недалекого костра, и отчетливо слышались обступившие меня ночные звуки. Протяжно крикнула сова на болоте. Раз, потом еще - отрывисто и резко, - словно кого-то поймала и радовалась этому. Подал голос сверчок около кухни, под забором в примятой траве. Прошуршала возле изгороди то ли мышь, то ли змея. И откуда-то из-за перелеска вдруг раздался тонкий перезвон колокольчика: видимо, на большом лугу, или даже еще дальше, паслись в ночном лошади… Когда я вернулся к костру, народ сидел вокруг костра. Магнитофон играл из травы песню про лаванду, под которую танцевали всего две пары. Гена с Тамарой просто топтались на месте, очень крепко обнявшись. Лавров с Ольгой действительно танцевали. Они выделывали невероятно красивые, гладкие и скользящие движения. Со стороны казалось, что Саша ловит Ольгу, вырывающуюся из его рук - а она, хоть и ускальзывает, но позволяет себя поймать. Это было грациозно и даже как-то трепетно.

Кроме того, я вдруг заметил, какие у нее прекрасные, ровные, невероятно длинные ноги. Ольга мне совершенно не нравилась, но все-таки, как любой нормальный мужчина двадцати четырех лет, теоретически неравнодушный к женскому телу, я иногда исподтишка рассматривал и ее. Подобно всем другим девицам, по лагерю она ходила практически голая, лишь едва прикрывая необходимые места весьма откровенным оранжевым купальником. Хотя прикрывать было нечего:

Ольгино тело не выделялось ничем особенным; полураздетая, она обратила бы на себя мужской взор лишь в обществе полностью одетых женщин. Рядом с такой же полуголой, но великолепно сложенной Викой Ольга совершенно проигрывала. Однако сейчас, пусть и укрытые старым вылинявшим трико, ноги ее прямо-таки били по глазам. Казалась, вся Ольга состоит из одних только ног - которые, хоть это и звучит банально, росли у нее прямо из подмышек. А возможно, и не росли - просто, танцуя с Лавровым, она показывала себя совершенно иной, чем днем в обычной жизни.

Я вспомнил, как Сашка однажды говорил, что занимался в ансамбле бальными танцами. Узнав об этом, начальник его тонко и едко высмеивал, а Мироненко, принципиально не признающий никаких развлечений, кроме походов и грубого спорта, выразился даже, что мужчина, занимающийся танцами, есть не мужчина, а нечто неприличное. Саня тогда обиделся, и я безуспешно пытался его защитить. Но никогда не видел, как он танцует. И даже не представлял, что это так здорово. И все-таки, на кой черт ему сдалась замужняя Ольга? Взял бы лучше Вику, она все-таки свободна, - думал я. Тот факт, что, вероятно, только Ольга из всех умела по-настоящему танцевать, мне даже не пришел в голову.

Я посидел у костра с полчаса. Постепенно все разошлись. Последней, пожелав нам спокойной ночи, исчезла в темноте Катя. Мы со Славкой остались вдвоем. Пары продолжали танцевать, не чувствовали усталости.

- Полезли и мы спать, что ли? - предложил я.

- Пошли. Только… Только я еще на речку схожу, - ответил Славка.

- Ладно, тогда до утра, - сказал я.

Засыпая, я слышал, как от костра доносится тихая музыка. Как ни странно, она не мешала, а наоборот, подхватила и понесла куда-то - в остаток ночи, который можно было отдать сну.

Журавли, видимо, облюбовали соседний с нами луг.

Их протяжные крики разбудили меня и на второе утро, и на третье. И я опять вскакивал раньше всех и бежал к реке умываться. Правда, помощи на кухне больше не требовалось: там уже вертелись Геныч с Лавровым. Будто и вовсе не ложились спать. Наверное, так оно и было - и позавтракав, они заваливались спать до своей вечерней смены. Впрочем, меня не касалось, кто когда спит. И с кем - тоже.

Шофер приезжал по-прежнему рано, но уже не гудел и не зубоскалил. Тихо вылезал из кабины и замирал около столовой напротив сидящей Вики. Стоял, пока мы завтракали, не спуская с нее глаз, как загипнотизированный. Когда она бросала на него мимолетный взгляд, он краснел и отворачивался.

Мы по- прежнему ездили в кузове, а Вика забиралась в кабину. Не знаю уж, чем они там по пути занимались, но грузовик ехал очень медленно. Так, что мы со Славкой стояли в полный рост, не держась за борта, чем вызывали буйный ужас девчонок. И были этим горды, как два молодых петуха. Впрочем, мы и были молодыми. Все быстро сделалось привычным.

Дорога через деревню, небольшая встряска на железнодорожном переезде, заезд по узкому проселку на поле, где пололи девчонки, потом к нам на АВМ.

Горячий вихрь смены, прерванный передышкой обеда. Обратный путь, речка, холодная вода, мигом смывающая усталость. Вечерняя дорога на ферму, неспешный разговор со Славкой, горячие капли парного молока. Ночной костер, песни, танцы, короткий и крепкий сон… И снова будили меня журавлиные крики. И опять ждала холодная вода, завтрак под прохладным утренним навесом, грузовик и работа…

Три дня утренней смены пролетели молниеносно. И пришел наш черед идти в вечернюю.

По этому случаю мы со Славкой не ложились часов до четырех. Напевшись и натанцевавшись, разошлись спать все. Попросив напоследок спеть еще раз про милую со словами о хрустальной сосне, ушла Катя. Позевав и молча поглядев на тускло играющие угли, ушли Вика с Людой. С исчезновением лиц женского пола заскучал и уползли спать сначала Аркадий, потом Костя-мореход. Прихватив магнитофон, исчезли в направлении кухни Геныч и крепко ухватившая его Тамара. Ушел на привычную - как уже все знали - ночную прогулку по дороге до кладбища и обратно Саша-К. Скрылись куда-то даже Лавров с Ольгой - то ли улеглись в свои мешки, чтоб выспаться перед утренней сменой, то ли отправились гулять на реку.

А мы все сидели и сидели у остывающего костра. Он уже не грел; только оранжевые головни, оставшиеся от поленьев, светились янтарем, да перебегали по ним красные протуберанцы. Мы смотрели на небо. Оно было высоким и ясным, до краев заполненным звездами.

- Вот, смотри, - Кассиопея, - пояснял Славка, большой специалист в области звездочтения. - Вот Персей. А вон там, присмотрись… Видишь - светлое пятнышко? Это и есть та самая туманность Андромеды… Я следил за его указаниями, запрокинув голову, а глаза мои закрывались, не в силах бороться с усталостью и сном. Я вдруг почувствовал, что если сейчас же не пойду спать, то свалюсь прямо тут, на земле. Славка же, обрадованный ясными звездами был готов бодрствовать еще неизвестно сколько…

Я поднялся, опершись на его плечо и пошел к палатке. У самого входа что-то зашуршало, кто-то выдвинулся мне навстречу, обдав душистой волной. Я вздрогнул от неожиданности.

- Жень, это я, Вика…- прошептала темнота.

Я и сам уже понял, что это Вика: в неясном свете звезд смутно блеснули ее волосы, которые невозможно было спутать ни с чьими другими.

- Вы завтра со Славой с утра куда-нибудь собирались? - неожиданно спросила она.

- Нет… А что? - удивился я.

- Да ничего особенного… Просто я хотела утром сходить на большой луг за лесом… Мне… мне полыни надо нарвать…А одной как-то неуютно далеко от лагеря… Может, сходим вместе, если тебе все равно куда идти?

- Хорошо, - сонно ответил я; мне и в самом деле было все равно, куда завтра идти. - Договорились. Схо-одим…

- Отлично, - тихо проговорила Вика и, коснувшись моей руки, быстро исчезла во мраке.

Я так и не понял, откуда она появилась, ведь вроде бы давно ушла спать. Получалось, что она ждала меня специально для того, чтоб договориться о завтрашнем походе за полынью… Или и не ждала вовсе, а просто случайно поднялась среди ночи, выбралась из палатки, услышала, как я иду, и решила поговорить. Как будто предстоял договор о какой-то серьезной вещи…

*7*

Несмотря на то, что утром мне не нужно было ехать на работу, я так и не смог проспать дольше обычного.

Опять ни свет ни заря начали свой концерт журавли. И, разбуженный их протяжными тревожными криками, я не выдержал. Поднялся, пробежал к реке, поплескал на себя воды. Заглянул на кухню, где хозяйничали уже Катя с Викой.

Катя улыбнулась, увидев меня. Вика всплеснула руками:

- Зачем ты встал, Женя?! Спал бы да спал еще, мы вам завтрак оставим.

- Да по привычке, - ответил я, почесывая начинающую отрастать бороду. - Давайте помогу вам тут что-нибудь… Завтракал я с утренней сменой. Шофер опять приехал, едва мы сели за стол. Сегодня он был при полоном параде: в зеленой солдатской рубашке с золотыми, яростно начищенными офицерскими пуговицами. Опять стоял у машины, пожирая Вику влюбленными глазами. Народ уже разделался с завтраком, выпил по второму стакану душичного чая - настоящий кончился за два дня - и забрался в кузов. Шофер неподвижно смотрел на Вику, ожидая только ее. Когда же узнал про пересменку и понял, что сегодня она с ним не поедет, то разом как-то сник, будто из него выпустили воздух, молча забрался в кабину и рванул так, что из-под колес взметнулось облако пыли. Стоящие в кузове отчаянно забарабанили по кабине: кого-то не хватало. Шофер затормозил и дико засигналил. Из девчоночьей палатки выскочили растрепанные Лавров и Ольга- я даже не заметил, когда они успели уединиться. Пока они бежали, спотыкаясь и перепрыгивая через палаточные растяжки, шофер гудел, не отпуская кнопки.

Наконец все оказались в сборе, и грузовик, громыхая кузовом, умчался вдаль. Вика проводила его долгим взглядом и, невнятно усмехнувшись, откинула назад свои дьявольские волосы. Из нашей палатки на четвереньках выполз сонный Славка.

- Что… Что такое? - спросил он, яростно зевая и щурясь на солнце. - Что горит?!

- Не что, а кто, - усмехнулась Вика. - Мой ухажер сегодня без меня остался, только и всего.

Катя укоризненно, как мне показалось, посмотрела на нее, но промолчала. Славка, пошатываясь, прошел на кухню, заглотил горячую кашу, выпил чаю и вроде бы наконец проснулся. Мы помогли девчонкам отнести посуду к речке для мытья, потом вернулись в лагерь, выволокли из палаток спальники и развесили для просушки тяжелые отсыревшие вкладыши.

- За полынью пойдем? - почему-то тихо спросила меня Вика, вернувшись в лагерь.

- Договорились же! - ответил я. - Все четверо сейчас и пойдем…

Но Славка вдруг заявил, что они с Катей уже решили переправиться сегодня на другую сторону реки.

- Когда это ты успел договориться? - искренне удивился я, заметив, как усмехнулась Вика.

- Так вчера… То есть сегодня ночью, перед тем как спать разошлись, - ответил он. - Не помнишь разве?

- Аа, да… - протянул я, хотя, убей, не помнил, когда это мы договаривались ехать на тот берег. - А что там делать?

- Там земляники на горе - завались…

- Что-то я сомневаюсь…- покачала головой Вика. - По-моему, она уже давно отошла.

- Мне Степан вчера говорил, ее там полно еще, - авторитетно заявил Славка.

- Что за Степан?

- Да возчик наш с агрегата. Косой такой мужик с баками, в столовую вместе с нами обедать ходит. Не помнишь, что ли?

- Там много мужиков, - равнодушно пожала плечами Вика. - И, как мне кажется, все они косые…

- Нет, в самом деле, там, наверное, здорово, - возразила Катя. - Надо же изучить новую местность!

Я чувствовал себя слегка растерянным. Мне ужасно хотелось быть с Катей - все равно, на том берегу, или на этом, идти за земляникой или без цели бродить по лугам. Лишь бы она шла рядом, лишь бы видеть ее и слышать ее голос… Вика смотрела на меня молча и, как мне казалось, испытующе.

- А мы вот с Викой собрались за полынью, - сказал я. - На луг за болотом. Пошли лучше все вместе туда! А на тот берег завтра поедем.

- На тот луг все равно не пройти! А мы уже собрались переправляться, - совершенно неожиданно для меня заупрямился Славка, точно поход за земляникой на тот берег был событием, к которому он готовился неделю и теперь не мог отложить на один день.

Вика продолжала смотреть на меня.

Мне хотелось все переиграть и ехать на тот берег. Вика, конечно, мне нравилась - она просто не могла не нравиться нормальному мужику.

Но я не испытывал к ней того невнятного влечения, которое тянуло меня к Кате. Проще - и приятнее всего - было бы взять и поменять свои планы, сказать Вике, что с ней за полынью пойдем завтра, а сейчас собраться и ехать на тот берег. Но каким-то странным чувством я понял, что Вика ждет моих слов так, будто от них зависит нечто серьезное, страшно важное для нее. И я не мог отказаться от обещания, данного ей ночью

- Ладно, - махнул рукой я. - Разделим экспедиции. Вы поезжайте на тот берег, мы исследуем этот. Потом обменяемся впечатлениями. К моему удивлению, Славка воспринял весть о моем отказе идти с ними совершенно равнодушно. Реакции Кати я вообще не видел, потому что она ушла на кухню развешивать по гвоздям вымытые кружки. Славка ушел в палатку. Я остался сидеть за столом.

- Ценю мужчин, которые не отказываются от данного ими слова, - тихо сказала Вика, склонившись ко мне.

- Даже по такому пустяку? - почему-то не очень весело засмеялся я.

- Вся жизнь складывается и таких пустяков, - не приняв шутки, ответила она. - Так когда пойдем?

- Хоть сейчас…

И мы собрались и пошли, больше никого не приглашая.

*-*

Когда мы добрались до края нашего луга, я хотел ломиться прямо через болота, где мы однажды уже пытались переправиться со Славкой, но Вика повела меня куда-то в сторону: оказывается, она уже знала здешние места. Мы продрались через спутанный кустарник мелколесья, потом взяли вправо и через пару минут нашли почти сухое место, где от болота осталась лишь небольшая канава, которую было легко перешагнуть. Разведя руками одуряюще ароматные заросли лабазника, мы вышли на залитый солнцем, прогретый простор большого луга.

- На обратном пути надо будет кашки набрать, - сказала Вика. - Пусть в столовой стоит и пахнет…

- Это не кашка, а лабазник, - машинально поправил я.

- А ты откуда знаешь? - искренне удивилась она.

- Знаю вот… У меня жена биолог. Специалист по дикорастущим растениям. Она меня давно всем названиям научила.

- Надо же… А чем она занимается?

- Диссертацию пишет вообще-то. А в данный момент, так же, как и я, на природе. На сопках Манчжурии. В экспедиции, на все лето. Сказав про Иннину экспедицию, я ожидал привычных слов типа "и ты не побоялся отпускать жену на все лето одну", или чего-то прочего в этом роде, сдобренного нехорошими усмешками, к которым я давно привык. Однако Вика не откомментировала факт отсутствия Инны, и я впервые подумал, что она, кажется, гораздо умнее, чем можно было ожидать с первого взгляда, стереотипного для красивой и привлекательной женщины.

Размышляя об этом, я шел рядом с Викой. В воздухе висел многослойный звон кузнечиков; плыл плотный аромат разнотравья. На середине луга виднелось несколько кривых, растущих кучкой черемух, а кругом, сколько хватало глаз, раскинулось травяное море. Зеленое, кое-где слегка желтеющее, пестрое от разных цветов. С одного края трава была выкошена и под солнцем нежно золотилось успевшее подсохнуть сено.

- Ну и где твоя полынь? - спросил я, осмотревшись.

- А, там вон, - Вика неопределенно махнула рукой.

- Ладно. Собирай, а я пока вон на сене полежу… Что-то я устал сегодня и не выспался.

- Иди, полежи…- она усмехнулась непонятно чему. - Можешь поспать пока. Я пошел к манящей кучке сена.

- Жень! - крикнула вслед Вика. - Ты не против, если я позагораю тут…

- Загорай, пожалуйста! - не оборачиваясь, ответил я, успев удивиться, почему она спрашивает разрешения.

Сено оказалось мягким и душистым. Я ухватил огромную охапку, бросил ее в тень и лег на спину. Над головой синело небо, на фоне которого листья черемухи и мелкие ягоды казались совершенно черными. Шумел луг, гоня душные, жаркие волны цветочного аромата. В ненастоящей, бесконечной высоте надо мной проплывали мелкие обрывки облаков. Я закрыл глаза.

Я, уснул и, кажется, даже спал какое-то время. Потому что проснулся от горячих лучей солнца, упавших на меня из-за передвинувшейся тени. Я вскочил, не сразу соображая, как тут оказался. Потом вспомнил: да, мы с Викой пришли на луг за полынью… Вика… где она?

- Вика! - позвал я, не видя ее. - Ты куда пропала?

- Здесь я! - раздался голос из-за деревьев. - Проснулся уже?

Я обернулся и едва не упал. Вика приближалась, осторожно переступая босыми ногами по колючей стерне. При этом на ней не было абсолютно ничего: ни футболки, ни даже зеленых трусиков от купальника. Теперь я понял, что она имела в виду, спрашивая у меня разрешения "позагорать"…

Вика шла медленно, совершенно не стесняясь своего голого состояния. Я потерял дар речи. Она и одетой выглядела так, что страшновато было смотреть дольше необходимого. А сейчас… Рыжие волосы, подхваченные солнцем, горели, как пламя. Все ее тело покрывал достаточно плотный загар, и на его фоне ослепительно и бесстыдно сияли нетронутые солнцем груди. Довольно внушительные, но в то же время не обвисшие от собственной тяжести, а смотрящие прямо перед собой. С коричневыми, необычайно огромными сосками - торчащими вызывающе из своих больших, очень ровных кружков. Мягко покачиваясь при каждом ее шаге, они медленно надвигались на меня, и я стоял, как завороженный, боясь шевельнуться, словно под прицелом ружейных дул… А ниже… ниже сверкал узкий - побритый с краев, что ли? - островок огненно рыжих волос, где чуть выпуклый живот, заканчивая свою разрешенную для обзора часть, сбегал к тому месту, откуда начинались ноги и таилось самое тайное, желанное и невыносимое в женщине… Смотреть*туда* я просто боялся. В свои двадцать четыре года я имел очень скудный сексуальный опыт: Инна оказалась у меня едва ли не первой и уж точно последней. Несмотря на то, что я считался общительным и веселым человеком, с женщинами я бывал достаточно робок. И - стыдно признаться! - еще ни разу в жизни не оказывался днем, на природе, в подобной ситуации. Даже не представлял раньше, что обычная девушка может взять и раздеться догола среди бела дня перед посторонним, в сущности, мужчиной. Без всяких причин и побудительных мотивов, а просто так, потому что ей самой этого вдруг захотелось. Я не знал, как себя вести, и стоял молча, глупо, как деревянный истукан. Вика приближалась ко мне, странно улыбаясь и глядя в глаза. Вот до нее осталось несколько шагов, вот уже меньше метра, вот еще меньше… Напрягшись всем телом, я не двигался, ожидая непонятно чего. Вика подошла вплотную. Я скорее догадался, чем почувствовал, как тугие соски ее требовательно коснулись моей кожи. Вика не остановилась; она сделала еще полшага, и теперь я уже точно ощущал, как мягкая и почему-то прохладная, несмотря на жаркий день, масса ее груди расплющилась и прямо-таки растеклась по моему телу. Я стоял, опустив руки по швам. Это было ужасно глупо, но я не собирался отвечать на внезапную провокацию со стороны Вики. А она была, конечно, невероятно хороша. Заглушая ароматы луга, ко мне потек одуряющий запах ее свежего, разгоряченного, молодого женского тела. Вика положила руки мне на плечи. Ее ладони были сухи и горячи.

Я напрягся, что было сил - но мужская сущность моя, не слушаясь разума, мгновенно отозвалась на ее прикосновение; желание, нежеланное мною, захлестнуло меня, и даже на миг закружилась голова. Я попытался отодвинуться, но Вика не отпускала, прижавшись ко мне сверху донизу, так что скрыть устремления моего непослушного тела оказалось совершенно невозможным.

Я молчал. И Вика тоже молчала. И внимательно смотрела на меня. В ее глазах - светло-зеленых, почти прозрачных - не было ни насмешки, ни разочарования. Только напряженный, выжидающий интерес. Наконец, выдержав некоторое время, Вика слегка отдвинулась. Я крепился, но все-таки не удержался и на мгновение опустил взгляд, чтоб еще раз увидеть ее грудь.

- Я тебе совсем не нравлюсь? - тихо спросила Вика.

- Нет… Почему же…- хрипло ответил я, с трудом владея голосом. - Очень нравишься… Разве ты не…

- Да уж, - она усмехнулась спокойно, на мгновение жарко прижавшись ко мне голым животом так, что у меня перехватило дыхание. - Тебя нельзя не почувствовать…

Я не прореагировал.

- Так почему же? - проговорила она, проведя ладонью по моей груди. - А?…

- Я женатый человек. И…

- А разве это имеет какое-то значение? - серьезно возразила она.

- Здесь и сейчас?… Или… Или ты все-таки меня совсем не хочешь?

- Хочу, - честно признался я. - Но… Но не могу так.

И, сделав решительный шаг назад, сел на кучу сена; в таком положении, по крайней мере не так заметно было терзающее меня желание. Вика стояла надо мной. Я видел все ее тело - живое, теплое, источающее запах безумств. Совершенно непривычное, незнакомое ощущение переполняло меня, готовое смести преграды рассудка и плеснуть наружу. Тем более, что, если вспомнить мизерное количество женщин, которых я познал, то никто - и Инна в том числе - не могли сравниться с Викой во внешнем совершенстве… Но я знал, что желание придет и уйдет, удовлетворенное, оставив после себя лишь стыд перед женой, которой я никогда не изменял и не собирался этого делать. Перед Инной и… и почему-то даже перед Катей, которая сейчас бродила где-то по земляничным полянам со Славкой. Я перевел дыхание и отвернулся от Вики.

Постояв немного, она опустилась на сено рядом со мной. Почти по-турецки. Так, что между ног ее все раздвинулось и из густых, блестящих рыжих волос отчетливо высунулись коричневые - точно такого же цвета, как соски - складочки кожи. Они у Вики были почему-то непристойно длинными и без всякого стеснения торчали между молочных ляжек. А внизу, уже в самой ужасной и манящей тени, можно было угадать приоткрывшуюся влажную тайну ее плоти… Но это не казалось бесстыдным - в отличие от маленькой Люды в ее прозрачных трусах. Попробовав один раз и потерпев неудачу, Вика не пыталась меня больше соблазнить. Несмотря на вызывающую позу, - так в реалистических русских романах описывались проститутки - она не выглядела развратной. Просто сидела, как ей было удобно - голая и свободная от предрассудков, абсолютно меня не стесняясь. Точно даже отвергнутое, предложение заняться сексом уже сблизило нас настолько, что все условности отпали. И ноги она не сдвигала лишь потому, что ей, вероятно, доставлял удовольствие гуляющий*там* слабый и теплый ветерок.

- Да…- проговорила она через некоторое время, глядя на меня.

- Что - "да"? - спросил я, бессильно пожирая глазами ее грудь, против воли разглядывая ее великолепные соски.

- Я… я поражаюсь тебе.

- А что во мне особенного?

- Сам знаешь… - она встряхнула головой. - Любой другой мужик на твоем месте…

И на одну секунду - на какую-то малую секунду, когда меня отпустил внутренний контроль! - кто-то другой во мне подумал: а как хорошо бы… Как хорошо бы было, если б меня не держали бесконечные, самим собой поставленные блоки. И если бы я мог, подобно девяносто девяти процентам нормальных мужчин, сейчас уверенно повалить Вику на сено и овладеть ею… Да какое там "овладеть" - это она сама предлагала себя; не овладеть, а просто войти в нее, настойчиво и нежно, и быть с нею вдвоем, оказаться единым целым посреди этого луга под огромным и голубым, загибающимся с краев небом - вдвоем и воедино, укрытыми от всех узорчатой тенью черемуховых листьев. Быть с женщиной так, как только следует быть, и как я не был - и, вероятно, не буду - уже никогда в жизни…

Эти мысли, совершенно неожиданные и посторонние, промелькнули обвалом, пытаясь обрушить все прочное, стройное, уверенное здание моего взгляда на жизнь и себя в ней.

- Значит, я не настоящий мужик, - стараясь говорить спокойно, ответил я, переведя глаза на ее аккуратный, круглый, слегка втянутый пупок - единственную точку, куда можно было глядеть безопасно. - Если так.

- Нет… Просто ты не такой, как большинство. Я…

Она замолчала, стряхивая травинки со своих коленей.

- Знаешь, Женя - ты действительно необычный человек. С тебя можно святого писать.

- Святого?

- Ну да. Ты же в самом деле ведешь себя, как святой.

- А это хорошо или плохо? - зачем-то спросил я.

- Не знаю, - Вика пожала круглыми плечами. - Смотря как посмотреть на это…

- В смысле?

Меня вдруг заинтересовал наш разговор; еще, кажется, ни разу женщина не разговаривала со мной обо мне. Тем более в таком состоянии, как сейчас. Я даже забыл, что она сидит передо мной совершенно голая, и Вика, похоже, тоже. Впрочем, ею это было задумано сразу.

- Ну… Мне просто кажется, что тебе самому трудно жить.

- Это почему же?

- Потому что ты ограничиваешь себя в нормальных желаниях… Да-да, - Вика покачала головой, слово заранее отметая возражения. - Что я - не женщина, не вижу, чего тебе на самом деле хочется… Как любому нормальному человеку. Но ты поставил себе запрет и ограничил себя…

- Я не ограничиваю себя, - возразил я. - И вовсе не страдаю.

Просто я так устроен. Я не хочу изменять жене. Ни с кем. Даже с тобой, хотя ты мне очень нравишься.

- Ну я же говорю - святой, - Вика рассмеялась. - На женщин внимания не обращаешь. Работаешь, как зверь… Вместо того, чтобы на природе отдыхать и предаваться приятным развлечениям, как некоторые.

- Ты разве видела, как я работаю?

- Сама не видела. Но слышала, что ребята про тебя говорят. Мне это тоже удивительно. Зачем тебе все это - нормы, подсчет мешков… Неужели тебе не наплевать, сколько мешков травы ты насушишь, и так далее?

- Не знаю…- я в самом деле ни разу над этим не задумывался. - Просто… Просто я здоровый молодой мужик. У меня крепкие мускулы, мне легко работать. Ты не поверишь… Но мне иногда доставляет удовольствие тяжелый грубый труд. Я словно чувствую себя сильным и способным на многое… Хотя со стороны это кажется ерундой.

- Да уж… Женя - я в это не поверю ни в жизнь. Ты просто пытаешься доказать что-то себе самому. Хотя доказывать ничего не нужно. Потому что и так видно, что ты человек. Не какой-нибудь Аркашка…

- Ну уж, - польщенно усмехнулся я. - Скажешь тоже - "святой", "человек"… Я самый обыкновенный.

- Не-а… Ты не обыкновенный, поверь уж мне. Жена с тобою, наверное, очень счастлива.

- Не знаю, - ответил я. - У нее надо спросить.

Я подумал, что в последнее время Инна, кажется, более счастлива со своей диссертацией, но, конечно, ничего этого не сказал.

- Одного не понимаю, - вдруг проговорила Вика. - Чего ты в этой Катьке нашел?

- Я? Нашел?! - переспросил я, пораженный крутой сменой темы и тому, что Вика, оказывается, заметила мое платоническое влечение к Кате.

- Ну да. Я же не слепая - все вижу. Как ты стараешься около нее оказаться, и как смотришь на ее, когда поешь, и вообще… Я промолчал. Мне не хотелось говорить о своих чувствах к Кате.

Потому что мне казалось: эта тема слишком трепетна, чтоб ее обсуждать.

- Зря ты, Женя, силы тратишь…Она не видит ничего и ты ей не нужен…

- Я и не говорю, что кому-то должен быть нужен, - возразил наконец я. - С чего ты взяла? Жене я своей нужен, и мне этого достаточно. А тут…

- И с тобой она бывает лишь потому, что дружок твой постоянно около тебя, - продолжала Вика. - А так видел бы ты ее.

- Какой дружок? - искренне удивился я.

- "Какой-какой"…- передразнила Вика. - Славка твой ненаглядный.

- А причем тут Славка?

- Притом, - она вздохнула. - Господи, какой же ты глупый, однако… Как и все святые, впрочем.

Я молчал.

- Они же каждую ночь до утра гуляют. Ты что - не замечал?

- Да ну… Откуда ты взяла…

- Взяла уж… Сегодня, например. С кем она пошла - с тобой сюда, или с ним за реку?

Мне было нечего возразить.

- Так-то вот… А ты к ней…

- Но мне-то что, - с деланным равнодушием протянул я, хотя слова

Вики насчет Кати и Славки что-то больно перевернули во мне. - Я - ничего… Полынь-то твоя где? - спросил я, обрывая этот разговор.

- Да на черта она мне сдалась! Я не за ней сюда пришла.

- Не за ней… А зачем же? - глупо удивился я.

- С тобой хотела побыть… И поговорить, дурачок!- засмеялась Вика, медленно поднимаясь с сена.

- Ну ты даешь! - искренне восхитился я, впервые в жизни столкнувшись с такой женской хитростью.

- Даю, - засмеялась она. - Только не всем. И некоторые не берут…

Зайдя сзади, она прижалась по мне, опять обжигая меня мягким и непозволительным прикосновением. Обняла, прижалась щекой, щекоча своими волосами. Я молча поймал ее запястья и осторожно сжал их, словно хотел передать ей нечто, невыразимое словами.

- Женя… - прошептала она, положив голову на мое плечо. - Ты такой хороший… Если бы я…

- Что "если бы"? - уточнил я, послушав ее молчание.

- Да нет, ничего… - пробормотала Вика. - Не слушай меня… И забудь все, чего я тебе тут наговорила.

Я молчал, зачем-то прижимая к себе обнимавшие меня руки.

- Возвращаться пора… - вздохнула Вика. -Пойдем мою футболку искать, я ее швырнула где-то, уже не помню… А то в таком виде в лагерь не вернешься.

- И трусы, кстати, тоже, - добавил я.

- Абсолютно верно, - согласилась Вика. - Без трусов меня туда просто не пустят.

Славка и Катя вернулись из-за реки позже нас. Никакой земляники они, естественно, там не нашли. Косоглазый Степан то ли наврал, то ли просто перепутал время, когда видел эту землянику.

Однако никакого огорчения на их лицах я не обнаружил. Напротив, они казались довольными и умиротворенными. Славка шутил и смеялся даже больше обычного.

Глядя на них, я вспомнил слова, сказанные Викой. Мне это было не очень приятно. И дело заключалось не в ревности; я не мог ревновать Катю, тем более к своему лучшему другу Славке… Однако в душе у меня остался какой-то неприятный осадок.

*8*

Вечерняя смена не шла ни в какое сравнение с дневной.

По идее она должна быть оказаться даже не такой изнурительной: все- таки зной спадал, солнце клонилось к закату. Но с самого начала смены я чувствовал усталость. Потому что хоть и не работал днем, но полдня мотался по жаре. Сейчас больше всего мне хотелось отдохнуть в холодке, а не работать. Голова гудела, налитая знойной тяжестью. Завтра все утро буду отсыпаться, как Аркашка с Володей, -думал я, оттаскивая какой-то чрезмерно тяжелый мешок с горячей мукой. - Даже на завтрак не встану…

Неимоверно досаждали комары. Гораздо более злые, чем слепни, к тому же подлетавшие неслышно в грохоте привода. Маленькие и желтые, они отличались от тех, что вились каждый вечер вокруг костра. И кусали они больней, чем самый крупный овод. К тому же, едва начало смеркаться, Николай включил прожектор на столбе возле распределительного щита. На свет комары слетелись тучей. После часа вахты на мешках все тело горело, превратившись в один сплошной укус. Я с невыразимым облегчением отошел от горловины, передав очередь Володе.

У бункера было легче. Тем более, что к вечеру привезли три тележки чрезмерно длинной, неизрубленной травы, которую приходилось дополнительно пропускать через измельчитель. Угрожающего вида красный агрегат, стоявший справа от бункера. Стоило бросить в него охапку травы, как он загребал, перемалывал в ревущей утробе и с воем выплевывал из кривого хобота длинную зеленую струю. Подносить траву к измельчителю было гораздо ближе, чем кидать в бункер; а Николай нацелил хобот так удачно, что готовая масса распределялась равномерно. Такая работа казалась почти приятным развлечением. Но Аркадий непрерывно и мрачно чертыхался. Час Володиной вахты пролетел быстро. Мы едва успели загрузить бункер во второй раз, и Славка, взяв банку, пошел за водой на скважину - несмотря на вечерний час, нам, как всегда, хотелось пить. Я взглянул на часы: в нашей бригаде я наблюдал за ходом времени - и тронул Аркашку за плечо.

- А я ногу вилами ушиб, - спокойно заявил он, глядя на меня ясными даже в темноте глазами. - Не могу у мешков стоять, мне полежать немного надо. Подождем, пока Славик вернется, он Вовку и сменит.

- Славка не скоро вернется, знаешь же! А Володю менять надо. Ладно, хрен с тобой - придется опять мне идти.

- Почему ты пришел? - возмутился Володя. - А где этот хрен бородатый?

- Говорит, ногу ушиб - стоять не может… Иди отдыхай, я поработаю.

Володя молча пожал плечами, уступая мне место. Аркашка лег на кучу травы и не поднимался до конца смены. Мы пахали втроем. Меняли друг друга уже через полчаса, потому что стоять у раздатчика по часу не хватало сил. Казалось, сама техника в этот вечер была против нас. Отсыревшая трава застряла в поднятом бункере. Пренебрегая не для нас писанными правилами техники безопасности, Славка взял вилы и полез в стоящий торчком кузов, балансируя на тонкой перекладине над грохочущем подавателем. Потом перегрелся барабан и его заклинило на роликах: трава оказалась тонкой, а Николай не уменьшил вовремя подачу солярки в камеру сгорания. Пришлось останавливать весь агрегат, чтоб он остыл и лишь потом запускать снова.

Затем опять застряла трава в бункере, и опять пришлось разгребать - теперь это делали уже мы с Володей.

И так продолжалось до полуночи. Первая смена веселилась за ужином: они дали сто девяносто мешков. Мы же, как ни старались, на шесть мешков не дотянули даже до нормы.

Когда мы вернулись в лагерь, то, казалось, у меня не хватит сил даже перевалиться через борт грузовика Но я все-таки взял полотенце и поплелся к реке. Быстренько разделся и замер у кромки воды, дрожа перед ее заведомо лихорадочным холодом. Но вода оказалась на удивление теплой. Ласковой, как парное молоко. Словно это была уже другая вода, другая река, другой перекат…

Я уцепился за большой круглый камень, лежавший на дне, и дал течению вытянуть себя вдоль берега. Теплые струи тихо обтекали тело, смывая вечернюю усталость.

Чуть ниже, за ивами, что росли под перекатом, слышались веселые голоса, визги и смех. Слова тонули в шуме воды - но я их все-таки узнал: это были наши девчонки.

- Эй, девчонкии!! - крикнул я, подняв голову над водой. - Купаетесь?

Вопрос был самым дурацким, но голоса сразу затихли, будто кто-то выключил звук.

- Ой… Кто тут?! - через пару секунд отозвался испуганный голос Ольги. Я угрожающе завыл.

- Женя, ты что ли? - неуверенно прокричала невидимая Катя.

- Я самый!

Девчонки закричали все разом что-то неразборчивое, а потом опять раздался голос Кати:

- Жень, слушай… Не плыви сюда, ладно?

- А что вы там делаете? Золото моете?

- Нет, серебро, - со смехом ответила Тамара.

- Понимаешь! Мы тут! Это самое!…- крикнула Вика.

- Да что он - не мужик, не поймет, что ли?! - Тамара захохотала. - Голые мы тут купаемся, голые!!!

И опять зазвенел над рекой многоголосый смех.

- Так ты не плыви сюда, ладно? - озабоченно повторила Катя.

- Ладно! - крикнул я. - Я и не плыву вовсе. А на дне лежу! И не вижу вообще ничего!

- А мог бы и посмотреть, между прочим, - посетовала Тамара.

- Тем более, тебя вряд ли чем удивишь, - с серебристым смехом добавила Вика. - Как мне ка-ажется… От ее голоса и слов меня бросило в жар.

Девчонки снова завизжали, было слышно, как они колотят по воде руками.

Вот и разберись с женщинами, думал я, покачиваясь на быстрой струе. Казалось бы, разделись - так и плескались бы себе тихонько, не привлекая внимания. Но нет - надо обязательно кричать на всю округу, что они именно голые, привлечь внимание мужчины, а потом заявить, чтобы он не вздумал подсматривать. И если бы я, нарушив обещание, тихонько к ним подплыл, они подняли бы шум до луны, но неизвестно чего больше - испугались бы или обрадовались. Честно говоря, в какой-то момент меня посетило желание сплавать-таки к ним и напугать своим внезапным появлением. Тем более, что как правильно отметила Вика, удивить меня ею было уже невозможно. Тамаре, судя по всему, тоже понравилась бы такая моя выходка. Вероятно, и Ольга пережила бы ее. Но… Но среди них плескалась Катя. Подсматривать Катину наготу казалось мне недопустимым- настолько глубокой и чистой выросла моя привязанность к ней. Я даже в купальнике ее стеснялся рассматривать - в отличие от всех прочих девиц… Это могло показаться смешным - и так оно и было - но все складывалось именно так…

Все- таки против воли я вслушивался в призрачно несущиеся над водой голоса. Мне показалось, я снова различил смех Вики. Я вспомнил нашу недавнюю прогулку, и мне стало жарко. Но в глубине души я не сомневался, что поступил правильно. Иначе бы потом весь остаток колхоза сожалел и на Вику не мог смотреть без раскаяния…Вода полностью меня оживила. Шагая от реки к лагерю я чувствовал себя так, будто успел где-то даже поспать У костра, как обычно, уже собрался весь лагерь. И даже гитара моя лежала наготове. Играть больше никто не умел -только Саша-К чуть тренькал, но при этом так стеснялся свой неумелости, что хватало его на одну песню. Поэтому народ пока танцевал. Аркадий сразу ушел в палатку и не показывался на глаза. Может, у него и правда нога болит, - подумалось мне, и зря мы на него бочку катили… Володя посидел у костра минут десять-пятнадцать, обхватив колени руками и тяжело положив на них голову, потом пошел спать, А еще минут через десять - видимо, переждав для верности - вылез Аркашка. Здоровый и бодрый, и тут же потащил Катю танцевать. Вот сучок, - со злостью подумал я. - Бригадира, значит, боится, а мы со Славкой не счет. Словно мы негры, обязанные за него вкалывать… Я хотел поделиться этой мыслью со Славкой, но он куда-то исчез.

Наверное, ушел пить молоко или тоже завалился спать. Народ устал от быстрых танцев; Костя-мореход поменял кассету. В темноте зазвучал голос Джо Дассена. И откуда только нашлась тут такая старая запись? Я слушал, и душа моя наполнялась томительной, темной тоской. Грустью старой, уже почти умершей памяти. Когда я учился еще на первом курсе - а Инна, соответственно, на втором, - я приходил к ним в университет на вечера. Целыми вечерами напролет мы танцевали с нею под одного лишь, по много раз повторяемого Джо Дассена… В нашем институте уже тогда начали входить в моду дискотеки - исчадие нарождающегося компьютерного века - но в университете по старинке все еще чередовались обычные быстрые и медленные танцы. Танцевать я никогда по-настоящему не умел - о чем можно было сожалеть теперь, глядя на изящные па, которые запросто выделывали Лавров с Ольгой. Но переступать с ноги на ногу в такт вкрадчивой мелодии мог, а когда рядом, смутно белея во мраке золотистыми волосами, переступала моя будущая жена Инна - то ничего лучшего мне и не желалось. Сейчас мне почему-то было больно и грустно вспоминать то время, хотя лет прошло вроде бы совсем немного… А народ танцевал вокруг костра.

По- прежнему жадно не расставились Тамара с Геной и Ольга с Саней. Мореход приглашал то Вику, то Люду -видимо, так и не мог между ними выбрать: Вика, несомненно представлялась более аппетитной, но Люда, в силу своей молодости, оказывалась более доступной. Даже Саша-К, отбросив солидность, топтался среди других пар со свободной из девиц. Я хотел было потанцевать с Катей, но ею неотступно овладел Аркадий. Он крепко и по-хозяйски притискивал ее к себе, Катя упиралась локтями в его грудь, отталкивая его. Или мне это показалось? Да нет, не показалось. Танец кончился, Катя выскользнула из его объятий и быстро пошла мимо костра в темноту. Но музыка, не делая передышки, заиграла опять. Аркашка догнал ее на ходу. Судя по всему, Кате не хотелось танцевать. Вообще или с Аркашкой - вероятно, все-таки именно с ним. Он опять облапал ее, как свою собственность, а она опять отталкивалась, но все-таки танцевала. Этот хлюст уже переходит все границы, думал я, глядя на согнувшуюся Аркашкину спину. Врезать бы ему по морде, что ли? Просто так, для профилактики… Да нет, конечно - мое-то какое дело, в конце концов? Я отвернулся, глядя в огонь, и вдруг встретился глазами с Викой, которая сидела на бревне напротив меня. Во мне вдруг колыхнулось желание пригласить ее на танец, обнять и прижать к себе, и вдруг зачем-то ощутить ее рядом… Я встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Музыка смолкла. Катя решительно оттолкнула Аркашку и убежала в сторону кухни.

Через пару секунд началась следующая медленная песня. Постояв в нерешительности, Аркашка склонился к Вике. И вдруг мне стало нестерпима сама мысль, что сейчас этот гаденыш точно так же схватит ее, Вику, которая недавно предлагала себя мне, и от которой я - возможно, будучи все-таки наивным дураком - отказался, храня святую верность своей жене…

- Ну что, Каша, в рот тебе дышло, - непринужденно сказал я, поднявшись и заступив ему путь. - Ножка-то твоя, видать, прошла уже, а?

Аркадий не ожидал от меня такого выпада. Он даже остановился, переводя взгляд с меня на Вику и обратно.

- Так ножка-то твоя не бобо? - повторил я уже громче.

- Если ты беременна, то это дело временно, - невпопад ответил за него Саша-К, не знавший подоплеки разговора, но желающий ввернуть веское слово. - А если не беременна - то это тоже временно. Я грубо засмеялся, глядя в Аркашкины глаза.

Вика встала и выключила магнитофон.

- Э-эй, ты что?! - закричал мореход, продолжая крепко сжимать бедра маленькой Люды. - Что там случилось?!

- Магнитофон перегрелся, - резко ответила Вика, протягивая мне гитару. - Пусть лучше Женя споет.

- Да я устал, - попытался отказаться я; меня не устраивало, что мною обрываются танцы. - Пусть лучше народ танцует!

- Хочет народ танцевать? - строго спросила Вика, глядя в темноту.

Все молчали, чувствуя, как назревает внезапный конфликт.

Только Люда попыталась что-то пискнуть, но я даже не разобрал слов.

- А*я* хочу танцевать! - крикнул Аркадий, отталкивая Вику от магнитофона.

- Завтра ты у меня на агрегате потанцуешь!!! - заорал я, хватая его за руку. - Мать твою за обе ноги!!!

- Цирк уехал, клоуны остались, - вмешался Саша-К, уловив, что непонятное дело принимает серьезный оборот. - Аркадий, садись. Евгений, играй. Я заказываю первую песню.

Конфликт был потушен волей командира. Но игра сегодня мне как-то не давалась: то ли мучила злоба к Аркашке, то ли действительно устал. Хотя в сущности все оказывалось прозрачным: мне просто было*некому* петь. Катя так и не вернулась, как не появился и Славка. Вика, немного послушав, куда-то убежала: ее, насколько я успел понять, песни вообще абсолютно не трогали, и она попросила меня петь лишь для того, чтобы избавиться от Аркашкиного внимания. Три сидевшие у костра пары занимались только друг другом. Один Саша-К тихо смотрел на огонь - то ли слушал, то ли думал о чем-то своем, витая далеко отсюда.

И еще, даже во время пения в некоем тайном уголке моего сознания неприятно шевелилась подсказанная Викой мысль, что, возможно, не случайно Славка и Катя оба отсутствуют у костра… В общем, сегодня я оказался не в форме. Поэтому, спев всего одну песню, я отставил гитару в сторону.

Геныч с Тамарой молча растаяли в темноте.

- Ладно, спокойной ночи, - сказал, поднимаясь, Саша-К. - Пошел и я до кладбища прогуляюсь…

- И мы, пожалуй, тоже, - пробормотал Лавров.

- Пойдем и мы погуляем, что ли, - предложил мореход Люде, сжимая ее со всей мощью нерастраченных сил.

Люда ничего не ответила - как мне показалось, он просто поднял ее с бревна и унес с собой.

И я остался один. Костер тихо потрескивал своими последними огоньками: никто давно не подбавлял в него топлива. Я сидел и не понимал, о чем сейчас думаю. Мне было хорошо в одиночество у ночного огня, и в то же время почему-то очень грустно. Следовало идти спать, но я почему-то медлил. Прогорели дрова, тихо исчезло пламя. Поляна погрузилась во мрак. В обступившей темноте резко проявились звуки. Я поднял голову: прямо надо мной на черном небе наискось тянулась мутновато-белая полоса млечного пути. Звездная дорога, которую никогда нельзя увидеть в подсвеченном фонарями городе…

От кухни мимо костра тихо прошелестели две тени. Я не стал окликать, не стал даже вслушиваться, кто это идет, боясь узнать, Викину правоту насчет Кати и Славки. В принципе меня это не могло волновать; я не осуждал Катю и тем более Славку, но почему-то знал, как неприятно будет мне удостовериться в том, что моя платонически возлюбленная Катя - на деле всего лишь самая обычная женщина и, подобно всем, гуляет по ночам.

Это Геныч с Тамарой, - твердо сказал я себе. Я поднял с бревна гитару. Она уже успела остыть, на лакированной поверхности деки собрались мелкие капельки ночной росы. Этот вечер не мог назваться удачным…

На следующее утро было пасмурно, по небу ползли низкие рваные тучи, то и дело принимался накрапывать дождь. С утра, позавтракав, мы глухо спали по своим палаткам, набирая упущенную норму. Потом опять вяло сидели на кухне, нехотя слушали хрипнущий магнитофон, лениво переговаривались. Володя и Аркашка резались в подкидного дурака. Катя со Славкой, раздобыв где-то листок клетчатой бумаги, играли в морской бой. Вика молча читала толстую растрепанную книжку. Мне не хотелось играть ни в дурака, ни в морской бой, ни даже на гитаре. Не хотелось вообще ничего, и на работу ехать - тем более. Меня вдруг одолела темная, ненастная апатия. Я думал об Инне - почему-то представил, что у нее сейчас светит солнце, и ей хорошо и приятно в летней биологической компании. И вдруг понял, что уже не помню, когда в последний раз слышал ее голос. Или получал от нее: письмо раньше она писала мне время о времени, отправляя почту с оказией в ближайший районный центр. Наверняка и сейчас она тоже могла бы отправить мне письмо даже с Дальнего Востока, ведь экспедиция, без сомнения, снаряжала посыльных в какой-нибудь город. Но, видно, было не до меня: диссертация захватила ее всю… От мыслей о жене мне стало грустно и пусто на душе. Я смотрел на весело смеющихся Катю и Славку, которые, судя по всему, действительно наслаждались обществом друг друга даже над листком морского боя, и мне делалось все грустнее. Я отвернулся, смотрел на мокрый луг, и мне не верилось, что еще вчера мы шли по нему, залитому солнцем до краев…

А ближе к вечеру ударил настоящий ливень. Не придется нам нынче работать, думал я: АВМ не имел навеса, и под дождем на нем не работали, поскольку мокрая мука быстро загнивала в мешках. Но к приезду грузовика дождь прекратился. Когда мы приехали к агрегату, уже светило солнце и дядя Федя, матерясь, разжигал давно остывшую форсунку. У первой смены был такой довольный вид, будто они весь день спали на куче мешков под бункером: скорее всего, это соответствовало действительности. На площадке высилась гора непереработанной травы. Сильно мокрая, она уже начала "гореть": зеленая масса дымилась и обжигала ноги через сапоги. Мы принялись за работу напряженно и споро. Аркашка не отлынивал, но так ругался каждую минуту, что без него дело пошло бы, наверное, быстрее.

- Слышьте, мужики, - сдвинув набок кепку, виновато сказал дядя Федя, когда мы трое - Славка, Володя и я - отдыхали на подножке автобуса. - Придется вам сегодня чуть подольше поработать, а то трава за ночь перегорит вся к такой-то матери. Вы как насчет этого, а?

Мы со Славкой промолчали, а Володя ответил за всех:

- Надо, так надо.

Прекрасное и беспощадное слово "надо". Надо, так надо, и все ясно. И мы пахали, вкалывали, ломили… Какие еще слова годились, чтоб охарактеризовать нашу работу? Как надо, раз было надо… Сырая трава сделалась чертовски тяжелой, и Степан, уже собравшийся уезжать, посоветовал нам включить измельчитель. Как-никак, он стоял на полпути к бункеру. Масса и так была достаточно мелкой - жуткий аппарат ревел практически на холостом ходу, прогоняя через себя травяную кашу. Страшно, как загнанный зверь, иногда захлебываясь сырым вязким месивом - но все-таки без устали кидал в бункер зеленую кашу.

После двухсотого мешка мы сбились со счета. И дали еще, наверное, штук пятьдесят. Шофер приехал, как обычно, в одиннадцать часов, но на площадке оставалась трава, и мы продолжали работать. Аркашка подошел к Володе и хотел сказать, что пора ехать в лагерь - Володя тихо послал его, и он умолк. Мы устали, как сволочи, но не ощущали ничего, словно открыли второе дыхание. Нами овладел злой азарт горячей работы, настоящей битвы. Битвы за траву. За травяную муку. За корм - а значит, за мясо и молоко. За жизнь… И мы вламывали так, будто делали главное, единственное и последнее дело своей жизни.

Шофер терпеливо ждал. Около часу ночи остатки травы ушли из бункера и дядя Федя торжественно завернул кран, прекращая подачу солярки. Агрегат грохотал еще минут пятнадцать. Потом остановились визгливые цепи, замер огромный барабан; падая на басовую ноту, умолк вой дробилки. И на нас обрушилась тишина. Необъятная, хрустальная тишина, пробиваемая лишь тонким стрекотом сверчков. Погас прожектор. И только тут мы почувствовали, как адски, нечеловечески устали. Мы дотащились до грузовика, растолкали мертво спавшего шофера и с трудом перевалились через борт…

Машина ехала сквозь черноту ночи по неровному проселку, гоня перед собой желтое световое пятно. Мы уже не стояли и даже не сидели на корточках - а лежали, прислонясь к ребрам. На ухабах кузов подкидывало и мы бились обо все, что торчало. Но боли не чувствовалось. Не чувствовалось вообще ничего, только свинцовая тяжесть усталости.

Дорога, переезд, деревня, кладбище, паром… В лагере у костра шли танцы. Кто-то радостно закричал, увидев грузовик, кто-то даже выбежал навстречу. Мы ничего не видели кругом себя. С закрытыми глазами вывалились из кузова, приняли на кухне по паре кружек остывшего молока - больше ничего уже не хотелось - и повалились по палаткам. Костер, песни, танцы, ночные разговоры - все это было сегодня не для нас.

Я, правда, боролся с усталостью лишних пять минут: дополз до реки, чтоб немного освежиться. Но едва ступил в воду, как понял, что сейчас же немедленно усну и течение меня унесет… Я окунулся пару раз, смывая с себя пыль, добрел до палатки, упал поверх спальника: сил забираться в него уже не осталось - и мгновенно уснул тяжелым, пустым сном рабочего человека…

Меня, как обычно, разбудили, крики журавлей. Я выбрался из палатки. Было так рано, что не еще поднялись даже поварихи. Мне не хотелось возвращаться в душную сырость. Журавли кричали совсем близко, маня своей иллюзорной доступностью. Я вспомнил, как в первый день мы собирались смотреть их со Славкой. Теперь, судя по всему, ему было уже не до журавлей и не до наших с ним тихих прогулок. Вика, как ни досадно, оказалась права, они с Катей существовали лишь вдвоем друг для друга. то грустно. И мы с ними так и не успели сходить за журавлями. И я решил пойти один. Тем более, теперь я уже знал путь на большой луг, а они кричали, судя по всему, именно там, где несколько дней назад передо мной сияла белоснежная Викина грудь. Так давно, словно в прежней жизни.

Я нашел ту тропку, по которой вела меня Вика. И, разведя пышные султаны лабазника, оказался на твердой земле большого луга. Там, чуть дальше черемухи, под которой я спал, на стерне стояли журавли. Их было четыре. Большие серые птицы топтались, переходя с места на место, кланялись длинными шеями, взмахивали и хлопали крыльями. И непрерывно, попеременно кричали. Громко, протяжно и тревожно. Точно спорили между собой, выясняя важный вопрос. Ни разу в жизни я еще не видел журавлей так близко. В небе, конечно, наблюдал. И на земле слышал, но подойти к ним не удавалось. Пригибаясь в нескошенной траве, я осторожно двинулся вперед. Журавли танцевали по-прежнему, вроде бы не замечая меня и не проявляя признаков беспокойства. Но когда нас разделяло метров двести, птицы легко и неожиданно снялись с земли, описали широкий круг над лугом, медленно набирая высоту, и скрылись за лесом. Они не умолкли на лету; постепенно затихая, их крики неслись ко мне после того, как они исчезли из виду…

Я поднялся, отряхнул с себя траву. Над головой сияло небо. Голубое, пронзительно ясное и обещающее жаркий день. Лишь несколько случайных облачков, заблудившихся в утреннем просторе, медленно ползли над лугом, лесом, над рекой и горами, над всей землей. И надо мной, только что увидевшим журавлей.

9

Через три дня пришла пора заступать в утро. Все вернулось к тому, с чего начиналось. Опять гремели на кухне Тамара и Ольга со своими полевыми кавалерами. И, как всегда, ни свет ни заря прикатил шофер. Кроме зеленой рубашки и золотых пуговиц он надел еще и армейскую стеганую шляпу с эмблемами.

Но при посадке случилось непредвиденное: Вика отказалась ехать в кабине. Для шофера, судя по всему, это был удар судьбы, нанесенный в спину. Мы уже стояли в кузове, а он все суетился вокруг Вики, тщетно ее уламывая. Она стояла неподвижно, глядя куда-то поверх его роскошной шляпы, взявшись за перекладину борта - и утреннее солнце огненными рыжинками плескалось в ее волосах. Шофер распахнул дверцу, что-то лопоча про цветы, приготовленные для нее - Вика тряхнула волосами и молча подняла вверх белые руки. Мы с Володей мигом втащили ее в кузов: несмотря на свои формы, она оказалась совсем легкой.

Обезумевший от досады шофер гнал, как безумный- машина неслась, не сбавляя скорости на ухабах, забытая дверца яростно хлопала на ветру. Мимо мелькали деревья, изгородь, кладбище, ферма, кривые дома деревни. Разлетелись из-под колес ошалелые гуси, едва успел отпрыгнуть на обочину голенастый теленок.

Из- за поворота прямо в лоб, вылетел громадный, как дом, зеленый "КрАЗ", груженный песком. Наш разбитый "зилок" резко вильнул вправо, накренившись и угрожающе чиркнув задними колесами по обочине. Мы повалились на дно кузова. Я очутился сверху и видел, как пышущий жаром "КрАЗ" проскользнул в нескольких сантиметрах от нашего борта. Лишь чудом мы избежали столкновения и чудом не перевернулись. Все произошло так быстро, что народ не успел по-настоящему испугаться. "КрАЗ" тяжело затормозил позади нас, из кабины вывалился маленький пожилой мужичок и, остановившись на середине дороги, яростно замахал кулаками. Наш водитель даже не притормозил.

- Ну, Виктория, завтра пойдешь на работу пешком, - заявил Володя, потирая ушибленное колено. - А то ты нас всех подвергаешь смертельной опасности.

- Я не Виктория, я просто Вика…- ответила она и вдруг неожиданно по- девчоночьи всхлипнула.

*-*

На АВМ мы оказались даже раньше дяди Феди. Набрали пустых мешков, навалили их пухлой кучей под транспортер бункера - почему-то именно это место считалось наиболее комфортным - и вповалку легли спать. Но едва я уснул и даже увидел какой-то сон, как меня выдернули в явь стук копыт и негромкие матюги.

- Эй, мужики, тудыт-растудыт, вставайте…- дядя Федя тянул меня за ногу. - Запускать сейчас будем.

Поеживаясь от утреннего недосыпа, мы вылезли на свет. Дядя Федя пошел грохотать железками. Степан критическим взглядом окинул площадку. Около горловины стояло штук пятнадцать вчерашних мешков. Мы быстро покидали их в телегу и отправили под навес.

- Вот что, - быстро проговорил Степан, сощурив свой и без того кривой глаз. - Вы тут пока работайте, а я поеду в кузницу, в…-он невнятно пробормотал название какой-то деревни. - Лошадь перековать надо…

Прыгнув в телегу, он огрел вожжами свою рыжую кобылу и был таков. А мы приступили к работе. Лежавшую со вчерашнего вечера кучу подсыхающей травы разделали быстро. Площадка опустела; такое случилось впервые. Славка аккуратно сгреб последние остатки травы, я включил гидропривод, поднял бункер и застопорил его в верхнем положении. Теперь следовало спокойно и со вкусом передохнуть, пока не придет время менять Володю у раздатчика. Сидя на подножке автобуса, за грохотом агрегата мы не услышали, как подъехал трактор "Кировец" с двумя тележками. Из-за бункера мы заметили его слишком поздно. Тележки стояли далеко - я вскочил и побежал, чтоб заставить тракториста развернуться и подъехать ближе.

Но он меня опередил: свалил траву, где было ему удобно, пыхнул синим выхлопом и уехал, на прощанье высунувшись из кабины и ухмыльнувшись белозубой рожей

- Вот сукин кот, - сплюнул я и погрозил ему кулаком.

- Урод, - выругался Славка. - Точно не свою гребаную траву для своего же троегребаного колхоза привез, а нам тут надо развлекаться… Но сделанное не подлежало исправлению; пришлось браться за вилы и спешно перекидывать необъятную кучу на несколько метров в сторону. Иначе следующий водитель мог сгрузить траву вообще метров за десять, и нам пришлось бы ее таскать до вечера.

- Травка-то опять тонкая, - вздохнул я, перекидывая почти невесомые охапки.

- Ну и что? - пожал плечами Аркадий. - Тонкая, толстая - не все ли одно?

- Перегреется в барабане, заклинит ролики, а то загорится - опять придется останавливать, целый час уйдет.

- А тебе не один хрен? - Аркашка сплюнул. -Пусть хоть весь этот поганый колхоз сгорит, меня как-то мало колышет. Наконец мы все перекидали, опустили бункер и снова набросали его доверху. Славка давно стоял у горловины. Аркашка завернулся в мешки и лег спать под транспортер. Дядя Федя тоже дремал на раскинутом брезенте за автобусом. Мы с Володей сели на скамейку и обмахивались от слепней ветками полыни. Славка хорошо управлялся с мешками. После него была очередь Аркадия, и лишь потом предстояло идти мне - идиллия, да и только…

- Смотри-ка, - вдруг поднял голову Володя. - Что за чертовня?!

Я взглянул и ахнул: из тонких выхлопных труб, служащих для отвода жара, в небо упругими клубами валил густой дым. А из горловин, окутав с ног до головы невидимого уже Славку, летела сплошная чернота…

- Ах ты, черт-то возьми, - я вскочил и побежал будить дядю Федю.

Он поднялся. спросонок даже не сразу сообразив, в чем дело. Увидев черный дым в небе, разразился яростными, не слыханными мной матюгами и, спотыкаясь, кинулся перекрывать подачу топлива. Огонь за толстым стеклом погас, но дым валил, как мне показалось, еще сильнее.

- Видать, в циклоне загорелось, едри ее под колено, - покачал головой дядя Федя и, обежав агрегат, полез по качающейся железной лестнице на верхушку главного циклона.

Сдавленно бранясь, он долго возился с неподдающейся защелкой, а когда наконец откинул крышку люка, то изнутри с такой силой полыхнуло веселое оранжевое пламя, что он кубарем скатился наземь.

- Степа-аан!!! - страшно заорал он. - Степан, мать твою так, растак и распроэтак - давай шланг!!!!

- Нет Степана! - крикнул я. - Уехал он!

- Там… за автобусом… под бочкой… Слева шланг, - прохрипел дядя Федя.

Володя сидел ближе. Услышав дяди Федины вопли, он соскочил со скамейки и вытянул из травы серый резиновый шланг, сложенный на конце и зажатый расщепленным сучком. Дядя Федя схватил его и направил на огонь, но вода потекла тоненькой струйкой, не доставая до верха.

- Ах, е-мое, воды в бочке нет, - выругался он. - Беги врубай насос!!!

Я бросился к бочке, едва не столкнувшись лбом с Володей, нашел насос и ткнул черную кнопку выключателя. Ничего не произошло, только огонь ревел, набирая силу - как на большом, настоящем пожаре.

- Там щиток, - кричал дядя Федя, яростно размахивая тоненько писающим шлангом. - На заборе, мать его в качель… Только ручку крути сильнее!!!

Мне понадобилось некоторое время, чтоб повернуть именно посильнее разбитую эбонитовую ручку, торчавшую из распределительной коробки, примотанной проволокой к забору. Наконец мотор ожил и затрясся на разбитой станине, высасывая воду из скважины. Что-то протяжно всхлипнуло, забулькало и я услышал, как в пустую бочку упруго хлестнули первые струи. Дядя Федя орал по-прежнему. Насос гнал воду, но шланг валялся, как раздавленная макаронина. Раздвинув траву, я увидел, что от насоса идет сеть хитро переплетенных трубопроводов, с углами и пересечениям, и двумя мертвого вида вентилями. Моих инженерных знаний все-таки хватило, чтоб понять, как подать воду из насоса прямо в шланг. Тотчас из-за циклона, опадая на солнце радужными брызгами, взметнулся фонтан. Дядя Федя, как заправский пожарный, хлестал водой. Огонь быстро захлебнулся, а из люка повалил густой белый пар. Остро запахло баней.

- Да…- сказал Володя. - Погорели бы они тут без нас к нехорошей матери…

- Ух…- дядя Федя снова заломил конец шланга, поправил сбившуюся на лоб мокрую кепку и опустился на ступеньку лестницы. - Потушили… Дым в небе растаял. Но из горловин все еще валила черная, как ночь, сажа. К нам подошел Славка, с головы до ног покрытый гарью и похожий на негра.

Мы заставили его раздеться догола и тщательно отмыли из шланга. Потом накачали полную бочку воды, свернули все пожарное хозяйство и наконец выключили насос.

- А Степан-то где? - вдруг хватился дядя Федя. - Мать его за обе ноги…

- Он лошадь ковать уехал, - ответил Славка. - В кузницу.

- В задницу, а не в кузницу! - дядя Федя стукнул кулаком по колену. - Знаю я эту кузницу… У евойной сватьи именины сегодня. К Филимонихе он поехал в соседнюю деревню за кислушкой, вот куда… Эх, едрит… и как же его упустил? Теперь сегодня не дождешься его, а может, и завтра тоже. Похмеляться будет, как порядочный человек.

- А что, увлекается? - спросил Володя.

- Знамо дело…- вздохнул дядя Федя.

- Ну вот, - едко усмехнулся Аркадий. - Он будет пьянствовать, а мы - работать. Как и положено в этой стране.

За обедом мы рассказывали девчонкам о пожаре, не жалея драматических подробностей и усердно сгущая краски. Вика с Людой смеялись, а Катя всерьез испугалась, представив душераздирающее зрелище сажи, хлынувшей на Славку из горловины. А потом вдруг грянул дождь. Он подкрался незаметно и застал нас врасплох. Начался как мимолетный ливень, затем ослаб и пошел вяло, грозя затянуться до вечера. Дядя Федя остановил агрегат, и мы забились в автобус. Дождь стегал по мутному окну. Мешки, выработанные за утро - девяносто с лишним штук - мокли под дождем, быстро темнея бумажными боками.

- Эх, мать-перемать…- сокрушенно покачал головой дядя Федя. - Размочит ведь вдрызг, все на хрен пропадет. И Степка, брандахлыст, уехал - на горбу такую массу разве в навес переволокешь…

- Давайте брезентом укроем, - предложил Славка.

- Не хватит брезента. Да и он быстро промокнет. Сколько раз председателю говорено - надо крышу строить над раздатчиком. Тогда бы и в дождь работать могли, и ржавел бы меньше. А ему все по хрену… Володя выругался сквозь зубы и, надвинув на голову воротник серой застиранной куртки, куда-то ушел. Я проводил его взглядом. Он обогнул агрегат и зашагал по разбитой дороге к машинному парку. А дождь лил, не переставая. Один из мешков осел и завалился набок. Мы со Славкой и дядей Федей все-таки выскочили наружу, растянули брезент - его хватило меньше, чем на половину мешков. Славка сокрушенно качал головой. Нам было жалко. Продукт собственного труда на глазах обращался в прах.

И вдруг прямо из дождя, как мне показалось, вырос грузовик. Из кабины выскочил насквозь мокрый Володя.

- Откуда?! - удивленно спросил дядя Федя, указывая на машину.

- От верблюда… Давай, быстро загружать надо, он до навеса подкинет.

Шофер подал грузовик задним бортом прямо к раздатчику. Володя стоял в кузове, а мы со Славкой быстро подносили мешки. Сначала они казались совсем легкими, я хватал их по два и легко швырял наверх, не дожидаясь Володиных рук. Потом, когда количество приблизилось к третьему десятку, они стали тяжелеть. Я уже не мог брать два мешка и поочередно кидать их одной рукой. Скоро не смог и двумя - подтаскивал мешок к машине, приваливал к кузову и толкал снизу, помогая Володе поднимать. Но без остановки таскал эти мокрые, теплые еще мешки. Аркашка работал тоже, но очень медленно и неторопливо. Поэтому основная масса пришлась на нас со Славкой. Мешков по сорок, а то и больше. Через пару минут эти их же пришлось сгружать под навес и расставлять рядами. Но эта работа казалась совсем легкой.

- Ну молодцы, мужики, - сказал дядя Федя, оглядывая спасенный продукт. - Спасибо вам, выручили… Даром, что городские. Дождь не прекращался, агрегат стоял беззвучный и бездвижный. И мы вернулись в автобус.

И как ни странно, хотя руки мои болели до плеч, а ноги подкашивались от яростной работы, на душе было легко. Не знаю даже, почему. Наверное, я просто испытывал то, о чем смутно пытался сказать Вике на лугу. Я чувствовал себя мужчиной. Здоровым, сильным, способным на многие дела. Ведь это именно я, инженер Евгений Воронцов, только что перекидал сорок мешков по полтора пуда - целую тонну груза! - своими привычными к рейсфедеру руками… Мы в изнеможении лежали на сиденьях. Дядя Федя куда-то исчез.

- Смотрю я на тебя, Женя, - вдруг сказал Аркашка. - И диву даюсь.

Носился ты, как одесский амбал в порту. Причем со скипидарным фитилем в заднице.

- Не всем же прохлаждаться, - спокойно ответил я. - Кому-то вкалывать надо. Для равновесия в мире.

- Вкалывать, скажешь тоже! Нам тут вовсе не обязательно пупок рвать!

Я промолчал. Перед Викой я еще мог как-то оправдываться в своем поведении. Но уж никак не перед этой вошью.

- Так дождь же, - заговорил Славка. - Все промокло бы и сгнило. И наша выработка псу под хвост.

- Ну так и пес с ней. В конце концов, я научный работник, а не колхозный механизатор. И мое дело не на АВМ пахать!

- Не на АВМ пахать? - переспросил молчавший до сих пор Володя. - А скажи на милость, чем ты на работе занимаешься?

- Чем? Я в научно-исследовательском секторе работаю.

- Все мы в секторах, - отрубил бригадир. - А лично ты, твоя работа? Ты какую пользу людям приносишь?

- Наука. Я наукой занимаюсь. Кандидатскую, между прочим, делаю.

- А ты уверен, что твоя кандидатская, докторская и любительская нужны кому-то кроме тебя? - молчаливого бригадира прорвало, и он словно решил высказаться за всю неделю. - Ты никогда не думал, что за весь год своей научной…

Слово "научной" Володя выделил с нескрываемой насмешкой -…Научной работы пользу людям ты приносишь лишь в течение месяца. Именно здесь и на этом вот АВМ?

Лично я не считал, что научные работники бесполезны. Тем более, при словах о диссертации сразу подумал об Инне: ее научная работа уж точно была на благо людям. Я и о себе не сомневался, что мои инженерные знания все-таки помогают общему прогрессу. Но спорить с Володей не стал, поскольку Аркадий вызывал во мне личную, тошнотворную неприязнь.

- Научные работники нужны, - вместо меня возразил Славка. - Но тем не менее, пока экономическая система не позволяет обходиться без нашего труда, мы обязаны ездить в колхоз. Это не нами заведено. Так требует жизнь.

- Жизнь будет требовать, пока требование выполняется, - неожиданно твердым, жестким и совершенно не похожим на себя тоном ответил Аркашка. - По сути дела своей так называемой помощью мы поддерживаем существующую порочную систему. Мы вкалываем руками, а колхозники берут трактор и едут в город за водкой. Тот же ваш Степан - слинял с утра, и дел ему мало. Потому что знает: всегда найдется сознательный гражданин вроде нашего Жени, который его работу выполнит и перевыполнит. Если бы мы хоть раз забастовали и отказались сюда ехать- живо бы они у себя в деревне порядок навели. И каждый бы работал на своем месте.

Мы молчали, не зная, что ответить на в значительной мере справедливую Аркашкину речь. Мне вдруг подумалось с внезапным удивлением, что, оказывается, даже такое ничтожество может иногда говорить и дельные вещи. Он хотел что-то добавить, но махнул рукой и отвернулся к окну. Точно понял, что отношение к нему уже сложилось и говорить с нами о важных проблемах бесполезно. Там уже кончился дождь. И между туч весело проглянуло солнце.

- Эй! - весело закричал откуда-то появившийся и, кажется, уже слегка поддатый дядя Федя. - Агрегат пускаю. Пошли дальше работать! Мы встали с сидений.

- У меня нога болит, - заявил Аркадий. - Та, которую я вилами ударил.

Не могу больше сегодня стоять. Ступать больно.

Володя взглянул на него с матерным выражением лица, но промолчал.

Остаток смены мы работали втроем.

*10*

После ужина Славка и Володя потащили девчонок на луг играть в волейбол. Мне не хотелось бегать по мокрой от дневного дождя траве - да и вообще, честно говоря, вовсе не хотелось двигаться, - и я присел с гитарой у пустого кострища.

Приятно, конечно, играть и петь, когда тебя слушают. А особенно если слушают внимательно, заказывают, подпевают и просят повторять. Но когда не слышит вообще никто - тоже неплохо. И вообще, честно говоря, игра для самого себя всегда служила мне одним из самых больших удовольствий. Ведь это было здорово - остаться наедине с инструментом, когда пальцы начинали работать сами по себе. Когда, думая о чем-то постороннем, я принимался выводить какую-нибудь известную мелодию, а она, разрастаясь, постепенно превращалась в нечто новое, не слыханное мною и неповторимое в других условиях. Мне казалось, что гитара жила своей жизнью моих руках, а руки словно становились ее частью… Я наслаждался летевшими из-под пальцев звуками и ощущением подвластности инструмента. И одновременно удивлялся, как это удавалось; ведь я никогда не учился игре специально, просто слух улавливал ноты, а руки создавали мелодию.

Я сидел на бревне, трогая струны. Наслаждаясь этим вечером, темнеющими окрестностями и самой своей молодостью, вечной и обещающей…

На память приходили обрывки полузнакомых песен. Отрывочные строки, плывущие на кусочках мелодий - нечто очень личное и совершенно тайное, чего я не открывал никому. Даже Инне - впрочем, в последние годы она стала после равнодушной к моей игре и песням, которые так любила раньше.

Для такой невнятной игры требовалось полное одиночество, и его так сладко было испытывать здесь. На кухне, по моему разумению, никого не было, да и в палатках тоже. И я очень удивился, услышав из столовой какие-то бормотания, потом грохот деревяшек и звон падающей посуды. Наверное, две крысы не поделили горбушку хлеба - но откуда тогда взялись голоса?

Так или иначе, момент интимного уединения был утерян.

Я с сожалением отложил гитару и отправился на кухню. Из-под навеса навстречу вышел Аркашка. Одна половина морды у него была красной, словно он долго спал в одном положении. Так, - подумал я. - Кажется, кое-что проясняется. Столовая хранила следы потасовки. Несколько кружек валялось на полу, из опрокинутой банки с цветами разлилась лужа, и капли воды глухо стучали в пыли, стекая в щели между досками стола. А в углу на скамье сидела Катя.

Волосы ее были растрепаны, футболка перетянута на один бок, очки лежали на столе. Она сидела, прижавшись щекой к столбу и сцепив перед собой руки, и неотрывно смотрела вдаль. Я все понял. Молча подобрал кружки, поставил банку, долил в цветы свежей воды из фляги. Потом прошел за стол и сел напротив Кати. Она молчала, глядя в сторону.

- Скучаешь? - мягко спросил я.

Катя не ответила. Только одернула футболку и посмотрела на меня. Только сейчас, без очков, я заметил, что глаза у нее голубые-голубые, словно незабудки. И в незабудках этих, как роса, стояли слезы.

- Послушай, Катюш, знаешь что? - предложил я, коснувшись ее руки.

- Что?… - встрепенулась она, выдергивая ладонь, словно перед ней по- прежнему сидел Аркадий.

- Пойдем с нами вечером на ферму за молоком, а? Со Славкой и со мной?

- На ферму?…

- Да, на ферму. За молоком. Полчаса туда и полчаса обратно. Дорога успокаивает. Пойдем?

- Со Славой?

- Ну да. Мы с ним вдвоем каждый день туда ходим.

- Пойдем… Только я вам зачем нужна? Вы же без моей помощи молоко дотащите.

- Ни зачем. Просто так. Для единения с природой. Будешь идти рядом и веселить нас.

- Ладно, - улыбнулась наконец Катя. - Согласна, буду веселить. Когда вы идете?

- Часов в десять.

- Хорошо. Я сейчас, наверное, вздремну. Разбудите, когда соберетесь, ладно?

*-*

Вечерняя дорога купалась в пыли.

Небо было высоким и чистым-пречистым., без единого облачка. Солнце опускалось за нашими спинами, и длинные тени, извиваясь по ухабам, быстро бежали впереди нас. Еще около кладбища мы услышали гудение дизеля.

- Катюша, подожди нас у изгороди, - сказал я, когда мы подошли к ферме. - Там ужасно грязно.

- Нет, я с вами, мальчики! Не хочу одна оставаться. Вдруг бык какой- нибудь выскочит!

Мы получили две полные фляги, не спеша вышли на дорогу и остановились у обочины.

- А теперь что будем делать? - спросила Катя.

- Теперь будем торжественно распивать вечернее молоко, - ответил Славка. - Право первого глотка отдаем тебе. Мы держали тяжелую флягу, а Катя пила через край, наклонив ее к себе.

- Ух…- Катя перевела дыхание, оторвавшись от фляги. - Давненько не пила я столько парного молока… Красный диск солнца медленно исчезал в расселине между горами и островом. От него исходило розовое свечение, призрачный цветной туман, обволакивавший все вокруг: остров, горы, речку и дорогу, и нас троих, стоящих на ее обочине.

- Как здорово, мальчики…- вздохнула Катя. - Каждый день буду с вами ходить, если не прогоните…

*-*

У вечернего костра все было по-прежнему. Я играл, пел, народ слушал и подпевал. Я специально сидел в самом дыму, чтобы не мешали комары. Славка устроился рядом, Катя заботливо обмахивала его зеленой веткой.

Когда я отложил гитару, начались танцы. Катю Аркашка уже не приглашал. Он вообще не танцевал - видать, помнил-таки про свою больную ногу.

Катя танцевала со Славкой. Я старался не смотреть на них, чтоб не увидеть тайные признаки какой-то особой близости, о которой намекала Вика: странное дело, но ее брошенные вскользь и не принятые всерьез слова заползли-таки в мою душу. И время от времени жалили меня изнутри. Я смотрел на Геныча, облапившего свою Тамару, на изящно скользящих Лаврова с Ольгой. И вспоминал сегодняшнюю сцену в столовой. Почему Аркашка - это пресыщенный бабник, который не может продержаться без женщины месяц,- почему он полез именно к Кате? Предпочел ее и гораздо более соблазнительной Вике, и даже Тамаре. Которой, судя по всему, все равно с кем и как, и от которой ему бы обломилось наверняка? Когда-то я слышал разговор двух парней в курилке, что будто бы любая замужняя женщина старается отказаться от поездки в колхоз. А уж если поехала, то для одной цели. Потому что она уже не девица непорченая и не невеста на выданье; ей не грех в колхозе развлечься, тем более, что следа не останется, а от нескольких раз на куски не развалится, лишь получит удовольствие… Наверное, и Аркашка думал так. Гадкая и подлая психология. Хотя, с другой стороны, как я мог судить о психологии вообще? О женской тем более - при моем скромном опыте по женской части? Наверняка такие рассуждения в моих мыслях, прочитай их кто-нибудь, выглядели бы смешно. Но я был так устроен - и это поняла, кажется, даже Вика, когда безуспешно пыталась меня соблазнить. Я подумал об Инне. Меня вдруг посетила мысль, что я не знаю ее коллег. Как я раньше об этом не задумывался - ведь она же там совсем одна, в этой своей экспедиции. И, может, вокруг нее тоже увивается какой-нибудь хлюст вроде Аркашки…

Нет, конечно. Моя жена - не Катя. Она достаточно жесткая и самостоятельная женщина, чтоб отшить любого. Даже не пощечиной, а просто словом. И все-таки, все-таки… Хорошо бы был в экспедиции кто-нибудь нормальный, кто бы смог защитить Инну в самом крайнем случае…

Я посмотрел на Аркадия, уныло разгребавшего угли с края костра, и кулаки мои сжались. Вообще-то я никогда в жизни не дрался. Но этого двинул бы по морде с удовольствием. Прямо сейчас… Давай, - подумал я. - Попробуй, еще раз Катю тронь. Так я тебе бороду-то твою на сторону сверну. Я тебя, как бог черепаху…

*-*

Следующим утром Аркадий вообще отказался выходить на смену. Перед завтраком подошел к Саше-К, демонстративно хромая, и заявил:

- У меня нога болит. Сильно. Большой палец. Я его ушиб и теперь, судя по всему, нагноение началось. Не могу работать, - и добавил требовательно. - Ты отпустишь меня в город в больницу?

- Отпустишь, не отпустишь…- Саша пожал плечами. - Я не сторож твоей ноге.

- Нет, так я могу уехать?

- Езжай хоть на Северный полюс, если бензина хватит.

- Это так. Но ты мне справку подпишешь, что я тут отработал?

Саша- К ничего не ответил. Молча пожал плечами и пошел бриться; он так и не стал отпускать колхозную бороду.

- Так значит, ты отказываешься подписывать мне справку? - нажимал Аркашка. - Тогда я из города больничный привезу. Но сюда могут прислать комиссию по проверке техники безопасности.

- Да не отказываюсь я, чтоб тебе было хорошо! - рявкнул Саша-К. - Ни подписывать, ни подкакивать. Катись куда хочешь. Только здесь воздух не обедняй кислородом!

Аркашка довольно ухмыльнулся, скрылся в палатку и тут же вынырнул с уже готовым рюкзаком. Видать, сложил его еще с вечера. Поспешно, будто кто-то собирался его удерживать, надел на плечи, перекрутив и даже не расправив лямки, и быстро зашагал к дороге.

- Эй, Аркадий!! - крикнула вдогонку Тамара. - ты хоть позавтракай вместе со всеми!

- В городе позавтракаю! - ответил он. - А то не успею на утреннюю электричку.

- Куда ты ломишь, успеешь еще сто раз, - возразила Ольга. - Посиди, уедешь со всеми на грузовике, с твоей-то ногой идти! Я даже зубами скрипнул от такой заботы об Аркашкиной ноге. Он махнул рукой, ответив что-то невнятное, и быстро пошел прочь, не забывая при этом хромать.

- Да и хрен с ним, - скривился Володя. - пусть пешком прется, если хочет.

- Бешеной собаке семь верст не крюк, - подытожил Саша-К.

- Ну и характер… - вздохнула Катя. - Нога болит, а он все равно идет.

- Ничего у него не болит, кроме языка… и морды, - покачал головой я. - Неужели ты поверила?

- Сачок он паршивый, - добавил Славка. - Ему просто работать надоело.

- Нет, мальчишки, зря вы так на него, - запротестовала Катя. - он не такой плохой, просто самолюбивый и немножко пижон. И нога у него, наверное, в самом деле болит. Вон, смотрите, как хромает.

- В пределах прямой видимости лагеря, - съязвил я. - Как из глаз скроется, все рукой снимет.

- Если знаете, что прикидывается, зачем тогда в город его отпускаете? - с усмешкой спросила Вика.

- А на хрена этот полудурок нам тут нужен? - сказал Володя.

- Мы без него втроем сработаем лучше, чем с ним вчетвером, - Славка. - От него польза со знаком минус.

- Ну, как знать…- вздохнула Катя. - и все-таки мне кажется, вы напрасно все на одного ополчились.

Я молча пожал плечами и принялся за подгорелую рисовую кашу. Аркашка растаял в зеленой дали. И черта с два поймешь эту женскую логику… Позавчера он лапал ее в столовой, получил пощечину - а сегодня она его перед нами защищает…

Вскоре приехал грузовик. Весь обшитый золотыми пуговицами шофер опять безнадежно зазывал Вику в кабину, и опять мы на руках втащили ее в кузов. Однако сегодня он уже не гнал. Видать, смирился - ехал медленно и как-то безнадежно.

Выезжая из деревни, мы заметили впереди путника, одиноко бредущего по пыльной обочине.

- Смотрите, ребята, - сказала Люда, когда до него оставалось метров двести. - Это же Аркаша!

- Да не может быть! - Катя недоверчиво поправила очки, держась за трясущийся край борта. - Не мог он так далеко уйти со своей ногой!

- Он самый, - громко сказал Володя. - А нога у него, как видишь, уже прошла.

Услышав шум мотора, он обернулся. Точно, это был Аркашка. Узнав машину, тут же тщательно захромал. Володя пробормотал что-то нецензурное.

- Вот скотина, - вздохнул Славка.

Машина обогнала Аркашку. Я бросил взгляд на Катю - она молча посмотрела на меня. Усмехнувшись, я грохнул пару раз по уже изрядно помятой крыше кабины. Грузовик остановился.

- Че надо?! - хрипло крикнул шофер, высунувшись из окна.

- Наш человек наш на дороге, - ответила за всех Люда. - На станцию идет. Надо забрать.

- Не могу в кузов, - сказал Аркашка, выставив ногу и глядя на нас совершенно ясными глазами.

- Давай сюда залазь! - шофер распахнул дверцу.

Аркадий не спеша скинул рюкзак - сначала с одного плеча, затем с другого, забросил его на сиденье, медленно полез в кабину. Наконец хлопнула дверца и грузовик тронулся. Мы хранили молчание, точно этот хлыщ мог услышать нас сквозь грохот кузова. На переезде медленно тянулся рыжий товарный поезд. Скрипнули тормоза, Аркашка выбрался наружу, взял рюкзак на плечо и зашагал вдоль пути к платформе. Поезд гремел по расхлябанным шпалам, не желая кончаться, и мы стояли. Прошкандыбав десяток метров, он обернулся и помахал нам рукой.

Никто не ответил.

- Слушайте, парни, - негромко сказала Вика. - Я бы на вашем месте устроила ему темную. Как в детском саду.

- Поздно, Маша пить боржом, когда почка отвалилась, - неожиданно ответил Славка, нахватавшийся, видимо, острот у Саши-К. Володя мрачно сплюнул за борт.

*-*

**Работать втроем оказалось совсем иным делом, чем вчетвером. Даже если четвертый такой никудышный тип, как Аркашка. Хотя теоретически на АВМ можно управиться даже вдвоем, если один будет все время стоять у горловин, а второй - непрерывно загружать бункер. Но именно теоретически; мы поняли это в первый же час работы. Принимать мешки, конечно, оказалось без разницы: одному их трех или из четырех. Но зато двое справлялись на бункере медленнее, а уставали быстрее. И в итоге получилось, что передышек практически не осталось. Мы крутились и прыгали, как грешники на сковороде, но не могли войти в нужный ритм, и работа казалась авралом. К обеду в мыслях осталось единственное желание: лечь. Лечь куда-нибудь в уголок, завернуться с головой от шума - и спать, спать, спать… Славка умаялся не меньше моего. Только молчаливый бригадир держался, не подавая виду. Дежурить в обед выпало именно ему, и мы со Славкой побежали побыстрее заглотить миску хлебова и вернуться на смену.

Как всегда, поплескались у бочки с водой, слегка смыв усталость. На скамейке перед закрытой еще столовой сидели понурые Катя, Люда и Вика. Они были такие усталые, маленькие и несчастные, обожженные солнцем и жестоко искусанные слепнями, что мы через силу приободрились перед ними.

А после обеда работа пошла легче. То ли трава оказалась тяжелее и агрегат заработал медленнее, то ли солнце умерило свою ярость, или просто мы наконец привыкли. И даже забыли, что нас всего трое. Подсчитав мешки, поняли, что до обеда вместо обычных девяноста насушили меньше шестидесяти.

- Да, мужики, сегодня нормы нам не дать, - покачал головой Славка.

- Опозоримся перед вечерниками, - добавил я.

- Не будет этого, - отрубил Володя. - Чтобы мы из-за этой гниды бородатой норму не выполнили? Как будто он и в самом деле нам работать помогал? Не бу-дет. И норму мы дадим. Мы вгрызлись в работу, и наверняка справились бы, не помешай нам внешние обстоятельства.

Я стоял у раздатчика, когда услышал, что шум агрегата изменился. Чего-то стало не хватать в разнородной, но по-своему стройной музыке его грохота, визга и скрежета. Я обернулся - огромная туша барабана неподвижно стояла на своих роликах. Черт побери, - подумал я. - Опять авария; каждый день на этом агрегате что-нибудь случается… Бросив мешок, я побежал искать дядю Федю.

Он уже возился у щита управления.

- Что там? - крикнул я.

- Это я привод выключил! - прокричал в ответ дядя Федя.

- А зачем?!

- Солярка кончилась, на хрен. Давно уже, и барабан остыл. Сейчас самые остатки пройдут - и все вообще вырубаем. Он повернул еще одну рукоятку, и стало еще тише: умокла дробилка.

Подошли ребята.

- Слушай, а где эта хренова солярка? - спросил Володя.

- Да в хранилище, где ей быть?

- А хранилище?

- На дороге.

- На какой именно?

- Да как с большака свернуть к полевому стану, там справа сначала амбар недостроенный без крыши, потом болото - пожарный водоем, значит. А за ним аккурат хранилище.

- Так, может, взять бочку и съездить за соляркой? - предложил Славка.

- Бочку, е-тво… Смеешься, - дядя Федя покачал головой. - Знаешь, сколько ее надо? Вон, смотри откуда трубопровод идет, - он кивнул в сторону огромного резервуара, установленного на железной раме поодаль от агрегата. - Тут бочкой за неделю не навозишь. Цистерну на тракторе надо звать.

- Да…- вздохнул Славка. - Жаль.

- Ну, ребята…- покачал головой дядя Федя. - Сколько лет работаю, никогда городских таких сознательных не видал… Ладно, ложитесь спать, а я насчет солярки поеду.

Он взял Степанову телегу и уехал, грохоча и подпрыгивая на ухабах. А мы остались без дел. И странная вещь: утром все мысли бились об одно -лечь да поспать. А сейчас упала тишина и мы остались без работы, но вдруг чего-то стало не хватать. И спать расхотелось. А делать было абсолютно нечего. Володя вынул из кармана колоду карт и мы сели рубиться в подкидного дурака, позвав четвертым Степана, который остался без кобылы и без дел. Сначала он отнекивался, утверждая, что городские его мигом обдуют и разденут - но тем не менее первым в дураках остался я. Потом Володя, потом опять я, потом Славка и снова Володя. И так мы сменялись по кругу, а Степан неизменно выходил из игры первым. И при этом хитро щурился косым своим глазом. Навряд ли он играл так уж хорошо. Скорее всего, просто очень ловко жульничал, но поймать его мы не смогли. Так продолжалась до тех пор, пока ему не пришла особо плохая карта и, играя без козырей, он сел в дураки. Это расстроило его неожиданно сильно - он заявил, что играть больше не хочет, так как голова болит, и куда-то ушел.

Нам тоже надоело играть и мы наконец легли спать. И проспали до конца смены: солярку привезли уже в шестом часу.

*-*

У костра Катя опять сидела рядом со Славкой, обмахивая его веткой. С другой стороны примостился Костя. Не знаю, что заставило его изменить Вике и Люде - но почему-то он переключил внимание именно на Катю.

Едва я запел что-то трогательное, он тут же положил ей руку на плечо.

Катя ее стряхнула. Мореход подождал несколько минут - и повторил попытку. Катя что-то сказала ему и опять высвободилась. Костя улыбнулся и облапил ее уже обеими руками. Костя-мореход - это, конечно, был не хлюпик вроде Аркашки. Обхвати он меня своими ручищами - на знаю, сумел ли бы я вырваться. А уж Катя и подавно. Славка ничего не замечал, подпевая мне: Кате удавалось все-таки обмахивать его веткой. А Костя сидел с такой блаженной физиономией, будто впервые в жизни обнимал женщину. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Точно у меня на глазах тискали не маленькую очкастую Катю - а мою единственную и любимую жену Инну…

Я закончил песню и пнул бревно, лежавшее с краю. В черное небо метнулись змейки искр.

- Дрова прогорают, - сказал я, отложив гитару. - Надо новых принести.

- Я сейчас! - с готовностью поднялся Славка.

- Сиди, - ответил я. - Я еще молоком горло промочу…

Натыкаясь на кусты, что росли вдоль дорожки и днем были совершенно незаметны, а ночью так и норовили выдрать клок из одежды, я прошел к кухне, где валялась загодя нарубленная куча дров.

- Эй, мореход! - крикнул я. - Иди-ка сюда, мне лесину не поднять.

- Чего? - нехотя откликнулся он от костра.

- Лесину, говорю, перевернуть помоги, мать твою! Ты же здоровый, как бугай, а у меня сил не хватает.

Я слышал, что Костя поднялся, зашуршал по траве, чертыхнулся, напоровшись, как и я, на колючие кусты. Я напрягся, ожидая его из темноты.

- Ну и где же твоя лесина? - зевнул он, подходя ко мне. - Откуда ты ее нашел? Я вроде с утра все дрова распилил и переколол…

- Нет лесины, крысы ее съели, - тихо ответил я. - Разговор у меня к тебе. Мужской.

- Мужской?… Это уже интересно, - добродушно ответил Костя.

- Вот что. Слушай, Константин, я хочу тебе сказать… - я нащупал и крепко сжал его локоть. - Не лапай Катерину, а?

- Катерину?! - искренне поразился он. - А что, это тебя так волнует?

- Волнует.

- А ты случайно не влюбился, а? В твои-то годы?! - он добродушно засмеялся и по своей обычной манере положил мне руку на плечо.

- Не влюбился. Но прошу тебя, - я посмотрел в его слабо отблескивающие глаза. - Не трогай ее. Прошу. Как мужчину.

- А она что, твоя?

- Не моя. Но и не твоя. И нечего тебе ее лапать. Не на ком тренироваться, что ли? Полно же девиц. Хоть Люда, хоть Вика. Или вон возьми да Тамару отбей у Геныча для спортивного интереса, тебе это раз плюнуть… Но Катю не трогай… Ясно? Костя промолчал; он, кажется, так и не осознал серьезность ночного разговора.

- Ладно, - сказал я, сбрасывая с плеча его руку. - Бери дрова и пошли обратно.

Костя так ничего и не ответил. Мы молча вернулись к костру и уселись каждый на свое место. Никто ничего не понял. Я снова поднял гитару и запел. Мореход глазом не повел, словно не было никакого разговора - однако Катю он больше не трогал.

*11*

На следующий день работать втроем было уже не так тяжело. Вероятно, мы приноровились и стали более экономно тратить силы. Хотя и сама работа оказалась более легкой: с утра привезли длинную тонкую траву, и мы гнали ее через измельчитель.

И опять, кидая охапки в скрежещущую пасть, я благоговейно ужасался его неистовой мощи. Стебли травы, камыш, толстые - чуть не в руку! - стволы репейника мгновенно превращались с сырой прах, вылетающий из страшной машины. Мы со Славкой работали, как заведенные; посередине бункера быстро выросла зеленая гора. Подошел дядя Федя - он почему-то работал два дня подряд, видно Николай взял выходной - одобрительно выматерился и потянул длинную проволоку, разворачивая хобот, чтоб травяная каша летела прямо на движущуюся ленту транспортера. Он не сразу поймал нужное место, и тугая зеленая струя ударила поверх борта, долетев до автобуса и рассыпавшись на скамейке.

- Шайтан-машина, - одобрительно протянул Славка.

Норму мы перекрыли на семь мешков.

*-*

- Как наша вечерняя дорога? - спросил я Катю за ужином. - Идем?

- Обязательно. Сегодня же последний день вашей утренней смены.

- Ну и что? - я махнул рукой. - Через три дня опять пойдем в утро. Мы прожили здесь всего девять дней, осталось целых три недели. И впереди еще много утренних смен. И много вечерних дорог. А, Славка?

- Точно, - кивнул он, прихлебывая чай с душицей.

И вечером мы опять пошли на ферму.

Говорят, ни в природе ни в жизни ничего не повторяется. Но сегодня в точности повторилось все, как было вчера. Вечерняя дорога, розовое сияние за спиной, тающие вдали горы. Уютный гул доильного дизеля, теплая тяжесть фляг, падающие в серую пыль капли. И Катя была рядом со мной. Точнее, я был рядом с нею. С кем была она - на этот вопрос я уже затруднялся ответить; рожденные Викиными словами и укрепленные собственными наблюдениями, во мне росли подозрения. И хотя я пытался убедить себя, что Катя уделяет внимание в равной мере Славке и мне, но было ясно, что вектор ее притяжения -выражаясь с инженерной точки зрения - направлен на Славку. Я отмечал это время от времени и тут же говорил себе, что мне все равно, ведь я не собираюсь ничего начинать с Катей, у нас не роман и у меня даже не влечение, а простая человеческая привязанность… И… И вообще все ерунда в сравнении с тихим величием вечерней дороги, которая несла нас откуда-то куда-то. Как вчера, как в прошлый раз, в поза позапрошлый. И как будет завтра, и послезавтра, и послепослезавтра… То есть не послепослезавтра, а через четыре дня, когда мы со Славкой снова будем свободны вечером Но от мысли об этой не зависящей от меня бесконечной повторимости мне вдруг стало грустно на душе.

С небывалой и незнакомой, острой, пронзительной и пугающей меня ясностью я вдруг понял, что в последний раз иду по этой вечерней дороге. В последний раз погружаюсь ногами в ее мягкую теплую пыль и слышу домашнее бульканье молока в нетяжелой фляге. Но почему в последний?! Наша колхозная поездка не подошла даже к середине. И никто не собирался урезывать норму отпуска молока, и ферма не закрывалась на ремонт… И ничего этого никуда не уйдет. Ферма, молоко, дорога и ежевечерне гаснущее над ней розовое небо и медленно остывающая пыль, и роса, оседающая каплями на траве обочин…*Это* все останется неизменным, поскольку не может измениться в принципе. А вот меня тут уже*не будет.* Сейчас я пройду дорогу в последний раз - и больше уже*никогда* не смогу ощутить ее в себе и себя в ней… Мне стало холодно. К чему, отчего пришло внезапное предчувствие потери… Потери - чего? Дороги, вечерней компании или чего-то большего? Самого себя?

Было жутко в молчании додумывать эту неожиданную и холодную мысль. Я оглянулся на друзей, ища в них поддержки, надеясь с их помощью вырваться из своего черного предчувствия. Но они были далеко, и не со мной, а друг с другом. Болтали о чем-то своем, весело и совсем не замечая меня, шагающего рядом. Тем более, не чувствуя той чудовищной вселенской грусти и тоски предчувствий, что вдруг придавила меня к земле.

Рядом с друзьями, я был один.

Один, совсем один… Один и навсегда.

Мне стало страшно. Одиночество приблизилось к мне и стало более реальным, чем тихий летний вечер и ждущий меня костер…Я пристально взглянул на Катю, внутренне надеясь, что она почувствует, уловит мое состояние, и поможет выйти из него…

А вечерняя дорога казалась по-прежнему мягкой и безмолвной. Небо висело над ней чистым прозрачным сводом. Солнце медленно уходило за остров, глухо шумела река. Все было как обычно. И лишь мое внезапное состояние не укладывалось в этот идиллический покой, и я изо всех сил пытался его стряхнуть, но этого никак не получалось…

- Какая благодать, - вздохнула Катя, наконец обратившись ко мне.

О боже, как благодарен я был в этот момент самому звуку ее голоса, мгновенно рассыпавшего черный купол отчаяния и вернувшего в обычную, мягкую, теплую действительность…

- Благодать…- безмятежно продолжала она. - Никогда еще в колхозе я так не наслаждалась жизнью.

- А что - вдруг предложил Славка. - Это можно будет легко повторить.

Поехали на будущий год опять. В этот же колхоз, в эту же деревню. Подгадаем время, чтоб оказаться той же компанией… ну в смысле, мы… трое? А?

- На будущий год? - задумчиво перепросила Катя.

- Ну да, на будущий. Надо только заранее в парткоме узнать, какая разнарядка и когда начнут посылать. И записаться именно сюда в это же самое время.

- Не знаю…- Катя пожала плечами и как-то полусмущенно, полугрустно улыбнулась. - На будущий год, наверное, я уже окажусь молодой мамой, и забот у меня будет полон рот. И уж точно не до колхоза…

- Так вот, Станислав, - назидательно усмехнулся я, ощутив совершенно недопустимый и необъяснимый, но очень болезненный укол ревности от мысли, что Катя не только замужем, но и еще даже и будет беременна от какого-то мерзавца…

Именно мерзавца - по одной лишь, иррациональной, но веской причине, что*он*не был*мной*.

- Вот так, друг мой - никогда не связывайся с семейными женщинами. У них нынче одно, а через год другое, а в самом деле вовсе третье. При этих моих словах Славка и Катя странно переглянулись. Или мне лишь показалось?

- Да, - как-то фальшиво улыбнулся Славка. - Это верно. То ли дело я.

Свободный человек, вольная птица. Хочу - в колхоз поеду, хочу - в горы, а захочу - вообще возьму отпуск за свой счет и махну на Дальний Восток. В экспедицию, кем угодно, хоть разнорабочим… А была б жена - сказала бы: надо культурно отдыхать, и все такое прочее. И даже в колхоз, кстати, тоже одного бы не отпустила.

- Ну почему же? - возразила Катя. - Женю-то вон отпустила!

- Я не в счет, - подначил ее я, ощущая внезапную, переполняющую все мое существо радость света, вернувшегося после схлынувшей тьмы. - Я ее сам в экспедицию отпустил. На целых три месяца. Так что мы квиты. И мое дело правое.

- В экспедицию?! - удивленно переспросила Катя. - На три месяца?

- Ну да. Она же у меня биолог. Я, кажется, говорил. А у них такая специфика: как полевой сезон, так экспедиция.

- На три месяца… - она задумчиво покачала головой. - И ты…

Извини,

Женя, что задаю такой вопрос, но… Ты не… не опасаешься… Как бы это сказать… Ну, в общем, ты уверен, что…

- Она мне там ни с кем не изменит? - помог ей я.

- Ну да, - кивнула Катя и покраснела.

- А что, - я искоса взглянул на нее. - По-твоему, все супругам изменяют, когда одни остаются?

- Ну нет… Не все, конечно, но все-таки…

- Ты-то своему мужу здесь со всеми подряд изменяешь?

Мне показалось, что я сказал что-то не то: Славка вздрогнул.

- Нет вообще-то, - Катя совсем смутилась и у нее даже плечи покраснели.

- Ну так вот. Жены разные бывают. И я верю, что Инна именно такая.

Верю ей, поэтому спокойно отпускаю. Верю потому, что люблю. А она верит мне тоже. Раз любит.

- Интересная философия, - покачал головой Славка.

- Никакая это не философия. Просто если не веришь любимому человека

- значит не любишь его ни грамма. Значит, вообще вместе жить незачем.

- А ты, оказывается, максималист, - снизу вверх и неожиданно серьезно посмотрела на меня Катя. - Я и не подозревала.

- Вовсе нет. Просто считаю, что Любовь и Вера - родные сестры.

Вместе с третьей - Надеждой…

- Об одном попрошу тебя, друг мой Аркадий: не говори красиво! - перебил меня Славка.

- Какой, к черту, Аркадий? - не поняв, возмутился я. - При чем тут этот полудурок?

- Да ни при чем он, - захохотал Славка. - Это Тургенев. Иван Сергеевич. Классиков надо знать, Женя…

- А ну тебя на фиг со своими классиками, - отмахнулся я, так и не поняв его каламбура, поскольку книжек не читал не просто давно, но и вообще, и само напоминание о Тургеневе не вызвало во мне никаких ассоциаций.

Мы помолчали некоторое время. Но я даже не обиделся на Славкину дурацкую шутку; мне хотелось довести до конца свою мысль, и я продолжил:

- И вообще, если уж на то пошло, бояться отпускать от себя - глупость. Бессмысленная трата нервов. Если человек задумает пуститься во все тяжкие, то сумеет это сделать, живя с тобой в одной постели и даже работая в одном секторе. А если не захочет - то останется верным даже в Антарктиде, командуя дивизией голых женщин.

- Дивизия голых женщин в Антарктиде? - усмехнулся Славка. - Оригинально-с! Но как там изменять?! У них же все замерзнет насмерть!

- Ну и фантазия у вас…- укоризненно посмотрела на нас Катя. - Жуть!

- Виноваты, больше не будем, - поклонился я. - Просто хотел сказать, что измена - это не просто искушение в одиночестве.

- Послушай…- сказала Катя и опять потупилась, точно хотела прояснить какой-то очень важный для нее вопрос. - Можешь, конечно, не отвечать, это очень лично… Но как-то всплывает. Женя, а ты… Ты сам как ко всему этому… ну в общем, понял к чему - относишься?

- Отрицательно! - для крепости я рубанул воздух, загремев пустой флягой, ведь мы шли еще только на ферму. - Хоть и рискую показаться несовременным.

- И что? Тебе никогда… - Славка замялся. - Никогда, абсолютно никогда, даже при виде очень красивой женщины…

- Конечно, хочется, - честно перебил я, взглянув на Катю и одновременно пронзительно вспомнив Вику на лугу. - Я живой человек, а не засушенный индийский монах. И всегда найдется женщина, чьи физические достоинства чем-то лучше, чем у моей жены. Хоть чем-то, но существенно. Но ведь потом найдется женщина, которая совершеннее этой. И так далее,- до бесконечности. И можно утонуть в погоне за все новым совершенством и не находя его, а лишь растрачивая себя… Но… Но надо ставить себе ограничения, только и всего. Потому что так надо.

- Но кто и где сказал, что именно так*надо*? - спросил Славка.

- Никто нигде не говорил. Просто я сказал это для себя. И все.

- Значит, от измены удерживают только ограничения? - насмешливо, как мне показалось, уточнила Катя. - Долг, совесть и всякая другая пионерская чепуха?

- Почему же? - возразил я, чувствуя как резанули слух последние два уничижительных слова в устах Кати, до сих пор практически боготворимой мною, но кажется, мало отличавшейся от образа, бегло обрисованного Викой. - Это, конечно, все есть. Но главное - не долг и не совесть. Главное - любовь. Такая, что сама ставит тебя выше мелких удовольствий. После которых будет только гадко на душе.

- И что? - сменив тон, очень-очень тихо спросила Катя. - У тебя в самом деле есть такая любовь, Женя?

- Да, есть, - твердо ответил я и остро, настойчиво подумал об

Инне; где- то она сейчас была…- Есть. И именно такая.

- Я рада за тебя, - еще тише сказала Катя.

- Я тоже, - кивнул я.

Славка промолчал, на этот раз удержавшись от дурацких цитат. А я, вдруг улетев отсюда прочь, думал об Инне И в самом деле верил в свои слова. По крайней мере, в тот момент. Верил в мысли о своей далекой, давно уже не виденной жене. Верил в любовь. Которая сильнее мелочей и которая будет греть меня… Как заходящее, но еще очень, очень теплое солнце над вечерней дорогой.

*12*

Работать втроем в вечернюю смену, изнурительную саму по себе, мы ехали с внутренним содроганием. Однако она оказалась не такой уж и страшной. Даже желтые комары досаждали меньше: наверное, уже не могли пробиться ко мне сквозь бороду, щедро отросшую за десять дней. Вообще борода в колхозе - хорошая штука. Бриться не надо, и комары не мешают. Правда, нынче во всей компании бородачами оказались только мы с Володей. Саша-К гладко брился- он вообще отличался подчеркнутой подтянутостью, в любой момент на него было приятно взглянуть. Лавров и Геныч сначала начали отпускать бороды, но на второй или третий день уже скоблились у прикрепленного к умывальнику зеркальца: должность полевых любовников ко многому обязывала. Мореход, как и любой бабник, брился и даже одеколонился регулярно. Славка держался неделю. Потом явился на завтрак с гладкой физиономией.

- Предатель! - сказал ему я.

Он только засмеялся. И я тут же поймал на себе насмешливый, что-то подсказывающий взгляд Вики…

У меня отросла уже неплохая черная борода, при моих каштановых волосах, у Володи лезла сединой. Судя по всему, и он сегодня чувствовал себя неплохо с комарами. Славку же они допекали вовсю: он едва успевал отвешивать себе пощечины свободной рукой.

- Вот тебе твоя неземная красота, - усмехнулся я. - Говорил тебе, не брейся. Славка только отмахнулся.

Правда, проработали мы недолго. Максимум два часа - потом вдруг что- то грохнуло, и равномерно лязгавший транспортер бункера заработал гораздо тише - почти бесшумно. Приглядевшись, я заметил, что он и вовсе не остановился: большое приводное колесо не крутилось. Я оглянулся - Николай уже бежал к пульту.

- Что такое? - я подошел к нему.

- А…- он утер лицо кепкой. - Кранты, мужики. Праздник вам пришел.

На сегодня отработались. А, может и на завтра тоже.

- Почему?

- Приводная цепь на хрен полетела. Сейчас остатки травы прогоним и глушим моторы.

- А что теперь делать? - спросил Славка. - Новую ставить будете?

- Ну ты скажешь тоже! - захохотал Николай. - Откуда она, новая-то?

Все запчасти давно кончились. Ремонтировать надо. Он выключил форсунку. Барабан погрохотал на холостом ходу, потом через несколько минут остановился. Смолк свист вентилятора в циклоне, почти сразу упал вой дробилки. Лишь устало постукивал привод раздатчика. Но наконец стих и он. Стало непривычно, режуще тихо. И даже показалось, что в ушах застряли ватные пробки.

- В чем дело? - к нам подошел заляпанный мукой Володя, ничего не услышавший и не понявший в грохоте.

- Цепь накрылась, - ответил Николай. - Звено полетело.

- Ясно… И что теперь: клепать или варить?

- Варить…

- А сварщик есть?

- Есть, а то как? В кузнице на полевом стане.

- Туда ее надо нести?

- Зачем нести? У них аппарат есть маленький, привезут сюда, провода от щитка протянут и дело с концом.

- Так надо, наверное, за сварщиком в кузницу сходить? - предложил Славка.

- Поздно уже, - махнул рукой Николай. - Он, наверное, уже дома пьяный лежит. Завтра с утра дядя Федя пойдет.

- А зачем до завтра ждать? - пожал плечами Володя. - До конца смены четыре часа, даже больше. Может, домой к нему сгоняем?

- Можно, конечно. Но он так просто из дому не выйдет. Даже если еще и не вдрызг пьяный. Ему надо пообещать стакан водки. Тогда, может, поднимется. У тебя водка есть?

- Нет вообще-то.

- Вот и у меня нет. Так что, мужики, шабаш. Ступайте домой.

Подошел заспанный Степан. Он с обеда валялся на мешках под грохочущим транспортером, а теперь проснулся от внезапной тишины. Узнав, в чем дело, он страшно обрадовался и даже предложил подвезти нас до деревни.

- Сам уж едь на своей тарахтелке, - отказался Володя. - Всю задницу на ней отобьешь по вашей дороге. Мы лучше пешком пойдем. Путь до лагеря отсюда был неблизкий, километров семь. Чтоб хоть немного его сократить, мы срезали угол, свернув с полевого стана прямо на ромашковый луг, раскинувшийся вдоль железной дороги. Прогретый воздух слоился волнами терпкого, горьковатого аромата; желто-белые цветы хлестали нас по сапогам, осыпая душистой пыльцой. На шоссе мы вышли уже за переездом, но все равно нам оставалось идти и идти. Мы не спеша шагали по пыльной обочине, надеясь поймать попутку. Но как назло, все машины сейчас почему-то ехали навстречу. На обогнал только желтый молоковоз, в который некуда было проситься.

- Откуда тут цистерна? - удивился Славка. - Я ее уже видел на том берегу. А с нашей фермы вроде молоко на грузовике возят.

- Как раз на том берегу совхоз, - ответил я. - Где настоящий молокозавод.

За разговором дорога незаметно ложилась под ноги. Тем более, мы не успели по-настоящему устать. По этой дороге мы ездили каждый день - но только сейчас оценили в полной мере, насколько она разбита. То и дело попадались ямы, кое-как засыпанные щебнем, глубокие колеи, пробитые во время дождей. Удивительно, что шофер ухитрялся ездить тут, не переворачиваясь. На пути лежала деревня. Там дорога стала простор невообразимой. На выезде была раскатана целая площадь, потому что у поворота гнила огромная лужа. Наверное, под ней в глубине сочился родник - обычное явление для этих мест - и лужа не высыхала никогда; по краям ее слоями громоздились горы черной грязи и щебня щебнем, которым ее регулярно пытались засыпать. Посреди, в зеленовато-черной жиже, лениво бултыхались две неимоверно грязные свиньи.

- Деревенская идиллия, - покачал головой Славка.

- Россия, мать ее за обе ноги… - ответил Володя.

- Неужели нельзя взять и один раз нормальную дорогу сделать?

- Можно, - кивнул я. - Если захотеть. Когда мы были тут в прошлом году, на пару дней ездили работать в совхоз на тот берег. Как раз туда, где молокозавод есть. Там все иначе. Над АВМ навес, дома в деревне чистые. И дороги, как в городе. Везде асфальт.

- Асфальт? - недоверчиво покачал головой Володя. - Не может быть.

- Может. Совхоз сам деньги заасфальтировал. Пригласил на одно лето трест "Армянстрой" - и все.

- Какой-такой трест? - не понял Славка.

- Ну, армян-шабашников, - пояснил Володя. - не знаешь, что ли?

- Нет, что-то не встречал.

- Есть особые бригады, и почему-то из одних армян, - пояснил я. -

Ездят по всему союзу со своим дорожным оборудованием на "КамАЗах". Гудронная печка у них есть. Раскидывают где хочешь асфальтовый завод. Сами песок находят, щебень и гравий, полотно подсыпают и даже каток у них небольшой есть, для сельской местности хватает. Асфальт варят и кладут. Где скажешь, там и проложат. Хоть через лес. Хоть через реку вон.

- Дерут, наверное?

- Думаю, не без этого. И я бы на их месте тоже драл. И ты тоже. Я видел, как они вламывают - не чета нашим деятелям в оранжевых жилетах, что целую неделю одну колдобину на трамвайном переезде замазывают. Солнце жарит, они полуголые, битумом перемазаны, печка раскалилась докрасна, ревет, как газовая турбина, рядом с ней не то что работать - стоять невозможно, смотреть страшно. А они ведь не только варят - надо сначала дорогу выгладить, щебневую подушку насыпать, снивелировать и вывести правильный профиль, обочины обработать, иначе после первой же зимы к чертям все развалится., как у нас на Кольцевой. Адская работа, говорить нечего.

- А кто платит?

- Совхоз.

- Совхоз? - недоверчиво усмехнулся Славка. - Дороги разве совхозу принадлежат?

- А черт его знает. У нас все принадлежит не тому, кому следует. Но какая разница, ездят-то по ним совхозовские. Значит, за свои нужды деньги платили. Сделали армяне на славу - я сам видел, как девчонки в клуб на каблуках бежали. Ты можешь такое представить в этой клоаке?

- Так что же эти себе так же не сделают?

- А, эти… Совхоз и колхоз разные вещи. В принципе у колхоза самостоятельности больше. Они могут себе небоскреб построить на свои деньги. Но все от руководителя зависит. А здешнему председателю все до фонаря. Так же, впрочем, как и всем им тут. Кислушку поваривают - вот и решение всех проблем.

- Да если бы и не до фонаря? - вставил Володя. - Откуда деньги, у них тут и денег нет. Ты посмотри по сторонам - это же нищета! В кинохронике довоенная деревня богаче выглядит! Избу себе не могут обшить да покрасить, заборы все везде свиньями подрыты! Он в сердцах махнул рукой.

- А почему так? - спросил Славка. - Земля-то богатая, чернозем.

- Земли мало, - я пожал плечами. - Еще руки нужны. И голова. У негров в Африке не только земля, но даже бананы на пальмах. Вот и бегают до сих пор без порток. А сколько земля даст, если сварщик без стакана водки звена не заварит? К тому же тут, наверное, еще и народу не хватает.

- А вот это уж ерунда, - возразил Володя. - Народу тут в избытке.

- Не может быть, - сказал я. - Откуда может быть в деревне избыток, если в каждой газете пишут, что не хватает на селе рабочих рук и ног и прочее?!

- Пишут одно, а слышат другое. Мне дядя Федя рассказывал. Тут укрупнение прошло. Стукнуло кому-то моча в голову, и пустили лозунг: укрупнять, в такую мать… Несколько мелких колхозов взяли и в один большой слили. Эта деревня,- в здешнем колхозе. И та, что ниже нас по течению - тоже. И еще две есть, за полевым станом в ту сторону. Раньше каждый ковырял себе помаленьку, теперь всех объединили. Народу стало много, а делать нечего. Дядя Федя говорил - молодых вообще насильно в город гонят, потому что они тут от безделья пухнут.

- Как от безделья? - не поверил Славка.

- Да вот так. Взять. к примеру, наш АВМ. Один на весь колхоз, и то через пень-колоду работает. Сколько людей на него можно поставить, чтоб по выработке хоть какая-то зарплата получалась? Четверых, пятерых. Дальше некуда, потому что копейки выйдут.

- Так нас-то зачем сюда возят? - развел руками Славка. - Что получается: им делать нечего, а мы здесь работаем? Парадокс.

- Выходит так, - хмуро сказал Володя.

- И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится нашей мудрости, Горацио…- вздохнул я.

- Тем более в стране, где все делается не естественным путем, а с прямо противоположного конца, - добавил бригадир.

*-*

В лагере никого не было, кроме Саши-К, который сидел за столом, сдвинув кружки и плошки, и сосредоточенно заполнял какие-то растрепанные справки и сметы. Да еще Ольга - почему-то без Лаврова -лениво погромыхивала на кухне.

- Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах, - отметил Саша-К факт нашего чрезмерно раннего прихода.

- АВМ накрылся, - коротко объяснил Володя.

- Надолго? Или вообще насовсем?

- Хрен его знает, товарищ майор… - пожал плечами Володя. - Звено у цепи полетело. Варить надо, а когда заварят - неизвестно. И на вашу смену завтра, думаю, тоже хватит.

- Н-да, пошла звезда по кочкам…- буркнул Саша-К и снова уткнулся в свои бумажки.

- Что за агрегат там у вас, - вдруг заговорила Ольга, высунувшись в окошко раздачи.- Чего только уже не было?! И горел он, и перегревался, и застревал, и заедал, и теперь эта самая… как ее цепь… Того и гляди он вообще взорвется! И…

- Типун тебе на язык, - строго оборвал Володя, метнув на нее такой уничтожающий взгляд, что Ольга мгновенно исчезла в кухне.

- Да уж, верно, - согласился Саша-К. - То понос, то скарлатина.

Потому что все уже давно на ладан дышит. В самом деле, хоть бы в наш заезд ничего серьезного не произошло…

- А где все, кстати? - спросил Славка.

- Упоролись купаться за нижнюю деревню. Говорят, там песчаный пляж. Задницу удобно шлифовать.

Мы выпили по паре кружек вчерашнего молока с хлебом, потом Володя ушел к себе в палатку.

- Теперь и окунуться можно, - предложил я.

- Иди, - кивнул Славка. - А я сначала на болото схожу.

- А зачем на болото?

- Да так… В общем, надо. Хочешь, вместе пойдем.

- Да нет, я что-то утомился. Лучше пойду искупаюсь.

- Ну ладно, - вздохнув, Славка полез в палатку за сапогами.

Ходил он долго. Я уже успел выкупаться, вернулся в лагерь и по вечерней

- хотя до вечера еще оставалось время - привычке присел с гитарой у костра. Услышав тихую игру, из палатки выбрался Володя, подошел и молча сел рядом на доски. Наконец появился Славка. Он был до колен перемазан болотной жижей, а в руках нес нечто, обернутое штормовкой.

- Что там у тебя? - окликнул я. - Сову, что ли, поймал?

- Да нет, не сову…- Славка покосился на Володю. - Пошли в палатку, покажу.

- Чего в палатку идти, - усмехнулся Володя. - Я и так вижу, что там у тебя цветы.

Славка слегка покраснел и вытащил неимоверной величины букет красных, словно осколки рубина, диких полевых гвоздик.

- Откуда такая красота? - изумился я.

- На болоте есть сухой островок. Я давно приметил. Там их видимо- невидимо.

- Кому нарвал-то? - равнодушно поинтересовался Володя. - Катьке, что ли, вашей?

- Да не все ли равно кому, - уклончиво ответил Славка, пропустив мимо ушей слово "вашей". - Хоть бы и ей. Что тут особенного?

- Да мне-то что…- Володя пожал плечами. - Просто так… Раз у нее день рождения, так и отметить можно, все отрядом.

- Какой день рождения? Почему? - не понял Славка. - Откуда ты знаешь?

- Не я, а ты. Зачем цветы собрал, разве не ко дню рождения?

- Нет конечно. Просто так нарвал.

- Просто так?! - теперь Володя смотрел с искренним и заинтересованным непониманием. - А зачем просто так цветы дарить?

- Вот, - усмехнулся я. - Времена меняются, и не пойми в какую сторону.

Дожили до жизни. Положить женщину в постель можно просто так. А чтобы подарить ей цветы, нужна причина… Прогресс, одним словом. Володя молча пожал плечами, поднялся и ушел в столовую. Мы со Славкой быстро пробрались в девчоночью палатку. Он положил цветы на Катину раскладушку - я почувствовал ставший уже привычным укол ревности, увидев, что он безошибочно знает, которая раскладушка именно Катина. И тут же очередной раз вспомнил слова Вики и опять подумал, что она была права…

Но я подавил все в себе и даже помог Славке аккуратнее прикрыть букет штормовкой.

*-*

А потом настал вечер. Из-за нашего раннего возвращения мы со Славкой вполне могли опять сходить на ферму за молоком. Но девчонки вернулись с вечерней смены как обычно: поздно и усталые. Идти вдвоем без Кати нам почему-то не хотелось. И мы остались в лагере. Я провожал глазами Геныча и морехода, без всякого удовольствия потащившихся с пустыми флягами на ферму, и вдруг подумал, что сегодня судьба хотела дать мне шанс*еще раз*ощутить под ногами вечернюю дорогу, сломать черное ощущение, пришедшее позавчера. И тем самым уничтожить нечто, зловещим предчувствием тронувшее меня тогда… Да нет, какое черное, какое предчувствие?! Я и сам не знал, что на меня напало.

Но я уже не мог отогнать эти внезапные, темные мысли. Такое со мной было впервые в жизни. Шел обычный вечер, я сидел у костра в кругу друзей. В уже почти родной компании - и в то же время испытывал абсолютное одиночество. Все были разбиты по парам. И Катя, сидевшая неподалеку от меня, снова была занята Славкой, по привычке обмахивая его от комаров. А те, кто сидел в одиночестве: Саша-К, Володя и даже Вика - были тоже отъединены от меня чем-то непонятным, но ощутимым. Чем-то, не дававшим сегодня слиться с друзьями в песнях и ощутить волну принадлежности себе самому и всем одновременно. Это сосущее чувство одиночества захлестнуло меня с такой силой, что, сыграв несколько песен, я понял, что не хочу и даже вовсе могу больше играть и петь… Ребята требовали еще песен, но сославшись на боль в пальцах, я отложил гитару. Принесли магнитофон и начались танцы. Обычные прыжки и топтания вокруг костра. И только Саша-К сидел, приложив к уху приемник и что-то выискивая на волнах. А потом вдруг резко выключил магнитофон. Народ возмутился, но командир вывернул на полную громкость свой маленький транзистор, и мы поняли, что он нашел передачу "После полуночи" - или, как тут же не преминула уточнить Тамара, "для тех, кому не с кем спать". Все обрадовались и вернулись к костру. Потому что приемник играл одну за другой очень хорошие, в основном забытые мелодии.

Услышав известную песню про паромщика, Лавров с Ольгой неожиданно пошли танцевать. Это был какой-то еще не виданный мною, плавный, но одновременно дикий и необузданный танец. Они извивались в странных, сладострастных позах, касаясь телами, временами даже, кажется, целовались быстрыми скользящими поцелуями, и Ольга падала на руки Сане, трепетно и горячо выгибаясь. Они словно занимались сексом на глазах у всех под музыку и поучали от этого острое, непонятное зрителям наслаждение.

Глядя на них, я чувствовал в себе прежнюю, нарастающую грусть осознанного одиночества. Я пытался подумать об Инне, которая сейчас, возможно, тоже страдала от одиночества и думала обо мне - но получалось плохо. Не видев свою жену почти месяц, я знал, что до конца лета нам осталась привычная разлука, и вдруг со страхом понял, что не могу сейчас представить ее лица…

Я поднялся и тихо ушел на кухню, сел на холодную дощатую скамью. Песня невнятно долетала сюда. Я слушал отрывочные слова про звезды над рекой, прохладные поля и журчание воды за паромом - и тоска давила меня нарастающей тяжестью. Все кругом было именно так. Падали сквозь черное небо звезды в замершую степь, упала прохлада на луга и тихо притаившийся перелесок, шумела река на недалеком перекате - словно хотела предупредить меня о чем-то - и пронзительно дрожал на за ней желтый огонек над будкой паромщика… Только я вдруг понял, что мои берега ему не соединить, что все хорошо кончится для кого-то другого, а над мной нависло нечто черное, как ночное небо над беззащитной степью. А счастье давно уже осталось на противоположной стороне…

Что - хорошо кончится, если для меня еще ничего и не начиналось? Что черное, кроме ночного неба, могло нависнуть надо мной?! Почему счастье осталось на том берегу?! Я не знал, но все это было именно так. Я тихо вышел из столовой, обошел лагерь, чтобы кто-нибудь не заметил и не потащил обратно к костру, и тихо проскользнул в свою палатку. Спальник был влажным от вечерней прохлады. Снаружи гремел магнитофон: передача для полуночников кончилась, и ребята продолжили обычные танцы - а совсем рядом за брезентовой стенкой что-то шелестело в мрачном лесу. Я свернул брюки и привычный армейский китель, подсунул их, как обычно, под голову, и опустился на скрипучую, продавленную до земли раскладушку.

*13*

**Со сварщиком все вышло даже гораздо дольше, чем предчувствовал Николай. Привести его на АВМ дяде Феде удалось лишь после обеда. Первая смена весь день спала, играла в карты и тихо одуревала от безделья.

Но косилки не зависели от сварщика и от самого агрегата. Они пушили траву без остановки, тракторные тележки методично привозили ее и сваливали нам. Когда мы приехали на работу, у бункера громоздилась гора размером с дом, и наверху, словно телеантенна, торчали воткнутые вилы.

Володя посмотрел на кучу, покачал головой и виртуозно выругался. И началась битва. Чтобы облегчить загрузку, мы опять включили измельчитель. Кидали траву втроем - даже Степан; вероятно, дядя Федя прочистил ему мозги за недавний отъезд "в кузницу". Однако заставить агрегат работать сверх производительности было невозможно никакими силами. К одиннадцати часам на площадке стояло двести с лишним мешков, а куча вроде и не уменьшилась.

То есть нет, конечно; она существенно убыла - но все-таки оставалась очень большой.

- Тут еще часа на три, а то и на четыре, - тоскливо сказал Славка, ровняя вилами край.

- Ну что - будем пахать до победного, или оставим подарок утренникам?

- спросил я.

- Как начальник скажет, - пожал плечами Володя. - В принципе пахать в три смены мы тут не нанимались.

- И сварщик шлялся черт знает где тоже не из-за нас, - добавил я.

Мы продолжали молча кидать траву в бункер. Подъехал грузовик и тихо встал в стороне. К нам подошел дядя Федя:

- Умаялись, небось, мужики?

- А то, - буркнул Володя.

Я промолчал.

- Ладно, шабаш. Сегодня сухо, до утра не сгорит.

*-*

Вернувшись в лагерь, я сразу пошел на речку. Силуэты ив на острове и горы противоположного берега сделались совершенно черными. Небо чуть светлело внизу тревожной синевой, а выше налилось первозданной чернотой, и вода в реке была тоже абсолютно черной. Лишь слегка взблескивала на перекате, словно рыбий бок, да дрожала длинным отражением огня под будкой паромщика.

- Пошли купаться голыми! - предложил Славка.

- Голыми? Ты что - у девиц научился?

- Да нет, просто так. Усталость, кстати, лучше смывается. Надо момент использовать: кругом темень и рядом никого. И мы полезли в речку голыми. Вода, как всегда, оказалась теплее, чем от нее ожидалось. Мы плескались очень долго. Но когда вернулись в лагерь, грузовик еще темнел возле кухни. Проходя мимо, я заметил темные силуэты и неясную речь. Один был шофер - я узнал его по деревенской скороговорке. Он куда-то звал невидимую собеседницу. Кого именно, я понял сразу. Как ни странно, не испытывая никаких чувств, я все-таки ощущал присутствие Вики даже на расстоянии и в полной темноте…

Мы переоделись. Я привычно натянул два свитера и китель, взял гитару и пошел к костру. Танцы уже прошли или еще не начинались - во всяком случае, все сидели у костра и терпеливо ждали песню. Я услышал, как громко хлопнула невидимая дверца, нетерпеливо заскворчал стартер, взревел мотор, и машина умчалась, растаяв в черной пустоте луга.

Вика вернулась к костру и села рядом с Костей. Он, как обычно, тут же облапал ее, но Вика не сопротивлялась. Она была тихой и какой-то непохожей на себя. Он обмял ее плечи, исследовал бока и бедра и уже, как я невольно отметил, скользнул точно нечаянно пару раз, проверяя не убежал ли куда-нибудь ее бюст и сохранилась ли прежняя упругость - она сидела смирно. Похоже, напряженно думала о чем-то своем.

Катя, как всегда, сидела рядом со Славкой, хотя обмахивать его не было необходимости: комары исчезли до следующего вечера. Исчез и дым, искры крутились над костром, чистыми огненными спиралями уходя в небо.

Шум двигателя первым услышал Володя. Выпрямился, прислушиваясь, и вгляделся куда-то за мое плечо. Я обернулся, не переставая играть. По степи приближались желтые круги фар. Их заметили все, и песня оборвалась на полуслове.

- Что… это…- испуганно прошептала Вика.

- А вот и первые индейцы, - мрачно сказал Саша-К.

Машина подъехала к столовой, громко развернулась и покатила прямо на нас, ломая кусты. Загремели разваленные дрова, со звоном покатился умывальник - грузовик приближался. Что-то затрещало, хлопнул оборванный шнур палатки девчонок, стоявшей у самой кухни. И наконец грузовик остановился в полутора метрах от нас, горячо дыша радиатором слепя нестерпимо ярким в ночи светом. Рев мотора внезапно умолк, и сделалось совсем тихо, только трещали дрова в костре. Потом кто-то тяжело спрыгнул с борта - ничего не было видно из-за сплошной стены света, направленного прямо на нас. Наконец из темноты появились, чернея неровными силуэтами на фоне фар. Одна, две, три… Славка тихо присвистнул.

Перед грузовиком стояли пять здоровенных фигур. Одна посередине была чуть поменьше и выделялась нелепым сооружением на голове - я узнал шофера в неподражаемой шляпе.

Все хранили молчание.

Шеренга двинулась к нам. Вика пискнула и спряталась за чью-то спину. Костя-мореход не спеша встал, оправив тельняшку, и медленно поднял доску, на которой сидел. Рядом поднялся Володя. Стоявший возле шофера верзила вынул руки из карманов и медленно потер друг о друга кулаки. Тишина звенела растущим напряжением. Встал Славка и, взяв за плечи Катю, отодвинул ее куда-то в темноту. Пришельцы сделали еще шаг.

От наших отделился Геныч.

Я понял, что сейчас нечто произойдет. Точнее, не "нечто", а именно вполне ясно, что - и ничего хорошего для нас из этого не будет. Надо решаться. Иначе…

Геныч напрягся, словно желая что-то сказать и не находя слов. Я нарочито медленно отложил гитару, еще медленнее встал и шагнул навстречу деревенским. Судя по всему, они этого не ожидали. Самый здоровый верзила напрягся, как бык. Сейчас ударит - спокойно, как о постороннем, подумал я и, кашлянув, произнес насколько было возможно спокойным голосом:

- Чайку не хотите с нами выпить?

Парень молчал, медленно поднимая кулачищи.

- Я вас приглашаю, мужики - присаживайтесь с нами чай пить!

- Чего?… - хрипло переспросил стоящий с правого краю лохматый блондин, чьи спутанные кудри светились вокруг него, словно нимб.

- Чаем хотим угостить. Свежим, по-городскому заваренным.

Ночные гости молчали, ошарашенные неожиданностью.

- Что стоишь, как не свой, - я довольно-таки развязно потянул шофера за рукав. - Садись к костру, друзей зови. Сейчас организуем.

- Ладно, чуваки, пошли присядем, что ли? - в полной растерянности произнес он.

Парни медленно приблизились и по-деревенски опустились на корточки у огня. Первые, самые опасные секунды были выиграны. Я быстро пошел на кухню. Лихорадочно раздул огонь в еще горячей печи, заглянул в закопченное ведро. Чаю там было достаточно. Кто-то схватил меня сзади за рукав. Я обернулся, готовый нанести удар в темноту - и с удивлением увидел маленькую Люду. Обхватив меня двумя руками, она прижалась небольшим своим, мелко дрожащим телом, и сквозь свитера и куртки я почувствовал, как сбивчиво бьется ее сердечко. Совершенно неожиданно мне стало ее жалко, я простил ей похабный купальник и даже ощутил в себе желание ее защитить. Абсолютно мне безразличную - но все-таки защитить вместе с остальными.

- Ты что? - спросил я.

- Женя, мне страшно…- прошептала Люда.

- Мне вообще-то тоже не весело, - усмехнулся я. - Еще бы полминуты, и… Скорее бы уж чай закипел.

Я прислонился к забору и почувствовал внезапную дрожь в ногах. Драка еще может начаться, ничего окончательно не улажено… И что-то нечеловеческое, звериное, жесткое, еще висело над нашим маленьким лагерем, брошенным в бесконечности черной враждебной степи.

- Я так испугалась, знаешь…- продолжала Люда. - Я подумала, они нас бить приехали.

- Они именно бить и приехали, - ответил я. - Только не вас, а нас.

- А нас -*что*? - тихо спросила Люда и мне показалось, что в темноте я увидел ее расширившиеся от ужаса зрачки.

- Не будем об этом, - сказал я, взяв ее за плечи и легонько встряхнув. - Сейчас чаем их напоим, и все… Поможешь мне с кружками? Люда уже не могла говорить- только судорожно кивала мне в ответ.

Драка все-таки не началась.

Когда мы с Людой вернулись, неся дымящиеся кружки, парни по-прежнему молча сидели у костра. Из наших остались тоже одни ребята: девчонки куда-то попрятались. У костра сидели два полукружья: пятеро мрачных чужаков а напротив, через огонь, шестеро наших.

Со мной получалось семь против пяти - формально мы перевешивали. И казалось, можно было подраться. Правда, я по-настоящему драться никогда не умел, так уж сложилась моя детская и подростковая судьба. Славка и Саня Лавров тоже: танцор Лавров был слишком утонченным, чтоб молотить кулаками по чужим челюстям, это видно по его танцам, а Славка, как выяснилось в колхозе, оказался вообще несостоятельным с мужской точки зрения; я бы, например, не потерпел, чтоб меня, словно изнеженную девицу, обмахивали веткой от комаров… Саша-К, без сомнения, уже вышел из возраста, когда хорошо дерутся. Геныч - тот бы смог, он и пытался начать драку единственным из нас. Мореход силен, как буйвол, но умел ли он бить куда следует? Вот Володя - наверняка классный мастер: он абсолютно все умел делать точно и превосходно, без лишних слов. Но эти пятеро все как один, должно быть, каждую получку привыкли кулаки чесать и обладали необозримой практикой.

И отделали бы они нас…

Все это я думал, а парни пили чай. Хлебали, шумно втягивая воздух, по-деревенски неторопливо. И в абсолютном молчании. Допив, аккуратно составили пустые кружки на доску, шофер что-то тихо сказал - и вся пятерка, не проронив слова, погрузилась обратно в машину. Дальний свет фар погас. Зарокотал мотор. Погремев деревяшками, грузовик задним ходом отполз от костра и исчез в темноте. Так, словно его и не было.

Я вытер со лба выступивший пот.

- Чего это ты им услуживать полез? - вдруг набросился на меня

Геныч. -

Они же махаться приехали. А ты - "чайку", "кофейку"… Тьфу!

- А тебе очень хотелось?

- Ну так и помахались бы. А то скажут теперь - городские слабаки.

Даже стукнуть нас побоялись всемером против пятерых…

- Ну, так беги и догони их, - насмешливо предложил Володя. - Они недалеко отъехали. Может, еще успеешь. И они согласятся помахаться лично с тобой.

- А что?! - набычился Геныч, и фикса его угрожающе засверкала, поймав отблеск костра. - И догоню! Не хрен тут…

- Уймись, - оборвал его Саша-К. - Если шило в заднице зашевелилось - беги на берег вон к тем дубам!

- Там нет дубов, - совершенно серьезно возразил тот.- Только ивы.

- Нет, ты именно к дубу иди. Разбегись как следует и трахнись башкой.

Может, верхушка закачается!

Геныч обиженно молчал.

- Помахался бы сейчас, - продолжал Саша-К. - В твоей силе никто не сомневается. Но сегодня их было пятеро, а завтра бы вся деревня примчалась. Не пугай ежа голой задницей.

- Женщины! - прокричал мореход. - Можно выходить. Отбой тревоги!

Девчонки вылезли из палатки, испуганно поеживаясь. Снова расселись у костра. Костя врубил магнитофон.

- А где…- оглянувшись, заговорил Саша-К.

И при первых же звуках его голоса я совершенно внезапно и неожиданно ощутил, как тревога пронзает, пробивает навылет, не оставляя ничего, кроме факта:*Вики не было у костра!*… Это потрясение, молниеносно родившее ужасающую в своей возможности догадку, хлынуло отовсюду и накрыло меня холодной, тяжелой волной. И я забыл, что мне в общем нет никаких дел до Вики, забыл про Катю, про свою жену Инну, про всех других женщин на свете… Просто вдруг почувствовал, как она дорога мне, как единственна и неповторима, и что ее, обманув, тайком похитили у меня…

Саша- К продолжал говорить. Не слыша ничего и не сознавая, что делаю, я метнулся к кухне. Лихорадочно расшвырял порушенные грузовиком дрова, отыскал отлетевший в сторону опор. Хорошо отточенная сталь холодно и спокойно блеснула, отразив слабый звездный свет. Зажав оружие в руке, я помчался в ночь -вслед уже невидной машине… И лишь пробегая мимо столовой и подсознательно отметив доносившиеся оттуда всхлипы, вдруг пришел в себя и остановился. Меня пробил жар и одновременно холод, я мгновенно осознал глупость своей затеи, даже если Вику в самом деле увезли… И всю всеобщую чушь происходящего.

Но… Но радость открытия, что с*нею* ничего не случилось, затопила все мое существо. И я понял, что сейчас я - это не я… Что я готов сейчас броситься к ней и… и даже взять ее… Овладеть этой женщиной нежно, но настойчиво и с полным правом. Раз уж - отчасти благодаря моему вмешательству - она только что не досталась кому-то иному…

Я вошел под навес. В углу чернела съежившаяся фигура. Было абсолютно темно, но я разглядел рыжие, неповторимые, не сравнимые ни с чьими иными и такие любимые сейчас волосы… Бросив топор, звонко ударившийся о невидимый столб, я подошел к Вике. Сел рядом и молча обнял ее плечи.

- Женяаа…- еле слышно прошептала она, неизвестно как узнав меня, и уткнулась лицом мне в ухо, и я почувствовал, как по моей шее текут горячие быстрые ручейки…

- Ну что ты, Вика… - я осторожно гладил ее волосы. - Все кончилось, они уехали. Пойдем обратно к костру.

- Я знаю… Только мне… Мне стыдно туда идти. Я ведь знаю. Я во всем виновата. Это ведь из-за меня все произошло…

- Да не переживай. Ничего плохого не случилось.

- Но мне так стыдно. Я ведь баловалась с этим шофером. И не заметила, как все обернулось всерьез…

- Да брось ты переживать. Ведь все же обошлось!

Вика тихо подрагивала, ничего не отвечая.

- Все обошлось, - повторил я. - А что эти типы приезжали - ничего страшного.

Я готов был говорить что угодно, несомый волной внезапно нахлынувшего счастья, что с Викой ничего не случилось, она жива и здорова… Не помня себя, я прижимал к себе ее дрожащее тело. И шептал всякие глупые, нежные и успокаивающие слова.

- В былые времена из-за таких женщин, как ты, на дуэлях гибли. А тут всего-навсего пятеро парней приехали и попили чаю у костра… Пойдем, там уже все танцуют.

Вика молчала, тихо приникнув ко мне.

- Ну пойдем… ну я тебя на танец приглашаю…

Вздохнув, она поднялась. И мы пошли к костру.

*-*

Ночь висела плотным покрывалом.

Мы уже вдосталь напелись и натанцевались и понемногу стали расползаться. Народ медленно исчезал по палаткам и темным углам. Мне было неприятно видеть, как Славка пойдет провожать Катю: это стало у них уже привычкой в последнее время, - поэтому я встал раньше и пошел на кухню.

Девчонки уже закрыли и поставили в укромное место флягу, убрали кружки, которые каждую ночь высоко подвешивали на вбитых в стену гвоздях, опасаясь крысиной лихорадки. Мне пришлось повозиться, наощупь громыхая в чернильной темноте; но я особо не спешил, желая протянуть время и не видеть эту парочку своих друзей… Наконец я отыскал и то другое, выпил молока и тоже пошел спать. К моему удивлению, костер горел ярко, словно в него только что подбросили новые дрова, а возле огня возился Лавров, разобрав сиденья и укладывая доски ровным рядом.

- Чего это ты делаешь, Саня? - спросил я.

- А? - Лавров резко обернулся, будто его неожиданно уличили в чем- то противозаконном.

- Слушай, я тебя хотел спросить… - сказал я, не желая его смущать. - То есть вчера еще… Что за танец вы с Ольгой под "паромщика" танцевали? Так здорово было смотреть…

- А…- лицо Лаврова одновременно просияло и сделалось грустным. - Это была румба… Латиноамериканский танец любви.

- Отлично танцевали… - повторил я.

- Да какое там… Музыка была приблизительная. И без костюмов…

Знаешь, какие в румбе должны быть костюмы? партнерша практически голая, все тело видно и даже еще больше, чем если без одежды… Ты даже не представляешь, какое это зрелище - настоящая румба… Лавров вздохнул.

- А откуда ты все эти танцы знаешь и умеешь?

- Да… - Лавров опять вздохнул и сделался совсем грустным. - Я же танцором когда-то был.

- В каком смысле? - не понял я.

- В самом прямом. Занимался в студии, когда еще в институте учился. Я ведь не здесь учился, а в Москве. Там настоящая танцевальная культура. Выступал, на конкурсы ездил…

- Неужели так серьезно было? - переспросил я, удивившись, что, работая с Лавровым больше года, оказывается, ничего о нем не знал.

- Очень серьезно, - тихо ответил он. - Объяснять долго, но я имел класс "А" - то есть был мастером спорта по бальным танцам. Мне оставалось еще год потанцевать, заработать международного мастера, и тогда бы я мог уйти в профессионалы.

- Как - "в профессионалы"? - переспросил я.

- Зарабатывать танцами на жизнь. Мог бы остаться, например, в Москве в каком-нибудь эстрадном ансамбле. Танцевать, получать от этого удовольствие и деньги одновременно. Причем немалые, потому что хорошие ансамбли с хорошими танцорами ездят на гастроли за рубеж…

- А ты был хорошим танцором? - прямо спросил я.

- Да, - Лавров скупо кивнул. - Можешь мне не верить, тем более, что проверить нельзя, а то, что ты видишь у костра, это лишь остатки, да к тому же ты и не судья, чтобы оценить… Но поверь, звание мастера спорта заработать непросто, и я был очень хорошим танцором. И мог бы…

- Мог бы? А что для этого было нужно?

- Институт бросить на последнем курсе. И полностью уйти в танцы.

Потом, когда уже получил зондеркласс, можно было вернуться и закончить последний курс заочно, или еще как-нибудь.

- А что получилось? - спросил я, неожиданно втянутый в серьезный разговор с Сашей.

- Да ничего. Родители институт бросить не позволили. Они ведь у меня оба инженеры. И заставили идти по своему пути. Пришлось оставить танцы и кончать институт… И теперь сидеть в этом нашем поганом НИИ… В то время, когда мог бы танцевать. И быть счастливым… Последние слова Лавров произнес с таким страдальческим надрывом, что мне стало не по себе. Я сам никогда не испытывал никаких подобных эмоций и не мог даже представить, что человек моего возраста, спокойно работающий в нашем НИИ, может быть несчастливым…

- А вернуться в танцы теперь нельзя?

- Нет, - твердо ответил он. - Танцы это спорт. Потеря времени уничтожает все.

Я молчал. Внезапное ночное признание Лаврова ошарашило и смяло меня.

- И теперь я в общем конченый человек, - горько усмехнувшись, подытожил он. - И мне остался лишь наш НИИ. Где я и умру.

- Ну… - пробормотал я, уже пожалев, что затронул эту тему. -

Может, жизнь как-то у тебя еще наладится и переменится.

- Нет, - жестко ответил он. - Жизнь моя сломана. И в ней ничего не переменится. И мне, в сущности, уже все равно… Лавров отвернулся и принялся укладывать доски.

Я почему- то не уходил.

- Вот, - он взглянул снизу вверх. - Решил, что сегодня буду на воздухе спать. Тепло, а в палатке духота. Сейчас спальник вытащу и завалюсь…

Я внимательно посмотрел на него. Доски он укладывал широко, и, похоже, собрался тут спать не один. Черт побери, неужели они собрались прямо в лагере, на виду у всех, перед палатками?! Я этого не понимал.

Мне захотелось сказать ему еще пару слов, давно уже вертевшихся у меня на языке. Я понимал, что, возможно, это не мое дело и слова ничего не стоят и вообще нечего лезть в чужую жизнь. Но почему-то сейчас, проникнутый сочувствием к Лаврову, я решился.

- Послушай, Саня, - тихо сказал я, присаживаясь на край его дощатого логова. - Извини, что сую нос в не свое дело, но хочется дать тебе один совет…

- Какой? - так же тихо спросил Лавров.

- Простой. Брось ты к чертовой матери этот роман с Ольгой. Он не доведет тебя ни до чего хорошего. Неужели ты из-за танцев так серьезно к ней привязался?

Я ожидал чего угодно. Что он меня выматерит или даже бросится с кулаками. Или просто скажет, что это не мои проблемы. А он неожиданно просиял, худое и грустное лицо его осветилось изнутри, точно он давно ждал этого разговора и хотел признаться хоть кому-то:

- Не в танцах дело… Вообще-то танцует она неважно. Так, научилась кое-чему в местном доме культуры. Но не это главное. Я люблю ее и она любит меня. Понимаешь?! Когда вернемся в город, мы поженимся!

- Поженитесь?!

Это слово, к которому я привык относиться очень серьезно - я и на Инне своей женился всерьез! - звучало как-то странно и призрачно здесь в колхозе, около костра, среди все позволяющей и ничего не обещающей природы…

- Да. Это уже решено, - твердо ответил Лавров.

- А ты знаешь, что она уже замужем вообще-то?

- Ну и что? Невелика важность. Оля разведется и выйдет замуж за меня.

- Это она так решила или ты?!

В принципе для меня это было без разницы. Но мне вдруг стало жалко грустного Сашку Лаврова. И я решил выяснить все до конца. Так, словно своими дурацкими советами в самом деле мог ему помочь.

- Я решил. То есть мы вместе. Мы теперь всегда будем вместе…

И он довольно внушительно оперся на свои доски. Разведется с мужем, мы поженимся, мы всегда будем вместе… Ну что можно ответить на такую речь? Я вздохнул.

- Слушай, Лавров, - сказал я. - Я не буду строить идеалиста и говорить, что ты разрушаешь чью-то семью. И что в двадцать три года, когда лучшая и основная часть твоей жизни все-таки еще впереди, вряд ли стоит начинать любовь с такой истории. Не буду… Но взгляни на это с такой стороны… Не боишься ли ты, что человек, который способен кого-то однажды бросить, потом так же бросит тебя самого?

- Кто кого бросил? - не понял Лавров.

- Да Ольга твоя ненаглядная. Мужа своего она бросит ради тебя? Точно так же и тебя бросит, когда время настанет.

- Но она меня любит! - жарко возразил Лавров. - Любит - понимаешь ты это слово, или нет?!

- Она и мужа своего любила, когда выходила за него. Не за приданое же пошла… Теперь тебя встретила - разлюбила. Еще пару лет пройдет, кого-нибудь нового встретит - и с тобой все то же самое повторится.

- А и хрен с ним… То есть со мной, - с внезапной, прямо-таки убившей меня безнадежностью ответил Лавров. - Моя жизнь все равно пошла под откос. Она кончена, еще не начавшись, и абсолютно бессмысленна. Так пусть хоть такая любовь в ней на какое-то время будет. И он посмотрел на меня, опять снизу вверх, с такой высасывающей душу тоской, что у меня перехватило горло.

Я покачал головой и молча пошел спать.

Засыпая, я слышал невнятные звуки медленных и тягостных танцев. Видимо, Лавров с Ольгой наслаждались друг другом в одиночестве у пустого костра… Мне было жаль Сашку - и в то же время я вдруг испытал отчаянный укол зависти…

*14*

Утром меня опять разбудили журавли. Ни свет, на заря. Что-то особенно рано они начали кричать. Я выпростал руку, взглянул на часы. Еще не было и пяти. Наверное, даже Катя с Викой не начали хозяйничать на кухне. А мне и подавно можно было спать, тем более что на работу предстояло идти только вечером. Но сон пропал. По крайней мере, на какое-то время. Я понял, что надо выйти из духоты палатки и глотнуть свежего воздуха. Я решительно выбрался из мешка и сунул ноги в сапоги.

Кругом стояла влажная предутренняя тишина. Природа, казалось, не просто спала, а вовсе умерла. Тишина была абсолютно безжизненной, и даже не верилось, что окружающий мир когда-нибудь зашевелится и наполнится звуками… Было так безмолвно, что я слышал стук собственного сердца.

У столовой виднелись следы ночного нашествия: дрова были развалены и раскиданы, кусты переломаны, будто сквозь них ломился медведь, далеко в стороне валялся помятый умывальник. Девчоночья палатка скособочилась: ночью так и не собрались подвязать заново оборванный шнур.

Костер, как ни странно, еще теплился красными змейками, перебегавшими по седым головешкам. И кое-где даже угадывалось прозрачное, невидимое в утреннем свете пламя. Около него на разложенных досках в самом деле валялся спальник и там кто-то спал. Но не Лавров… Я невольно подошел и наклонился. И увидел Ольгу. Ей, наверное, стало жарко от близкого огня: она высунулась из спальника по пояс. И спала, вся разметавшись; голова ее запрокинулась на вытянутых руках, влажные губы дышали ровно, в закрытых глазах стояли таинственные волнующие тени. И я, впервые увидев ее по-настоящему, вдруг понял, что она вызывающе и отчаянно красива - к не так, открыто, как Вика, а совершенно по-иному, полна горькой, почти трагической, зовущей и ускользающей красотой. И я понял Лаврова, уцепившегося за эту женщину, с которой в первый момент соединила случайная общая страсть к танцам. Рассматривая томительные черты ее лица, я даже не сразу заметил, что Ольга спала голой… По крайней мере, в верхней половине: над грубой холстиной спальника тепло сияло ее тело. Оно не слишком загорело, однако некоторые совершенно белые части резко бросались в глаза. И я отметил, что у Ольги, оказывается, есть грудь, а не только ноги, как мне думалось раньше. Конечно, с Викой она не конкурировала; прелести Ольги оказались небольшими и почти плоскими, как перевернутые фарфоровые чашки. Но тем не менее это были настоящие женские груди, и не рассмотреть их я не мог. Они спали вместе с хозяйкой, вольно развалившись под своим весом, показав на поверхности чуть различимую сеть тонких голубоватых жилочек - в нынешнем колхозе я увидел больше, чем за предыдущую жизнь и, кажется, стал уже экспертом в области молочных желез…

А вокруг очень светлых и почти неразличимых на коже, собравшихся пупырышками от холодка - и наверняка твердых… - сосков краснели звезды, аккуратно нарисованные губной помадой. Увидев это, я просто ошалел. Сначала подумал, что Лавров с нею так развлекался; слышал где-то, что особо изощренные типы разрисовывают своих любовников во время занятий сексом. Потом понял, что, наверное, это не так: будь звезды делом рук Лаврова, от них остались бы лишь смазанные следы; ведь невозможно представить, чтоб разрисовав Ольгину грудь, Лавров больше ни разу к ней не прикоснулся. Скорее всего - и наверняка именно так! - Ольгу раскрасил из хулиганских побуждений кто-то из девиц, вставших утром и увидевших ее расхристанную, мертво спящую. Да, конечно, это проделки зловредных девчонок.

Посмотрев еще несколько секунд на непристойно оголенную Лавровскую подругу - и, признаться честно, с трудом переборов в себе внезапное искушение потрогать ее разрисованную грудь!…- я осторожно вернулся к себе в палатку. Чтоб кто-нибудь не проснулся невзначай и не заподозрил именно меня в авторстве росписи. Но все-таки кто же мог ее так разрисовать? - думал я, лежа в своем спальнике. - Помада была не красная и не розовая, а темная, почти коричневатая… Кому она могла принадлежать? В колхозе никто из девчонок косметикой не пользовался, тут было слишком грязно, пыльно и жарко. Но в день отъезда к главному корпусу, насколько я помнил, явились накрашенными все. Так у кого была именно такая помада?… У кого?… Я попытался вспомнить и, конечно, не смог; слишком мало я вообще обращал внимания на женщин, чтоб запоминать еще и оттенки их помады.

И все- таки -это надо же такое придумать… Бесстыдно и в то же время здорово… С мыслями о совершенно невообразимых делах, творящихся в нашей приличной колхозной компании я и уснул опять.

*-*

Вторично меня разбудил гонг, сзывающий утреннюю смену на завтрак. Я быстро оделся и выбрался на свет. У костра все оказалось в идеальном порядке, доски на кирпичах лежали прежним ровным кругом. Словно и не было ничего. Ни ночного разговора с Саней, ни утренней Ольги…

За завтраком я бросал на нее косые взгляды. Она вела себя абсолютно естественно; ни малейшим жестом или звуком не выдавала своей растерянности по поводу того, что сегодня проснулась вся в звездах… Может быть, девчонки и ни при чем, а она сама любит такие развлечения; просто я, встав раньше обычного, случайно подсмотрел? Или, возможно, она так танцевала у костра, когда все спали: голая, с разрисованной грудью. Говорил ведь вчера Лавров что-то насчет вызывающих костюмов в этой самой румбе… Грузовик стоял возле столовой, но шофер не высовывал носа из кабины. То ли окончательно охладел к Вике, то ли устыдился ночного визита.

Народ вяло шаркал ложками с своих мисках, еще не проснувшись до конца. Я посидел вместе со всеми, съел кашу и выпил чаю. Потом смена укатила на работу и мы остались вдвоем с Володей, тоже неизвестно для чего поднявшимся в несусветную рань. Потом вылез Славка, я попил чаю еще раз - теперь уже не торопясь, с ним и девчонками-поварихами. Затем все разошлись по делам. Володя вспомнил, что у него в рюкзаке должна быть коробочка со снастями и пошел собираться на рыбалку. Катя с Викой отправились на речку мыть посуду, и Славка ринулся им помогать; теперь он уже совершенно открыто сутками напролет увивался вокруг Кати, ничем не отличаясь от Лаврова или Геныча. Я мог тоже отправиться на речку, но мне было как-то грустно около них. Не хотелось быть возле Кати, отдающей все свое внимание моему другу Славке. Как не хотелось ловить на себе сочувственные усмешки Вики, до которых она была горазда. И я остался в лагере, предоставив Славке возможность отдуваться за двоих с тасканием ведер и посуды. Тем более, что и здесь было чем заняться. Прежде всего, я вытесал и вбил новый кол для умывальника, потом связал порванный шнур и выпрямил девчоночью палатку, наконец собрал дрова в аккуратную кучку. Их оказалось совсем мало. Видно, Лавров и Ольга ночью не скупились на топливо. Стоило сходить за дровами. Мне никто не давал точных указаний, просто в лагере существовал такой естественный и неукоснительный порядок: остающиеся с утра обеспечивают всех дровами; иначе и быть не могло. В принципе это было лучше делать вдвоем: среди инструментов имелась двуручная пила, да и тащить спиленные стволы одному было тяжело. Но Славка, похоже, надолго остался с девчонками у реки. Поэтому я взял только лесорубский топор с длинной ручкой и пошел на в лес один.

Задача не казалась легкой. Потому что за десять дней около лагеря и на ближайших болотах весь сушняк был уже спилен, срублен, перетаскан и сожжен дотла нами и предыдущей сменой. В поисках подходящих стволов я пошел вдоль леса по дороге, дойдя почти до нижней деревни. Там луга опять разделились болотом, я перебрался через него, почти не испачкавшись, и сразу нашел три здоровых сухих дерева. Сейчас, конечно, очень кстати пришлись бы и Славка, и двуручная пила. Но делать было нечего, я сам определил свою дорогу. Поэтому выбрал то из деревьев, которое казалась потоньше, и начал рубить его топором. Без практики работа шла гораздо медленнее, чем того хотелось. Тогда я догадался, что выбрал хоть и тонкое, но самое твердое дерево. Я бросил его и принялся за второе. Повозившись со вторым, я решил - может, третье окажется податливее? Проклиная все на свете, я помахал топором еще несколько минут, пока не понял, что все три дерева одинаковы, и сил, затраченных на возню с каждым, давно хватило бы, чтоб срубить одно. Ох, как я зол был в этот момент на Славку, оказавшегося примитивным бабником и упершегося на речку с девчонками вместо того, чтобы идти со ной в лес. Я злился на него так, будто пошел за дровами один не по собственной инициативе… Движимый злостью и раздражением я незаметно обработал одно из деревьев до такой степени, что его уже можно было свалить. И точно, как следует нажав на ствол, я услышал треск и едва не упал на землю вместе с побежденным деревом. Ободренный удачей, я столь же яростно расправился с оставшимися двумя. В принципе даже одного дерева оказалось бы достаточно. Но если я приволоку в лагерь все три, то это будет очень солидный запас дров.

Трудно сказать, что двигало мною: хозяйственная забота о лагере, или желание доказать кому-то - точнее, женскому угоднику Славке - что я и без него справлюсь с любым дедом, поскольку способен один работать за нескольких. Но довольно быстро и без особых проблем я сумел перетащить все три дерева по очереди через болото на сухую луговину, которая тянулась вдоль дороги.

Теперь, конечно, наиболее разумным было сходить в лагерь, привести Славку - а возможно, и Володю тоже - и втроем быстро дотащить стволы до лагеря.

Но я был упрям даже на как осел, а как целых сто ирландцев. Схватив за комель - ветвями назад, по классическому правилу трелевки - самое тяжелое из срубленных деревьев, я протащил его метров двести. Потом вернулся за вторым. Затем за третьим. Стащив все три в одно место, присел отдохнуть.

И опять подумал о том, что теперь стоит позвать Славку. Но тут же мои мысли перекинулись на Катю, то есть на них двоих. Я поразился, что смогла сделать между нами одна женщина. За каких-то десять дней, совершенно незаметно превратив в своего ухажера, она фактически оторвала от меня человека, которого я считал в институте своим лучшим и верным другом. Впрочем нет, я был не прав. Славка не особо изменился; он, вероятно, всегда был таким, просто я ничего не замечал. Это я переменился к нему - как сейчас, например, словно из вредности, обращенной на себя самого, я предпочитал возиться с дровами один, нежели отрывать его от женщины. Да и отношение мое к Кате тоже играло роль. Ведь я не мог не признаться хотя бы себе, что она мне здорово нравилась. И не окажись рядом чертова Славки, то, возможно, все время в невинных прогулках, беседах и спорах она проводила бы именно со мной, а не с ним. Но я тут же вспомнил слова Вики насчет заранее спланированной ими поездки и понял, что мои "если бы" просто смешны…

Потом я взглянул на все со стороны, и понял, что в корне не прав, ругая Славку и Катю. Ведь у нас с Катей ничего не было и не могло быть - исключительно потому, что я сам не создан для мимолетных колхозных и опускных романов. Что я не могу так легко сходиться и расходиться с людьми, как, например, добродушный и симпатичный, но по сути абсолютно безмозглый, как инфузория, Геныч. И тот факт, что Катя привлекла меня - он ведь тоже достаточно неоднозначен. Задумавшись, чем же она мне понравилась, я вдруг трезво понял, что - ничем… Ну, поговорили с нею несколько раз откровенно по дороге за молоком в присутствии того же Славки. Ну слушала она меня у костра, так ведь не одна слушала; даже развратная и невероятно грубая Тамара светлела лицом, когда я пел, и каждый вечер - вернее, каждую ночь - несколько раз просила меня повторять ее самую любимую незамысловатую песенку про звезду, упавшую на ладошку. Я сам что-то увидел в Кате, создал сам себе ее идеальный образ, который родил смутное влечение. Тем более смутное и тем более безопасное, что, ограниченный собственноручно поставленными блоками относительно верности жене, семейной жизни и так далее, я мог совершенно спокойно увлекаться любой женщиной, не боясь того, что наши отношения перейдут в простой флирт, не говоря уж об отягощающем романе. А что привлекло меня в Кате как в женщине?

Я торчал на жаре, сидя на неудобных, колючих, суковатых стволах, и напряженно размышлял о себе и Кате. Так, словно от этого что-то зависело. Маленькая, трогательная, в очках… не скажешь даже, что красивая. Но, как мне казалось, абсолютно воздушная и такая же чистая в отношении противоположных полов, как и я… И суждения ее - отрывком услышанные, но домысленные в подсознании - представлялись исключительными, интересными, важными, волнующими для меня… А получилось так, что я ей не нужен, а нужен Славка. И совсем не для такого невинного общения; оно ее вообще не интересует, судя по всему… Господи, сколько можно думать об одном и том же… Хватит, наконец. Ни до чего хорошего я все равно не додумаюсь, сидя тут один на срубленных деревьях в то время, когда Славка и Катя прекрасно проводят время.

Я вздохнул и снова принялся за работу. С этими стволами, подтаскивая их по одному от одной намеченной точки к другой, обливаясь потом, давая себе минутную передышку и снова упираясь дальше, я провозился до полудня.

Лишь когда перетащил их вдоль берега до тропинки, ведущей от реки уже прямо к лагерю, мне на пути попался Володя - злой и невероятно матерящийся, оборвавший несколько снастей и не поймавший ни одной рыбы. Увидев меня с тремя деревьями. он выругался еще витиеватее в адрес Славки, "прохлаждающегося с бабами", и вдвоем с ним мы довольно быстро переволокли дрова в лагерь. Там стояла тишина.

Славки и Кати не было видно.

Вика загорала на вытащенном из палатки спальнике - как всегда, слегка прикрывшись для приличия узким полотенцем. Мы свалили дрова около кухни, оставив приятную возможность пилить и колоть их утренней смене. Или Славке, когда он наконец вспомнит о чем-то, помимо своего увлечения. А сами вытащили спальники и, накрывшись простынями от слепней, улеглись до приезда грузовика.

*-*

Работа вечером казалась сущей каторгой. Травы, наверное, привезли не больше, чем вчера. Но она была такой толстой и тяжелой, что агрегат захлебывался, не успевая перерабатывать. К тому я устал, как собака, еще днем, - перетаскивая проклятые дрова - и сейчас находился в совершенно нерабочем состоянии. Мука сыпалась еле-еле. Зато желтые комары налетели такой тучей, что оказалась бессильной даже моя борода. Я чесался; лицо мое распухло, как подушка.

Чтоб ускорить дело, мы опять пустили измельчитель. Так нам самим казалось быстрее, хотя, возможно, на самом деле и не давало никакой экономии во времени.

В разгар нашей смены к АВМ на раздолбанном "УАЗе" вдруг подъехал Саша-К вместе с председателем: судя по всему, он оформлял очередные бумаги и решил посмотреть наш рабочий процесс. Посмотрев на Славку, суетившегося около измельчителя, командир разразился руганью:

- Ты чего как беременная институтка? Траву кидаешь, будто навозы серебряными ложками разгребаешь! Кто так вилами работает, мать твою?!

И вырвав орудие из Славкиных рук, стал показывать, как, по его мнению, следует делать.

Отправляя в шнек неимоверно огромную порцию травы, Саша-К зазевался и не успел вовремя отдернуть вилы. В мгновение ока их затянуло внутрь. Рукоятка, словно дубина, мелькнула в воздухе. Раздался скрежет, что-то ужасно лязгнуло в утробе машины, и вся она зашлась мелкой дрожью. Я прыгнул к щитку и нажал красную кнопку "СТОП". Измельчитель медленно затих, не сразу останавливая бег разогнавшихся маховиков, и только после этого нам удалось вытащить из него вилы. Железные зубья - каждый толщиной в мой палец! - были аккуратно срезаны наполовину. На этот раз Саша-К удержался от острот. Молча забрался в председательский "УАЗ" и укатил дальше.

- Пришел Кутузов бить французов, - сквозь зубы пробормотал по обыкновению мрачный Володя. - Дай дураку стеклянный хрен - н и хрен разобьет, и руку порежет…

Я отметил, что наш бригадир в лучшие минуты красноречием своим мог бы заткнуть за пояс и Сашу, и кого угодно - и пошел в автобус за новыми вилами для беспомощного Славки.

*-*

Когда, усталые и измотанные насмерть, уже после полуночи, мы вернулись в лагерь, я сразу побежал к реке. На ходу раздеваясь, покидал наземь пропыленную одежду. Сегодня вода почему-то казалась прохладной. Я зацепился за корягу, дал течению вытянуть тело и лежал так неведомо сколько - неподвижный и безразличный ко всему, как лягушка. Почувствовав наконец, что кожа покрывается мурашками, не без труда вскарабкался на берег, кое-как оделся и поплелся к лагерю, мечтая тихо проскользнуть в свою палатку и лечь спать… Но этого не удалось. У весело горящего костра уже сидел весь народ. Но почему-то было тихо, танцев еще не начинали. А на моем привычном месте, лежала приготовленная для меня гитара.

- Эй, Женя!!! - радостно крикнул Саша-К - Заждались тебя! Давай скорее к инструменту!! Я председателю пожалуюсь, чтоб тебя не смели позже десяти часов вечера задерживать на этом чертовом агрегате! Я поклонился, садясь на свою доску.

- Маэстро! - закричал Лавров, и грустное лицо его озарилось внезапной радостью. - Наконец-то мы дождались маэстро!!!!

- Дождались! - хлопая в ладоши, повторила Ольга.

- Думали, ты уж нас бросил! - кричала Тамара.

- Или в речке утонул, - сверкнув фиксой, уточнил Геныч.

- Женя, нам без тебя…- пробормотала маленькая Люда. - Скучно!

- Давай скорее! - добавила Катя. - Я "Милую" хочу!

- И я тоже, - присоединился Славка.

- А мне что-нибудь про женщин и любовь! - сказал Костя.

Володя молча вскинул обе руки, показывая радость от моего появления.

- В общем, давай, Женя, - тихо, но так, что было слышно всем, подытожила Вика. - Что-нибудь нежное. "Любовь и разлуку", например…

Я был просто смят такой встречей. В горле моем вдруг зашевелился ком. Вроде бы давно привык, что ребята каждый вечер ждут моих песен, но, кажется, впервые за все время это признание и ожидание было выражено так открыто и явно. Я был нужен, без меня уже не могли обойтись. Без меня и моих песен…

И мне вдруг пришло в голову: неужели, несмотря на годы, потраченные на учебу в институте, на нынешнюю жизнь в НИИ, заполненную каждодневной и бесперспективной в общем-то инженерной рутиной - неужели несмотря на все это единственным и точным моим предназначением, единственным оправданием моего существования на свете была эта, в общем неквалифицированная, любительская игра на гитаре, да песни, исполняемые столь же дилетантским, непоставленным голосом?

Стоило лишь подумать об этом, словно посмотрев на себя со стороны, как во мне опять шевельнулась сосущая тоска, поселившаяся в душе последнее время. Так, будто я в самом деле был сторонним наблюдателем и знал откуда-то, что и это не вечно, и что не всегда я буду играть и петь, и растворяться своими песнями в слушателях… Встряхнувшись, я отогнал эти глупые мысли: откуда и по какой причине могло явиться самое предчувствие конца? Ничего никогда не случится, и я*всегда*буду играть и петь, и меня всегда будут слушать и просить еще и еще, и это счастливое состояние, повторяясь регулярно, никогда меня не покинет…

Я взял гитару, встал и поклонился. Горло все еще сжимал комок.

- Ребята… - я замолчал и прокашлялся, не в силах владеть собой. - Ребята, милые… Куда же я от вас денусь? Как я буду жить без вас… Мои песни - только для вас. Вам без меня скучно, а мне без вас…

Я не договорил, боясь на словах впасть в дешевую патетику, которой не выносил. Никогда, никогда, никогда это не уйдет…

- Есть заказы! - прокричал Саша-К. - Репертуар стандартный, повторенный в самых любимых местах. "Домбайский вальс", "В ритме дождя", "Ледокол", "Конфетки" и все такое прочее. "Милую", конечно. И "Галицийские поля" - это уже для меня отдельно… Я взял несколько аккордов, разминая уставшие пальца и наслаждаясь внезапным и всегда словно в первый раз испытанным ощущением рождающейся музыки. Песни были давно известны, пальцы сами бегали по струнам, прижимая и отпуская их; я играл, как автомат. Точнее, во мне сейчас существовали два человека.

Один старательно прижимал лады, перебирал струны и клал на музыку слова - а второй слушал, смотрел и даже размышлял. Кругом собрались ребята и девчонки. Милые, родные, ставшие неотъемлемыми от меня за это время лица.

Славка был рядом со мной. Подпевал не всегда в тон, хотя громко и старательно…

Рядом с ним сидела Катя. Одной рукой крепко держалась за его руку, другой обмахивала его от дыма. И при этом слушала меня и подпевала тихо и точно, и оправа ее очков блестела красными стрелками огня.

Володя всегда слушал в одной позе. В жизни малоразговорчивый, у костра он за весь вечер не ронял ни слова. Обхватив колени руками и опустив седоватую голову, смотрел на огонь, похожий на большую и мудрую собаку или даже на волка…

Геныч тоже глядел в костер, и фикса его сентиментально сверкала из-под рыжих усов.

Навалившись на его плечо и по-бабьи подперев щеку, Тамара беззвучно шевелила губами, повторяя за мной слова. Костя-мореход устроился лучше всех. Вытянувшись на досках, положил голову на Викины ноги.

Она не обращала на него внимания - подпевала вполголоса, глядя только на меня.

А Костя, витая в блаженстве, одной рукой держал ее гладкие коленки, а второй - и как только смог дотянуться! - щупал сидящую рядом секретаршу Люду.

Лавров и Ольга сидели крепко обнявшись - отчаянно и как-то обреченно, точно Ромео и Джульетта, знающие, что впереди ждет их лишь чернота и смерть, и надо пользоваться моментом истины у вечернего огня, чтоб любить друг друга и вдыхать воздух жизни… И, замыкая круг, с другой стороны от меня пристроился Саша-К в своей обычной белой кепочке, сдвинутой на самый нос. Он смотрел с легкой полуулыбкой, и на лице его блуждало блаженное выражение. Он очень любил песни…

Я снова посмотрел на Катю. Она пела и в песне отдавалась мне - это было несомненно. Однако по тому, как нежно и твердо сжимала она Славкину руку, как озабоченно махала веткой, отгоняя комаров, я видел, что вся она всем своим сердцем принадлежит именно ему. Ему и больше никому. Я подумал об этом, не прерывая песни, и вдруг понял. что стал к ней совершенно безразличен. Куда-то ушло мое прежнее увлечение, пропала платоническая тяга к этой маленькой женщине, и она стала мне чужой. Ну не совсем чужой, конечно; она осталась для меня такой же родной, как и все остальные около костра. Но - не более. И, как ни странно, это открытие меня не огорчило. А лишь просветлило душу новым, удивившим и слегка напугавшим меня внезапным осознанием предела. Непонятного, необъяснимого, неизвестно чему положенного - но именно*предела*; именно это слово искрой пронеслось в моем сознании. Я продолжал петь уже не для одной Кати - для всех в равной степени.

Будучи изощренным исполнителем, я прекрасно мог определять свою цену в каждый момент. И отметил, что сегодня нахожусь в таком ударе, какого не испытывал давно. Даже в этом колхозе, даже в самые первые дни, когда я был слепо увлечен очкастой Катей и старался исключительно для нее. Сегодня я превзошел самого себя: пальцы мои рождали сложнейшие сольные проигрыши между куплетами, и голос мой звенел громко, чисто и сильно, как не звучал давно. Закрывая глаза и уносясь куда-то далеко отсюда, я вспоминал ночной разговор с Лавровым и осознавал, что, кажется, подобен ему. Что в самом деле, проводить годы за кульманом в НИИ - это ошибка моей судьбы. Нечто, происходящее помимо моей воли и вроде как не со мной. А настоящий я именно здесь и сейчас, и только в этом смысл моей жизни. Только в этом. Только…

Я летел над ребятами, над нашим костром, летел над темным лугом и обступившим его перелеском, над степью и далекими горами, над всей землей и над прохладной пустотой космоса… Летел в абсолютной свободе вселенского одиночества: нужный всем, но предоставленный лишь себе самому. Ледяное ощущение полнейшего, космического одиночества в этой ночи было столь сильным, что мне вдруг подумалось, совершенно абсурдно: умри я сию секунду - и никто этого даже не заметит…

Славка вдруг встал, подошел к Косте и шепнул что-то ему на ухо.

Мореход кивнул, и Славка скрылся в темноте у палаток. Я пел дальше. Очень любимую мною песню про товарища, которого призывал оставаться спокойным. Опять появился Славка, снова сел к костру, держа в руках магнитофон.

- Что, танцы пора устраивать? - спросил я, оборвав игру.

- Нет, что ты! Пой дальше! - замахал руками Славка. - Просто тут проводок отошел еще вчера, хочу исправить, пока не забыл. А то танцевать трудно будет…

- И вообще… - вдруг добавил Костя. - Ты здорово поешь сегодня.

Давай- ка все на бис.

- В самом деле, Женя, - сказала Катя, вдруг остро и прямо посмотрев на меня. - Так хорошо, как сегодня, ты еще ни разу не пел. И я запел дальше. И действительно стал повторять песни, которые уже исполнял. Потому что чувствовал: сегодня я их сделаю, как никогда прежде. Легкость в пальцах, как ни странно, лишь нарастала. И мне казалось, что я могу играть бесконечно. Славка отставил магнитофон и молча слушал меня.

Не помню, сколько времени уже было, когда я наконец почувствовал усталость, а голос вдруг охрип сразу и как следует. Я отложил гитару, отметив, что сегодня наконец порвалась и начала дребезжать тонкая оплетка третьей струны и завтра вечером ее надо будет обязательно заменить. У костра нависла звонкая тишина.

- Спасибо, Женя…- тихо проговорила Вика. - Это было классно…

- Я старался, - усмехнулся я. - Только было и почему так грустно? Ты словно прощаешься со мной. Сегодня пел, и завтра буду петь, и послезавтра. У нас еще много вечеров впереди… Просто я устал. И сегодня концерт завершен. А сейчас - дискотека!!! Я весело выкрикнул слова из известного анекдота, хотя мне почему-то в самом деле было очень грустно на душе. Начались танцы. Я сидел у костра, и душа моя витала далеко отсюда. Через некоторое время исчезли Лавров и Ольга - видимо, отправились куда-то заниматься любовью. Поднялся и ушел на ежевечернюю прогулку перед сном Саша-К. Три пары танцевали, три человека сидели у костра. Володя по-прежнему глядел на огонь. Вика вытянула напротив свои ноги, неимоверно красивые даже в толстых тренировочных штанах. Я смотрел на ребят, и мне не хотелось, чтоб кончался это вечер у костра, эта ночь, эта наша колхозная смена…Эта моя молодость.

Потом Вике надоело сидеть, и она пригласила Володю. Он коротко отказался. Вика взглянула на меня, потом поднялась и тоже исчезла в темноте. И странное дело, как только она ушла, мне вдруг стало невыразимо пусто на душе.

Я смотрел на Катю и Славку. Они обнимались крепче, чем требовал танец. Катя положила голову на его плечо, и он прижался к ней всем телом. Видя их, я ощущал, как меня покидают иллюзии. Женщина, которая платонически нравилась мне. И мой друг, которого она оторвала от меня…

Невозможно было это наблюдать, хотя несколько минут назад в холодной отрешенности я сам констатировал факт, что Катя мне абсолютно безразлична.

Я встал и отошел от костра.

И физически ощутил, как сгустилась, сжимая меня со всех сторон, плотная тьма. Костер горел совсем рядом, но красный свет его не мог пробить мрак.

Я прошел метров тридцать вслепую, натыкаясь на кочки, потом обернулся - огонь скрылся за палатками, лишь взлетающие искры сверкали в чернильной непроглядности неба. Но еще слышалось глухое погромыхивание музыки. И было понятно, что хоть стою я среди кромешной тьмы, но все-таки в нескольких шагах горит костер, где танцуют мои друзья. И значит, я не один. Не один… Внезапно совсем рядом, буквально под ногами раздался стон - тихий, томительный, зовущий в себя… Кто-то занимался любовью прямо посреди луга, отойдя за столовую. Я отвернул в сторону и пошел прямо к болоту. Тьма смежалась за спиной, словно вода. Вот уже и музыка угасла, и даже искр стали не видны. И я остался один на один с ночью, черным лесом на краю луга и черной тишиной. Но нет… Не было никакой тишины. Временами что-то шуршало в траве. Проползала змея, или просто распрямлялась трава, примятая днем? Да и темнота стала не такой слепой. На западе горизонт казался едва прозрачным, на его фоне отчетливо рисовался край леса. Я поднял голову: в невыразимо высоком небе лениво мерцали звезды. Через черный купол наискосок тянулась какая-то светлая полоса. То ли непомерно длинное облако, то ли дым от заводской трубы… Да господь с тобой, - остановил я сам себя. - Какие трубы в такой глуши?! Это же Млечный путь! Беловатая лента мелких и слабых, головокружительно далеких звезд. В городе он не виден никогда, потому что экранируется отсветами огней. А здесь он висел надо мной, потерянным среди черного луга.

…Я бы новую жизнь своровал бы, как вор - я бы летчиком стал, это знаю я точно… И команду такую - "винты на упор!" - отдавал бы, как бог, Домодедовской ночью…

К чему вспомнилась эта песня?! Ах да - там же дальше про звезды… Под моею рукой чей-то город лежит, и крепчает мороз, и долдонят капели. И постели метелей, и звезд миражи озаряли б мой путь синеглазым апрелем…

Звезд миражи… Какие старые, добрые слова. Впрочем, там еще про новую жизнь - а это к чему мне?…

Я пошел дальше. Дальше, еще дальше, совсем далеко. И вдруг уперся в болото. Оно лежало низко, прямо под ногами, страшно черное даже ночью, и от него веяло нехорошей силой. Я остановился у самого края, ощутив вкрадчивую мягкость трясины. В темноте фосфорически белели смутные султаны лабазника. Ночью он пах еще острее: тяжелый, тревожный аромат плыл волной, кружа голову и маня к себе - в черноту и неизведанность ночного болота. Все спало кругом, кроме него. Оно жило своей особенной жизнью. Из глубины, из-за чахлых, невидимых в ночи перекрученных деревьев доносились зловещие звуки. Шелест осоки, гулкое постукивание веток друг о друга, вздохи и всхлипывания, что-то булькало, что-то очень тоненько позванивало, что-то шуршало… Я ощутил как по спине ползут мурашки. Меня охватил страх. Неожиданный, первобытный страх - заложенный природой генетический ужас человеческого существа перед мраком ночи, перед неподвластной ему стихией. Словно все силы неведомого зла собрались в этот час посреди черного болота - именно там, откуда, призывно белея, манили своим дурманом пушистые цветы лабазника… Что за чушь лезет в голову? Силы зла, дикие страхи… Я усмехнулся, попытался засмеяться вслух, как положено человеку двадцатого века - голос звучал хрипло и по-чужому. Что-то прошуршало в траве и громко плюхнулось в невидимую воду. Я вздрогнул. Хватит, пожалуй, испытывать нервы - пора отсюда уходить. Я двинулся обратно, стараясь все-таки не оборачиваться к болоту спиной. Оно дышало прерывисто и тяжко, словно обещало что-то невыразимое в глубине своей черной трясины… Я поднял глаза к небу. Млечный путь висел ясно и спокойно. Но он был далеко, а болото близко. И звезды не могли спасти меня от ночного ужаса и одиночества, слабого света их не хватало даже на то, чтоб осветить траву под ногами.

Мне стало тоскливо и еще более одиноко. И почему-то опять зашевелилось в душе предчувствие какой-то близкой беды. Да нет, наверное, это просто задурманил голову приторный аромат лабазника… Я поспешил к лагерю. Назад, к костру и ребятам. Назад. Только назад ли? Может, в сторону? Нет, все-таки назад. Я двигался прямо, насколько это представлялось возможным в сплошном мраке. Сюда я добрался быстро. Значит лагерь остался недалеко. Следовательно, путь назад тоже должен быть недлинным… Но я шел уже несколько минут, но огонь не появлялся. Я вернулся к болоту, принял слегка в сторону и опять пошел вперед.

Лагеря на прежнем месте не было.

И я понял, что заблудился. На лугу, который днем просматривается из конца в конец! Что за черт?! Мне стало смешно. Колдовство болота? Болота… При одном воспоминании о его черной хляби, затаившейся где-то за спиной, - а может и не за спиной вовсе, а как раз впереди, куда я держал путь…- мне опять стало неуютно. Да нет, конечно. Это не страшно, а просто смешно - заблудиться в радиусе трехсот метров. Я огляделся. Кругом лежала все та же непроглядная тьма, с проступающими кое-где еще более темными силуэтами одиноких деревьев. Местность казалась незнакомой. Что за бред… Теперь я уже не мог понять, где лежит чертово болото, в какую сторону надо шагать, чтобы снова не упереться в трясину. И я даже не помнил, как именно висел надо мной Млечный путь по дороге сюда, чтоб сориентироваться по звездной арке… Я не знаю, сколько и куда я шел - как вдруг впереди задрожал желтый огонек. Это горел фонарь паромщика на том берегу. Но почему он светил по левую руку, хотя должен быть по правую? Я понял, что в темноте сильно уклонился в сторону И теперь пошел прямо на ясный огонь. Впереди поднялась темная насыпь. Я поднялся, ступил на дорогу. Кремнистый путь блестел передо мной - как удивительно точно отмечалось в одном из моих любимых романсов… Дорога, река, огонь паромщика… Слева далеко впереди, в темной чаше луга, лежал лагерь. Я вгляделся, пытаясь рассмотреть хоть слабый отблеск костра.

Луг лежал в низине, абсолютно черный и неживой, невозможно было различить даже границы перелеска. А низко над горизонтом, появившись непонятно откуда, висела луна. Огромная и почти красная, какую не увидишь высоко на небе. Света от нее не было, тревожно маячащий диск лишь напоминал о движении ночного времени. Но теперь я знал, что надо пройти до переката - я не сомневался, что среди ночи нельзя пропустить его шум. Потом спуститься вниз, двигаться по возможности прямо, и тогда я уж точно наткнусь на пропавший лагерь.

Я шел медленно и осторожно: ночью дорога была более неровной, чем днем. Я то и дело спотыкался, рискуя упасть и разбить руки. Луна поднималась быстро. Когда справа раздалось наконец ворчливое бормотание переката, она висела уже высоко в прозрачно черном небе. И была уже не такая большая и совсем не красная. Круглая, белая, нагая и бесстыдная, она висела, маня развратной наготой, бросая легкий призрачный свет на равнину. Вдалеке уже, кажется, угадывалось нагромождение смутных теней лагеря. Едва не сломав шею, я спустился на луг и пошел прямо, пытаясь ориентироваться по луне. До лагеря оставалось не более двухсот метров, но я так и ничего и не увидел, пока с маху не налетел на кучу дров возле кухни. Костер совсем прогорел, поэтому его не было видно.

Над ним висела тишина.

Призрачными и ненастоящими казались холодные доски вокруг большой кучи золы, по которой перебегали редкие красные протуберанцы. Пустой лагерь навеял на меня жутковатое ощущение - будто и в самом деле, пока я блуждал вокруг болота, все куда-то исчезли, оставив лишь внешнюю оболочку брошенного лагеря…

Нет, из одной из палаток какой-то шорох и скрип. Лагерь был жив, его опустошили невнятные ночные страхи…

Вздохнув, я прошел на кухню, нашел молочную флягу, зачерпнул молока себе в кружку. Прошел в столовую и сел в дальний конец навеса. На угол, откуда была видна луна и слегка серебристый луг. Не знаю, почему я не шел спать. Голова была пуста и легка. Не хотелось ни спать, ни чего бы то ни было еще. Было тепло, как днем - и, возможно, еще теплее. Казалось, можно было сидеть тут до утра. Облокотившись о неровный стол, медленно прихлебывая молоко из алюминиевой кружки и отмечая неспешное движение ночного светилая…

Я, наверное, все-таки задремал. Потому что вздрогнул, услышав голоса. которые, как показалось, звучали прямо над моим ухом. Очнувшись, я понял, что разговаривают снаружи, просто в пустой тишине каждый звук казался осязаемо близким. Говорили двое. Я сразу узнал Тамару и Геныча. И догадался, с какой целью они тут бродят среди ночи.

- Ну что, прямо здесь, что ли? - с усмешкой спросила Тамара.

- А что? Все спят. Никто не увидит… И здесь удобно…

Я услышал, как они, спотыкаясь, задевая пустые ведра, вошли в кухню.

Скрипнул разделочный стол, потом что-то зазвенело на плите.

- Да нет, не так…- пробормотала Тамара. - Мне здесь сесть некуда… Всю задницу обдеру… Ни пса же не видно…

- Пошли в столовую, - предложил Геныч. - Там стол широкий.

Я напрягся в ожидании, размышляя, что делать: оставалось лишь быстро перескочить через забор, когда они будут сюда заходить. Хотя в принципе я мог находиться где угодно, мое присутствие оставалось их проблемой, но все-таки мне не хотелось сталкиваться с ними нос к носу.

- Да нет, там совсем тесно, - возразила Тамара. - Давай уж лучше здесь… Сейчас я устроюсь покрепче…А ты просто в меня сзади войди…

- Это можно, - засмеялся Геныч. - И даже очень здорово…

Раздалась возня, вздохи и совсем неразличимые шепоты. Я знал, что сейчас будет происходить; мне было противно слушать,-и в то же время я не мог этого не делать. Про порнографические фильмы я лишь слышал, и при чьем-то половом акте никогда не присутствовал. И сейчас меня захлестнуло совершенно непотребное любопытство, с которым я не мог справиться…

А на кухне дело шло полным ходом. Реплики перемежались протяжными всхлипами поцелуев.

- Вот так… Так мне удобно…- бормотала Тамара, и я слышал, как она возится, что-то откуда-то сдвигая. - Теперь давай… Где он у тебя там… А…

- Сейчас… Сейчас загоню…

- Ну давай, только не промахнись…

- Попал, кажется…

- Попал да не туда, чтоб тебя! - вскрикнула Тамара. - Ты что - не видишь, куда суешь?!

- А ты - видишь что-нибудь! Что-то никак не могу ее найти…

- Ладно, разведи у меня там руками, я сейчас сама вставлю… Вот…

Нашла…

- Да… Сейчас…

- Да стой, волосы же попали! Подожди, сейчас выправлю… Вот теперь хорошо… Пошел, кажется… Аа…

- Ох…- застонал Геныч. - Попал и пошел…

- Аах… Как приятно, - промурлыкала Тамара каким-то изменившимся, не похожим на нее голосом. - Глубже, поглубже давай…

- Да некуда глубже…Я уже уперся…

- Задницу! - раздраженно вскрикнула она. - Задницу мою раздвинь на две половинки подальше и толкай еще! Глубже, по самое не хочу! Ничего не видя, но все слыша и представляя, я чувствовал, как у меня кружится голова. Я зажал уши, но все равно издали доносились их прерывистые голоса.

- Можешь ведь, когда хочешь…

- Классно… Так мокро у тебя там…

- Ох… Давай, не спеши, не дергайся. Поглубже вводи… И помедленнее…

- Сейчас тебя надену так… Что у тебя изо рта высунется…

- Оох…

Как назло, проем, служивший калиткой, находился далеко от меня, причем у самой кухни. И теперь, когда они устроились, перестали топтаться и греметь, проскользнуть незамеченным не представлялось возможности. И получилось бы, что я, как последний извращенец, специально затаился в столовой послушать их половой акт. Поэтому осталось одно: сидеть тихо, слившись с темнотой, и надеяться, что рано или поздно они уйдут.

Но они, похоже, не торопились. Довольно долго я слышал лишь вздохи, влажные ритмичные шлепки от соприкосновения голых тел да натужное сопение Геныча.

- Ген… Ген… - снова подала голос Тамара. - Возьми меня

*там*… Губки мне сожми посильнее…

Геныч пыхтел, не говоря ни слова.

- Нет, за грудь меня возьми… Да не одну, а за обе - у тебя же две руки, е-мое!!!! За обе сразу… Двумя руками и сожми покрепче…

- Т…так, что ли? - прохрипел Геныч.

- Так, так… Еще крепче…Соски, соски захвати и сдави посильнее… Тебя что, блин, всему учить надо?!

Некоторое время продолжались только постанывания.

- Нет, возьми обе одной рукой… Возь…ми… Сможешь… Соски в кулак и дави… Дави… Сильнее… А вторую туда…туда… сожми мне губки опять… Натяни на себя потуже…

- Так, что ли?

- Так… Оооооаааййааа…- внезапно дико и хрипло, совершенно по- звериному простонала Тамара и тут же оборвала себя: - Вот блин, сейчас весь лагерь перебудим… Ты титьки-то мои не забыл?

- Да неудобно мне так, - проворчал Геныч.

- Ладно, отпусти их, пусть болтаются… Возьми знаешь как… Возьми меня за поясницу и двигай по себе… туда-сюда… Сам стой, не шевелись, только меня двигай, понял? Бери меня и дрочи, как хочешь!

- Подрочу, а что… Ох, какой кайф… Слушай, а ты тяжелая!

- А я сама себе там сожму… Ааай…

- Оох…- неожиданно вскрикнул Геныч.

- Это я тебя пожала немного. Приятно?

- О…чень… Давай еще, жми крепче…

- Вот, вот так… Всего тебя сейчас вовнутрь себе затолкаю… А ты знаешь что? Ты мне задницу сдвинь. Чтоб внутри все сжалось и плотнее стало… Вот так…

Я не хотел, но жадно ловил их выкрики, удивляясь, что, оказывается. вот так можно заниматься сексом… Мы-то с Инной хоть и любили это дело, но проводили половой акт абсолютно молча. Как будто занимались чем-то неприличным и, возможно, даже запретным, и боялись привлечь чье-то было внимание - хотя жили вдвоем и никто не мог нас услышать.

- Том… Я когда кончать буду, выдерну… Ты в рот возьми!…

- Возь…му, если успею… Я ведь те…бя знаю… Только ты не кончай, подожди еще чуть-чуть…

- Скоро буду…

- Подожди… Не останавливайся и не вынимай… Оох…- стонала Тамара. - Геночка, миленький, потерпи еще немножко…

- Н…не могу уже!…

- Ну еще немножко… Я сейчас, сейчас, сей…час кончу. Мне… немножко оста…лось…

Выкрикивая эти слова, Тамара задыхалась, точно бежала в гору.

Скрип стал чаще и сильнее.

- Н-не могуу!!!- вдруг заревел Геныч. - Все… Аааааа!… В рот…

Скорей…бе…ри…

Что- то обрушилось с грохотом.

- Да где он у тебя, где… Ах, блин, вот… Все не успела…

Тьфу, уже полилось… Ладно, сливай сюда…

- Ааа… Ооох…Иии… Ааааа…- стонал он все тише и прерывистей.

- Давай, давай… Эй, стой, что ты делаешь! - вдруг закричала Тамара своим обычным сварливым голосом. - Куда ты размазываешь! Ты что - хочешь, чтоб внутрь попало?! Хочешь, чтоб я от тебя залетела, да?

- Хорошо…- расслаблено выдохнул Геныч. - Классно с тобой…

- "Хорошо", - с внезапным раздражением передразнила она. - Тебе-то хорошо, собачья рожа! Вынул и спустил! А мне весь кайф сломал! Неужто трудно было еще полминуты продержаться?!

- Трудно…- виновато ответил он. - думаешь, я не держался… Как ты меня взяла, да стала сжимать - я тут же едва и не кончил. Я и так старался…

- Генка ты, Генка, козел усатый, - вздохнула Тамара, приходя, очевидно, в себя. -Что ж ты, дурак хренов, всего десять резинок с собой взял? Ты что - в пионерский лагерь за веточками ехал, или как взрослый человек в колхоз?!

Геныч молчал.

- Ну ладно, - смягчилась она. - Ну-ка, дай… Ого, так ты все-таки кончил, или нет?! Он же у тебя и не опал вовсе! Ты, похоже, еще на многое способен. Иди вымой свое хозяйство, как следует. Попробуем еще раз повторить… Может, успею кончить вперед тебя. Иди - мойся на речку. Как следует мой - с мылом и не один раз! Понял?

- А ты?

- А я сейчас за тобой пойду. Вот только воды попью…

Что- то опять загремело и захрустело. В столовую белой тенью скользнула Тамара, принялась шарить над окошком, отыскивая свою кружку на гвозде. В одной лишь накинутой на плечи куртке, болтающая у пояса отвисшими, как пустые мешки, грудями с отвратительными, словно гниль, бесформенными черными сосков, она тяжело дышала и до меня доносился горячий запах самки, только что принимавшей самца. Останется ли к концу этой смены хоть одна девица, которую я не наблюдал в натуральном состоянии? -подумал я. Меня передернуло от отвращения при виде совокупившейся женщины - и одновременно пронзило жгучее желание овладеть ею самому. Войти в нее яростно и наслаждаться ощущением недавнего присутствия другого мужчины… Напившись, Тамара вышла. Жуткие белые ее ягодицы медленно растворились в темноте Я сидел ошеломленный. Оглушительное желание сейчас же, немедленно овладеть женщиной - причем все равно какой! - казалось, схватило изнутри все мои внутренности и жестоко скрутило в том месте, которое принято скрывать от посторонних. Меня бил озноб и волнами плыл жар. Я хотел Тамару, я хотел кого угодно, я*хотел* и ничего не мог с этим поделать…

Никогда прежде я не испытывал такого наваждения, как этой ночью. Или, может быть, я слишком долго не занимался сексом? Успокаиваясь, я попытался подсчитать время… Выходило, что Инна уехала в экспедицию почти за месяц до моего колхоза, а перед этим мы тоже не помню когда играли в постели: за последний год научная работа и мысли о будущем настолько завладели моей женой, что она охладела практически ко всему остальному…

Тамара смутно стояла перед глазами. И еще я вспомнил кого-то, тихо совокуплявшегося прямо на лугу. Утреннюю Ольгу, спящую умиротворенно со звездами на груди… И ощутил острейшую, никогда прежде не испытанную в жизни тоску.

Я знал, что у меня ничего этого не будет. Ничего - ни быстрого и дикого полового акта на природе посреди уснувшего лагеря, ни мимолетного контакта со случайной понравившейся женщиной, ни даже звезд, нарисованных в порыве страсти губной помадой на первом попавшемся месте… тьфу черт, да что мне эти звезды-то дались! Поднявшись и пройдя к кухне, я зачерпнул воды и стал медленно пить, пытаясь успокоиться.

Чушь это все. Чушь: я женатый человек, у меня нормальная семья, и мне не нужно никаких развлечений на стороне…И не я ли уверенно рассказывал обо этом Кате еще пару дней назад?! Да - я мог рассказывать об этом по дороге с фермы. Разводить отвлеченную философию на мелкой воде. Но сейчас только что видел настоящую женщину, горячую после занятий любовью, превратившуюся в один огромный орган чувств и снова ждущую самца - любого, хоть меня самого… И теория рухнула и рассыпалась…

Я вздохнул. И все-таки обидно, чертовски обидно… Мне исполнилось только двадцать четыре года, но я был устроен так, что сам отсек себе возможные удовольствия в жизни. И по сути дела, не имел ничего скучной семейной жизни, которая практически сошла на нет. Ведь разве нормально, что каждым летом Инна пропадает в своих бесконечных экспедициях? Именно летом, когда ожившая природа требует физических удовольствий… Получилось так, что я сознательно выбрал себе жизнь, практически лишенную естественных радостей. И, возможно, выбор не был верным - если впервые увиденная человеческая самка, вызвала во мне такую бурю желаний… Которых не должно быть у нормального, адекватного человека… Новая жизнь… Надо же.

Но моя жизнь уже твердо определена. И в ней ничего нельзя изменить…

Почему я вдруг подумал об этом сейчас? Бесстыдная ли Тамара тому причиной? Или вчерашний ночной разговор с Лавровым? Пусть не о женщинах, но все равно о смысле жизни, об ошибках и невозможности их исправить.

Даже если так, даже если так - что я могу сделать, чтобы изменить свою жизнь? Хоть в малом, хоть в большом все определено и рассчитано на много лет вперед. Я буду работать в НИИ, ни шатко ни валко, поднимаясь постепенно от простого инженера до начальника группы, сектора, отдела… Я не лучше других, но и не хуже, и у меня это получится. Одновременно Инна станет защищать свои диссертации, достигать научных степеней. Мы будем жить в своей квартире, довольные своей неторопливой и насыщенной неторопливыми событиями жизни. Серьезной и продуманной. Но я не буду никогда счастлив так, как бываю в минуты подобные сегодняшнему вечеру, когда моя душа парит со звуками, рожденными моими пальцами… И нет из этого выхода, и так будет всегда.

Странно - начав размышлять о женщинах, я вдруг пришел опять к своей гитаре и своей жизни вообще…

Но стоит ли что-то в ней менять? Не приведут ли перемены только к худшему? То, что у сейчас есть, более-менее налажено. Если бы я решил что-то изменить, то разрушить все можно быстро, а создать новое? Хотя нет, моя жизнь настолько прочна, что с ней ничего не может произойти. Даже ели я того захочу сам. Даже… Я не успел додумать эти тягостные мысли.

Снаружи послышались шаги, шорох травы и хруст веток. Эти возвращаются сюда…- подумал я и стремительно вышел из столовой. Еще одного испытания чужим сексом мне было уже не выдержать. Но едва увидев медленно двигающийся силуэт, понял, что испугался зря.

- Это ты… - тихо констатировал я.

- А это - ты?

- Как видишь…

Наш диалог был столь смешон своей полной бессодержательностью, что мы с Викой рассмеялись. Что-то невнятное мелькало между нами, если мы могли узнать друг друга по необъяснимым признакам в кромешной тьме. И вообще, увидев ее голой - не подсмотрев тайком, а вполне открыто видя и даже общаясь - я уже не мог относиться к ней, как прежде. Что-то опасное, тайное и томительное стало отзываться в моей душе рядом с этой женщиной.

- Классно, - засмеялась она. - Похоже мы с тобой в последние ночи только и делаем, что ловим друг друга в столовой…

- Да уж, - засмеялся и я.

- Ночь любви, - сказала Вика, кивнув в строну реки, где недавно исчез белый силуэт Тамары. - Видел?

- Слышал, - вздохнул я. -Я тут сидел и задремал, когда они явились, и мне было уже уйти…

- И ты получил удовольствие? - спросила Вика. - То есть нет, прошу прощения! Святым*такие* удовольствия противопоказаны.

- Нет, почему же… Полезно было кое-что новое для себя узнать…

А ты почему бродишь? - спросил я, желая переменить тему.

- По тому же самому, - ответила Вика. - Из-за этой дуры, целки- невредимки.

- Кого-кого? - не понял я.

- Да Людки, кого же еще…

- А чем она тебе помешала?

- Костя ей ноги раздвинул наконец. В нашей палатке, ясное дело. А она, как ни странно, девушкой оказалась…Впрочем, именно такие обычно и бывают старыми девами. Ну, в общем, не может этим заниматься при посторонних.

- А что… Не девушка может?

- Женя, Женя…- Вика укоризненно покачала сверкнувшими под луной волосами. - Откуда ты свалился? Ты что - никогда к девушкам в общежитие не ходил, что ли?

- Честно?… Не ходил… Так уж получилось. Таков уж я уродился.

Святые иными не бывают…

- Ох, Женька…- она на секунду прижалась к моему плечу. - Какой ты… Просто чудо, что такие есть. Когда глядишь на тебя, начинаешь верить, что мир станет немного лучше…

- Да уж… А сегодня в самом деле, похоже все взбесились, -сказал я, вспомнив неизвестную парочку, на которую я наткнулся среди луга.

- Луна, что ли на них так действует?

Вика тихо засмеялась, ничего не ответив.

- А ты, кстати, что время зря теряешь? - я решил, что мне пора идти в атаку. - Почему одна в такую ночь? Неужели от всех отбилась?

- И не говори… Выбирателей было хоть отбавляй… Один шофер чего стоит! И Костя мореход, прежде чем с Людки ее неподражаемые трусы снял, целый час пытался со мной это сделать…

- Костя неплохой мужик, - зачем-то возразил я, вспомнив, как по моей просьбе он отстал от Кати. - У него…

- Все мозги в пипиське остались, - завершила вместо меня Вика.

- А разве это плохо? - усмехнулся я. - Неужели лучше быть, как ты говоришь, "святым" вроде меня?

- Иногда лучше, - вздохнула она. - От человека ведь все зависит… А эти…Не нужны они мне все, на хрен. Надоели. Я молчал, чувствуя снова вернувшееся желание. Я хотел Вику -прямо сейчас, такую, как есть. И в памяти моей, обжигая и дурманя, шевелилось воспоминание о ней… Я сидел, вцепившись в край скамейки, не давая себе встать и сделать лишний шаг.

- Слушай! - Вика засмеялась, переходя на свой обычный шутливый тон.

- Мы с тобой так похожи друг на друга. Я кошка, которая гуляет сама по себе. А ты -кот, который вообще ни с кем не гуляет! Смех ее зазвенел серебристо под серебряным лунным светом, одновременно завораживая и отрезвляя.

- А вообще, Женя, - заговорила она серьезно, и я снова восхитился ее способностью молниеносно менять тон разговора. - Спасибо тебе большое…

- За что? - искренне изумился я.

- За твое отношение ко мне, которого я вовсе не заслуживаю.

- За какое отношение? По-моему, ничего особенного!

- Ну конечно! Ты же каждую девицу бежишь вызволять, вооружившись топором против пятерых деревенских жлобов!

- Каким топором?! - мне было одновременно приятно и неловко. - Тебе показалось все!

- Да уж, конечно, показалось, - передразнила меня Вика. - В общем - спасибо тебе. За все. Что было. И что будет… Она замолчала, сидя рядом со мной на дощатой скамейке. В сущности, я видел только ее смутный силуэт, лишь в глазах чуть отражался свет почти незаметных звезд. Да по рыжим волосам иногда перебегали лунные блики. Но я ловил ее запах - чистый, свежий запах желанной мною женщины… Да. желанной: кто-то другой, вдруг проснувшийся во мне, хотел ее. Хотел неимоверно и уже не абстрактно, а именно ее - рыжеволосую Вику,*мою* Вику, почти отдавшуюся мне на солнечном лугу… Протянув в темноту руку, я нашел ее бедро и сжал чуть выше колена. Вика вздрогнула, и дрожь ее передалась мне; нога ее была одновременно тугой и мягкой, очень теплой даже сквозь толстые брюки и страшно манящей к себе…

- Вика…- осторожно позвал я, решаясь и не будучи в силах решиться.

- Что?…- тихо переспросила она.

- Знаешь… Я… Ты… Ну, в общем…

Вика молчала, ожидая от меня слов или действий.

- Мне кажется, ты…

- Знаешь, Женя, - вдруг совершенно серьезно перебила она. -

Сейчас не время… Уже поздно. Давай… давай все завтра, хорошо? Завтра…

- Завтра…- эхом отозвался я. - Лишь бы было навсегда двадцать первое июня, лишь бы следующий день никогда бы не настал…

- Ты о чем это? - не поняла она.

- Да так… Песню вспомнил. Есть такая, только я ее редко пою…

- Завтра и споешь, - усмехнулась Вика.

- Да, конечно… Завтра. Все будет завтра, - ответил я.

Мой внезапный порыв куда-то делся, желание спало, и было уже стыдно за все, что минуту назад проносилось в моих мыслях. И я был рад, что Вика - кто бы мог подумать…- не приняла мои необоснованные притязания и отказалась быть со мной в эту ночь. Я в очередной раз поразился ее женской проницательности. Она словно поняла, что сейчас я хотел не конкретно ее - а распаленный подслушанным половым актом, забылся и возжелал любую попавшуюся женщину. Что она просто подвернулась мне сейчас, а наутро я бы сам обо всем горько жалел и раскаивался, и стыдился бы посмотреть ей в глаза… Или все-таки я хотел сейчас именно ее?

Разбираться было поздно. Вика уже встала со скамейки.

- Завтра… А сейчас… Наверное, Костя Людку уже оприходовал, и мне можно идти спать…

Тихонько засмеявшись, она исчезла в темноте. И я опять остался один. Наедине с собой в этой странной, дурманящей ночи. Откуда-то из-за палаток, доносилась возня, стоны и хрипы и шелест поцелуев. Ночь любви продолжалась. Я вздохнул и полез в палатку.

Откуда- то неподалеку неслись тихие, возбужденные, накаленные страстью голоса. Я не стал вслушиваться, кто там и с кем. Мне было все равно. Главное, что там был не я и не мог быть в принципе…Впрочем, особо сильно я в этом и не нуждался -по крайней мере, всю жизнь я убеждал себя так, и что изменилось именно сейчас? Я залез в спальник с головой и закрыл глаза, призывая сон. Кто-то где-то целовался, раздвигал кому-то ноги, кто-то разрисовывал звездами голую грудь… Мне ни до чего этого не было дела. Потому что я был отдельно от всего. Я был один. Опять один - среди этой ночи. И, возможно, на всей земле… Завтра - точнее сегодня - предстояла утренняя смена. И неважно, милый друг, все, что было накануне - все, что нам преподнесет глубина и высота…Следующий день настал уже давным давно. Спать оставалось не более трех часов…

*15*

Наутро трава была покрыта серой, словно пепел, росой. Лучи нехотя поднимавшегося солнца сверкали в ней россыпями настоящих бриллиантов. Как ни странно, после почти бессонной ночи во мне царила удивительная, незнакомая легкость. Я просто не чувствовал своего тела.

Я пробежал к реке, оставляя за собой широкий темный след на траве, поплескался в ледяной струе и мне стало еще легче. Хотелось петь, кричать, прыгать по мокрому лугу… Хотелось жить. Народ подтягивался к столу. У всех был выжатый вид. Вероятно, "ночь любви", действительно оказалась насыщенней предыдущих. На Тамару мне казалось неловко смотреть после всего, что я слышал и видел в этой вот самой столовой. Секретарша Люда вообще не вышла к завтраку. И на работу мы собрались вчетвером. Я почти с удовольствием съел подгорелую и несоленую Ольгину кашу, выпил жиденького чаю.

Грузовик тихо подъехал к столовой и остановился без звука, как в немом кино. Шофер из кабины не высовывался. Мы залезли в кузов и поехали на полевой стан.

Все сидели в разных углах, прислонившись к бортам. Катя и Славка обнимались уже без всякой утайки. Я отвернулся, чтобы их не видеть; зрелище Кати принадлежащей моему другу, несмотря на всю иррациональность, больно покалывало сердце. Может быть, я ощущал подсознательную зависть себя, полностью тут одинокого, к им - нашедшим друг друга? Или почему-то еще? Или что я в самом деле, как усмехался Костя, влюбился, сколь глупым ни казалось это явление? Во всяком случае, мне хотелось, не расплескав с утра, сохранить в себе светлое настроение, пришедшее с первыми лучами солнца. Я встал в полный рост и ухватился за кабину. Так ехать было достаточно опасно. Ветер свистел навстречу, обжигая и выбивая слезы, трепал волосы, пытался сорвать с меня расстегнутый китель. На ухабах пустой кузов подскакивал так, что, казалось, готов оторваться от рамы и вперед грузовика. Иногда я сам отрывался от кабины и летел в воздухе, лишь в самый последний момент успев снова за что-нибудь уцепиться. Душа уходила в пятки и взлетала куда-то высоко, меня переполняло чувство собственной молодости и собственных надежд, несмотря ни на что. И я, кажется, запел…

- И по тундре, по шир-рокой дороге,

Где мчится поезд "Вор-ркута-Ленигр-рад"!!!…

Ветер вырывал слова и уносил их далеко назад, к самому лагерю.

- Мы бежали с тобою от жестокой погони…

Боковым зрением я вдруг увидел развевающиеся волосы Вики.

- Нас с тобой не застигнет пистолет-автомат!…

Балансируя на прыгающем дощатом дне кузова, она подошла ко мне сзади и, не удержавшись, повалилась на меня. Я почувствовал прикосновение чего-то упругого к спине - я сразу понял, что это, и помимо воли, сладкое ожидание чего-то еще вздрогнуло и разлилось по моему телу… Пытаясь не упасть, она обхватила меня - совершенно неожиданно, не понимая себя, я поймал ее руку и удержал в своей. Она обняла меня второй рукой, и я вдруг ощутил ее тонкие сильные пальцы под рубашкой прямо на своей груди…

Желание, давно уже шевелившееся во мне, едва она оказывалась рядом, рванулось и отвердело в один момент, и я чувствовал его силу всякий раз, когда подлетал вместе с кузовом и ударялся самым неподходящим местом о край переднего борта. Мне было больно и почему-то смешно одновременно. Вика прильнула ко мне уже изо всех сил, и теперь мы летели по воздуху уже вместе… И я вдруг понял, что это - конец. Конец прежнему и разумному Евгению Воронцову. Что завтра наступило. Что сопротивление самому себе бесполезно - и нынешней ночью она станет моей… И плевать я хотел на свою порядочность, на самого себя и собой же выставленные барьеры.

Мне было так хорошо, как никогда.

*-*

Не знаю, что чувствовали другие, но мне казалось, мы вгрызлись в работу, как умирающие от жажды в спелый арбузный ломоть. АВМ гремел, мука сыпалась густым потоком, мы еле успевали таскать мешки. Травы навезли много, завалив ею всю площадку - и по сложившейся привычке мы включили измельчитель, чтоб не кидать охапки далеко. Измельчитель то ревел натужно, перемалывая траву, то заливался свистом на холостых оборотах, выплюнув кашу и ожидая следующей порции. До обеда оставалось около часа, когда Славка прокричал, что отгрузил сотый мешок. Здорово, подумал я. Значит, за смену дадим штук двести тридцать. Без всякого Аркашки.

Перед самым обедом, когда я стоял у раздатчика и, отмахиваясь от слепней, держал надорванные края полупустого мешка под горловиной, около автобуса появилась Катя. Вероятно, девчонок повели полоть на ближайшее к нам поле, и она не смогла хоть на минутку не проведать своего ненаглядного.

Они с Володей стояли на загрузке. Измельчитель ревел, тугая струя травы била в воздух, зелеными брызгами разлетаясь по сторонам. Я заметил, что много просыпалось на землю: хобот машины был неправильно развернут и бил навесом поверх бункера. Следовало его поправить, но я не мог оторваться от своих мешков, а кричать сквозь грохот агрегата не имело смысла.

Катя дошла до автобуса и, увидев банку с искристой прозрачной водой, принялась пить. Я смотрел на нее и против воли, против своих установок и против здравого смысла ощущал, как все-таки дорога мне она; как люблю я ее маленькую легкую фигурку, и короткую стрижку, и даже очки, делавшие ее личико порой не в меру серьезным. Напившись она подняла банку над головой и помахала в воздухе, показывая ее Славке. Мне тоже хотелось пить; тяжелый рабочий пот струился по моей груди, а внутри все ссохлось от жары… Но Катя не замечала меня; она видела одного лишь его и спешила только к нему. Шла, улыбаясь, и в руках ее, словно сам по себе, плескался водяной солнечный зайчик, дразня меня…

Она проходила мимо меня, как вдруг за спиной, далеко за бункером, раздался адский грохот, сразу перекрывший и вой дробилки и скрежет барабана. Я обернулся - из хобота измельчителя вместо травяной каши летела длинная полоса искр…

…Доли секунды сделались часами. Я уже знал: что-то случилось, и сейчас -*в этот самый момент*- произойдет нечто еще более страшное, что оборвет и подломит всю жизнь, скомкает этот солнечный, не дошедший до середины, так радостно начавшийся день. Утренний ветер, мягко прижавшаяся ко мне Викина грудь и свежий запах ее волос - все было так недавно, но уже осталось далеко позади, отрубленное от меня этим ужасным железным скрежетом…Момент растянулся немыслимо, я видел происходящее со стороны, и подспудным, шестым или восьмым чутьем никогда не воевавшего солдата понял все. Вернее, осознал и восстановил иллюзию. Начался обстрел, и Катя неминуемо*и совершенно точно*попадет под него, и она слишком далеко от меня, чтоб вытолкнуть ее с линии огня…

Это все пронеслось во мне, никак не фиксируясь, а лишь отдавшись в мышцах командами вспыхнувшего подсознания. А я уже длинно летел в прыжке наперерез Кате, делая все возможное, но еще в воздухе чувствуя, что не успеваю… Констатируя бесполезность своей попытки, я успел вытянуть правую руку и заслонить ее лицо… В тот же миг - или долей секундой раньше? - что-то просвистело надо мной и грянулось где-то об землю, подняв облако пыли. Взрыва не последовало… Граната?! Схватив Катю в охапку, я бросился на землю, откатываясь вместе с нею в сторону - совершенно автоматически, никогда прежде не пробовав этого делать… И тут же, возвращая в реальность и одновременно подтверждая, что все*не сон,* взметнулся голос Славки. Еще какой-то железный гром и леденящий душу вопль:

- *Измельчитель выключиииии!!!…*

В промежуток между этими событиями что-то касательно ударило меня по руке. Падая, я видел боковым зрением, как отлетела в сторону банка и медленно, как показалось, развалилась на льдистые осколки, потом еще медленнее ударил вверх и неподвижно осыпался фонтан воды. А я лежал, всем потным, грязным телом навалившись на Катю и двумя руками закрывая ей голову… Как поступил бы на настоящей войне под настоящим обстрелом…

И вдруг все стихло. То есть, конечно, АВМ продолжал скрежетать. Но все-таки стало тихо, потому что больше не было ужасного грохота, и измельчитель свистел, останавливаясь, на холостых оборотах…

- Женя! Женя!!! Что там?! - послышался испуганный голос Славки.

Не сразу выходя из оцепенения, я приподнялся- сначала на локтях, высвобождая Катю.

Она лежала на земле. Вся сжавшись и крепко зажмурившись. И молчала.

- Катя…*Катюша, что с тобой*?! - холодея от ужаса, вскрикнул я.

Вскочил, схватил за плечи, без труда поднял ее легкое, вдруг обвисшее тело.

- Ой…- она открыла глаза. - Со мною ничего… Просто испугалась…

- Извини, что я тебя так грубо повалил, - сказал я, чувствуя внезапное, головокружительное облегчение оттого, что она жива и с нею ничего не случилось.

Подбежал Славка, бестолково мельтеша, причитая и размахивая руками. Я не обращал на него внимания - я смотрел на Катю, точно видел впервые.

- А что это… было? - спросила она, глядя на меня снизу вверх голубыми и совершенно беспомощными глазами.

- Не знаю еще. Но что-то было… А очки твои где?! Неужели я их разбил?!

Я нагнулся и увидел Катины очки, отлетевшие далеко в пыль. Обдул стекла, осторожно надел на нее.

- Катя!!!- вскрикнул Славка. - У тебя кровь!!!

- Ты ранена?! - я снова схватил ее за плечи.

- Я?… Вроде нет. А где?

- Вот, - теперь и я увидел кровь на ее виске. - Вот, тут…

Катя потрогала, посмотрела на свои пальцы, потом на меня - и вскрикнула, поднеся ладони к щекам:

- Аааа!… Женя!!!! Да у тебя вся рука в крови!!!

Я вспомнил об ударе и взглянул на свою правую руку. Поперек трех пальцев: указательного, среднего и безымянного - шел косой разрез, будто я не глядя рубанул по ладони тупым топором. Из рваной раны текла кровь; только сейчас, придя в себя после горячки, я услышал, как остро режет все мое существо внезапная боль.

- Чем это тебя так?!…- в ужасе спросил Славка.

- Не знаю…- хрипло пробормотал я, чувствуя, как начинает кружиться голова, а к горлу подступает тошнота.

Началась суета. Появился дядя Федя, что-то сдавленно бормотал лишенный присутствием Кати возможности кратко выражать свои мысли. А я стоял и смотрел отстраненно. Слава богу, все обошлось, ничего страшного не случилось. Мои пораненные пальцы - сущая ерунда; крови было не много, и боль казалась терпимой.

Я еще не мог пережить в себе промелькнувшие секунды. Откуда взялось совершенно нереальное ощущение обстрела, снарядов, линии огня?… Впрочем, однажды я бывал под пулями, хотя… Но все-таки - что же произошло?!…

- …Ножи, мать их так, и этак и через протак…-сдавленно ревел дядя Федя, что-то выискивая в пыли возле автобуса. - Треснули в барабане, чтоб им…

Он поднял тяжелый металлический обломок, облепленный травяной грязью, - который валялся примерно там, где Катя минуту назад пила воду из банки. Потом нашел такой же, чуть поменьше. И наконец подобрал третий, самый большой, килограмма на полтора - он валялся в нескольких метрах от нас. На нем не осталось пятен: кровь, наверное, выступила спустя секунду после удара - но я знал: это именно*тот самый* осколок… Я представил что прыгнул медленнее, не успел прикрыть Катино лицо… Меня передернуло и голова закружилась еще сильнее.

Мне все стало ясно: в измельчителе разлетелись ножи. Заточенные стальные бруски, что привинчены к бешено вращающемуся барабану… Катя стояла, молча глядя на мою порубленную руку.

- Этот ваш хитромудрый долбогреб в белой кепке, растак его и этак, - уже не стеснясь, матерился дядя Федя. - Вчера вилы туда захреначил. На них нож, зазубрился, потом треснул. И на холостом ходу кусок оторвался… Бить начало, следом другие пошли… Он подкинул на ладони кусок металла.

- Как бомбы жахнули, мать их… Убить запросто могло если б по голове кому попало…

- Вилы, фуилы!!! - злобно передразнил его подбежавший Володя. - Не перекладывай, дядя Федя с больной-то головы! При чем тут вилы! Всю вашу троегребаную технику давно пора по ресурсу списать к ешкиной матери. Это еще поразительно, что до сих пор ничего не произошло.

- Ладно, все целы, и то хорошо, - примирительно пробормотал дядя Федя.

Я молча показал ему свою руку. Кровь уже капала на землю. Дядя Федя беззвучно выругался. Славка судорожно сглотнул и в один миг сделался белым, как бумага. Володя скрипнул зубами.

- Надо йодом залить, чтоб заражения не было, - сказала Катя. - И поскорее. Где у вас тут аптечка? Дядя Федя непонимающе смотрел на нее.

- Аптечка где? - отрывисто переспросил Володя. - Бинты, и все такое?

- В столовой у Клавки было вроде что-то…- нерешительно ответил дядя Федя.

- Пошли! - Катя схватила меня за здоровую руку и потащила за собой.

Перед глазами дрожал туман. Рука саднила. И крови становилось больше; она горячими струйками стекала по пальцам и, казалось, я слышал стук падающих в песок капель. Я поднял ладонь повыше, надеясь остановить кровотечение. Изменив направление, она потекла вниз по запястью, под рукав рубашки, по локтю и ниже… Меня мутило все сильнее, точно я испугался вида собственной крови. Да что же за черт возьми, неужели я мог так раскваситься от несерьезной раны?! Я пытался успокоиться, но перед глазами все слоилось и качалось, а у ушах, вытесняя прочие звуки стоял медленный тягучий звон. Временами начинал меркнуть свет, как в кино перед началом сеанса - не зная ощущения, я догадался, что начинаю терять сознание и лишь усилием воли не давал погрузиться в беззвучную тьму, заставлял себя шагать по одуряюще горячей траве. Спотыкаясь и едва не падая, я шел за Катей, видел перед собой ее маленькую черноволосую головку, и не тронутую загаром шею, и вновь видел, что бы могло быть, если бы… Удушье отступало на миг, подавленное картиной несвершившейся реальности, но тут же возвращалось опять.

В столовой действительно белел на стенке ящик с красным крестом.

Но там не оказалось ничего, кроме аккуратно уложенных сине-розовых пачек "Беломора"

- А где медикаменты? - почти крича, спрашивала Катя. - Где бинты хотя бы? Не видите - человек ранен?!

- Медицина… Было все, было когда-то…- пожала плечами горластая тетя Клава. - Не помню, куда делось, наши-то ничем не пользуются, так все проходит. И ты чего орешь? Вон он какой здоровой у тебя! Три к носу - и до свадьбы заживет!

- А медпункт где у вас?! Или даже медпункта нет в вашем проклятом колхозе?!

- Почему нет? Все есть. Фершал есть. Не в этой, правда, деревне. А в дальней. Той, что за железкой. Вот у него вся медицина в порядке имеется.

- Имеются у него, как же… Вот что, - решительно сказала мне

Катя. -

Сейчас ты отправишься в лагерь. Найди мой рюкзак - у девчонок спроси - там мешочек полиэтиленовый в кармане. И йод, и бинты, и перекиси бутылка…

- Да у меня у самого все есть, - перебил я. - Только как я ребят вдвоем тут брошу?

- Ты что - сдурел?! Посмотри на свою руку! Ты же кровью истечешь!

Ее остановить надо! И обеззаразить!

Мне не надо было смотреть. Я сам чувствовал, как переполнив локтевой сгиб, кровь сползает ниже и затекает уже подмышку…

- Ну ладно…- согласился я.- Пожалуйста, сбегай к агрегату и скажи ребятам, что я не вернусь… А я в самом деле пойду в лагерь…

- Не пойдешь, а поедешь! Сейчас мы машину найдем!

Опять схватив, как маленького, Катя и поволокла меня к гаражу, где стояло несколько машин. Шофера, заранее съехавшиеся на обед, уже стояли в тени кузницы. Лениво болтали, курили, лузгали семечки.

- Товарищи! Довезите, пожалуйста, раненого до лагеря! - обратилась она к ним, глядя из-под косо сидящих, наверное поврежденных-таки падением очков.

Шофера смотрели, кто с удивлением, кто с любопытством, но никто ничего не сказал.

- До лагеря…- повторила она. - Это недалеко, возле парома.

- Сам дойдет, - ответил за всех один, здоровый парень в клетчатой рубахе, расстегнутой до пояса на безволосой, по-бабьи гладкой груди. - Чай, не в ногу ранен-то!

И вся компания беззлобно захохотала, найдя шутку очень удачной.

- Ну пожалуйста, довезите, - продолжала упрашивать Катя. - Рука ранена, не нога… Но ведь обработать скорее надо, а то заражение может начаться! Трава, земля…

- Хилые вы городские…- мужик постарше поморщился, старательно сплевывая прилипшую к нижней губе шелуху. - Ладно, после обеда довезу. По пути будет.

- Мы хилые?! Мы городские?! Которые на ваших раздолбанных агрегатах работаем?! - закричала Катя. - В то время, как вы в тенечке прохлаждаетесь!

- Наплевать на них, Катя, - тихо сказал я. - Сам дойду, я нормально себя чувствую…

- Человек кровью истекает! После обеда! Где ваше начальство! - Катя сжала кулачки, и в ее голосе прорывались слезы. - После обеда отвезут, слыхали такое! Гады вы тут! Гады все и сволочи! Слышите - сво-ло-чи! Бездельники проклятые! Как работать, всегда пожалуйста, а как ранило человека на вашей же технике - так и знать ничего не хотите?!

Шофера прекратили разговор и смотрели на нее с изумлением. Слезы катились градом по Катиному покрасневшему, запыленному лицу.

- Мерзавцы! Сволочи!… Живете за наш счет! Пьете тут…Всю совесть пропили! Небось и йод из аптечки тоже выпили! Алкаши проклятые!!! Негодяи!!! Знайте, я вам этого не оставлю так!!!

- Председатель…- вставил было кто-то из шоферов.

- Да имела я вашего председателя! Три раза так и этак и поперек гроба в белых тапках!!!

Катю била ужасная истерика. Она выкрикивала чудовищные слова, каких я даже не подозревал в ее употреблении.

- Знайте, я вам этого так не оставлю!! Я вам устрою… Я в газету напишу… И не в здешнюю паршивую газетенку!! В "Правду"! И вы еще пожалеете!!! Гады, гады, гады, сволочи фашистские… Она замолчала, икая от рыданий.

- Катя, Катюша…- я обнял ее за плечи, не ощущая своей боли и не понимая, что измазываю ее кровью. - Ну их на фиг. Пойдем… Пойдем отсюда…

Трясущаяся Катя повиновалась. В голове моей пульсировал жаркий звон, кровь щекотала тело, мир перед глазами двоился и троился. Трава стегала по ногам, становясь все выше- или это я, не в силах идти, склонялся к земле… Но я все-таки продвигался, таща за собой Катю. Точнее, опираясь на нее, но все-таки шел, сам не зная куда. Очнулся я лишь на АВМ. И вдруг успокоился: я вернулся к своим. Где я не один, где Славка защитит Катю, где можно спокойно… Из последних сил дойдя до автобуса, я лег на сиденье и закрыл глаза… Мне вдруг сделалось очень хорошо. Горячая кровь билась одновременно и в руке, и в голове, и во всем теле. Я оторвался от своей оболочки и поплыл куда-то над знойным маревом звенящей кузнечиками травы…

- …Женя!!!

Я с трудом и неохотой открыл глаза. Володя осторожно тряс мои плечи.

- Женя, вставай! Дядя Федя сходил за Степаном, он тебя в лагерь на телеге отвезет.

Не вполне соображая, что со мной делается и чего я больше хочу: спокойно лежать здесь на продавленном автобусном сиденье, или трястись на Степановой телеге в лагерь, где можно промыть и забинтовать рану - я встал на ватные ноги. Весь я стал ватным и бесформенным, и просто удивительно, как еще мог стоять без посторонней помощи…

Ни Кати, ни Славки поблизости не было. Володя принес несколько пустых мешков, застелил дно телеги, примостил нечто вроде изголовья, и бережно помог мне туда устроиться.

Мне стало неловко:

- Ну что ты со мной, как с тяжелораненым, ей-богу! Извини, у меня просто перед глазами все поплыло. Наверное, от шока. Или от солнечного удара. А так я вполне здоров. И мне стыдно оставлять вас тут…

- Ладно, ладно, - скупо улыбаясь, пробурчал Володя. - Пока я тут бригадир и распоряжаюсь. Езжай скорее в лагерь и обрабатывай свою руку.

- Еду, Володя, еду… И не волнуйся. Вечером буду здоров. А завтра на работу выйду как обычно!

Последние слова я прокричал уже на ходу.

Телега тряслась и подпрыгивала. Но я не чувствовал ни боли, ни неудобства. Мною охватило какое-то неестественное, лихорадочное возбуждение. Я три раза подробно рассказал сидящему спиной Степану мельчайшие подробности аварии, на что он всякий раз сочувственно кивал, хмыкал и коротко матерился.

Начав в четвертый, я вдруг ощутил страшную усталость и замолчал. И остаток пути лежал на спине, трясясь вместе с телегой, глядя в жаркое синее небо, где, показываясь то слева, то справа, то уходя куда-то из поля моего зрения, плавал пятнистый коршун с раздвоенным хвостом.

Сквозь грохот я слышал умиротворяющий звон кузнечиков. И еще - пульсирующую кровь. Чтоб она не вытекла вся до капли, я приподнял руку над собой, но долго не смог держать на весу. Тогда я опустил ее себе на грудь. И скоро ощутил, как кровь ползет по моему телу, медленно затекает под меня. Но тем не менее, ко мне возвращалось привычное равновесие.

Я вспоминал, как рыдала Катя, пытаясь найти попутную машину до лагеря - и с внезапной, объективной ясностью понимал, что истерика ее была рождена не страхом за меня, а лишь последействием шока. Что в сущности я сам безразличен ей настолько же, как Володя или даже вот этот Степан. Вот если бы ранен был Славка, она бы вцепилась в волосы кому-нибудь из шоферов и заставила немедленно ехать не то что в лагерь, а в районную больницу… Ну и что из того? Я не испытывал ни горечи, ни сожаления. Мне и это было все равно. Добрый Степан привез меня прямо в лагерь, помог выбраться из телеги у столовой и, сочувственно покивав, уехал.

Голова моя кружилась от долгой тряски на спине. Я огляделся. В лагере не виднелось души. Только надсадно звенели кузнечики, которых я почему-то не замечал до сегодняшнего дня. Нет, все-таки народ не вымер. В столовой я увидел Люду. Которая, почему-то стоя, что-то соскребала у с алюминиевой тарелки. Рядом на скамейке стояла кружка.

Увидев это, я почувствовал, как внутренности мои сжимаются от жажды. Ведь мне хотелось пить еще*до того*, как все случилось - и с тех пор я так и не добрался до воды…

- Люд, зачерпни мне воды, пожалуйста! - попросил ее я.

Она обратила ко мне бледное и, как мне показалось, заплаканное лицо, посмотрела сквозь меня отрешенно, словно сомнамбула, и снова принялась за кашу. Вероятно, не поняла моего вопроса, или все еще находилась под впечатлением того события, что ночью выгнало Вику из палатки.

Я молча зашел в столовую, здоровой рукой взял кружку и напился.

Потом принес из кухни ведро, отлил туда из фляги и вышел из-под навеса. Полив из кружки, смыл с раненой руки остатки травяной грязи и сгустки крови. И наконец, слегка содрогаясь, рассмотрел свою рану. Как ни странно, она оказалась не такой глубокой: кости остались невредимы и пальцы шевелились во всех суставах. Да и кровоточила в общем не слишком сильно - как и положено нормальной ране на руке. Просто я слишком долго ее не перевязывал, поэтому кровь успела затечь везде, куда можно и нельзя. И правая половина моей рубашки побурела и стала твердой, как панцирь.

Забыв Катины слова насчет перекиси в ее рюкзаке, я залез в свою палатку, достал йод. Корчась от боли, вылил почти всю бутылочку прямо на рану. Потом замотал бинтом. Когда я приехал сюда, кровь из пальцев уже лишь сочилась пузырьками. Сейчас, после того, как я помыл рану, быстро проступило свежее пятно. Я разорвал еще один пакет и намотал его поверх первого, сделав из руки огромную куклу. Осталось привести в порядок внешний вид. Я расстегнул рубашку. И тотчас услышал чей-то истошный вопль:

- Ааааа!!!!!!…

Я вскинул глаза. Передо мной стояла белая, как мел Люда. Уставившись расширенными от ужаса глазами и прижав руки к ушам, она пронзительно орала на одной ноте, и вдруг замолкла, точно отсоединили батарею - после чего упала в обморок. Я раньше видел такое лишь в фильмах и думал, что это искусственная режиссерская работа. Но сейчас все произошло именно, как в кино. Продолжая глядеть на меня в упор, не опуская рук от ушей и даже не закрывая рта, Люда вдруг обмякла всем телом, потом у нее медленно подогнулись колени и она, точно складываясь, не спеша опустилась на землю перед мной. И лишь в последнюю секунду глаза ее закрылись, как у дорогой куклы, а руки, потеряв жесткость, мягко отлетели в стороны. И вот она трупом лежала у моих ног, и я не знал, что делать: приводить в порядок в себя, или возиться с ней.

Я никогда не сталкивался с подобным и, честно говоря, изрядно испугался и даже забыл свою руку.

- А?!… Что?! Что такое? Что случилось?!…

На ходу натягивая зеленый лифчик от купальника и не сразу прикрывая лоскутами нужные места, из палатки выкарабкалась сонная Тамара.

- Ек-макарек…- всплеснула она руками. - Что с тобой, Женя?!

- Да вот, руку поранил немножко, - ответил я и виновато кивнул на бездыханное Людино тело. - А вот она увидела и…

- А ну ее на хрен, - спокойно отмахнулась Тамара. - Эта дура только и может, что реветь да в обмороки падать. И еще писькой своей через трусы размахивать…

Взяв у меня кружку, она зачерпнула из ведра и с размаху, широко и без всякого почтения плеснула Люде в лицо радужной струей. Та замычала, хлопнула глазами и сделала попытку перевернуться на бок.

- Оживет, - констатировала Тамара. - А вот с тобой что… Ты смотри- ка…Екарный бабай…

Она обошла меня кругом, тронула рубашку, покачала головой.

- Да, не зря Людка коньки откинула… Видуха у тебя как у жертвы кровавого воскресенья… Руку, говоришь, поранил? А почему рубашка вся в уделана?

- Руку, руку… А на рубашку натекло, пока сюда ехал, и вообще…

- Н-да… - Тамара осторожно, но твердо взяла мою перевязанную руку, осмотрела сверху и снизу. - Какое место?

Эта Тамара - серьезная, внимательно и явно понимающая толк в деле - не имело ничего общего с той срамной девкой, которую я видел на этом же месте минувшей ночью…

- Пальцы. Осколком… В общем, долго объяснять.

- Ну-ка пошевели…

Я повиновался. Боль пронзила меня, но кончики пальцев, торчащие из повязки, все-таки пошевелились.

- Ладно. Значит, не страшно, - вынесла заключение она. - А забинтовал хорошо? Обработал нормально? Перекисью помыл, йодом смазал? Может, развяжем, и я все тебе по новой сделаю?

- Хорошо забинтовал, не надо развязывать, - быстро ответил я, почувствовав, как вспотела спина от одной лишь мысли, что руку будут шевелить, мыть и завязывать обратно…- Все как надо сделал. Я же давно приехал…

Тем временем Люда пришла в себя и села на траве, подогнув ноги. Потом бросила на меня опасливый взгляд, вся передернулась, и, с трудом поднявшись, и куда-то ушла.

- Ну если перебинтовывать не надо, то давай тобой самим займемся.

Тебя обмыть надо… То есть, извини, - помыть; это покойников обмывают… А ты еще жив, слава богу, - Тамара улыбнулась своей грубой шутке. - И помирать тебе мы не дадим.

- Зачем меня мыть?

- Ну ты же под рубашкой тоже весь в крови… Давай раздевайся быстро.

- Как это раздевайся? - не понял я. - Совсем, что ли? Зачем?

- Можешь совсем, если хочешь, - усмехнулась она. - Вряд ли я увижу что-то новое… Давай рубашку снимай…

Точными, но аккуратными движениями она помогла стащить рубашку с раненой руки и присвистнула, оглядев меня:

- Е-мое… Вот это да… Ну, Женя… Я бы тоже, наверное, упала, если бы ты такой в палатку влез…

Я искоса взглянул на себя, и тошнота подступила к горлу. Половина моего тела была залита кровью - местами подсохшей, кое-где еще блестящей сгустками. Кровь алела на руке, на плече, подмышкой, на боку и даже на животе… Я бы никогда не подумал, что пустячная рана может столько дать.

- Так. Иди возьми себе чистую рубашку, эту я сейчас тебе в речке простирну, - не терпящим возражений тоном скомандовала Тамара. - Пока кровь не въелась…

Пока я ходил за рубашкой, шатаясь и не сразу находя нужные вещи, Тамара развила бурную деятельность. Притащила из кухни оцинкованный таз, который использовали для переноски грязной посуды, налила его ко краев, раздобыла относительно чистые тряпки, намылила их и, наклонив меня над тазом, принялась отмывать кровавые следы с моего тела. Увидев, что мне натекло за пояс, она беспрекословно раздела меня догола и стала мыть уже с головы до ног, не заботясь о том, каких моих органов и частей тела касалась при этом своими сильными ловкими руками. И меня это не смущало, поскольку обращалась она со мной как с малым ребенком: видимо, несмотря на любовь к сексу, она ко всем мужчинам относилась именно так. Тем более, не было сил отстаивать свою самостоятельность и мужское достоинство… За этим и застал нас откуда-то вернувшийся Саша-К.

- Женя, что случилось? - с тревогой спросил он, глядя на меня - забинтованного, окровавленного, и голого безвольно мотающегося в руках могучей Тамары.

- Да ничего особенного, - пробормотал я.

Вымыв наконец, она принялась аккуратно вытирать меня полотенцем - Нет, что случилось?

- В принципе ничего особенного. Я руку поранил, потом кровь натекла.

- Руку поранил?! - лицо Саши-К исказила гримаса физического страдания. - Как?

- Да так… Гнали траву через измельчитель, чтоб не перекидывать за сто метров. А у него нож развалился. На ходу, Ну, куски из хобота ударили. Как снаряды.

- И что - прямо по руке? - недоверчиво сощурился Саша-К.

- Да, прямо по руке, - ответил я, избегая подробностей, связанных с Катей. - так вышло, что я оказался на линии… огня. В общем, так.

- Везучий ты, Женя, однако…- вздохнул командир. - И как, сильно?

- Средне… Три пальца наискось.

- А кости?

- Вроде целы. Пальцы шевелятся. Удар был касательный. Если бы по прямой - точно, отрубило бы под корень. А так - только чиркнуло и кожу вспороло… Правда, болит здорово, хоть на вид и неглубоко. Тамара кончила меня обтирать, и я отошел на сухое место.

- Езжай-ка ты в город! - вдруг сказал Саша-К.

- Вот еще, - обиделся я, отвернувшись и натягивая трусы. - Что я - Аркашка, что ли? А что Тамара меня моет и одевает… Так это просто так…

- Да уж - просто так, ек-макарек…- проворчала Тамара. - Кровищи на нем было, как на колотом борове.

Развернув лицом к себе, она надела на меня чистую рубашку и стала ее аккуратно застегивать, как будто мне это было не под силу - хотя, впрочем, я вряд ли бы управился с пуговицами, орудуя своей намертво забинтованной рукой.

- Давай-ка все-таки езжай. Сходишь в поликлинику, пусть посмотрят.

- Да я завтра работать буду!!!

- Без правой-то руки?

- Да заживет она, увидишь! Вон, кровь уже остановилась, пятно не расплывается. А что болит - так, наверное, просто кость ушиблена. Ну уж если завтра заболит, тогда уеду.

- И все-таки… лучше бы ты прямо сейчас поехал. Пусть бы тебе хоть противостолбнячную прививку сделали!

- Да какой столбняк?! Мы же не в городе! Что я - в колхозе никогда не ранился?! Здесь чистая природа, никаких микробов… Электричка все равно вечером… Да и вообще - рука не задница, поболит - перестанет…

Я сострил, как мне показалось, очень удачно, по своему адресу и тут же отметил, что в течение нашего разговора Саша-К, забыв свою привычку, не употребил ни одного красочного выражения. И этот факт почему-то потряс и напугал меня гораздо больше, чем ноющие пальцы, туман в глазах и таз с розовой от крови водой, оставшийся после моего мытья. Но я подавил в себе этот секундный страх.

- Вот, на тебе две таблетки баралгина, - успевшая сбегать за аптечкой Тамара протянула мне блестящую облатку. - Прими и ложись.

- Слушаюсь, - бодро, как показалось, отрапортовал я раненой рукой. - Будет исполнено.

- Ты обедал, кстати?

- Нет вообще-то. Поранился до обеда, а дальше все уже куда-то не туда пошло…

- Все равно ты сейчас ложись. Может, уснешь хоть ненадолго, пусть у тебя боль снимет. Парни рыбу ушли ловить - Костя вроде какое-то место вчера нашел, где она плещется все время. Скоро вернуться уже должны. Может, наловят что, я поджарю или сварю. И, в общем, тебя разбужу…

- Спасибо тебе, Тамара, - сказал я, растроганный ее неожиданной заботой. - Ты настоящий друг…

- Да какой там друг, к хренам мышиным…- отмахнулась она. - Лучше бы ты не ранился вообще.

Вот это точно, подумал я; несмотря на чистую одежду, перебинтованную руку и почти успокоившуюся боль, я чувствовал себя как-то неуютно…

*-*

К вечеру рука успокоилась. Кровь уже не точно сочилась: пятно высохло, из красно-бурого стало коричневым. Да и боль отпустила. Правда, под повязкой что-то слегка ныло, но это напоминало последствия обычного ушиба.

Когда грузовик привез утреннюю смену, я даже пошел со Славкой купаться и плескался в реке, подняв раненую руку над водой. Катя посоветовала мне съездить в город и показать там руку.

- Нечего ехать, - возразил я. - На мне, как на собаке, все заживет. Вот увидишь, через пару дней, как обычно, работать буду. Она пожала плечами и отстала от меня; словно сам разговор о моей ране завела скорее для порядка. Сейчас я словно смотрел на нее совершенно прояснившимся взглядом и понимал, сколь безразличен ей в сущности как человек и как личность. Ну то есть не то чтобы вовсе безразличен, просто относилась она ко мне так же, как к любому из нас. Мое осознание этого ощущения было странным. С одной стороны, у меня не было прав надеяться, что она выделит меня из прочих. Но с другой, мое собственное отношение к ней, словно отражаясь, требовало чего-то и с ее стороны. Я злился на себя и ничего не мог поделать. После ужина все пошли на луг играть в волейбол. Я остался один у кострища. Зачем-то достал гитару, попытался играть торчащими из-под бинтов кончиками пальцев. Ничего путного, конечно, не получилось. Только рука заболела сильнее.

Вот как все вышло… - с неожиданным отчаянием думал я, глядя, как ловко Славка отбивает пасованные ему мячи. Ведь надо же было случиться, чтоб проклятые ножи разлетелись именно тогда, когда мы были под хоботом… То есть не мы, в сущности, а только Катя. Сам я стоял далеко и мне ничего не грозило…

Я задавил в себе эту мысль.

Но я смотрел на ребят, слышал их возгласы, и сердце мое грызла внезапная, нежданная тоска. Они беззаботно веселились, совершенно забыв обо мне. Они оставались рядом, но были сейчас неимоверно далеко, и никто, абсолютно никто, не думал, как грустно мне сейчас одному, оказавшемуся неспособным развлекаться вместе со всеми. Чувство безнадежного одиночества, без причин появлявшееся у меня в последние вечера, захлестнуло меня с новой силой. Я вдруг понял, что в самом деле остался совершенно один, хотя формально у меня есть жена и дом. Что Инна давно уже полностью ушла в свою науку, что с начала лета от нее не было ни звонка, ни письма, да и всю весну она провела в лихорадочном отчуждении, пропадая целыми днями в своем институте и готовясь к экспедиции. И здесь, в колхозной компании, по сути я имел лишь иллюзию компании, дружбы и взаимного участия: стоило произойти такой мелочи, как эта пустяковая рана - и стало ясным, что никому нет до меня дел, и жизнь потекла мимо… Я один, по мне топочут ночи, ночи, муки, муки - за спиной моей хлопочут ненадежнейшие руки…Даже эту песню я сейчас не мог сыграть хотя бы для себя.

*-*

- А кто сегодня пойдет со мной за молоком? - спросил Славка вечером, когда мы лениво попивали в столовой чай.

- Я могу сходить, - подал голос Володя.

- Зачем ты?! - возмутился я. - Я пойду, как обычно.

- А твоя рука? - возразила Вика. - Тебе же тяжело будет!

- Пойду! - я стукнул здоровым кулаком по столу. - Что я, какую-то флягу одной рукой два километра не пронесу?! Я здоровый мужик, и не надо делать из меня инвалида. И за молоком отправимся, как обычно. Мы, как всегда, пошли втроем. Казалось, тем самым я ломаю предчувствие судьбы, которая говорившей несколько дней назад, будто я иду по этой дороге в последний раз. Словно я хотел обмануть самого себя и кого-то еще.

Ближе к закату поднялся сильный ветер. По прозрачному, угасающему небу неслись быстрые темные облака. Уходящее солнце красило их нижнюю часть в цвет запекшейся крови… Мы шли по вечерней дороге, но ее со мной не было. Как не было покоя и умиротворения. Воздух дрожал тревогой и напряжением. Или, может, так казалось из-за моей руки, которая тянула книзу?

Я пожалел, что решил сегодня идти. Катя и Славка, увлеченные друг другом, то и дело заводили свой веселый разговор, состоящий из только им понятных намеков - и тут же, оглянувшись на меня, сбавляли тон. Я мешал им, и сам не получал никакого удовольствия от прогулки. Правда, до фермы мы дошли довольно быстро. Взяв молоко, я поднял флягу, чтоб по привычке напиться, но не удержал ее больной рукой. Славка замешкался, и мы чуть не лишились половины молока. Обратный путь оказался вовсе нелегким. Левая рука с непривычки быстро устала. Я попытался нести флягу в правой. Пальцы тут же пробило болью, противной горячей тяжестью, и пятно на повязке начало наливаться свежим цветом: видимо, опять пошла кровь. Значит, правая рука была выключена. Я опустил флягу на дорогу.

- Ваша правда была…- сказал я, утирая пот. - Не ходок я сегодня.

- Сейчас передохнем, - бодро ответила Катя.

- Дай, я обе фляги понесу! - предложил Славка. - Дай…

- Да ты что смеешься?! Просто немного устал… Сейчас, левая рука отдохнет, и пойдем дальше.

И я нес флягу всю дорогу в левой руке, которая уже онемела от непривычного напряжения. Когда мы спустились с насыпи на луг и были уже в виду лагеря, пальцы разжались и я понял, что больше нести не могу.

- Вот что, - я сел на флягу, чувствуя, что не могу уже даже стоять. - Вы идите, а я тут… С передышками дотащу как-нибудь.

- Мы Володю пришлем тебе на помощь, если он в лагере, - ответил Славка.

Как мне показалось, они были рады остаться одни. Я сидел, глядя вслед быстро уходящим фигурам моих друзей. Славка нес свою флягу без напряжения, они даже держались за руки. Им было хорошо. Мне было никак; даже время для меня остановилось… Облака сгущались. На западе они лежали сплошным черным слоем, словно остров оторвался от земли и всплыл в небо. Красное солнце, висевшее еще достаточно высоко, медленно погружалось в темную массу.

- Солнце в тучи садится, - сказал незаметно подошедший Володя. - Плохая примета. Завтра будет дождь.

У вечернего костра было тихо и очень тоскливо. Народ, привыкший к песням, грустно жался вокруг огня; танцевать не хотелось, поскольку еще не стемнело по-настоящему. Даже разговор не клеился. Мы перебрасывались короткими незначащими фразами, и в воздухе висело такое ощущение, будто с моим ранением наша компания распалась на множество кусочков. По-прежнему обнимались Геныч с Тамарой, все так же сидела Ольга, положив голову на плечо Лаврова, и мореход лежа на вытянутых Викиных ногах, держал Люду за коленку… Но Вика опустила голову и спрятала лицо в ладонях, и Володя смотрел огонь еще более хмуро, чем всегда. Даже Катя, сломав обязательную ветку, забыла ее назначение - изнеженному Славке приходилось самому отбиваться от комаров. Пустота висела над костром, и ее было нечем заполнить. Я смотрел на Вику. Вспоминал наш ночной разговор и мои мысли еще*сегодня*утром в грузовике по дорогу на работе, и томительные, запретные планы на эту ночь… Все это казалось имевшим место в прошлой жизни и не со мной. Странно - ведь ничего существенного не изменилось, но пустяковая рана на руке словно отрезвила меня и лишила вчерашнего куража. И сейчас мне не просто ничего не хотелось, а было даже стыдно о том вспоминать…

Когда сидеть молча стало невмоготу, включили приемник, но и там не нашлось ничего путного. Комары кусались совершенно нещадно, как ни разу до этого вечера - вероятно, в самом деле менялась погода. А дождь уже обкладывал нас со всех сторон, и где-то вдали беззвучно сверкали молнии.

Наконец Костя принес магнитофон, поставил самую популярную кассету с "лавандой", и начались танцы.

Как- то разом почувствовав неимоверную усталость, я отправился спать. Сон пришел на удивление быстро. Но среди ночи я проснулся: меня разбудила гроза, которая с такой силой бушевала за брезентовыми стенами палатки, будто решила испепелить весь наш лагерь. Сверху обрушивались раскаты грома, и молнии вспыхивали желто и жутко, пронизывая внутренность палаток неестественным свечением, и струи ливня хлестали по крышам, угрожая прорвать все и утопить нас, как мышат…

Я лежал на спине и глядел в мокрый брезентовый потолок, непрерывно озаряемый небесным огнем. Все спали, а я никак не мог снова уснуть. Мешала гроза, кидающая сполохи ночного света, пробивавшиеся даже сквозь закрытые веки. Мешал грохот дождя и храп соседей, которого я прежде просто не замечал. Но главное - мешала рука. Она болела несильно, но вкрадчиво, как обреченный зуб незадолго до своей гибели. То дергая, то отпуская, но не давая забыть себя.

Потом, ближе к рассвету, я все-таки уснул. Во сне у меня крошились и выпадали зубы. И одновременно кто-то тянул за руку, словно пытаясь вытащить из спальника и уволочь куда-то далеко. Туда, где ничего не болит и можно спокойно спать…

*16*

Утром рука почти успокоилась. Немножко ныла и потягивала книзу; но в это было несущественно. Кровь не сочилась, бинт покрылся прочной коркой, и я мог даже слегка сгибать пальцы.

По привычке я умылся на реке, стараясь не мочить руку, потом вернулся в лагерь, скользя по размытой ночным ливнем тропинке. Небо было низким, от туч - казалось, снова надвигается дождь. За завтраком Саша-К опять предложил мне уехать в город.

- Не поеду, - отказался я. - Рука уже заживает. Я на работу поеду, а не в город.

- С ума спятил, - вздохнул Славка. - Какой ты сегодня работник!

Вспомни, как вчера за молоком ходили!

- Так то вчера было. А сегодня я в норме.

- Брось, Женя, - покачала головой Вика. - Одумайся, посмотри на все трезво. Парни без тебя справятся.

- Не справятся, - угрюмо возразил я, чувствуя ее правоту, но будучи не в силах переломить линию своего поведения. - Вдвоем на АВМ хуже каторги. В общем, решено. Сегодня еду со всеми. Сколько смогу, буду вкалывать. Тем более, что скоро дождь и особой работы не будет. Володя молча пожал плечами.

- Дурная голова ногам покоя не дает, - сказал Саша-К. - Да и рукам тоже.

Зачем я рвался на работу, зачем лез на рожон, хотя чувствовал, что рука вовсе не зажила; что с такой раной нужно несколько дней покоя, даже если все пройдет без осложнений. Что я собирался доказать? кому?… Перед кем намеревался выглядеть героем? Мне было не перед кем красоваться; парни молча осуждали мой ненужный трудовой героизм, а из девчонок меня интересовала лишь Катя, лишь в ее глазах хотелось выглядеть лучше, чем я есть на самом деле. Но ее глаза давно смотрели только на Славку. Выходило, что я собрался мучить себя ради глупых амбиций?

Забираясь в грузовик, я привычно ухватился за борт правой рукой - и чуть не упал от боли.

Сейчас я мог бы отступить. Признать свою неправоту и остаться в лагере. И даже уехать в город в поликлинику… Но я уже не мог остановиться. Упорно полез в кузов, схватившись уже левой рукой. Чертыхнувшись, Славка помог мне влезть.

А рука продолжала болеть. Судя по всему, опять пошла кровь: пальцам стало тепло, хотя пятно не меняло цвета.

Конечно, можно и нужно было вернуться с самого полевого стана.

Однако я не собирался отступать. Работать было очень тяжело. Мешки приходилось таскать одной рукой, пальцы практически не слушались и почти не сгибались. Но я вспоминал Аркадия с псевдобольной ногой и злорадно усмехался от сознания, что я - мужик. Мужик, здоровый настоящий мужчина, а не хлюпик вроде него. Я думал так с идиотской гордостью, и в голове даже не мелькнуло, что я не мужчина, а дурак. Что ради непонятного бахвальства иду себе во вред. В то время, как Аркашка спокойно отдыхает в городе. А я надрываюсь в этом чертовом колхозе - где, как он говорил, никто из нас не обязан вкалывать…

Как назло, дождь так и не собрался, лишь попугав с утра. И работа выпала не легче обычной.

- Тяжело тебе? - спросил Славка, когда загрузив в очередной раз бункер, мы присели отдохнуть.

- Нормально, - отмахнулся я. - Ничего страшного.

Боль, почти не заметная во время работы, в минуты передышки сделалась невыносимой. И я пытался устроить руку, выбирая ей лучшую позу, укачивая, словно ребенка.

- Вижу, как "нормально", - вздохнул Славка. - Болит же!

- Болит…- признал я. - Ничего. Поболит и перестанет.

- Ну зачем ты работаешь? - он покачал головой. - Скажи, кому и чего ты хочешь доказать?

Я вздрогнул: он словно подслушал мои собственные размышления.

- Я? Доказать?! С чего ты взял? Ничего не кому не доказываю. Просто работаю, как нормальный мужик, и все.

- Да полно тебе… Что я - слепой? Все понимаю. Ты вспоминаешь, как сачковал Аркашка и хочешь показать, что ты не такой. И опять Славка, к которому в последнее время я стал уже относиться не как к своему другу, когда-то понимавшему с полуслова, а как к некоему Катиному придатку, попал правильно.

- Причем тут Аркашка? - я вспыхнул и тут же постарался это скрыть. - Я сам себе хозяин. Аркашка ни при чем.

- Женя, Женя…- Славка грустно улыбнулся. - Ну зачем ты так стараешься! Зачем всем доказываешь, что человек? Всем и так ясно. И мне ясно, и Катюшке, и Володе, и остальным девчонкам. и командиру нашему, и даже дяде Феде. Точно так же, как Аркашка с ногой ли, без ноги - кусок дерьма на палочке. И зачем ты теперь мушкетерствуешь?! Назло Аркашке пашешь, да?!

Мне нечего было ответить. Славка, был абсолютно прав в каждом слове.

- Умный ты мужик, но сейчас ломишь по принципу - "назло соседу сожгу свой дом". Брось. Все знают, что ты настоящий товарищ. И сочувствуют твоему несчастью. Бросай работу, возвращайся в лагерь, быстро собирайся и уезжай. Еще успеешь на электричку. Я молчал.

- Слушай! - он положил руку мне на плечо и с силой повернул к себе, стараясь заглянуть мне в глаза. - Мы с тобой*были* друзьями. Я тебя спрашиваю - друг я тебе или нет?!

Я вздрогнул. Во мне за доли секунды пронеслась нынешняя колхозная жизнь, вся эволюция отношений Славки с Катей и моего взгляда на него, все мои обидные мысли о "бывшем" друге, замешанные на подсознательной ревности и еще чем-то, столь же безосновательном… Я напрягся изо всех сил, чтоб не выдать ни чем этих своих, кажущихся постыдными мыслей. И ответил, стараясь глядеть прямо:

- Да. Ты мне друг. Был и остался. В общем, ты у меня и есть единственный…

Проговорив последние слова, я мгновенно ощутил головокружительное и несбыточное желание: ах, если б ничего этого*не было* - ни Кати в нашей команде, ни их со Славкой романа и моей глупой ревности, ни той минуты на АВМ… Смешно и глупо, как в детстве.

- Так вот как друг тебя прошу: прекрати себя мучить! Вдруг у тебя с рукой в самом деле что-то неладное?

- Что ты, Славка, - возразил я. - Что с ней будет - ты же не знаешь, какой я везучий! Чего со мной только ни бывало, и всегда обходилось! В третьем классе я делал клюшку из елки - помнишь, была мода у пацанов? Вершину загибал, конец обломился и отлетел. Царапина была у меня на глазу, но зрачок не задела, хотя месяц повязку носил. Потом когда кладбище возле авиационного парка ровняли, мы с друзьями туда ходили - кости из могил перебирали, какие-то гнилые огрызки гробов и еще всякую дрянь - искали сокровища и оружие. Я там руку поранил - и ничего. И в колхозе два года назад на доску с ржавым гвоздем наступил… Да, еще забыл - классе в пятом на лыжах с горы ехал, упал, палки вперед выставил - прямо в грудь; соскользнули, обошлось… И еще почти такой же случай. В стройотряде оступился и упал со стены прямо на арматуру, которая торчала из фундамента, - талон по ТБ спас. Помнишь, толстая такая красная картонка. которую с собой заставляли носить? Лежал в кармане, по нему арматурина скользнула и меня в сторону отбросило…

Я вспоминал случай за случаем, каждый из которых мог давно уже оборвать мое существование или сделать инвалидом - Славка слушал с какой-то не грустной, а просто жалобной улыбкой…

- И в том же отряде однажды - экскаватор траншею копал, кабель порвал ковшом, мы рядом стояли. Будь под током - шесть киловольт!

- от нас бы одни сапоги остались. Но на подстанции профилактика была накануне; в тот день должны были уже щит подключить, да забыли… А в другом отряде грузили краном поддоны от кирпичей на шаланду - здоровые такие, дощатые. Мы с другом в кузове стояли и поправляли. И вот когда куча уже выше меня ростом была, что-то перекосилось, или нижний подломился сбоку - в общем, все разом рухнули на нас. Мы успели отскочить, меня только по сапогу чиркнуло… Много всего в жизни было, да все обошлось. И на этот раз точно так же обойдется… Пошли дальше бункер загружать.

Славка ничего не ответил. Понял, что переубеждать меня бесполезно. Или просто исчерпался его порыв возиться со мной по старой дружбе. Так или иначе, мы продолжили работу. Я доработал до конца смены. Хотя раненая рука уже вообще не слушалась, пальцы онемели и отяжелели. Я упорно игнорировал свое состояние.

Меня держала гордость от сознания, что я держу вахту, несмотря на ранение. Я казался себе героем, заслоняющим последнюю линию окопов. Хотя по сути был конченым, последним дураком.

*-*

Вечером рука разболелась по-настоящему. Я просто не находил себе места. Тамара несколько раз давала баралгин, который вроде помогал на пару минут - или только казалось? - после чего боль набрасывалась с новой силой. В движении было легче, но стоило присесть или просто остановиться, как боль обрушивалась, поднимая все мое существо. Я смотрел на кончики пальцев, торчащие из-под ставшего серым бинта - они стали бледными, словно неживыми. И ничего не чувствовали - абсолютно ничего. Хотя шевелились исправно. Когда пришла пора идти на ферму за молоком, я туда даже не рвался. Мне было очень плохо, и я уже всерьез жалел, что дотянул до позднего вечера и пропустил электричку в город. Конечно, стоило уехать еще сегодня… Но я сам решил свою судьбу. Когда Славка и Володя принесли молоко с фермы, я по привычке приложился к нему первым. Но сегодня сладкое парное молоко показалось мне невкусным, почти горьким.

После заката народ собрался у костра. Я, как обычно, расчехлил гитару и сунул ее Саше-К. Но он застеснялся и, взяв несколько простых аккордов, отложил инструмент в сторону. Все сидели молча и смотрели на мою забинтованную руку - словно чудесным образом она могла мгновенно выздороветь и я мог снова играть. Можно было, конечно, попытаться просто спеть без аккомпанемента - но у меня начисто пропало настроение. Я и у огня сидел через силу - не давая себе в этом признаться, я чувствовал невнятный страх от мысли остаться одному хотя бы в своей палатке…

Вскоре начались танцы. Я посидел еще с полчаса, безуспешно пытаясь отыскать для руки самое удобное положение, но потом все-таки отправился спать. Мне показалось, что за день я намучился до такой степени, что сейчас усну, как убитый.

Но стоило мне лечь, как сонливость моя прошла. Или, может быть, виной был хрипнущий, но орущий через силу магнитофон? Снаружи звучал песня про горную лаванду. Про то, как лето нам тепло дарило, чайка над волной парила, только нам луна светила, и так далее… Дарило, парила, светила… Теплая река, шум волны на перекате, журавлиные крики. Было, было… Почему "было"? Будет! Нет, именно было. Вернее, есть и никуда не денется. Но - уже не для меня… Столько лет прошло, но помним я и ты… Сколько лет прошло с тех пор, как я сам, бодрый и веселый сидел у костра, играл на гитаре, потом с тихим снисхождением смотрел на танцующих… Сколько лет? Два дня?! Два дня. Именно так. Всего два дня… А что будет дальше?!… Лаванда, горная лаванда… Не видя, я отчетливо представлял, что делают сейчас под эту музыку наши танцоры. Как, Сашка сказал, называется танец? Какое-то почти морское слово… Тумба, мумба?… Румба - точно, румба. Я помнил, как томно Ольга скользила около Лаврова, наворачивая на себя его руку, а он с неимоверным изяществом делал движения свободной, красиво расставив пальцы… Как же, наверное, у него при этом болит рука…

Да что я, в самом деле?! При чем тут Лавров?! Это у меня она болит; это я весь превратился в одну огромную, ноющую руку… Музыка и мысли о ней не давали мне спать. Я положил на голову свернутую куртку, но звуки все равно проникали в меня и рождали во мне яркие, тревожные и страшно назойливые образы. Я пытался их прогнать, но они от этого делались только ярче и сильнее. Ворочаясь и скрипя разболтанными пружинами, я пролежал так неизвестно сколько - но уснуть не мог…

Наконец народ начал расходиться. Снаружи слышались смутные обрывки фраз, потом смолк и магнитофон. В каком-то странном полузабытьи я слышал, как кто-то проскользнул в нашу палатку и, стараясь не шуметь, зачем-то вытащил наружу спальник. Потом мимо палатки еще кто-то ходил, и мне показалось, что в смутном тумане до меня донесся голос Вики. Или это была Катя? Нет, наверное, все-таки Вика…Я подумал о ней, и мне страшно захотелось, чтобы она сейчас вспомнила обо мне, заглянула бы в палатку и взяла бы меня за руку или положила ладонь мне на глаза - может быть, тогда бы ко мне пришел покой и я бы наконец уснул… Но до меня никому не было дел, даже Вике; впрочем, скорее всего, ребята по простоте думали, что я уже сплю и не хотели мне мешать… И никто, даже Вика, не догадался просто посмотреть, сплю ли я и жив ли еще… Вика, Вика… Да что Вика, чем она мне обязана, чтоб проявлять заботу?! Ну сходили на луг, ну поговорили позапрошлой ночью зыбкими полунамеками, так ведь ни чем дело не кончилось… И таких дураков, как я, у нее - пруд пруди, это яснее ясного…

В конце концов разбрелись все, и снаружи опустилась полная, плотная, пустая тишина. И теперь я в самом деле уже мог спать. Но уснуть все равно оказалось невозможным; причина бессонницы крылась не в музыке и не в шуме. Рука болела так, словно ее рвали на мелкие кусочки. В пальцах что-то покалывало и дергалось, и казалось, что ладонь моя разбухает, увеличивается, заполняя собой весь спальник, всю палатку. И скоро уже не осталось меня самого - имелась только огромная, горящая, стонущая беззвучным стоном рука… Господи, как тут душно и жарко, - вдруг почувствовал я, - и запах какой-то противный - видимо, днем не проветрили. Я встал, кое-как оделся и выбрался наружу. Ночь висела тяжело и плотно. Костер еле теплился во мраке, возле него темнели две слившиеся фигуры. Из палатки девчонок, стоявшей дальше всех от моей, доносился очень тихий, но ритмичный скрип раскладушки. Я зачем-то прошел на кухню. Прямо из-за кучи дров раздалось чье-то горячее, придыхающее сопение, шорох одежды, невнятные стоны. В столовой тоже кто-то сидел, и судя по звукам, жадно целовался. Все совокуплялись там, где их бросила ночь. Жизнь продолжалась, что ей было до меня, измученного рукой. Не обращая внимания на парочку, я с грохотом отыскал флягу, через край отпил холодного молока. В голове полегчало, но рука болела с прежней яростной силой. И я решил бродить, пока не усталость не вызовет сон. Я пересек луг, поднялся на дорогу и пошел к ферме. За спиной сияла луна. Что-то в прошлые ночи ее не было… Да не же, была. Только тогда она была живая - нагая и развратная, зовущая к природному удовольствию, которому предаются сейчас все мои друзья. А сегодня она уже умерла и стала мертвой и холодной… Небо у горизонта едва светлело. Наверное, это рассеивались в прозрачном воздухе огни какого-то несуществующе далекого города. Над головой недобро молчали звезды. Изредка одна из них, срывалась со своего места и, прочертив огненный след, быстро уходила куда-то за луга и горы. Несмотря на это, рука болела, не переставая. Я дошел до кладбища, смутно белеющего во тьме своим редким, как скелет, забором, спустился туда, для чего-то принялся бродить в густой траве среди темных, покривившихся крестов. Страшно не было, было лишь больно - очень больно, неимоверно больно, каждый шаг отдавался резким ударом боли.

Я вернулся на насыпь. Дойдя до переправы, спустился к мосткам. Парома не было - наверное, на ночь его отгоняли на другой берег, к будке паромщика, Там, как всегда, теплился желтый огонек, длинной волнистой дорожкой отражаясь в неспокойной воде. Сон медлил; не хотелось даже думать про мокрый спальник, душный мрак палатки. У меня тихонько кружилась голова и кровь то отливала куда-то, то снова пульсировала в висках. Я шагал по дороге все быстрее: теперь казалось, что на ходу рука болит меньше. Не заметив я, оказался уже в нижней деревне. Дома спали, утонув в полном мраке, лишь смутно белея шиферными крышами. Услышав меня, где-то гавкнула собака. Ей отозвалась другая, потом третья, на другом конце. Через секунду вокруг перебрехивалось множество невидимых собак. Я направился в обратный путь. Спустился с дороги на мягкую траву луговины. Опять оказался около лагеря, неясно светлеющего под луной размытыми пирамидами палаток. Спать по-прежнему не хотелось, я даже не ощущал течения времени и пройденных расстояний, которые днем показались бы немалыми - словно находился в полном забытьи, временами отключаясь и шагая автоматически. Снова перейдя через дорогу, я пошел берегом реки. Она глухо урчала на перекате, но не могла заглушить боль в руке. Я вернулся к переправе, вышел на причальные мостки и остановился у самой кромки. Под ногами угрожающе и маслянисто бежала черная вода. А кругом сгустилась глухая и совершенно безнадежная ночь.

"Ночь стоит у взорванного моста, конница запуталась во мгле, парень презирающий удобства, умирает на сырой земле…" Откуда эти строки? И почему вдруг пришла на ум смерть? Смешно и несерьезно: думать о смерти, когда всего лишь немного ноет легко раненная рука… Но - ночь, река, мостки… Ночь стоит у взорванного моста. А если… Никогда прежде не испытывал я страха смерти - и вдруг сейчас, на пустынном берегу бездонной, как глаза мертвеца, реки, в воспаленной голове родилась такая мысль. Умирает на сырой земле… Это про другого писано - не про меня. Я не могу, не могу,*не могу* умереть. Не от этой дурацкой руки - я вообще никогда не умру. Умрут другие, а я буду жить всегда…

А если… если это не так? Если я смертен, подобно остальным? И через несколько секунд упаду, прямо с мостков в чернильную воду, и меня унесет быстрое течение. Далеко-далеко-далеко… И никто ни о чем не узнает. Потому что я один, рядом никого нет, лишь ночь стоит у взорванного моста…

Внутри поднялась горячая дрожь. Скорее в лагерь! Скорее туда, где я буду не один. Там друзья - они не бросят, не дадут пропасть, утонуть, растаять, раствориться, превратиться в ничто на радость этой равнодушной ночи…

Я вскарабкался на дорогу и не оглядываясь, медленно побежал к лагерю.

*-*

Не знаю, спал я или не спал, поскольку в сон не проваливался, а продолжал ощущать себя как бы наяву - а в спальном мешке на провисшей до земли раскладушке, под низким пологом палатки. И в то же время я что летел куда-то в бездонную пропасть вместе со этим самым мешком, раскладушкой и палаткой; мимо знакомых лиц, беззвучно шевелящих губами за невидимой стеной. Кто это был - я не знал; то ли колхозные мои товарищи, то ли другие, оставшиеся где-то далеко за границей прерванного общения, в институте, в школе или даже в детстве… Они уносились назад и одновременно оставались со мной. Я знал, куда лечу: вниз, навстречу страшной ночи, что стояла у взорванного моста. Оскалив желтые зубы, раскрыв пустые черные глазницы, молча ждала меня. А мост - это был вовсе и не мост, а моя рука… Больная рука с искореженными, торчащими в стороны безжизненными пальцами. Но зачем я растопырил пальцы, ведь так больнее? Нет, иначе нельзя - моста не отдавать, держаться, держаться до прихода наших танковых сил… Однако танки стоят у кузницы и водители не торопятся бросать их в бой. Значит, я должен спешить. Потому что на том берегу рыком ревел измельчитель. Два измельчителя, три измельчителя - нет, это уже батарея гаубиц изрыгает огонь, уставившись в небо задранными стволами… Они нацелены вроде бы мимо, но кориолисово ускорение, действующее в полете на снаряд, вращающийся в потенциальном поле силы тяжести, сносит его прямо на меня… Чтобы рассчитать это отклонение, нужно знать широту местности и заглянуть в четвертый столбец таблицы артиллерийских стрельб. Но у меня нет таблицы: ее украл и увез в город какой-то лохматый и бородатый мерзавец с ускользающим лицом - хотя непонятно, для чего она ему нужна… Впрочем не нужна она и мне: у меня нет орудия, и это не я веду огонь, а стреляют в меня…Но зачем - я же давно умер на сырой земле? Ах да, ведь за моей спиной стоят мои друзья. Беззащитные, ничего не знающие… Гаубицы лают, как ночные деревенские собаки, посылая в них снаряды. И я должен опередить их. Я растопырил руки; у меня образовалось много рук, я и сам не знал сколько именно - все как одна с изуродованными пальцами. По ним стекала кровь, и снаряды свободно летели насквозь, разя моих друзей. Да нет, это были просто тяжелые осколки с рваными зазубренными краями. Черные железные осколки - холодные и безжизненные, - но на каждом, как в фильме про войну, белел аккуратный кружок с маленькой свастикой.

А ночь продолжала стоять у взорванного моста, и из ее гнилозубой пасти одуряюще пахло горной лавандой…

*-*

Нет, пожалуй, в конце концов я все-таки уснул, поскольку, открыв глаза, вдруг обнаружил, что полог палатки налился сочным, ровным янтарным цветом, а все раскладушки рядом пусты. Голова кружилась и все куда-то плыло, но рука, как ни странно, не болела. Шатаясь, я выбрался наружу. Солнце сияло практически по-дневному. Я взглянул на часы - было уже около одиннадцати. Значит, я забылся под утро, и все уехали на работу, меня не растолкав.

Я прошел в столовую. Там сидел Саша-К, по обыкновению просматривая записи в тетради.

- Почему не разбудили? - возмущенно спросил я. -Почему без меня уехали?

- А, это ты, Женя…- он вздохнул. - Ты же всю ночь не спал. Бредил, кричал, к какому-то мосту рвался. Уже не знали, что и делать, но потом ты уснул, решили не трогать. В общем, смены пересортировали. В твою я отправил Костю, теперь будет три и три, справимся как-нибудь. А ты собирайся. Сегодня же уедешь в город. Это не просьба и не совет. Это приказ - я здесь командир и за смену отвечаю…

- Да ты знаешь, - сказал я, чувствуя, как странно пересохло во рту. - Самое удивительное, что рука у меня уже не болит. Честное слово.

- Покажи!

- Да чего ее смотреть? Ну на, пожалуйста, смотри. Рука как…

Я осекся. Кончики пальцев, торчавшие из-под бинта были желтыми, как у китайца.

- Блин, что это?! - испуганно спросил Саша-К. - Желтуха, что ли?

- Не знаю…- пробормотал я, впервые с самого начала почувствовав удар настоящего. нешуточного, а вполне серьезного страха. - Ничего такого прежде не видел…

- Ну что - опять будешь отказываться ехать в город? - сокрушенно покачал головой командир, не спуская глаз с моих бронзовых пальцев.

- Пожалуй, нет… - пробормотал я, чувствуя, как внутри меня разливается ледяной, ни разу в жизни прежде не испытанный страх.

- Значится так, - твердо подытожил он. - Я сейчас в правление пошел, потом на работу и до вечера уже не вернусь. А ты собирай рюкзак. Машина за вечерниками придет - тебя к электричке подвезут, я распоряжусь…

Я молчал.

- Дурень ты все-таки редкостный, - он вздохнул. - До чего доходил, надо ведь… Дай бог, чтобы не поздно оказалось… Я ничего не ответил. Мне было страшно.

*-*

**День прошел муторно. Рука действительно не болела, но что-то непрерывно тянуло внутри, не давая ни на минуту о ней забыть. Вся действительность воспринималась мной словно сквозь стеклянную стену, которая временами изгибалась, делая мир полностью неузнаваемым. Я слонялся по лагерю, пытаясь движением заглушить тяжесть. Без удовольствия выкупался, пил чай в столовой. На кухне хозяйничали Ольга с Тамарой, негромко болтая о чем-то своем, но меня они не трогали, и я был тому рад. Потому что мне было плохо, язык высох и одновременно распух, и я практически не мог говорить. Кроме нас в лагере никого не осталось: Лавров и Геныч, найдя клевное место, с утра ушли на рыбалку.

Я поминутно смотрел на часы. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось поскорее отсюда уехать.

Потом я сидел у холодного кострища, глядя на сизую золу. Не верилось, что вечером в костре плясало жаркое пламя, а около него собрались мои друзья, смеялись и танцевали. А еще несколько дней назад я сам ту играл на гитаре…

Мне стало невыразимо больно. Я знал, что вечером опять зажгут костер, и снова начнется веселье и танцы до утра. Но без меня. Меня сегодня у костра не будет. Да и вообще не будет больше тут… Нет, конечно: стоило надеяться, что мне вылечат руку за пару дней, и я успею вернуться сюда до конца смены… Мне хотелось убедить себя в этом, но получалось плохо.

Ольга с Тамарой тихо спрятались в палатку. Лагерь полностью опустел. Все вымерло, словно с моим отъездом тут прекращалась сама жизнь.

Одна лишь желтая чернобокая иволга сидела на высокой черемухе возле столовой, и посвистывала редко и грустно. Ехать, скорее ехать! Причем прямо сейчас - собираться и идти на станцию пешком. Потому что у меня не было душевных сил снова увидеть друзей и прощаться с каждым из них, встречая жалость и сочувствие… Ехать, точнее, идти надо прямо сейчас… Шесть километров до станции. Сумею ли я их одолеть, на солнцепеке в таком состоянии? Да еще с вещами?!

Плевать, - остервенело подумал я. - Времени полно, буду отдыхать по дороге. Главное - уйти как можно быстрее, чтоб ни с кем не прощаться и не травить душу ненужными терзаниями. Быстро и воровато я проскользнул в палатку и стал собираться. Вещи просто покидал в рюкзак кучей и утрамбовал сверху ногами. Потом стал упаковывать спальник. Одной рукой это никак не выходило: рулон получался слишком толстым и не лез в чехол. Помаявшись пару минут, я бросил все как есть. Черт с ним, - решил я. - Пусть использует кто-то из следующей смены. Потом все равно весь инвентарь загрузят в автобус и отвезут на склад. Пропасть не должен. А если пропадет - туда ему и дорога… Мне было все равно. Абсолютно все равно. А мне к тому же легче идти с меньшим грузом… Потом я взял гитару. Стоило прикоснуться к ней, как тоска пробила меня, и я чуть не заплакал. Гитару можно было взять. Она весила меньше спальника, и бросать ее тут не стоило. Но я подумал, что оставлю и ее - пусть хоть Саша-К немного играет, быть может, без меня он станет менее стеснительным. А самое главное… Мне вдруг подумалось, что она мне больше никогда не пригодится… Давя в себе такие мысли, я вылез наружу. С трудом надел рюкзак. Вещей было немного, но тяжесть его казалась ощутимой.

Может, все-таки не стоит идти пешком, мелькнула трезвая мысль…

А дождаться грузовика?

Нет, - отрезал я сам себе. - Если решил уходить, то надо скорее.

Пока есть силы… Может, попутку удастся поймать. Словно услышав последнюю мысль, на дороге, со стороны нижней деревни, показался зеленый "Зил-130". Медленно проехав мимо лагеря, он затормозил под высокими ивами недалеко от переправы. Может, побежать туда? - подумалось мне. - Попроситься до станции… Я вспомнил, как презрительно смотрели на меня шоферы у кузницы, но тогда им просто не хотелось ехать, а этим, возможно, окажется по пути… К тому же мне было так плохо, что сегодня меня не отказались бы взять. Но пройдя несколько шагов к дороге, я увидел, как с пассажирской стороны спрыгнул мужик, держа мешки и свертки. Шофер тоже вылез, они расположились в тени под деревьями и я отчетливо различил, как на расстеленной тряпке остро блеснули водочные бутылки. Это надолго, понял я, и повернул обратно. Девиц не было видно. В этом я увидел удачу. По крайней мере, никто не попытается задержать…

- Девчонки! - громко крикнул я воздух. - Счастливо оставаться! Всем привет и хорошей погоды! Я пошел на электричку! Из палатки послышался голос Тамары - перемежая речь руганью, она возмущалась, что я поперся один и не дождался хотя обеда. Но я уже шел прочь, не вслушиваясь и не оборачиваясь.

*-*

Дорога сама ложилась под ноги. Я спешил, пока еще были силы и оставался заряд решимости.

Пройдя луг, я взобрался на насыпь. Прошел мимо переправы.

Соединяет берега седой паромщик… Нет, для меня уже не соединит…

Я зашагал еще быстрее.

Миновал кладбище - днем совсем маленькое и запущенное. За ним следовала дорога на ферму. Тут мы со Славкой и Катей всегда пили первое парное молоко…

Из- за поворота показалась деревня.

Что- то слишком легко иду… -подумал я и в тот же миг ощутил усталость. Она словно ждала этого момента и навалилась разом. Больная рука потянула книзу, как ядро каторжника. А ноги невесомыми, и стало удивительным, что я не падаю.

И зачем только я не дождался грузовика? Может, все-таки стоило вернуться в лагерь? Или присесть в тень где-нибудь на дороге и перехватить машину тут? Это было здраво. Но я сам убежал ото всех - и теперь казалось несерьезным возвращаться или ждать. Теперь я шел очень медленно. Деревня тянулась без конца. Она совсем затихла. Ни кур, ни гусей не виднелось на дороге; даже в луже у поворота не было свиней. Только овцы с привязанными к шерсти красными, и белыми метками тихо валялись под кривыми заборами… Из-за одного, совсем ветхого и завалившегося, утонувшего в высоком бурьяне, вдруг послышался стук посуды, голоса и даже какая-то песня. Я невольно заглянул туда. Около серой прогнившей избы за вбитым в землю столом сидели четыре старушки в черных платках. Маленькие и жалкие, как галки. Я даже не думал, что в этой деревне такие водятся. И они тянули песню. Протяжную и ужасно жалостливую:

- …Жила-была юная фея,

В реке она часто купалась,

Но раз, позабыв осторожность,

В рыбацкие сети попалась…

Странная какая-то песня, - думал я. Я такой никогда не слышал. Юная фея, надо же… Остановившись, я вслушался. Но песня смолкла, словно ее и не было. Я оглянулся, пытаясь рассмотреть поющих старушек. Но из-за забора торчал только бурьян выше меня ростом; было совершенно очевидно, что сам двор так же зарос, и, возможно, даже дом заколочен… Так значит, мне все померещилось: старушки, похожие на галок, и песня? Мне стало холодно и одновременно жарко… Юная фея…

Или все- таки они сидели там, у разваливающейся избы за бурьяном? Я хотел вернуться и посмотреть. Постоял несколько секунд и пошел дальше. Я побоялся возвращаться. Не только из-за экономии сил. Просто я испугался, что никаких поющих старушек во дворе нет, а они мне*привиделись*. Это означало бы, что у меня уже начался бред… Я пошел быстрее, чтоб скорее покинуть место искушения. Но обернувшись, увидел забор в нескольких десятках метров от себя. Или это был уже другой? Такой же почерневший забор и такой же серый от пыли бурьян вокруг другой умирающей избы? Я больше даже не оборачивался -спешил вперед, торопясь скорее миновать деревню и выйти на шоссе. Там с одной стороны дороги начинался лес, падала тень, и мне должно было стать полегче…

Не помню, сколько я шел; счет времени давно потерялся. Но когда я поднял глаза, то опять увидел забор и бурьян. В том, что забор был тем же самым, я уже не сомневался, запомнив две причудливо выломанные доски. Я остановился, не понимая, в чем дело. Неужели я заблудился - что в принципе невозможно, поскольку единственная дорога идет извилисто, но без разветвлений? Или эта проклятая деревня всосала меня, заставляя кружить, сворачивать в одни и те же узкие проулки между глухих заборов… Или… Или это настоящий бред, и я вовсе никуда не иду, а стою на месте, и мне чудится, будто деревня движется мимо?!

Мне стало по-настоящему страшно. Я уже не понимал, наяву происходит все, что я вижу, слышу и ощущаю… Откуда-то послышался треск мотора. Из-за поворота вылетел мотоциклист и, волоча за собой шлейф едкой непроглядной пыли, просвистел мимо меня. Нет, значит, я в сознании и мир пока реален. Сейчас был встречный мотоцикл, но в принципе меня может нагнать попутка! Подобрать и подкинуть несколько километров дол платформы - не все потеряно, осталась надежда не застрять здесь навсегда, а попасть на электричку… Я приободрился и зашагал, уже не оглядываясь по сторонам.

И точно, через пару минут сзади раздалось громыхание автомобиля. Я обернулся и понял, что еще не повезло. Через деревню пылил знакомый желтый молоковоз с того берега. В кабине рядом с водителем сидели две толстощекие девки. При всем желании мне не могло бы найтись места.

Я шел, согнувшись под тяжестью рюкзака, который казался набитым кирпичами. Хотя вроде ничего, кроме свитеров да рубашек в нем не было; даже алюминиевую кружку свою я забыл на гвоздике в столовой. Снова услышав шум машины, я опять отступил к обочине и не глядя поднял руку. Меня обогнал красный "жигуленок" с полным семейством - мужчина за рулем, женщина рядом и ребенок на заднем сиденье. Несомненно, они просто не решились остановиться. Небритый, с замотанной грязным бинтом рукой я был страшен для постороннего глаза. Я потащился дальше. Теперь идти было совсем тяжело. Ноги двигались еле-еле, рука не просто тянула - казалось, что с каждым шагом я растягиваю привязанную к ней толстую резину, которая увлекает меня назад. И вот-вот не хватит сил противостоять натяжению, и я упаду и полечу куда-то обратно, в черную глухую пропасть.

Я почувствовал, как лоб покрывается холодной испариной. Меня начал бить озноб. Страшный, леденящий озноб, несмотря на жаркое солнце. Зубы стучали друг о друга, и я никак не мог подавить эту противную дрожь.

Деревня, окружившая меня, не думала кончаться. Я только-только достиг поворота, откуда выехал мотоцикл. То есть прошел за это время всего несколько десятков метров…

Я остановился. Дурак, - с предельной четкостью осознал я. - Зачем ушел один? К чему требовалась вся эта глупость? Глупостью было все - начиная с отвергнутой возможности уехать в город сразу же после ранения и заканчивая этим моим внезапным побегом. А теперь я миновал точку возврата, у меня не хватит сил вернуться назад… Оставался лишь один путь вперед. Правда, оставалась-таки возможность, что через несколько часов меня подберет грузовик, везущий вечернюю смену. Но оценив свое состояние, я понял что к тому времени могу упасть без сознания куда-нибудь под насыпь, где меня не заметят с машины…

Значит, надо постараться сберечь силы и продвигаться самому. На повороте росли три старых ивы. Две стояли прямо, образуя густую тень. А третья у самой земли лежала горизонтально, и лишь потом, изогнувшись под прямым углом, тоже шла вверх. Я шагнул туда и в изнеможении опустился на кривой ствол, прислонившись к другому спиной. Точнее, рюкзаком: я не стал его скидывать, зная, что вряд ли смогу надеть обратно. О, как хорошо оказалось сидеть в тени… Даже проклятая рука полегчала, словно расплавился и вытек копившийся там свинец. Все тело, казалось, парило в зыбкой невесомости, приносящей приятное легкое головокружение. Сладостное, непонятное, всеобъемлющее чувство. Тихое блаженство нового познания мира и самого себя в нем. Рука раздулась опять, но уже не была свинцовой - нет, она наполнилась легчайшим гелием, и увлекала меня ввысь, и я висел, как на воздушном шаре. Я видел дорогу и деревню, и наш лагерь, и всех ребят вокруг костра, который почему-то уже горел невидимым при свете пламенем. Мне стало жарко - до тошноты, до потемнения в глазах. Надо лететь выше, понял я - и рука сделалась больше, и я поднялся, но там еще сильнее палило солнце…

Я открыл глаза. Нет, я никуда не улетал - сидел на твердом, слегка покачивающемся стволе. Растворяясь в воздухе мириадами невидимых, но ощутимых брызг, с ивы тихо капала влага. Где-то опять звучала таинственная и грустная песня… Я встряхнул головой. Нет, это просто стучала кровь в моих висках.

И все- таки -жила-была юная фея… У нее тонкая и прохладная белая кожа. Почти прозрачная и чуть-чуть светящаяся… И зеленые глаза. И волосы тоже зеленые, и тоже тонкие и прохладные. И вся она тонкая и прохладная, и вообще около нее всегда приятно - прохладно и спокойно, и не болит голова. Особенно если она прикоснется ко лбу своими тонкими прохладными пальцами…Вот так, как сейчас… Я опять с усилием поднял веки, которые, оказывается, закрылись сами собой…Тонкая, прохладная, прохладная-тонкая… Слова были ощутимыми, живыми - более ощутимыми, чем передаваемые ими образы… Потому что она была здесь и стояла рядом, обдавая меня своей тонкой прохладой…

Снова начинается бред - теперь уже не только песня, но и сама фея?

Сверху доносился писк, негромкий но пронзительный и настойчивый: высоко в небе над деревней вился коричневый коршун. Наверное, тот же самый, что кружил над нами, когда Степан вез меня, раненого, в лагерь…

Да нет же, никакой это не коршун. Это гриф… Огромный мерзкий и вонючий гриф, пожиратель падали, который спокойно плавает в тугом от жара воздухе, ожидая моей смерти… Нет, не гриф - обычный черный ворон, тоже большой любитель мертвечины… Все!!! - я встряхнулся из последних сил. - Дальше сидеть нельзя. Чем дольше я тут, тем глубже погружаюсь в свой бред. Надо подниматься и идти.

Идти. Вперед. Там электричка. Она увезет в город. А там - спасение.

Оттолкнувшись спиной от дерева, я встал.

Страшно отяжелевший рюкзак тянул назад, не давая выпрямиться. Я сделал несколько шагов, балансируя непослушным телом. И понял, что вот сейчас уж точно упаду. И больше не поднимусь… Это был, конечно, не я. Кто-то другой, по нелепой случайности оказавшийся в телесной оболочке Евгения Воронцова, не знающий, что он - Евгений Воронцов, то есть я! - бессмертен, а значит, с ним не могло произойти таких ужасных метаморфоз… Я бессмертен, бессмертен, со мной ничего не должно случиться… Это не я, не я… Мне просто снится дурной сон - не может быть человеку так плохо, как мне сейчас, а*мне* и подавно не может: ведь я бессмертен, бессмертен… Бессмертен, конечно - в отличие от всех прочих, но… но сейчас вот-вот упаду… не успев проснуться и найти себя здоровым и свежим в чистой прохладной постели… упаду и, возможно, здесь же умру…

Я остановился. В рюкзаке не лежало ни одной ценной вещи: так, всякое отслужившее век старье, которому находилось применение лишь в колхозе или на овощебазе. И сам рюкзак был латаный-перелатаный, давно следовало купить новый, его тоже не стоило жалеть. Имелась, правда, одна столь же бросовая, но очень дорогая мне вещь: свитер. Старый, потерявший форму серо-бурый свитер неровной ручной работы. Его связала мне Инна - давным-давно, в прошлой жизни… Четыре года назад, когда она еще не ударилась в науку и оставалась обычной женщиной, заботливой женой, и ухаживала за мной.

И сделала то, что делает хоть раз в жизни любая нормальная жена: изготовила мужу теплый свитер. Он, конечно, давно износился, был многажды заштопан на локтях и у ворота, и уже нельзя было надевать его в приличное место, но я упорно не хотел с ним расставаться. Сначала всячески прятал, когда Инна, устраивая периодические разборки в шкафу, пыталась выбросить старые тряпки. В последнее же время, когда Инне стало практически все равно, что творится в доме и что надето на мне - вообще все равно, кроме своей диссертации - я берег его сам. Мне казалось, что в этом свитере, хранящем частицу самого счастливого начала нашей семейной жизни, мне теплее и уютнее, чем в любом другом, даже самом новом.

Расставаться с этим свитером казалось невозможным до боли. Но отстраненным сознанием я понимал, что с рюкзаком до электрички не дойти. И я скинул с плеча сначала одну лямку - чтобы падающая тяжесть поклажи не увлекла меня за собой - потом вторую. Рюкзак мягко плюхнулся в пыль, и мне сразу стало легче. Теперь мое тело ничего не весило. И я легко плыл по воздуху над землей, отклоняясь то вперед, то назад - куда тянула меня рука - но, сохраняя неустойчивое равновесие, продвигался к цели… Кровь грохотала во мне, отдаваясь тяжелым звоном, и я не сразу различил тяжкий гром мотора, настигающий меня сзади. Кто-то ехал, отчаянно газуя на первой передаче. Отступать на обочину я уже не мог, не имея возможности отклоняться от своего плавающего курса. Объедет, - отстраненно подумал я. - А если нет… То, может, это и к лучшему. Все равно уже нет никаких сил идти… Но все-таки я оглянулся. Ко мне медленно приближался тот самый зеленый "ЗИЛ", что остановился у реки возле лагеря. Ехал он неуверенно, виляя от обочины к обочине, ежеминутно рискуя соскользнуть или врезаться в дерево. Видимо, я ошибся в своих предположениях и мужики куда-то спешили, раз быстро приговорили свою водку и двинулись дальше.

Грузовик загудел длинно и тревожно. В последний момент еще теплившаяся во мне тяга к жизни пересилила: скатившись с дороги и едва не упав в канаву, я прижался к забору. Однако совершенно неожиданно машина затормозила - вздрогнув и резко осев своей тяжелой тушей, подняв облако пыли. Мотор заглох, и кругом сделалось совершенно тихо. Только отчетливо трещали кузнечики на невидимом лугу. Жар горячего железа обволакивал меня душной слоистой волной. Я стоял и тупо смотрел на пьяный грузовик. Я не знал, зачем он тут, и мне было все равно.

Дверца кабины неуверенно распахнулась, показалась длинная голая нога в пляжной тапочке… И на дорогу спрыгнула Ольга. Я опять потряс головой, отгоняя видение, потому что это, ясное дело, продолжался бред. Хотя с какой стати фея обрела форму Ольги на грузовике? Ведь я никогда не питал к ней абсолютно никаких чувств. Но это была Ольга. Именно она и никто другой. Не Вика, не Катя, не Тамара… Высокая и черноволосая, в неизменном оранжевом купальнике.

- Это… ты?- глупо пробормотал я, чувствуя, как тяжело ворочается язык в пересохшем рту.

- Как видишь, - спокойно ответила она.

- А ты… от…куда?

- Оттуда, - она махнула рукой в сторону лагеря. - Давай руку.

Забирайся скорее в машину, поедем на станцию…

- Так ты… - я верил и не верил; происходящее все еще казалось бредом.

- За мной, что ли, приехала?

- За тобой, за тобой, а то за кем же… Давай, помогу…

Ольга уверенно схватила меня за здоровую руку. Прикосновение ее было прохладным и приятным. Точно, как у той самой феи. Я не помнил, как сумел взобраться на высокую подножку и упал на горячую подушку сиденья. Внутри машины все плавилось от жара, но все-таки это была машина, которая*могла* довезти меня до станции. Но Ольга… При чем тут Ольга?…

А она уже вскочила в кабину:

- Слушай, там рюкзак на дороге валяется… Это не ты потерял?

- Я. Только не потерял, а сам бросил. Мне с ним было бы не дойти…

- Подожди, я сбегаю сейчас…

- Нет, - ко мне вернулось прежнее, идиотское мужское достоинство. - Я… сам… схожу.

- Сиди уж! Я быстро сбегаю… Просто я развернуться не могу на этой машине, руль слишком тяжелый… И задним ходом тоже не сумею сдать, не вижу ничего. Я сейчас! - прокричала Ольга уже снаружи. Я сидел в прокаленном грузовике, тупо разглядывая налепленные там и здесь переводные картинки и не мог понять: где я и что с мной происходит. Мне было лучше: то ли состояние мое перемежалось волнами, то ли я просто успокоился, увидев перспективу доехать до станции…

- Вот и я! -Ольга забросила рюкзак и уселась за руль, решительно хлопнув дверцей. - Теперь можем ехать.

- А откуда машина? - спросил наконец я. - Как они тебе ее дали?

- Я сама взяла.

- Угнала?!

- Не угнала, а взяла напрокат, - ответила она, повернувшись ко мне со светлой, не виданной мною улыбкой.

- А они…

- Не волнуйся. Они в дупель пьяные и спят, как сурки. До вечера проспят - там четыре пустых бутылки валялись… Не успеют очухаться, как я им машину верну.

- Ну ты даешь…

- А на всякий случай я записку оставила. Если вдруг встанут раньше времени.

- Губной помадой за зеркале? - плоско и пошло усмехнулся я, мгновенно вспомнив ее разрисованную помадой грудь и тут же отметив, что мне точно стало лучше, раз могу думать о таких вещах.

- Нет, на бумажке, - серьезно ответила она, не поняв шутки.

- Но почему именно ты?…

- Ну надо же было тебя спасать, в конце концов. Я сразу поняла, что ты недалеко уйдешь, хоть и потащился, как третьеклассник…А больше некому. Мужики рыбачат еще. Да и вообще толку от них… Ольга презрительно махнула рукой.

- Ладно, надо ехать. Только вот почему-то она заглохла у меня, - спохватилась Ольга, будто только сейчас заметив, что мотор молчит.

- Ты когда затормозила, на нейтралку не перевела.

Левой рукой, которая, слава богу, была здоровой, я взялся за рычаг переключения скоростей. Подергал туда-сюда, нашел свободное положение.

- Ну вот, теперь заводи, - сказал я.

- А как?

- Ключом, ясное дело.

- Так тут нет никакого ключа…

- А как ты у речки завела?

- Не помню. Просто взяла и все кнопки подряд стала нажимать, она вдруг сама завелась. Сейчас уже и не помню, что нажимала… Ольга взглянула на меня так жалобно и беспомощно по-женски, что я забыл о своем положении, о том, что эта женщина приехала меня спасать. Я снова стал мужчиной, и знал, что должен разобраться.

- Сейчас посмотрим и найдем, - сказал я как можно спокойней, хотя понятия не имел, как заводится этот раздолбанный "ЗИЛ", в котором не имелось даже ключа.

Прямо над баранкой был примотан изолентой здоровенный тумблер с красным шариком на конце. Я щелкнул - на приборной доске погасла единственная уцелевшая лампочка и медленно упала какая-то стрелка. Зажигание, понял я, хотя довольно смутно разбирался в подобных тонкостях. Я вернул тумблер в прежнее положение. И заметил, что под рулем, также обмотанная изолентой, болтается на двух переплетенных проводах большая черная кнопка - явно снятая с какой-то сельхозтехники. Наверняка это был стартер. Я нажал кнопку - под полом раздался длинный скрежет, мотор стрельнул дымом, потом заработал ровно и тяжело.

- Поехали, - удовлетворенно сказал я.

- Ну ты молодец…- пробормотала Ольга, двумя руками вцепившись в огромный, обмотанный все той же синей изолентой руль и напряженно глядя вперед. - Так здорово машину знаешь…

- Ничего я не знаю. Просто интуиция. А так я вообще даже водить не умею.

- Ты - не умеешь?! - поразилась она так, будто я признался в неумении читать или писать.

- Ну да. У нас в семье отродясь и машины не было… У меня родители учителя, - добавил я, почему-то смутившись. - И я к своему стыду ничего не знаю и не умею.

- Ну, это не твоя вина, - серьезно ответила Ольга, не отрываясь от дороги. - Как и не моя заслуга в том, что права есть.

- Нет, ты все равно молодец, - возразил я. - Редкая женщина справится с грузовиком.

Я похвалил ее от души, хотя ехали мы еле-еле: мотор ревел надсадно, поскольку Ольга боялась или не умела переключиться хотя бы на вторую передачу; руль жил своей жизнью, не поддаваясь ее тонким рукам, и огромный грузовик рыскал по дороге, то и дело задевая колесами траву обочины и угрожающе накреняясь. На рытвинах кабина взлетала вверх, и я бился всеми своими частями о железные углы, которых почему-то оказалось тут в избытке. И вообще казалось, что мы едем не на автомобиле, а на танке. Я надеялся, что нам не попадется встречных машин, ведь не умея водить сам, я не смог бы помочь в критической ситуации. Но мы все-таки перемещались гораздо быстрее, чем если бы я шел пешком… Выехав из деревни, где дорога стала шире и ровнее, Ольга оторвала одну руку от руля и быстро утерла пот. Глядя на нее, я опять подумал, до чего же хороша и красива эта женщина. Она не показалась таковой в первый раз, когда я ее увидел, потому что была переменчивой и всегда разной. Одной, когда страстно танцевала с Лавровым у костра; другой - когда спала, раскидав голые груди, около потухшего костра… И третьей - сейчас. Когда разгоряченная и яростная, словно какая-нибудь мифологическая валькирия, отчаянно гнала вперед непослушный грузовик с единственной целью прийти мне на помощь. Красота ее, в отличие от тех размалеванных кукол, что смотрели отовсюду с дурацких наклеек, была живой и почти мучительной. Сейчас я понимал Сашку - и сквозь дурман своего затуманенного восприятия завидовал ему… Мне вдруг захотелось дотронуться до нее, погладить ее черные волосы или просто коснуться плеча - но мне мешал лежащий на сиденье рюкзак; к тому же я боялся отвлечь Ольгу от дороги.

- Ох… - вздохнула она. - Здесь вроде полегче. А то на этом грузовике скорости не так, как на "волге" переключаются. И педали тугие, и руль тяжелый и вообще машина здоровая и я ее не чувствую совсем…

- Все нормально, - подбодрил ее я, улыбаясь сквозь снова нахлынувший жар. - Едем ведь. Ни о чем не волнуйся, и все будет хорошо… Мы доехали до станции быстрее, чем я предполагал.

Переключившись на нейтраль, Ольга шумно затормозила у переезда. Выскочила из кабины, помогла мне вылезти, вытащила рюкзак. Ноги мои едва держали. С трудом поднявшись на невысокий настил платформы, я сел прямо на доски, уже ничего не видя перед собой. На меня снова, медленно но неотвратимо, накатывала волна дурноты.

- Ну, я обратно поехала…

Я открыл глаза - Ольга стояла передо мной, вся овеянная горьким ароматом ромашек, ужасно высокая на своих невероятных ногах.

- Спасибо… тебе… - пробормотал я, делая попытку подняться.

- Сиди-сиди…- Ольга нагнулась и поцеловала меня в щеку. - Ладно, Женя, теперь все будет хорошо. Выздоравливай.

- Спасибо тебе…- повторил я, вслепую поймав ее руку и задержав в своей ладони, судорожно наслаждаясь прохладой, что перетекала в меня из ее здорового, не пораженного болезнью тела. Она опустилась ко мне. Потянувшись из последних сил, я прижался грудью к ее коленям, которые холодили даже сквозь рубашку. Брошенный грузовик грохотал на холостых оборотах.

- Спасибо… - сказал я в третий раз.

- Ну… Поеду я. А то вдруг эти хорьки в самом деле проснутся…

- Поезжай… только…- я снова почувствовал наваливающееся на меня смертное одиночество и против воли пытался задержать около себя хоть на полминуты эту женщину. - Только ты знаешь как проедь… Тут разворачиваться тебе трудно… Ты проедь еще с полкилометра, там влево уйдет дорога на полевой стан - помнишь ведь, каждый день по ней ездим… Ты по ней спустись немного. Там скоро будет ровное место без насыпи, дорога прямо среди луга пойдет. И ты сможешь развернуться и поехать назад… Поняла?

- Поняла… - тихо ответила Ольга. - Ну я поеду…

- Поезжай…- так же тихо ответил я, с трудом отрываясь от ее прохладной руки.

От прокаленных солнцем шпал одуряюще несло креозотом…

- Постой! - крикнул я вслед, когда она уже спускалась с настила.

- Если опять мотор заглохнет, помнишь, как заводить?

- Помню! Красную кнопку нажать… Пока! Выздоравливай! И возвращайся…

Ольга махнула рукой и, не оборачиваясь, побежала к грузовику. Вот она скрылась в кабине. Хлопнула дверца, заскрежетала переключаемая скорость, взревел мотор. "ЗИЛ" дернулся, осев сначала носом, потом кормой, потом тронулся и, окутанный пылью, медленно покатил к полевому стану.

Я смотрел ему вслед и вдруг с внезапной тоской осознал, что, кажется, за всю жизнь никто никогда так не рисковал ради меня, как эта совершенно чужая женщина, с которой за две недели тут мы не перекинулись и десятком слов.

Грузовик, уже едва заметный в сером облаке, притормозил перед ответвлением дороги, осторожно съехал вниз, а потом, проехав еще немного - аккуратно следуя моим указаниям - медленно закачался на невидимых ухабах, описывая широкий круг по полю. Я отвернулся и закрыл глаза. И сразу почувствовал, как опять кружится голова и перебивая друг друга, толкаясь и споря, плывут какие-то разрозненные обрывки снов, мыслей, образов. Фея, коршуны и грифы, горячее небо, холодный огонь костра… Все навалилось на меня с прежней силой, и я уже не мог противостоять, хотя угасающим остатком сознания еще понимал, что все это бред…

- … Женя! Женя, что с тобой?!

Инна… Инна узнала про мое ранение - видно, кто-то из ребят послал телеграмму из райцентра, и сначала прилетела на самолете, потом ехала сюда на электричке, потом пешком бежала обратно из лагеря, узнав, что я ушел… Инна приехала за мной и теперь в самом деле все будет хорошо…

Я очнулся, всплывая не поверхность яви. Ольга осторожно трясла меня за плечи. Тихий грузовик опять стоял поодаль.

- Это… ты… Сумела развернуться?…- я улыбнулся, по крайней мере, мне так чудилось. - Зачем опять остановилась…

- Мне показалось, ты без сознания, - ответила она. - И стало страшно бросать тебя тут одного.

- Да нет, поезжай, - возразил я, хотя был совершенно невероятно, нечеловечески, ужасно рад ее возвращению. - А то в самом деле у тебя неприятности будут.

- А, наплевать! - отмахнулась Ольга. - Машина цела. И что они со мной сделают? Максимум изнасилуют. Так я от этого больше удовольствия получу, чем они сами…

Криво усмехнувшись, она села рядом и прижалась ко мне голым плечом.

От него шла успокоительная прохлада. Я опустил на него голову.

- Боже мой, Женя…- вздрогнула Ольга. - Ты же весь горишь… У тебя такой жар!

- Да… Ничего страшного. Приеду в город, там пару уколов вколют. И все будет снова нормально.

Я говорил эти слова, а самому хотелось сбросить всю душную больную одежду и каждой своей клеточкой припасть к ее обнаженному, чудесному, холодному телу…

Словно слыша мои мысли, Ольга привстала, осторожно расстегнула рубашку и коснулась ладонью моей груди.

- О господи… Ужас… Ты весь такой горячий…А у нас даже воды нет, хоть какой-то компресс сделать, чтоб тебе полегче стало. Она сидела передо мной на корточках так близко, что я видел темные, пушистые интимные завитки, выбившиеся из-под ее оранжевых трусиков. Но это не возбуждало меня и не рождало мыслей об Ольге как женщине. Меня манили прохладой ее плотные и наверняка совершенно ледяные бедра. Я больше не мог сдерживаться.

- Можно?…- тихо спросил я.

- Конечно, - так же тихо ответила Ольга, поняв с полуслова.

С трудом приподнявшись, я лег животом на ее ноги. Ольга неожиданно и нежно погладила меня по голове.

- Женя, Женя… Ну почему такая несправедливость всегда на свете, а?

- Какая? - пробормотал я, испытывая блаженное, неописуемое облегчение.

- Такая. Что страдают всегда самые лучшие из всех, кому вообще не за что страдать…

- А откуда ты знаешь, что я именно самый лучший? - я осторожно перевернулся, чтоб остудить спину. - Откуда ты вообще знаешь, какой я есть? Мы же с тобой даже не разговаривали ни разу!

- Конечно не разговаривали, - грустно усмехнулась Ольга, глядя сверху из-под нависших черных волос. - Ты же другими увлечен был. Интеллектуалками, с которыми можно вести умные разговоры. А я…

- Ну ты, положим, тоже времени зря не теряла, - ответил я, чувствуя, что мне опять стало лучше.

- А… Ты про Сашку…- Ольга вздохнула. - Ну это так… Я для него полевая партнерша, не более.

- Как так? - я искренне удивился. - Он же мне… Он же сам говорил…

Что у вас… Что вы жениться решили после колхоза…

- "Решили", - невесело передразнила она. - Кто это решил… Он что хочешь мог наговорить… Король из Жмеринки, непризнанный гений танца… Да и не нужна я ему вовсе.

- А мне казалось - очень даже нужна, - серьезно возразил я.

- И ему так кажется. А нужна я ему лишь для того, чтоб мною у костра вертеть и перед другими красоваться - глядите все, какой я ловкий танцор, как у меня все получается. Больше-то не с кем.

- Даже так?

- Именно так. Впрочем, он ничем не хуже других. Все мужики точно такие же. Им лишь бы свою амбицию удовлетворить да еще по возможности перепихнуться в тот момент, когда захочется… и сможется. Вот ты -другой.*Настоящий*.

- Господи, да откуда ты все-таки знаешь, какой именно? Настоящий или искусственный.

- Я не знаю, а просто вижу. Женщине глаза все заменяют… К тому же я не такая дура, как прочие, хоть иные так не считают… Я попытался вставить слово, но она не дала говорить.

- Да знаю, что ты скажешь. Но ведь признайся, до сегодняшнего вечера ты меня воспринимал не иначе, как Лавровскую партнершу. И подстилку заодно, так?

Я промолчал.

- Знаю, что так. И не твоя в этом вина. Потому что я сама себя так веду.

Потому что мне все равно. И скучно и надоело все до чертиков. Потому что я вижу все насквозь… Ты ведь знаешь, мне уже тридцать лет и я немало повидала.

- Не может быть! - искренне удивился я, представляя тридцать лет каким-то рубежом, за которым происходят серьезные изменения.

- Да, тридцать. Честно говоря, уже тридцать два… Просто я хорошо сохранилась, потому что домашней работой не обременена. И вообще ничем не обременена… Муж старше на двадцать лет, дом обустроен, поскольку он у меня очень большой начальник. Детей, сам понимаешь, при таком раскладе, не предвидится… Вот я и могу содержать себя в порядке… В принципе мне и работа не нужна. Но работаю, потому что дома скучно. И, конечно, в колхоз запросто могла не ехать. Но поехала. Тоже от скуки…

Ольга покачала головой, глядя куда-то в сторону. Я вздохнул, забыв даже о своей руке. Признания удивляли и делали ее неожиданно близкой…

- И не нужен мне Лавров твой. И я ему не нужна… - она усмехнулась так горько, что возле губ мелькнули две резкие складочки. - Впрочем, мужу своему я тоже не нужна… Ну нет - нужна, конечно. Как красивая кукла, которой можно перед друзьями выпендриться или на какой-нибудь закрытый банкет привести. Вот, мол, глядите, какой я еще о-го-го… А так… Ни я ему не нужна, ни он мне в общем-то не нужен… Никто мне не нужен… Тем более, такой дешевый выпендрежник и неудачник, как твой Лавров.

Ольга снова провела ладонью по моей груди.

- Вот за тебя я бы с удовольствием замуж пошла. Если бы позвал - хоть прямо сейчас… Потому что ты мне нужен. И я, кажется, тоже могла бы быть небе нужна…Наверное…

- У меня жена есть, - ответил я, с трудом понимая сказанное ею.

- Ну да. Инна, кажется.

- Да, а откуда ты знаешь?…

- Ты меня только что так назвал. Когда я вернулась, а ты лежал с закрытыми глазами… Ладно, не смущайся, все нормально… Ты, наверное, очень ее любишь?

Я кивнул.

- А какая хоть она, опиши?

- Роста почти как ты, чуть пониже. Стройная. С длинными светлыми волосами, - скупо ответил я.

- Она тебя в городе встретит?

- Нет, - удивляясь себе, я сказал чистую правду. - Она в экспедиции.

Вернется не скоро.

- Слушай…- пробормотала Ольга. - А хочешь… Хочешь я сейчас с тобой уеду? В поликлинику тебя отведу, и куда там еще надо… А то ты ведь не дойдешь один…

- Прямо так, в купальнике?- через силу улыбнулся я, словно это было единственным и главным препятствием.

Мне - хотя и не думал ни о чем подобном - стоило невероятных усилий сразу не сказать "да" и перестать бояться одиночества…

- Доедем так, в городе что-нибудь найду переодеться…

- А машина? А вообще?

- Да хрен-то с ней, с этой машиной и с этим колхозом. Плевала я на все это желтой тряпочкой. Пусть хоть из НИИ уволят - мне все равно… Я молчал, потрясенный таким желанием быть со мной. Мне очень сильно хотелось согласиться. Словно раненная рука переменила собственное отношение к жизни. Уехать сейчас с Ольгой, привести ее домой, одеть в какие-нибудь Иннины тряпки… Она, кажется, всерьез хочет мне помочь и я ей не безразличен… Но она-то мне совершенно безразлична. Абсолютно - даже сейчас, когда я прижимаюсь к ней и она готова на все и сама предложила себя мне. Но может, это неважно? Может, главное, что ей нужен я - а потом что-то изменится и во мне? Сейчас это казалось почти реальным. Но… Но ведь рано или поздно вернется из экспедиции Инна, которой я тоже нужен… По крайней мере, я в это верил…

Я грустно и без слов глядел на нее.

- Ладно, - вздохнула Ольга. - Иного я от тебя и не ожидала… Ты настоящий мужчина… Кремень, одно слово. Хотя… Она замолчала, не договорив.

- Спасибо тебе… за все, - тихо сказал я. - А теперь, пожалуй, поезжай. Не то в самом деле хватятся. До электрички час с небольшим, я уж как-нибудь дождусь…

- Сейчас поеду, - невнятно проговорила она. - Только еще немножко с тобой посижу…

И я вдруг почувствовал, как на мою горячую кожу упало что-то еще более горячее. Она плачет… - с изумлением понял я. - Из-за меня… Или по мне… Скорее всего, по своей устроенной с виду, но безрадостной жизни…

Высвободив здоровую руку, я наконец осторожно коснулся ее волос.

Жесткие на вид, они оказались мягкими, почти шелковистыми.

Ольга вытерла глаза кулаками, продолжая молча смотреть на меня.

- Слушай, - сказал я, ни с того ни с сего вспомнив недавнюю картину. - Ты недавно спала у костра, в спальнике… немного раздетая… Я встал рано утром, и случайно увидел, что…

- А, понятно! - Ольга рассмеялась сквозь не до конца ушедшие слезы. - Тебе показалось, что меня кто-то разрисовал из хулиганских побуждений, да?

- Ага, - я чувствовал легкую неловкость от того, что вдруг затронул такую интимную тему, но сейчас все казалось возможным. - Помадой или еще чем-то таким…

- Ты попался, - Ольга продолжала смеяться; настроение у нее менялось очень быстро - как, впрочем, и мое собственное состояние. - И не ты первый…Никакая это не помада была! Это татуировка.

- Татуировка?! - я изумился; в моем понимании само это слово означало нечто синее и непотребное, вроде якоря, змеи, или голой женщины, но никак уж не красные звезды вокруг сосков. - На… таком месте?! Неуловимым и точным, истинно женским движением Ольга вскинула обе руки вверх - через меня перекатилась сладкая волна запаха ее подмышек - и купальник как-то сам собой соскользнул к ее подбородку, высвобождая груди. И они вспыхнули над моим лицом, маня белой и наверняка очень прохладной кожей.

- …На вот, взгляни поближе.

Совершенно спокойно, словно постороннюю вещь общего использования, она взяла свою грудь двумя руками и, наклонившись пониже, поднесла к моим глазам так близко, что я разглядел каждый волосок на ее шелковистой поверхности и каждый рубчик, отпечатанный краем лифчика точно по границе загара, и даже едва заметную сейчас сеть тонких сосудов под полупрозрачной кожей… И, конечно, эту самую татуировку. Я уже не испытал смущения и даже не удивился такому в повороту, столь глубок был случайно возникший между нами момент истины. То, что я принял за звезду, оказалось довольно сложным орнаментом из красных точек и черточек, образующих венчик какого-то экзотического цветка, затейливым кольцом охватившим ее бесцветный сосок. Тогда он был круглым, а сейчас вытянулся и сделался овальным.

- Нравится? - улыбнулась Ольга.

- Здорово, - ответил я, желая сказать ей приятное; на самом деле узор, выколотый на живой, нежной женской груди, скорее шокировал, чем восхищал, я сразу представил себе, какую боль она испытывала, пока некий изощренный мастер вкалывал ей эти точки и черточки, и опять к горлу подкатила дурнота, а рука потянула куда-то вниз. - Откуда это у тебя?

- Оттуда…- она вздохнула. - Три года назад были в Таиланде.

- Где-где?! В Таиланде?! - невольно переспросил я, вспомнив, как отец всю жизнь мечтал о так и не сбывшейся поездке хотя бы в Болгарию.

- Прямо в самом Таиланде?

- Ну да, - просто ответила Ольга. - Муж пролез в какую-то Московскую делегацию, там были деятели гостиничного бизнеса, в общем поехали для обмена опытом… ну и меня, ясное дело, взял - куда он без молодой красавицы жены? Ну, и там… В общем, я совсем дурная была, обкурилась как следует…

- Обкурилась? - перебил ее я. - Чем - папиросами? Ты разве куришь?!

- Ой, Женя, Женя… - вздохнула она. - Какой ты все-таки положительный и правильный ребенок, ей богу… Прямо юный пионер… Наркотой, чем же еще? Опиумом, или еще какой-то местной дрянью, которую они на каждом углу продают…

- Да уж, ты действительно непредсказуемая женщина!

- Вот это точно… В общем, была я обкуренная и захотелось мне чего-то такого… сногсшибательного. Чего ни у кого из подруг в Союзе уж точно не будет… Ну и зашли в татуировочный салон - их там тоже на каждом углу. Вот и сделали…

- Очень больно было? - не удержался я от мучившего меня вопроса и заранее содрогаясь от ожидаемого ответа; все связанное с болью было для меня сейчас особенно острым…

- Да нет! Говорю же тебе - я совсем дурная была, вообще ничего не чувствовала и не помнила. Так, туман какой-то… Утром очнулась в отеле - титьки разукрашены.

Она тихо засмеялась.

- Теперь самой смешно… и стыдно. Но сводить - шрамы будут, да и нельзя вроде на груди ничего такого делать… Хотя, впрочем, этого практически никто не видит, только я сама знаю…

- Зачем сводить, - возразил я. -Такого уж точно ни у кого больше нет.

Сказав эти слова, я ни капельки не покривил душой. В самом деле, невозможно было даже представить кого-то из известных мне женщин с такой же расписанной грудью… И, кроме того, несмотря на чудовищность местоположения, имелось в этой дурацкой татуировке нечто очень возбуждающее…

Я подумал об этом совершенно отстраненно; мне было настолько плохо, что вид обнаженной женской груди не вызывал у меня никаких желаний… И невольно вспомнил, как несколько дней назад почти так же демонстрировала себя Вика. Все происходило очень похоже - но совершенно по-иному. Вика открыто меня соблазняла, пытаясь проверить на стойкость и одновременно развлекаясь: не исключено, что подразнив меня своим телом, она бы ускользнула в последний момент, решись я на действия. А Ольга… Абсолютно ничего сексуального, вызывающего или даже просто чересчур откровенного не содержалось в демонстрации ее груди; просто я спросил, и она показала мне интересующий предмет. Спокойно и без всякой задней мысли. Как подруге, старому товарищу или бывшему любовнику. Человеку, которому очень-очень доверяют… А она продолжала сидеть раздетая, и я по-прежнему лежал на ее коленях. Груди манили белизной, и мне страшно хотелось прикоснуться к ним: они обещали такую глубокую прохладу, какой не имелось нигде больше - и это было моим единственным желанием. Но я пересилил себя, краешком одурманенного сознания понимая, что Ольга может истолковать мое прикосновение совершенно иначе.

Словно догадавшись, она нагнулась совсем низко - я поразился гибкости ее тела! - и прижалась щекой к моей щеке. И я почувствовал на себе действительно желанную тяжесть ее груди. Наверное, в самом деле никакой тяжести не имелось: Ольгин бюст был довольно-таки скромным - однако сейчас мне показалось, будто меня накрыла холодная, влажная, возвращающая жизнь волна. Любой увидевший нас со стороны не сомневался бы в происходящем, однако наши объятия не содержали и капли того, что обычно соединяет мужчину и женщину; это был лишь естественный порыв сестры милосердия, пытающейся облегчить страдания раненого. Не знаю, о чем думала сейчас Ольга, но я чувствовал себя почти хорошо. И хотелось, чтобы время остановилось, чтобы я никуда не ехал - а лежал бы так вечно, спасаясь ее чистой прохладой…

- …Щекотно…-приподнявшись, Ольга медленно и как-то мучительно провела соском по волосам на моей груди.

И вдруг что-то случилось. Какая-то мгновенная иллюзия изменила действительность - и я сделался здоровым, юным и полным сил. И вообще я был не я, и Ольга была не Ольгой - мы стали иными людьми. Свободными от мыслей и страданий - соединенными в своей ошеломляющей, затопившей весь мир нежности. Которая несла нас, не оставляя ничего другого. Это длилось во мне всего лишь миг - но словно целая жизнь, совершенно другая, параллельная, о которой я и не подозревал, пронеслась сквозь меня. Сквозь нас… Я притянул ее к себе - и на секунду наши губы слились в неожиданном поцелуе.

- Спасибо тебе… За все… - проговорил я, отпуская ее плечи.

Она усмехнулась чем-то своему, потом неторопливо влезла обратно в купальник. Соски ее набухли и затвердели, выпирая шишечками из-под оранжевой ткани - но это зрелище не вызывало у меня эмоций; легкая волна прошла и мне снова сделалось совсем плохо… Ольга молчала, с осторожной нежностью гладя меня по голове, на лицо ее набежала тень и она сделалась совсем грустной. И неожиданно для себя я вдруг понял, что она мне нравится. То есть я давно уже понял, что Ольга очень красива, но то отношение напоминало отстраненное эстетическое восхищение выразительным портретом или талантливой актрисой - а сейчас она мне*нравилась* именно как женщина. Причем нее после того, как без стеснения показала мне себя. Не из-за наших лихорадочных объятий и странного, молниеносного поцелуя. И не из-за угнанного ради меня грузовика. И даже не потому, что совершенно неожиданно она попросилась за меня замуж, утверждая, что я лучший из мужчин.

Нет, конечно - не из-за каждой детали по отдельности - из-за всех вместе. Благодаря моменту истины, возникшему между нами. Ведь именно в такие минуты раскрывается человек, который в обычном состоянии был тебе далеким и безразличным…

- Ты поезжай, - тихо попросил я, чувствуя, что еще чуть-чуть - и я не выдержу, сам попрошу поехать со мной, и покатится к черту вся моя жизнь, предмет гордости и покоя, и уверенности в завтрашнем дне.

- Сейчас поеду…- ответила Ольга. - Поеду уж. Иначе…

А сама не двигалась, продолжая меня гладить. Я приподнялся с ее колен и сел прямо, мгновенно почувствовав тошнотное головокружение и стараясь этого не выдать.

- Поеду! - с отчаянием повторила Ольга и порывисто встала. - Все, уезжаю…

- Спасибо тебе, - в который раз повторил я.

- Пока, Женя! - она сделала ко мне шаг и остановилась с отчаянным, мучительным выражением на лице. - Я… Я не буду целовать тебя на прощанье, потому что иначе… иначе уж точно не смогу уехать… Но представь себе, что я тебя поцеловала…

- Представляю, - я попытался улыбнуться.

- Очень крепко, не так как сейчас.

- Представил точно, - я уже почти не слышал своих слов сквозь туман, плывущий в голове.

- Я хочу, чтобы ты скорее поправился! И… И можно, я позвоню тебе, когда вернусь в город?…

- Конечно, - ответил я, из последних сил борясь с головокружением и даже не подумав, что она не знает моего телефона. Фигура Ольги расплывалась в моих глазах. Она шагала к дороге по ромашковому полю, утопая в цветах выше колен…

- Оля!!! - прокричал я, ощущая, что какая-то часть моей жизни, неожиданно прорезавшейся и осознанной, уже навсегда покидает меня. - Оля…

- Что?…- раздалось сквозь ватную стену.

- Ты… Береги себя! - крикнул я, уже не уверенный, что она меня слышит.

Сверкнув голыми ногами, Ольга взобралась на насыпь и исчезла за машиной. Кровь опять горячо колотилась в ушах, "ЗИЛ" тронулся с места совершенно беззвучно, как в немом кино. Лишь несколько секунд спустя до меня донеслись два длинных гудка. Она еще помнила обо мне - женщина с тонкими руками, неимоверным усилием ведущая по разбитой вдрызг дороге тяжелую, как танк, машину… Рисковавшая ради меня, не сделавшего ей в жизни ни капельки добра. Женщина, которая предлагала мне себя и которую я отверг… И возможно, напрасно, хотя теперь уже было поздно жалеть.

Я сидел, закрыв глаза, снова погружаясь в лихорадочное полубытие. На дороге раздался шум - это пустой грузовик, подпрыгивая на ухабах, летел к лагерю за вечерней сменой. Через какое-то время он промчался обратно, уже на полевой стан. Я знал, что почти сразу же он вернется и снова поедет в лагерь, доставляя отработавших. И на нем будет ехать Катя… И Славка… И Вика, и Володя, и Костя… Все, кого я считал своими друзьями, с кем вкалывал до потери пульса, для которых пел около костра…

Отчаянная Ольга уже давно была в лагере, но мне вдруг захотелось чтоб грузовик с утренней сменой остановился около переезда. И мои друзья - если я им не вконец безразличен - выбрались из кузова, пусть даже шофер отказался бы ждать и им предстояло шагать дальше пешком…Чтоб они подошли ко мне, одиноко сидящему на грязных досках, и провели со мной последние минуты перед отъездом… Я бы мог, конечно, выползти на край платформы и помахать рукой. Но я знал, что моя одинокая фигура и так заметна с дороги. И если кто-то захочет…

Грузовик не заставил себя ждать. Весело пропылил по шоссе и скрылся за лесным поворотом. Я успел различить стоящих в кузове Катю и Славку, и еще рыжие волосы Вики взметнулись из-за борта, подхваченные ветром. Никто не думал стучать по кабине, останавливаться, бежать ко мне.

Меня не заметили, - успокоил себя я, словно это было так важно в моем нынешнем отчаянном положении. Думали, что я еще в лагере, и Геныч с Лавровым тоже не знали и ничего им не сказали. Но сейчас они все узнают. И снова заберутся в ту же машину и приедут ко мне.*Должны* приехать… Должны…

Должны - потому что иначе упадет и рухнет вся моя прежняя, надежная и проверенная система взглядов. Где дружба и товарищество, многажды воспетые мною же в песнях, превыше всего, и где попавшему в беду всегда протянут руку… И где…

Но ведь мне пришла на помощь Ольга, чего еще желать? Нет, Ольга - не в счет, это совсем другое, основанное на каком-то неосознанном внутреннем, личном порыве. А где та самая крепкая дружба, в которую я верил столько лет?

Прошло еще сколько-то времени, и вернувшийся из лагеря грузовик еще веселее прокатился облаком пыли и исчез за поворотом к полевому стану.

Никто не думал приезжать. Ни мой названный лучший друг. Ни та, ради которой я подставил руку под удар осколков, спасая ее и калеча себя…

Мне стало настолько пусто на душе, что я почувствовал: еще немного, и я в самом деле умру. Умру даже не от своей раздувшейся руки, а просто так - от тоски и одиночества, брошенный всеми на этой забытой платформе.

И в этот момент я заметил электричку. Она появилась совершенно незаметно, выползла зеленой гусеницей из-за далекого леса и медленно приближалась по огромному ромашковому лугу, раскинувшемуся около полотна.

Вот и все, - с облегчением и одновременно какой-то невнятной горечью подумал я. - Уезжаю. Спасен… И плевать на то, что никому до меня нет дела. На все плевать… и на всех…

*-*

**Все- бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, -выстукивали под полом колеса электрички.

Все будет хорошо.

Я сидел на желтой исцарапанной скамейке в пустом вагоне, прижавшись лбом к оконному стеклу. Оно было гораздо прохладнее, чем Ольгино тело - но тем не менее его прикосновение не дарило мне ни покоя, ни облегчения…

И наконец, с внезапной и необратимой остротой, я понял, что зря отказался от Ольгиного предложения… Надо было ехать вместе с нею. Неважно даже, что может ожидать впереди - мне просто сейчас требовалось тепло. Тепло и участие, которое пролил бы на меня кто-нибудь извне - все равно кто: верный ли друг, или женщина, которой я не безразличен. Но я отказался от Ольги и был обречен на полное и абсолютное одиночество…

За окном медленно разворачивалась гора. Та самая, что виднелась от нашего лагеря. Он лежал где-то вдалеке, не видимый отсюда. Четыре палатки, костер, четырехугольная труба над кухней, столовая с длинным дощатым столом и свежими цветами в трехлитровых банках… Река, шумный перекат у острова, паром… Вечерняя дорога к ферме, и низкий гул доильного дизеля. Капли молока в серой пыли. Катя и Славка. И все остальные. Володя, Саша, другой Саша, Вика… Костя, Геныч, Тамара… И… Ольга…

Неужели все они*были*со мной всего три дня назад. Были, но больше никогда уже не будут?!

Я сидел, укачивая больную руку. Страшную, распухшую, с желтыми неузнаваемыми пальцами. А колеса перестукивались с прежней веселой беззаботностью.

**Все- бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо… Вагон подпрыгивал на стыках, ходил ходуном, раскачивался и дребезжал, как старая раскладушка.

Откуда- то появилась маленькая рыжая собачка. Неслышно ступая тонкими когтистыми лапками, подошла, встала в проходе и тревожно уставилась на меня своими большими, черными, пронзительно печальными глазами.

А, может, и не было никакой собачки… Просто бред мой принял новый образ?… Я даже не испугался, мне было абсолютно все равно. Все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо…

Сам я в это уже не верил.

*_Часть вторая_*

*1*

Травмпункт был ближе к вокзалу, и я сначала пошел туда.

В облупленном коридоре на ободранных топчанах сидели люди. Какие-то пьяные рожи с подбитыми глазами, маленький потертый человечек в разодранных брюках, со страшно окровавленной ногой, какая-то пожилая, приличного вида женщина, закрывшая половину лица платком…

Я присел, бросив рядом свой рюкзак. Изнутри опять поднимался озноб, и я чувствовал, что вот-вот мне опять станет совсем плохо… Открылась какая-то дверь, появилась высокая женщина в белом халате, с сигаретой в зубах.

- Эт-то что тут за бивуак?! - строго закричала она, уставившись на мой рюкзак. - Здесь травмопункт, а не камера хранения! Чье?!

- Понимаете, - хрипло ответил я, подняв к ней тяжелые глаза. - Я прямо с электрички. из колхоза. Рука ранена. решил к вам не заходя домой…

Она пристально оглядела мою заросшую физиономию и почему-то смилостивилась:

- Ладно. Только вам тут долго сидеть придется, так что давайте тащите сюда…

Она открыла какую-то темную комнатку или большой стенной шкаф, и я сунул рюкзак туда.

Сидел я действительно невообразимо долго. От духоты и какого-то особо отвратительного запаха меня мутило. Тело опять становилось легким, хотелось скользнуть в облачную высь, к прохладным рукам юной феи… или Ольги… Нас разделяли двести километров, однако она была здесь. Рядом, совсем рядом, я чувствовал ее близкое присутствие, но никак не мог дотянуться до ее холодной, спасительной груди… Нет, нет, нет! Я держался, пытаясь не отдаваться бреду. Счет времени я давно потерял, поэтому даже удивился, когда отворилась обшарпанная дверь и невидимый голос выкрикнул:

- Следующий!

И этим следующим оказался я.

- Что у вас? - устало спросил врач - здоровяк средних лет с желтыми усами такими же, насквозь прокуренными пальцами.

- Рука, - просто ответил я.

- Не слепой, вижу, что не нога… Что с рукой?

- Пальцы ранены.

- Чем?

- Куском железа.

- Каким куском? При каких обстоятельствах?! - врача раздраженно пригладил усы. - Когда, как, где? Я что - по одному слову буду из вас вытягивать? Объясните, коротко, но ясно!

- Ладно…- я вздохнул. - Я был на сельхозработах. Там произошла авария. Сельскохозяйственной машины, измельчителя - вы, наверное, такого не знаете… но неважно в общем. Отлетел кусок железа и рубанул по пальцам…

Врач молчал.

- Позавчера, - добавил я. - Вот вроде и все.

- Застрахованы? - неожиданно спросил он.

- Нет, а что?

- Ничего. То есть очень плохо. Были б застрахованы, сейчас сразу отправили бы вас на рентген.

- А без страховки не отправите?

- Без страховки не отправим. Пленка в дефиците. Делаем только застрахованным, которым требуется немедленное медицинское свидетельство…- врач вздохнул о чем-то своем. - Ладно, давайте вашу руку.

Я осторожно протянул руку. Врач увидел ее - и я заметил, как мгновенно изменилось его лицо. Он быстро распутал посеревшие бинты, резким движением сорвал присохший конец - и я увидел*свои пальцы*. Огромные, распухшие, желтые… и покрытые темными пятнами. В нос ударил тошнотворный запах - дух гниения, который, как я теперь понял, сопровождал меня уже давно… да неужели это*моя* рука?…

- …Дышите, дышите… - из темноты донесся голос врача. - Вот, ватку нюхайте.

Глаза мои оставались открытыми, но кругом было темно. Резко пахнуло нашатырным спиртом, и все стало медленно наливаться светом. Значит, я упал в обморок. Как беременная институтка. Как глупая секретарша Люда - при виде своей же руки… Стыд и срам. Я боялся поднять глаза на доктора. Но он сделал вид, будто ничего не произошло. Только смотрел на меня с напряженным и собранным участием.

- Что это, доктор? - вырвалось у меня.

- Что, что… - он мрачно покачал головой. - Плохо дело, вот что…

Позавчера, говорите, все произошло?

- Да, позавчера. Днем. То есть даже скорее утром, - уточнил я, словно это могло иметь значение.

- Земля в рану могла попасть?

- З-земля?…- я не попадал зубом на зуб. - Не знаю. Истинный бог, не знаю. Ударило осколком ножа, который рубил траву. На траве могла быть земля. Значит, и на ноже тоже…

- Рука болела?

- Болела. Сначала. Потом почти перестала.

- Побледнение покровов было?

- Что? - не понял я.

- Ну, кожа на пальцах становилась бледной?

- А… Да, становилась. Вчера. А потом сразу стала желтой.

- Спали?

- Сегодня практически нет. Соседи по палатке говорили, всю ночь бредил. Да и днем, пока на электричку шел и пока в город ехал, сознание то и дело отключалось. И какая-то муть мерещилась… Что со мной доктор?

- Все ясно…- не слыша моего вопроса, задумчиво констатировал врач.

- Ясно все, как темная ночь… Столбняк, кстати, сделан?

- Нет, конечно.

- "Нет конечно"! - возмущенно повторил он. - Безобразие! Слов нет, одни буквы и те матерные… Куда смотрит ваш отдел охраны труда! Посылают людей черт знает куда без всякой профилактики! В колхоз вообще никого не должны без столбняка выпускать! Форменное безобразие…

- А что у вас на травмпункте пленки нет - это безобразие не форменное?

- зачем-то спросил я.

Врач отмахнулся, потом вколол мне под лопатку два очень больных укола, после чего сел за стол и начал заполнять какую-то нудную бумагу, спрашивая меня фамилию, имя отчество, возраст, место работы и жительство и множество всякой прочей ненужной чепухи. Пленки нет, - подумал я. И тут же вспомнил, как к нам в НИИ приходил страховой агент, а мы, словно маленькие дети, от него бегали, чтоб не платить пятьдесят копеек взноса. Я сам прятался в туалете. Если бы оформил договор - сейчас бы снимок сделали, да еще страховку бы получил… Знать бы заранее, как дело обернется… В комнату вошла уже виденная мною женщина; от нее страшно несло дешевым табаком. Узнав меня, она и через плечо врача заглянула в бумагу:

- Что там у него?

- Вот…- врач указал какое-то место в записи.

- Анаэробная?! - с изумлением и ужасом переспросила она и пристально посмотрела на меня. - В мирное время?!

- Да, в мирное. Все бывает, Саша. И еще не такое…

Закончив писать, он протянул мне листок:

- Вот направление на срочную госпитализацию. В двадцать третью больницу. Знаете, где она?

- Знаю… А без больницы нельзя?

- Он еще спрашивает…- грустно покачала головой женщина.

- Прямо сейчас ехать, или можно домой зайти, вещи оставить?

- Можете зайти. Приемный покой работает круглосуточно. Вас примут в любое время… тем более с таким случаем. Но вообще советую поспешить. Вы итак потеряли слишком много времени! Сейчас имеет значение каждый час. Это я вам абсолютно серьезно говорю.

- Да, - подтвердила прокуренная Саша. - Именно так… и вообще - вы почему так поздно приехали? Не мальчик ведь. Должны были понимать, что такую рану надо немедленно обработать.

- Знаю…- я попытался улыбнуться, скрывая подступающую дрожь. - Вот вы, к примеру, знаете, что курить вредно. А все равно же курите!

- Шутите…- врач вскинул ко мне усталые глаза. - Я бы на вашем месте уже не шутил. Вы хоть догадываетесь, что у вас с рукой? У вас же… Он сказал словно, похожее на "невроз" и повторил его с нажимом.

- Ну и что, доктор, - я лихорадочно рассмеялся, стуча зубами. -

Невроз, невроз… Нашли чем пугать! У кого сейчас невроза нет?

- Не невроз, а некроз. Не-кроз, - по слогам четко повторил врач. - Омертвение тканей.

И глядя в мое непонимающее лицо, добавил жестко:

- Ган-гре-на! Надеюсь, хоть это слово вам известно?

- Гангрена…- мертвея от ужаса повторил я, надеясь, что ослышался.

Мне показалось, пол качнулся подо мной, а стены накренились, грозя рухнуть вместе с потолком.

- Неужели, доктор…

- Да, - жестко и неумолимо отрубил он. - Гнилостная гангрена.

*-*

Гангрена…

Страшное слово, которое давным-давно, в далеком детстве вызывало у меня почему-то одну и ту же, леденящую кровь картину: черный череп, покрытый расползающимися лоскутьями гнилой кожи… Где я такое смог увидеть? Не знаю… скорее всего - нигде. Да и вообще, вероятно, к самой гангрене этот жуткий образ вообще не имел медицинского отношения. Но помню: стоило прочитать в какой-нибудь книжке про войну слово "гангрена" - и сразу всплывал череп. Ужасный, белозубый и пустоглазый…

Гангрена… Теперь это страшное слово относилось ко мне. Колхоз, работа на АВМ, песни у костра… Катя, Славка, Вика, Ольга… Все происходило*несколько часов* назад - но было уже не со мной. Ушло в небытие. Отодвинулось в прошлое, которое могло считаться никогда не существовавшим. Ведь еще на полевой платформе я не знал, что у меня гангрена, значит - у меня ее не было. Я догадывался, что с рукой неладно, но все-таки гнал от себя мысли и подсознательно надеялся на лучшее. На "пару уколов", которые вернут меня в нормальное состояние… Но оказалось, что обманывал я себя напрасно. И если*есть*то, что происходит со мной сейчас - значит, не*было* ничего иного…

Я шел домой по темноватой улице, и ноги подкашивались подо мной. Не знаю отчего - от жаркого озноба, или от ужаса перед услышанным диагнозом… Но может… может, ошибся этот врач в травмпункте?! Ошибся…

Вряд ли. Я слишком хорошо запомнил, как молниеносно изменилось его усталое и брюзгливое, но в общем добродушное лицо. Значит - это так и это - все. И теперь мне отрежут… пальцы… или всю руку целиком…

От этой мысли к горлу подступал вязкий, тошнотный ужас и кружилась без того ослабевшая голова. Хотелось кричать в полный голос, лишь бы не слышать самого себя и ни о чем не думать…

- …Эй, борода! Спички есть?

Я вздрогнул, поднял голову. Передо мной стоял парень, рядом с ним - девушка в светлом платье.

- Спички есть, борода?

Это я - "борода", - понял я и пробормотал что-то в ответ. Парочка прошла мимо. Меня задело платье девушки, обдало легким облаком ее духов. И еще я уловил запах тела - чистого, свежего, юного тела… Я почему-то вдруг представил их без одежды. Он - с гладкой кожей, мужественной грудью и впалым животом. Она вся мягкая, шелковистая, теплая, вздрагивающая от вечернего холодка… Они оба молодые и чистые… Хотя, должно быть, не моложе меня самого. Но я… У меня гангрена… Черная, гнилая гангрена… Я встряхнул головой. Обернувшись, я проводил ребят долгим взглядом. Чужая жизнь, чужое счастье, чужие надежды… Чужие здоровые руки и упругие тела. Не помню, как я дошел до дома. Борясь с ключами, не желавшими слушаться левой руки, отпер дверь, швырнул в прихожую рюкзак. Хотел тут же повернуться и идти в больницу. Но увидел свое страшное, грязное отражение в зеркале, и мне стало противно и немножко стыдно. Я вспомнил - даже убитая рука не успела извести из меня заложенный родителями глупый пионерский героизм! - что русские солдаты перед боем ходили в баню и надевали чистое белье. Как будто на тот свет не пускали в грязном… И я задержался еще на несколько минут. Обкромсал бороду ножницами, потом быстро добрил остатки. Принял душ, уже не боясь намочить руку, тщательно смыл двухнедельную колхозную грязь. Переоделся во все свежее.

И, как ни странно, но почувствовал себя немного лучше. Уходя, снова взглянул на себя. На меня смотрел измученный, осунувшийся человек с ввалившимися глазами - но чистый, каким и положено быть человеку. Совсем не тот обросший тип, что ввалился в травмпункт.

И только рука осталась прежней. Тяжелой, распухшей, пятнистой. И ничего не чувствующей.

Я оглянулся - не забыл ли выключить воду в ванной или свет. норме. Потом посмотрел на телефон и мгновенно подумал об Инне. Звонить ей было, ясное дело, некуда. Да я и не собирался огорчать ее раньше срока. Мысли позвонить родителями даже не мелькнуло. То есть, конечно, прошло быстрой тенью воспоминание о них, но звонить я не собирался.

Выйдя и заперев дверь на все замки, я поколебался несколько секунд, потом позвонил соседям.

- Кто там?… - не сразу ответил заспанный хрип дяди Кости.

- Это я…- ответил я. - Женя.

- А, Евгений…- дверь широко распахнулась. - Заходи, заходи…

Сосед стоял в голубых подштанниках, щурясь из темноты на свет тусклой лестничной лампочки.

- Вы уж простите, дядь Кось, что ночью звоню, - вздохнул я. - Но такое дело… Ранило меня в колхозе. В общем, приехал в травму, они направление дали в больницу. В двадцать третью, прямо сейчас. Так вот, дядь Кось… Инна вообще-то месяца полтора еще должна в экспедиции быть. Но если вдруг раньше времени вернется, вы уж не пугайте ее, ладно?

- А что стряслось с тобой?

- Да пустяки, - зачем-то соврал я. - Руку немножко задело… Но врач говорит - в больницу, иначе никак.

- Да, врачи, они такие, - сочувственно кивнул дядя Костя.

- Так вы уж Инне не говорите лишнего, ладно?

- Не боись, все будет сделано… В двадцать третью, говоришь?

- Да вроде.

- А отделение какое - на всякий случай?

- Отделение?… Не знаю. Хирургическое, наверное. Ладно, извините, что разбудил. Спокойной ночи!

И держась одной рукой за перила, я медленно пошел по лестнице.

- Евгений! - окликнул дядя Костя, когда я был уже внизу.

Я поднял голову.

- Ты того, Евгений!… Держи хвост морковкой! Дальше фронта не пошлют!

- Не пошлют, не пошлют, дядя Костя, - ответил я и вышел из подъезда.

Прямо в чудесную, дышащую липами, мягкую и обворожительную - и абсолютно безразличную к моему горю летнюю ночь.

*-*

Врач приемного покоя равнодушно прочитал направление и, даже не взглянув на мою руку, принялся заполнять очередные бумажки.

- Доктор, я мне прямо сейчас будут резать? - спросил я, чувствуя озноб.

- Что резать? - переспросил он, не поднимая головы.

- Ну… руку мою. Прямо сейчас на операцию?

- Ах, руку… Нет, не сейчас. Вы думаете, это так просто: чик - и отрезать?!

Он посмотрел на меня, и я вдруг осознал, что он говорит "отрезать" как о чем-то решенном.

- Сейчас вас определят в палату. Завтра возьмут анализы. Потом созовут консилиум. Посоветуются, и тогда уже будут решать.

- А доктор в травмпункте сказал - сейчас дорог каждый час…-вспомнил я, чувствуя непонятный страх от промедления - точно боялся, что потом придется резать еще больше…

Врач не ответил. Кончил писать и позвал медсестру.

Она буркнула что-то непонятное и жестом позвала за собой. Мы прошли через темные холодные коридоры и оказались в низком, сыром помещении, где посреди разбитого кафельного пола одиноко торчала достаточно грязная на вид и очень ржавая ванна.

- Давай быстрее! - приказала сестра.

- Что - быстрее? - не понял я.

- Раздевайся и мойся.

- Зачем мне мыться? - возразил я; даже в нынешнем состоянии мне было страшно ступить в эту грязь. - Я чистый, только что дома помылся…

- Ладно. Тогда давай переодевайся и пошли в палату.

- Вот что переодеваться?

Никакой одежды тут не было.

- Как во что? Ты что - из дома пижаму не взял?

- Нет вообще-то…

- И ни тапочек, ни полотенца. Ни плошки с ложкой, ни кружки?

Я молчал. Признаться честно, дожив до двадцати четырех лет, я ни разу не лежал в больнице. И госпитальную жизнь представлял весьма смутно, по идеальным советским фильмам. Поэтому, когда собирался, мне и в голову не пришло, что надо взять что-то для переодевания, умывальные принадлежности, ложки, вилки…

- С луны свалился, что ли? - буркнула сестра.

Я молчал. Мне снова стало так плохо, что я уже готов был лечь хоть в эту облупленную ванну - лишь бы меня никто не трогал, лишь бы свернуться комочком, закрыть голову руками и провалиться куда-нибудь, где меня нет…

- Ладно, посиди тут, - проворчала сестра. - Сейчас что-нибудь найду на твой размер…

Я присел на холодный топчан. Голова кружилась, а тело казалось то легким, то тяжелым, то вообще никаким.

- На вот, примеряй!

Сестра протянула сверток застиранных до сизого цвета лохмотьев. Пижаму - вернее, две отдельных ее части, оставшиеся от разных комплектов. Штаны когда-то были полосатыми. А куртка - в крупный цветок. И то и другое порванное во многих местах, неряшливо заплатанное, к тому же на несколько размеров больше моего. На куртке имелись всего две пуговицы. В прежние времена я бы, наверное, начал возмущаться и даже острить по поводу такой одежды. Но сегодня вяло переоделся в эту рвань и молча пошел за сестрой в палату. Палата была огромной, но мне все-таки досталась койка у стены. Темноту - ведь было уже далеко за полночь - сотрясал разноголосый храп, перемежающийся бормотаниями и стонами. Страшно воняло лекарствами, грязной одеждой и еще чем-то, невыразимо больничным, нагоняющим мутную тоску.

Я откинул тонкое колючее одеяло и опустился на кровать, не чувствуя измученного тела. Почти сразу подошла другая сестра - помоложе и не такая сердитая - и что-то мне вколола. Наверное, это не снотворное и не простое обезболивающее, а какой-то настоящий наркотик. Потому что голова моя сразу куда-то поплыла, но не так, как было в бреду, а совсем по-иному. Я лежал на провисшей и в то же время жесткой койке, и прекрасно понимал, что нахожусь в больничной палате, где храпят кругом многочисленные соседи. И в то же время существовал второй, параллельный, проходящий сквозь меня мир. Который был совершенно иным, а главное - мог изменяться по моему желанию. Мне вдруг захотелось, чтобы постель стала качаться - показалось, что так я смогу уснуть. И странное дело - все оставалось неподвижным, но я чувствовал, как кровать тихо колышется подо мной. Потом мне надоело лежать на больничной койке и почему-то захотелось на корабль. И я тут же оказался на корабле. Он покачивался на небольшой волне, и я покачивался вместе с ним, лежа на большом, мягком и уютном диване. Единственным, что мешало, был храп соседей по палате, который врывался даже в призрачный несуществующий мир. Я захотел убрать этот шум - и тут же открылся иллюминатор, и ко мне в каюту - я лежал именно в капитанской каюте - заглушая все иные звуки, влился мощный плеск волны под бортом. Я лениво думал - чего же мне хочется еще… Между тем один из моих соседей проснулся, застонал сильнее обычного, и стал шарить в поисках чего-то на стене. Я был и там и здесь, и услышал, как в коридоре зазвенел далекий звонок. Через несколько минут в палату вошла заспанная медсестра. Хочу женщину, - понял я. Именно женщину - но не для того, а просто чтобы она посидела со мной. И тут же в капитанской каюте прямо из воздуха возникла женщина и, присев рядом, склонилась ко мне. У нее были черные волосы средней длины, как у Ольги, хотя на Ольгу она не походила. Хочу, чтобы волосы ее были длинными, - подумал я - в тот же момент незнакомой женщины коснулись моей горячечной кожи… Их прикосновение было жестким и шершавым и каким-то неприятно горячим. Нет… Не хочу черных, хочу светлые - они тонкие, нежные и прохладные, - подумал я, и женщина вмиг посветлела, как моя жена Инна. Но все-таки это была и не Инна. Не Вика, не Катя, вообще никто - просто желаемая мною*женщина* без реальных черт, вообще без лица и даже без тела; она вся состояла из белых, длинных и очень прохладных волос, которые гладили меня, отбирая болезненный жар и постепенно погружая в сон… Прежде чем уснуть, я отчетливо видел, как женщина поднялась и исчезла в темноте. Сделав, очевидно, какой-то укол моему соседу и отправившись снова спать. И в ту же секунду я сам улетел куда-то далеко.

*2*

Утром меня разбудила сестра. Опять вколола что-то и повела сдавать анализы. То есть хотела даже отвезти: в коридоре ждала больничная каталка.

- Я еще жив…- прохрипел я. - Уберите, сам дойду…

Идти было далеко, в противоположный конец. Я несколько раз хватался за стены. Шел, спотыкаясь, и ожидал, когда сестра съязвит что-нибудь насчет предложенной помощи. Но она молчала - и даже поддержала, когда меня вдруг занесло и я едва не упал.

Рука была как чужая. И еще мне было холодно. Не просто холодно - меня, не переставая, бил страшный лихорадочный озноб. Выданная пижама без пуговиц не грела, а свои вещи у меня отобрали. Я завернулся в огромную куртку, крепко держа ее у горла, потому что так казалось теплее. Хотелось закутаться еще во что-нибудь, спрятаться целиком в какой-нибудь теплый угол… Хождение на анализы высосало остаток сил. И как это я еще*вчера*отправился пешком на станцию, а*позавчера* работал на АВМ?! Я еле добрался до своей койки и лег, умирая от усталости. Вспоминая вчера и позавчера, я поражался страшной силе неведомой болезни, скосившей меня и за два дня превратившей из здорового и полного жизни молодого мужика в какой-то гниющий полутруп - хотя и болела у меня только одна рука, на которую, лишенную бинтов, я сам старался не смотреть, боясь приступа тошноты… И когда через некоторое время меня вызвали на кардиограмму, уже не отказывался от каталки. Не знаю, что увидел врач на ленте, но у меня от прикосновения холодных мокрых подушечек к рукам и ногам снова начался приступ озноба. И я никак не мог согреться, даже когда вернулся на свою койку и укрылся одеялом.

Озноб бил все сильнее, хотя в палате, как и на улице, было очень жарко, в распахнутый окно втекал теплый воздух летнего дня. Я прекрасно осознавал это со стороны - но смертный холод пронизал меня, вытекая откуда-то из самых костей… Я натянул одеяло до подбородка, постарался укутаться как можно плотнее. Но оно не грело, от его тяжести становилось только холодней. Я положил на голову подушку, закрыл глаза - и увидел белые россыпи лабазника. Душистые и… обжигающе холодные. Нет, не надо прохлады… Тепла, тепла… Я попытался представить костер, жарко горящий около палаток - и не смог. Кругом остался один лишь белый, убивающий холод… Господи, скоре бы операция, - неожиданно подумал я. - Резали бы уж эту проклятую руку, что угодно отрезали, лишь бы только согреться… немного согреться… Хоть немного… Потом пришла сестра и опять сделала укол. Народ потянулся за едой, кто-то тормошил меня, что-то спрашивая или предлагая. Я не отвечал, не понимая, чего от меня еще хотят, когда мне нужно лишь одно: согреться и уснуть… От укола мне опять стало чуть лучше. Я огляделся и увидел, что палата не такая уж большая, всего на шесть коек. Ночью она показалась огромной из-за тьмы и храпа. Но похожа о была на проходной двор: двери не закрывались, все время кто-то выходил или к кому-то приходили, люди сновали взад вперед, разговаривали, смеялись… В моих ушах стоял шум, я ни на что уже не обращал внимания. Лежал плоско под одеялом, напрягаясь, чтобы согреться. А потом вдруг ввалилась целая толпа людей в белых халатах и направилась ко мне. Впереди, несколько опережая других, бежал маленький пожилой крепыш с большой, сверкающей даже из-под шапочки лысой головой. Консилиум, отстраненно догадался я. Предводитель сел на край койки, откинул одеяло - от чего озноб пробил меня так, что зубы застучали друг о друга, - и взял мою руку. Остальные стояли вокруг. Он спросил что-то - я не понял что, и пробормотал нечто столь же маловразумительное, с трудом выталкивая из себя звуки. Я был уже не здесь. А он дого мял мне руку, что-то демонстрируя остальным, смотрел в зрачки и проделывал множество подобных процедур. Свита тихо шелестела за его спиной. Потом он перекинулся парой латинских выражений с сухопарой седой женщиной, затем все неожиданно снялись с места и исчезли за дверью, так ничего мне и не сказав. Ни плохого, ни хорошего.

Я снова спрятался под одеяло. Действие укола давно прошло, и меня лихорадило с прежней силой. Господи, ну зачем они меня мучают, - думал я. Хоть бы резали поскорее…

Я даже не отметил метаморфозы своего отношения к самому себе. Еще вчера я едва не терял сознания от мысли о предстоящей операции. А сегодня мне было так плохо, что я жаждал ее, как манны небесной. Плохо мне было практически сразу. Но состояние мое, меняясь толчками, становилось иногда чуть лучше. Однако в больнице я уже чувствовал, что не просто болею, а умираю. Причем сегодня я умирал быстрее, чем вчера.

Никогда, даже в раннем детстве, я не был героем, Всю жизнь сколько помню, я боялся любой физической боли и стремился ее избегать. Маме всегда стоило больших усилий затащить меня к зубному или на прививку. И это при том, что болел я относительно мало. Не считая обязательных детских болезней. Ну, и потом во взрослом возрасте иногда простужался, заболевал гриппом и чувствовал себя неважно.

Но сейчас… Сейчас воспаленное мое внимание не отвлекалось ничем, а было направлено исключительно вглубь себя, и я понял, что еще не знал настоящих болезней. Сейчас я именно умирал, потому что в моем теле поселилась сама смерть. Точнее, мне казалось, что внутри бродит несуществующий в природе холодный огонь, который блуждая и перемещаясь, вымораживает меня изнутри и одновременно сжигает мои внутренние органы. Мне казалось, уже сгорели начисто сердце, легкие, печень - и что там еще есть. И что боль, равномерно разлившаяся и переплескивающаяся во мне из одного места в другое - это ожог от прикосновения ледяного огня. Я был полностью выжжен изнутри; от меня осталась тонкая оболочка, до краев наполненная болью. Я даже не думал раньше, что человеческое тело - это хитрое, но не слишком большое сочетание органов и связующих звеньев - может вмещать в себя такое количество разнообразной, непрекращающейся боли. Я уже был почти мертвецом. От меня ничего не осталось, и сама оболочка грозила прорваться, взорванная болью изнутри. В иные минуты хотелось, чтобы это произошло побыстрее, настолько мучительным было ощущение постоянного выгорания изнутри. Умирание и самоуничтожение в полном сознании и понимании, что мой организм разрушается, и я ничего не могу с этим поделать…

Любой подслушавший эти мысли презирал бы меня, поскольку мужественному человеку не пристало считаться мертвецом из-за трех пораненных пальцев на одной руке. Но я чувствовал себя именно так - а относительно другого на моем месте мне было все равно. Время растянулось во мне как одна нескончаемая секунда. Но по тому, как медленно угасал белый потолок над головой, я догадывался, что надвигается вечер. Вместе с сестрой, несущей очередной шприц, пришел человек лет пятидесяти в золотых очках - худощавый, с узким и подвижным лицом. Он присел ко мне- точно так же, как светило, возглавлявшее консилиум, и протянул какую-то тетрадку.

- Что… это? - спросил я, еле ворочая языком.

- История болезни.

- Чья?

- Ваша, конечно. Я ваш палатный врач и буду вас оперировать. От вас требуется согласие на операцию.

- Значит, резать?

Собрав всю волю, я прямо взглянул в стекла его очков. Странное дело, но сейчас, когда речь прямо зашла об операции, я опять испугался. И несмотря на ужасное состояние, мне снова захотелось лечиться одними уколами…

- Да, - коротко кивнул он. - Процесс зашел слишком далеко и результат стал необратимым. Вам предстоит ампутация трех пальцев. Из озноба меня мгновенно бросило в жар. Ампутация… Какое страшное слово… И оно относилось не к кому-нибудь абстрактному, а*ко мне*.

- Когда?… - прохрипел я.

- Завтра.

Значит, завтра. Уже завтра… И больше никогда… У меня поплыло перед глазами… Врач что-то спросил, потом переспросил - я его не понимал. Я опять погружался в какую-то темную, глухую бездну…И кто-то другой сказал моим неузнаваемым голосом:

- Извините… Я не слышал, что вы сейчас спрашивали…

- Вам прежде операции делали?

- Нет… А что?

- Ничего. Просто важно, как вы переносите общий наркоз… ну да ладно… Раз не делали, по ходу действия анестезиолог будет следить…

- Общий наркоз?! - до меня дошли эти слова. - Из-за трех пальцев?

- Да, из-за трех пальцев. У вас крайне серьезное заболевание. И операция предстоит нешуточная. Поэтому она будет идти под общим наркозом… Я молчал.

- Кстати, родственники в городе у вас есть?

- Нет, - быстро соврал я, умолчав о родителях. - Зачем - чтобы было кому сообщить о летальном исходе?

Чувствуя себя практически мертвым, я не шутил, а спокойно говорил о смерти.

- Надеюсь, до этого не дойдет, - серьезно ответил врач. -Просто вам потребуется уход в послеоперационный период, обычно для этого родных зовут…

- Ладно… - ответил я. - Перебьюсь как-нибудь… А если нет - туда и дорога…

Врач помолчал, потом сунул мне авторучку:

- Подпишите вот тут.

- Где?…- спросил я, глядя на прыгающую перед глазами белую страницу.

- Вот здесь, - врач провел черту ногтем.

"Согласие больного на операцию получено", - прочитал я аккуратно отпечатанную строчку. И с неимоверным трудом вывел левой рукой какую-то закорючку.

- Все?… -я в изнеможении откинулся на подушку.

- Все, - кивнул врач, захлопывая тетрадку.

- Быстро… у вас тут все решается, - пробормотал я, глядя на него из-под тяжелых век.

- Быстро, - он сдержанно улыбнулся. - Когда с разумным человеком дело имеешь. А иных по несколько дней приходится уговаривать.

- Доктор, - жалобно сказал я. - Милый добрый доктор, я не спросил вашего имени и отчества, потому что все равно забуду… Мне уже все равно. Мне плохо, доктор, мне так плохо - передать вам не могу… Знобит, все тело горит, голова плывет, и мерещится все время какая-то муть… Мне уже без разницы, что подписывать, без разницы что вы со мной сделаете…- я вздохнул, набираясь сил после чересчур длинной фразы. - Все равно… Только сделайте поскорее хоть что-нибудь…

- Сейчас вам сделают укол, и вы уснете, - ответил врач.

Сестра исправно выполнила свое дело. Но сегодня это был уже, видимо, не наркотик. А обычный, хоть и сильный снотворный препарат. Потому что я не успел заказать ни одного из вчерашних видений.

Отключился и уснул.

*3*

Утро опять началось с укола, после которого почему-то стало еще хуже.

Голова уже не просто кружилась, а качалась из стороны в сторону, подкатывая к горлу тошноту. Я лежал на своей койке, уже не веря, что все когда-нибудь кончится. Но пришла другая сестра, вкатив каталку прямо в палату.

- Н-на… операцию? - срывающимся голосом спросил я.

- На гулянку к девочкам, - ответила та.

Больше я вопросов не задавал. Чувствуя, как от надвинувшегося страшного слова опять начинается озноб, я покорно лег, и меня куда-то повезли. Операционная находилась на другом этаже. Потому что каталку подкатили к лифту, потом куда-то везли - трясясь от страха и холода, я даже не понял, вверх или вниз - затем выкатили в пустой, неимоверно длинный и узкий коридор совершенно нежилого вида, без дверей и окон, отчеркнутый лишь ослепительно белыми, как в подземных переходах, светильниками поперек потолка. Я ехал, не видя куда, потому что меня везли все-таки головой вперед, и отмечал лишь полосы света, неумолимо проскакивающие у меня над головой… Сознание периодически отключалось, и мне чудилось, что я не качусь на разболтанной больничной тележке, а меня везет по ухабам тяжко ревущий "ЗИЛ", направляемой чьей-то старательной и неумелой рукой…

Наконец меня завезли в какую-то маленькую комнатку, где велели раздеться до трусов. Я стащил с себя пестрые лохмотья и почувствовал, что от текущего изнутри арктического холода кожа покрывается мурашками, а тело начинает сводить судорогой. Немолодая санитарка, ловко орудуя тупой бритвой, зачем-то обрила мне волосы на теле. Потом дала выпить стакан какой-то теплой гадости и тут же сделала промывание желудка - грубую и неприятную операцию с двумя пальцами во рту над помятым эмалированным тазом. Что было излишним, поскольку со дня поступления в больницу я, кажется, так ничего и не ел. Озноб бил уже, как разряды тока. Затем меня быстро обтерли с ног до головы мокрой губкой, отчего я затрясся еще сильнее, а голову повязали тугой прохладной косынкой. И наконец велели опять лечь на каталку, что я сделал без промедления и с удовольствием, потому что ноги не держали. Мне было страшно. Настолько страшно, что я не мог найти подходящих слов для описания этого всеобъемлющего чувства. Мне было страшно как еще ни разу в жизни.

В моей жизни однажды случился действительно опасный эпизод. На военных сборах, в учебной артиллерийской части, где мы студентами кое-как проходили солдатскую практику, нас однажды сорвали с занятий по самой настоящей общей тревоге. Выдали каждому по рожку боевых патронов и погнали прочесывать лес в поисках трех вооруженных дезертиров из части километров за двадцать от нашей. Заступив в караул, они пристрелили давно мучившего их сержанта из старослужащих, потом прихватили порядочный боезапас и где-то скрылись, рассчитывая уже вообще неизвестно на что. Мы шли цепью, держа автоматы наперевес, как эсэсовцы в фильмах про войну, и спокойно перешучивались, не воспринимая происходящего всерьез. Ведь не существовало практической вероятности, что беглецы окажутся именно в нашем лесу. И вдруг я, шедший, как командир взвода, на шаг перед цепью, увидел какую-то вспышку, вслед за которой что-то свистнуло около уха, потом что-то с треском посыпалось с дерева прежде, чем донесся грохот выстрела. Скомандовав взводу лечь, я упал за кочку. И, выставив поверх нее автомат, стрелял в пустоту короткими очередями, пока не кончились патроны. Слыша отрывочный свист над своей головой, но своими слепыми выстрелами не позволяя преступникам встать. Тем временем как сигнал был передан по рации и к нам на помощь уже мчался отряд обученных десантников. Потом, когда все кончилось и мы вернулись в учебку, у меня тряслись руки и зуб не попадал на зуб. Я сам не мог понять, как не вскочил и не убежал подальше, как отважился лежать на месте и молча вести огонь: никто из взвода не поддержал меня в этом внезапном огневом контакте. Я трясся и икал от леденящего страха за собственную жизнь, и инстинктивно зажмуривался, нажимая на спуск, и стрелял в общем не по смелости, а от ужаса. Но сам командир части хвалил меня в пример перед строем. А ротный старшина насильно заставил выпить полстакана спирта, после которого я сразу свалился, а наутро случившееся уже не казалось реальностью… Но даже тогда, под пулями, каждая из которых могла стать моей - даже в тот раз мне было не так страшно, как теперь. Меня опять везли неизвестно куда. Но обостренным, звериным чувством, рожденным первобытным ужасом моей души, я знал, что цель близка. Не видя, я ощутил затылком мягкое сияние, льющееся в коридор из матовых застекленных дверей. Они растворились, и каталка медленно - как мне казалось - вплыла в комнату, которая буквально взрывалась от обилия яркого света.

Конец, - догадался я. - Операционная…

Голова уже не летела по кругу, но слегка приподнявшись, я видел, как беспощадно и остро сверкают скальпели, еще более страшные хирургические инструменты, аккуратно разложенные на маленьком столике. А над блестящим, с никелированными ручками устройством, похожим на кровать, кипел светильник - огромная шайба с лампочками по кругу. Рядом громоздились приборы, баллоны с толстыми гофрированными шлангами, свисали какие-то трубки… Я закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. И тут же снова открыл, поскольку предсмертный ужас растравлял иррациональное любопытство, словно все происходило не со мной. Так, наверное, приговоренный к казни в последние секунды жадно рассматривает плаху и топор палача… Кругом толпился народ. В белых халатах, марлевых повязках и надвинутых на лоб шапочках. Максимальную деятельность проявлял довольно молодой парень в блестящих железных очках, сверкавших сильнее ужасных скальпелей. Сознание гасло толчками, но любопытство не давало ему отключиться совсем. Я оглянулся по сторонам и встретился с черными, расширенными от страха глазами девчонки, у которой из-под накрахмаленной шапочки в разные стороны торчали желтые хвостики косичек. Студентов на практику пригнали, - понял я. Меня, значит, показывать привели. А она, похоже, перетрусила больше, чем я сам, потому видит все это в первый раз… Я облизнул запекшиеся губы.

- Перелазь на стол, - приказала санитарка.

Я перелез, удивляясь, каким тяжелым и чужим стало мое тело. После нагретой каталки холодная поверхность хирургического стола обожгла меня, как лед. Желтые плошки ламп слепили, глядя прямо в лицо.

- Спусти трусы! - последовала следующая команда.

- З…зачем? - прохрипел я, стараясь оставаться спокойным, словно это что-то меняло.

- Положено! - отрубила она.

Я покосился на девчонку с косичками. Странно, но в полумертвом состоянии я вдруг застыдился этого последнего движения.

- Давай-давай! - закричала санитарка. - Пошевеливайся, людей задерживаешь! Не на смотрины явился!

Я повиновался, и меня тут же до подбородка укрыли чистой, холодной, хрустящей простыней, словно саваном… Кругом шла какая-то, судя по всему, привычная неспешная суета. Озноб колотил меня, и все тело дергалось в судорогах, сотрясая узкий хирургический стол так, что на нем бренчали какие-то железные детали.

Человек в железных очках распоряжался, отдавая краткие указания.

Что он - главный хирург тут, что ли, подумал я, трясясь под простыней.

- Вам так плохо? - озабоченно спросил он, склоняясь к моему лицу.

- Н…нет, мне пр…осто х-холодно… Очень х-холодно…-пробормотал я, едва не прикусывая язык не попадающими куда надо зубами, и признался честно, хотя не собирался этого делать: - И… страшно…

- Озноб сейчас пройдет, - ответил врач, спокойно проверяя мой пульс. - А бояться не надо… Вы ничего не почувствуете. Абсолютно ничего. Сейчас уснете, и проснетесь уже здоровым…

Он отошел от меня. Голова моя почти ничего не соображала, но я слышал обрывки разговоров где-то за моей головой. Какая-то женщина нагнулась ко мне и, прикоснувшись к лицу ледяными пальцами, посмотрела в зрачки.

Кожей я чувствовал, что в комнате жарко. От горящих ламп рефлектора, от рвущегося в окна лета и большого скопления людей. В короткий миг я даже успел отметить, что зеленая хирургическая пижама у женщины, смотревшей зрачки, надета на голое тело. Я понимал это умом - но меня скручивал адский, арктический холод. И я трясся, и ничего не мог с собой поделать.

- Может, все-таки дроперидол ему дадим? - раздался где-то за моим затылком женский голос.

- Да не стоит, - возразил мужской, который показался знакомым, только я не мог вспомнить, откуда. - Кардиограмма у него нормальная. А сейчас просто нервная реакция. Он же здоровый парень. Мужчина во цвете сил, можно сказать.

Это обо мне… во цвете сил, - понял я, дрожа, как заяц под мокрым кустом.

- А как наркоз будете делать? - раздался ломкий юношеский басок, видать, на мою голову свалился отличник. - Маску с закисью азота?

- Фторотаном. И без всякой маски, они уже давно не применяются.

Сначала просто усыпим, потом уже сделаем инкубацию… Инкубацию? - подумал я, уже едва ворочая мозгами, но упорно цепляясь за реальность. - Что я им - куриное яйцо, что ли?…

- Руку вытяните! - надо мной показалось лицо в железных очках.

Я покорно выпростал чугунную руку и куда-то ее протянул.

- Не эту, здоровую…

Кто- то невидимый взял ее чем-то холодным, быстро распрямил и начал что-то делать, точно прикреплять зажимами. У меня уже не осталось сил повернуть голову и смотреть… Я лежал, как труп, глядя прямо вверх пред собой и не чувствуя режущего света. Врач опять склонился надо мной, посмотрел глаза и еще что-то.

- Евдокия Матвеевна, давайте гексенал! - сказал он кому-то в сторону.

Снова произошло какое-то движение. Боже мой, сколько людей суетится вокруг меня одного…- вдруг подумал кто-то внутри, отъединившийся от боли и ожидания. Сгиб локтя ожгло холодком, точно его чем-то смазали. Я понял, что сейчас, кажется последует укол. Рука моя тряслась вместе с телом и столом, и я не представлял себе, как можно попасть в нее иглой, не промахнуться даже при большом усилии. Но тот, кто делал свое дело, хорошо его знал. Потому что я вдруг ощутил еще более холодное прикосновение металла и тупой толчок иглы, входящей в вену.

Вот теперь уже начинается, - с отчаянием понял я. - Мама…Роди меня обратно…

И в тот же момент суета и разговоры утихли разом, словно кто-то повернул выключатель.

Доктор в железных очках неотрывно смотрел мне в лицо, словно хотел загипнотизировать.

И вдруг озноб прошел и я понял, что, кажется, перестал трястись. Мне стало очень тепло. Голова неожиданно прояснилась, а потом снова сделалась тяжелой. Но это была уже не прежняя навязчивая, бредовая тяжесть. А совершенно иная - теплая и ласковая усталость после ночной прогулки с любимой по залитым липовым дурманом июльским улицам. Обволакивающая и убаюкивающая, словно мягкое свежее одеяло. По телу, кругами разлилась истома, и мне вдруг стало хорошо-хорошо. Без всякой причины, как бывало только в глубоком детстве. Когда, лежа в кровати, делаешь последнее сладчайшее усилие прежде, чем отдаться во власть сну.

Кругом вновь зазвучали голоса. Они доносились невнятно, однако я их не только слышал, но и видел: они изгибались и растягивались, как в кривом зеркале, и все казалось ясным, хоть я и не мог разобрать ни одного слова. Желтые плошки светильника мигали, как совиные глаза. И лицо в железных очках, по-прежнему склоненное надо мной, тоже слегка расплылось. Его тоже сразу видел и слышал: оно звучало тихой добротой, желанием облегчить мои страдания… Теплая перина сна наваливалась, тормозя мысли и наливая тяжестью веки - и я как, в детстве, что было сил противился ей, стараясь подольше протянуть этот восхитительный миг, парить в невероятно чудесной пустоте между сном и явью…

Господи, как мне было хорошо в эти секунды!

Я улыбнулся доктору. Он что-то сказал, беззвучно шевеля губами. Невыразимое чувство переполнило мою голову. Никогда в жизни я не испытывал такого блаженства…

- Поедем… красотка… кататься…- громко, как мне казалось, выкрикнул я. - Давно я те…

И вдруг все: глаза-плошки и добрые железные очки, и сам я в центре врачебной суеты - завертелось спиралью и слилось, стол подо мной полетел вниз и, догоняя его, я тоже повалился в бездонную и неимоверно приятную пропасть. И больше уже ничего не помнил.

*4*

Я открыл глаза.

Над головой белел потолок, по которому неподвижно бежал солнечный луч. День уже был в разгаре.

Голова раскалывалась. Боль пульсировала в висках, отдаваясь приступами тошноты. Тошнило, как никогда в жизни. Любое движение, любая мысль вызывала у меня такой позыв к рвоте, что я напрягался до потемнения в глазах, чтоб его погасить. И все тело, болело, и ломило каждой своей клеточкой, словно накануне меня отделали резиновыми дубинками. Во рту было сухо и гадко. Саднило горло, точно в нем застряла рыбья кость. Хотелось кашлянуть как можно сильнее, чтобы изгнать это отвратительное ощущение застрявшей помехи - но я боялся, как бы меня не вырвало.

И в довершение всего страшно болела рука. Правая, больная. Она горела, как обожженная. А раненные пальцы, чесались так, что хотелось кричать, чтоб заглушить свой внутренний зуд. Выходит, их мне все-таки не отрезали? - вяло подумал я. Но не было сил ни размышлять, ни радоваться. Ни даже на просто выпростать руку и поглядеть на нее.

Я сумел лишь слегка повернуть голову и оглядеться. И отметить, что это была не та палата, в которой я лежал. Совсем другая, маленькая. Вся заставленная стойками с тянущимися от них тонкими прозрачными шлангами.

Слышались стоны и бормотания. На соседней койке кто-то лежал, прикрытый, как и я, свежей простыней. Туда подошла немедицинского вида женщина, в халате поверх цветастого платья, откинула простыню и принялась что-то делать. Чужое тело открылось своей болезненной желтизной. Я машинально отметил расплывчатые контуры, свалившуюся на бок большую грудь, бессильно вздымающийся мягкий живот, толстые ноги, плохо выбритую складку кожи… Женщина? Женщина - так женщина, удивляться не осталось сил.

Мне было плохо. Причем совершенно иначе, чем до операции. Тогда мне казалось, что тело мое, словно мертвое дерево, выжжено изнутри мечущейся там болезнью. Сейчас пришло совершено иное ощущение. Давным-давно, в теперь уже абсолютно нереальном детстве у меня была обычная для шестидесятых годов игрушка. Небольшие деревянные кубики, оклеенные разрезанными картинками. Выкладывая их в прямоугольную коробку, я получал то веселого щенка с разноцветным мячиком, то доброго ежика, тащившего на спине три белых гриба, то зеленого лягушонка на листе кувшинки… И сейчас я казался сам себе картинкой, сложенной из этих кубиков наугад. Форма прямоугольника была верна, но грани и фрагменты картинок перемешались и то, вышло, оказалось совершенно бессмысленным. Я жил и дышал, но это жила лишь внешняя форма; сам я словно был рассыпан на части, а потом собран кое-как, и теперь мое тело мне не принадлежало и отказывалось слушаться…

И я снова впал в тяжелый сон.

*-*

- …А ну просыпайтесь… Давайте-давайте…

Я через силу открыл глаза. Надо мной склонилась незнакомая медсестра.

- Нельзя после наркоза дого спать… Давайте глаза открывайте…

Это получилось у меня с неимоверным трудом.

- А где ваши родственники?

Я смотрел на нее непонимающе.

- Ну, - пояснила она. - Всегда приходят ухаживать за послеоперационными больными. Приподнять, перевернуть… И кто вас кормить будет?

- А что… - прохрипел я, поражаясь звуку своего голоса, отвыкшего от речи. - В больнице разве не кормят?

- Кормят, - медсестра, похоже искренне удивилась моему вопросу. - Но… Но после операции нужна специальная пища. Просто бульон и что-нибудь подобное. А у нас в столовой только каша…

- Ничего, - пробормотал я, снова закрывая глаза. - Не умру…

У меня мелькнула мысль, что другой позвонил бы перед операцией родителям. Но я знал, что поступил правильно.

- Ну ладно. Сейчас доктор придет, вас посмотрит.

Я промолчал. Разговор меня высосал, а тошнота мучила по-прежнему. Через некоторое время к моей койке подошел уже знакомый палатный врач в золотых очках.

- Как себя чувствуем? - спросил он, заглянув мне в глаза.

Я пожал плечами.

Женщина стащила простыню с моей соседки и принялась подсовывать ей судно. Меня охватил новый приступ тошноты.

- Где… я? - наконец задал я вопрос.

- В реанимации, - спокойно ответил врач. - То есть в палате послеоперационного периода.

Реанимация… Прежде это слово вызывало во мне ужас. Реанимация - нечто среднее между жизнью и небытием, страшное место вроде камеры смертников. А теперь мне было уже все равно, где лежать. Хоть в реанимации, хоть в морге. Хоть на том свете.

- Вы полежите тут несколько дней, - добавил врач, словно читая мои мысли. - А потом переведем вас обратно в простую палату. Сразу после операции под общим наркозом положено некоторое время провести в реанимации.

Я молча кивнул.

- Ну что ж, выглядите вы неплохо, - подытожил он. - Завтра посмотрим и перевяжем вашу руку. А пока отдыхайте и восстанавливайте силы. Постарайтесь только не спать некоторое время. Так надо после наркоза. Я опять кивнул, не найдя смелости спросить, что сделали с моими пальцами, если они так чешутся и болят…И врач ушел, а я остался лежать. На спине, не в силах перевернуться хотя бы на бок - словно тяжелый опрокинутый жук - до самого вечера. Несколько раз приходила медсестра и ставила мне капельницу. Видя, что я совершенно один и никто за мной не ухаживает, сердобольная женщина в цветастом платье - как выяснилось, невестка той, что лежала после операции на соседней койке и тихо охала весь день - пыталась поправлять мне одеяло, поила меня водой, чаем и даже специально сваренным бульоном, которого у нее было много, поскольку свекровь от всего отказывалась. Я с благодарностью принимал ее уход, и у меня не было сил смущаться, что абсолютно чужой человек незаслуженно участлив ко мне.

До самого вечера я старательно пытался не спать, как велел доктор. С великим трудом я дождался последней капельницы и разрешения уснуть. За этот день, в течение которого лежал, почти не шевелясь, я устал больше, чем от самой напряженной смены в колхозе…

*-*

А на следующее утро сестра стала делать мне перевязку. Она сама, достала из-под простыни мою руку - мою больную руку с зудящими пальцами, размотала бинты - и я увидел… Того, что болело, и чесалось, на самом деле уже не существовало. Осталось лишь то что когда-то называлось моей рукой. Той самой, которой я играл на гитар, ласкал Инну, держал карандаш и плоскогубцы, даже стрелял из автомата… Но теперь это была уже не рука. Не моя рука. На месте трех пальцев бугрилось что-то чужое, уродливое, сочащееся кровью, перечеркнутое стежками швов, из которых вдобавок торчали резиновые трубки…

Меня едва не вырвало при одном виде собственного тела.

Я отвернулся и закрыл глаза.

*-*

**Мои послеоперационные дела, судя по всему - на удивление для меня - шли неплохо. Потому что через три дня из этой странной палаты, где вперемешку лежали мужчины и женщины, меня вернули в прежнюю, на ту же самую койку у стены.

Чувствовал я себя значительно лучше. Но на душе было как-то гадко. Безразличие первых дней прошло - и ему на смену явилось тупое, холодное отчаяние.

Я словно только сейчас*понял*, что пальцы мои отрезаны, рука изуродована и теперь, что бы ни случилось в жизни, я*навсегда*останусь инвалидом, неспособным на многие действия, о которых нормальные люди даже не задумываются.

Сестра уже не возилась со мной на койке - я сам каждый день ходил на перевязку.

- Как себя чувствуете? - спросил врач прежде, чем разматывать мою руку в первый раз.

- Нормально, - безучастно ответил я.

- Что-нибудь беспокоит?

- Да нет, - я мотнул забинтованной рукой. - Что меня теперь уже может беспокоить?

- Пальцы ампутированные болят?

- Болят, - вздохнул я. - И чешутся… Все, что мне осталось - вместо пальцев одна лишь боль от них.

- Ну-ну… Духом-то не надо падать!

- А…- безнадежно протянул я. - Падать-не падать… Все теперь уже.

Поздно.

- Что - "все"?

- Вообще все.

- Что ж вы раскисли так, - укоризненно покачал головой он. - Перед операцией держались молодцом, а теперь, когда все позади…

- Тогда мне было так плохо, что казалось все равно. А теперь, когда именно все позади, - я почувствовал, как против воли дрожит голос. - Все позади. А впереди - лишь вот это… Я поднял белую культю.

- Ну уж… Вы ведь, кажется, по профессии инженер?

- Ну да. А что?

- Инженер. Так что же разнюнились? Вы же головой работать можете, а не руками. Вам что - эти три пальца всей профессии стоят? Вы же не скрипач, не слесарь, и даже не карманный вор, в конце концов! Врач улыбнулся. Я молча смотрел на него. Сейчас еще "Повесть о настоящем человеке" вспомнит, - подумалось мне.

- А впрочем, и скрипач может себя перемочь, - продолжил он. - И найти себя… Вы, конечно, читали…

Точно, - подумал я. - Сейчас скажет.

- Впрочем, это смешно, - перебил он сам себя. - Конечно читали и не мне проповедовать вам элементарные истины. Вы умный человек и должны сами понимать ситуацию.

Я ничего не ответил.

- У вас в направлении что было написано? - продолжал он. - Вы обратились за помощью только через три дня после травмы! Так что же хотите? Можно сказать, сами себе пальцы и отрезали! Ладно, хоть под конец толку хватило приехать в город! Еще бы дня три-четыре побегали так - и некротический процесс поднялся бы выше. Пришлось бы всю кисть убирать, а то и больше! Сделали бы вам руку Крукса - вот тогда бы я на вас посмотрел!

- Какую руку? - машинально переспросил я.

- Крукса! При ампутации кисти вот так!

Врач взял мою руку - я мгновенно поразился. какими жесткими и твердыми оказались его пальцы - и безжалостно продемонстрировал, до какого именно места меня могли укоротить.

- После этого локтевая и лучевая кости предплечья разъединяются и обшиваются по отдельности кожными лоскутами. Получается такая клешня вместо руки. Что, не доводилось видеть?! Я покачал головой, ошеломленный ужасной воображаемой картиной.

- В одной из палат такой экземпляр есть! Па прошлой недели привезли прямо с дерево-фанерного комбината, пьяный упал на циркульную пилу. Пойдемте, продемонстрирую!

- Благодарю покорно! - ответил я, чувствуя, как внутри все дрожит и противится и не дает разговаривать нормальным тоном, разговориться с врачом и, может быть. облегчить свое состояние. Нет, какое-то внезапное ожесточение толкало из меня слова, которые, возможно, мне вовсе не хотелось говорить.

- Мне и своей руки без вашего Крукса достаточно. По горло. И вообще? При чем тут Крукс? Кто-то вообще уже в гробу сгнил, а я еще жив. Так что - прикажете по этому поводу тоже радоваться и на ушах стоять?

Я слушал себя и не верил - никогда в жизни, кажется, не говорил я с таким остервенелым раздражением, как сейчас - хирургу, по сути дела оказавшему мне экстренную помощь. А ведь прежде я всегда гордился своим ровным характером; ничто и никогда не могло вывести меня из равновесия.

Врач ничего не ответил. Только посмотрел с глубоким, укоризненным сожалением и принялся разбинтовывать мою руку.

*5*

Я рассчитывал, что через пару дней меня выпишут и отправят сначала домой, а потом на работу. Однако оказалось, что это не так. Врач сказал, что в случае моей, какой-то особо опасной инфекции, нужно пройти серьезный курс лечения антибиотиками, чтобы процесс не начался где-нибудь заново.

- Меньше, чем через три недели, и не рассчитывайте, - сказал он.

- Три недели…- вздохнул я.

А потом подумал - не все ли равно? Инны не будет дома еще полтора месяца. Лучше с такой рукой лежать здесь. А работа не волк. Правда, я все-таки попросил разрешения и днем позвонил из ординаторской в институт. Кратко сказал секретарше нашего отдела, что нахожусь на больничном. Она ни о чем не расспрашивала; видимо ей было все без разницы.

Посмотрев на телефон, я опять подумал, не позвонить ли родителям. Но тут же отказался от этой мысли. Пусть считают, что я нахожусь в колхозе. Тем более, что пока все еще идет время смены. И потянулись больничные дни. Каждый был похож на предыдущий и повторялся в следующем. С завтраками, обедами и ужинами, перевязками и нескончаемыми уколами, больничной вонью и унынием… Народ в палате подобрался разный. Как я понял из разговоров, в основном рабочие, механики, слесаря - кто еще в наши дни может серьезно ранить руку? Один мужик приехал из деревни - он с неизменным смаком рассказывал всем желающим, как потерял руку, затянутую в привод косилки. Разумеется, по пьяному делу: это не вызывало сомнения, достаточно было взглянуть на его вечно красную рожу. Меня пытались включить в общую компанию, но я отвечал односложно, предпочитая отмалчиваться, и от меня отступили. У меня было так тяжело на душе, что не хотелось заводить новых контактов. И я жил своей, одинокой и замкнутой жизнью.

А палата жила шумно и даже весело. Играли в шашки, передавали друг другу зачитанные журналы из библиотеки, вели бесконечные разговоры о спорте, спорили о политике и бесхозяйственности. Два парня помоложе: один с отнятым большим пальцем, второй неизвестно с чем, поскольку рука была забинтована сверху донизу, - наперебой ухаживали за самой молодой круглолицей медсестрой, дежурившей сутки через двое. Поводу она не давала, оставаясь одинаково неприступной со всеми, хотя и довольно игривой ч виду, но парни усиленно проявляли знаки внимания. А после ее ухода всякий раз подробнейше обсуждали ее ноги, колени, бюст и иные видные, равно как и скрытые достоинства фигуры. Слушать их порой становилось просто тошно. Было ясно, что медсестра в принципе не собирается ни с кем заводить отношения, но они не сдавались.

Все, кроме меня, были хорошо одеты. В довольно свежих тренировочных костюмах, или достаточно хороших собственных пижамах, принесенных из дому. Все брились по утрам, некоторые даже пользовались одеколоном. Чувствовалось, что ранение и увечье не отравляют им сознание жизни, и само пребывание в больнице они используют как отдых.

Я был, разумеется, одет хуже всех. На мне так и оставалась та пестрая больничная рвань без пуговиц. К тому же, собираясь той ночью в больницу, я в лихорадке оставил дома даже электробритву. Правда, в киоске на первом этаже возле гардероба продавались лезвия и станки - но я не умел бриться безопасной бритвой; тем более не время было учиться этому сейчас, когда, оставшись без правой руки, я не владел левой. В итоге я стал обрастать, как в колхозе, неровной клочковатой щетиной. И походил скорее на бомжа, чем на инженера. Возможно, мои соседи и считали меня бомжом, подобранного на улице и привезенным в больницу.

Мне было абсолютно безразлично, что обо мне думают. Мне сознательно хотелось остаться одному. Раньше я и не подозревал в себе такой черты. Казалось, наоборот - когда что-то болит, лучше, чтоб кто-то отвлекал от этого. Но я стремился к одиночеству. На второй или третий день, начав нормально ходить, я спустился в больничную библиотеку. Но читать там оказалось нечего. На полках пылились старые, на мой взгляд, совершенно дикие для больницы книги - Герцен, Чернышевский, Белинский и всякая другая чепуха. И еще валялись растрепанные стопки толстых журналов, откуда были растащены самые интересные номера.

Мне не осталось ничего кроме ничегонеделания. Сам себе я всегда казался очень деятельным человеком, и в общем был таким. А теперь целыми днями лежал, глядя в потолок. Даже в чахлом больничном садике почти не гулял, потому что там было слишком уныло, заплевано, замусорено окурками и пустыми винными бутылками. Уцелевшие пальцы моих веселых соседей были короткими и грязными, с черными ногтями, и годились только для грубой работы. Им, вероятно, не жаль было терять другие. То есть, конечно, жаль - но вряд ли они испытывали такое же острое чувство потери, как я. Я подносил к глазам свою здоровую руку. Подолгу рассматривал длинные тонкие пальцы - "пальцы музыканта", как назвала их давным-давно Инна, - и думал, что теперь уже все равно какие они у меня. Потому что без правой руки я не музыкант и вообще никто. Гитара была частью моей жизни и частью меня самого; хотя я никогда серьезно не относился к этому своему увлечению. Но теперь, когда все было кончено, я не подставлял, как стану жить дальше. Я копался в памяти, выискивая самые светлые и радостные кусочки. Вспоминал недавний колхоз, свои студенческие годы; вспоминал Инну, нашу первую с ней встречу, и первый поцелуй, и первое прикосновение к ее груди, и первые, ошеломляюще новые ночи… Изо всех сил пытался найти в прошлом что-то хорошее. Но на душе лежал камень. И сдвинуть его было не под силу никаким воспоминаниям. Хирург - теперь я помнил, что зовут его Германом Витальевичем, - забегая к нам в палату, часто подходил ко мне и, осматривая руку, время от времени заглядывал мне в глаза. Я чувствовал, что он очень хороший человек; что он видит мое отчаянное состояние души и пытается найти ко мне подход. Что стоит сделать шаг навстречу, открыться хоть раз - и станет легче; ведь от полной внутренней замкнутости в нынешнем состоянии ничего хорошего не выйдет. Но я упорно отмалчивался. На вопросы отвечал односложно - и Герман Витальевич уходил, не разговорив меня.

*-*

В воскресенье был день посещений.

Погода стояла отличная, в раскрытое окно влетал аромат цветущих лип. Из палаты все разбежались. К каждому кто-то явился, даже к деревенскому мужику приехала целая компания с корзиной гостинцев. И только ко мне никто не пришел.

Приходить было некому, и я это прекрасно понимал. Более того, я вообще весь ушел в себя и замкнул себя полным одиночеством. Но все равно мне было грустно. Очень, очень грустно. Порой хотелось, чтобы отворилась дверь палаты, и в комнату вошел кто-нибудь из друзей… Все равно кто. Хорошо бы Катя… Или Ольга, или Славка, да вообще все равно кто из тех, от кого я только что оторвался, вырванный болезнью. Но я знал, что это невозможно в принципе: смена еще оставалась в колхозе, а о моем пребывании в больнице не знал никто, кроме соседа дяди Кости. Я лежал на койке поверх заправленного одеяла: болезнь проходила, и меня уже не мучил озноб, - и разглядывал потолок. Рассматривал в сотый раз все его неровности, пятнышки и трещинки, пытаясь угадать контуры каких-то зверей, географические объекты и еще всякую чепуху, которая занимает мысли оторванного от жизни человека. В коридоре раздались звонкие женские шаги. Они были точно женскими: только женщина умеет ходить так дробно, даже если на ногах у нее не туфли с высокими каблуками, а обычные шлепанцы. Шаги остановились около моей палаты. Тихо скрипнула открываемая дверь. Ко мне кто-то пришел, - подумал я, обливаясь в душе нежданной радостью: кто-то все-таки думал обо мне все эти дни, что я провел в полумертвом состоянии. Думал, вспомнил, нашел, пришел… Я лежал, не поворачивая головы. Не старался раньше времени открывать сюрприза, хотел еще немножко понежить себя томительным ожиданием. Неужели Инна вернулась из экспедиции раньше срока? Нет, этого не может быть… Я взглянул - и не смог подавить вздох разочарования. У двери стояла Зоя, та самая медсестра, за которой ухаживали парни из палаты.

И сразу упал, словно выключенный, фонтан радости. И отрезвленно я подумал, сколь глуп был пять секунд назад, разрисовывая мысли в радужные надежды. Конечно же, никто не думал обо мне - потому что почти никто не знал; никто в принципе не мог прийти сейчас… Не знаю, зачем она сюда заглянула. Наверное, по какому-то делу.

Но увидев меня, удивилась:

- Воронцов?! Почему вы лежите?

- А что? - я невесело усмехнулся. - Я не гауптвахте, могу весь день не подниматься…

- Ну, я не в этом смысле…- девчонка смутилась и покраснела, - Просто… Я хотела спросить, почему вы не гуляете в садике? Такая погода хорошая…

- Ну и что? - равнодушно ответил я. - Здесь тоже неплохо.

Зоя помолчала, сбитая с толку моими ответами. Потом подошла и присела на край моей койки. Я машинально подвинулся к стене, освобождая ей место. Круглое гладкое колено ее сияло из-под короткого халата. Кожа у нее была белая, с едва заметным юным пушком, словно дозревающий персик… Я подумал о парнях, которые обсуждали ее достоинства и подумал, что любой из них охотно поменялся бы сейчас местом со мной. Но меня не волновала близость молоденькой, цветущей девушки. Я молчал, тупо глядя на нее и витая мыслями где-то не здесь.

- А к вам что - никто не пришел? - помолчав, участливо спросила она.

- Некому, - коротко ответил я.

- Даа?… А вы что - приезжий или совсем одинокий?

- Не приезжий, и не одинокий. Просто на данный момент все в разъезде.

- Понятно…- грустно вздохнула девушка.

- И в больницу попал совершенно неожиданно, - добавил я, предваряя вопросы о своей одежде, небритом виде, и так далее. - Ничего необходимого не догадался захватить.

Мы помолчали еще некоторое время.

- Так может, можно кого-нибудь из друзей попросить, - вдруг сказала она. - Чтобы к вам домой съездили, привезли хорошую одежду и все такое…

- Да ну…- я махнул рукой. - Незачем.

- Если вам некого попросить…- опять покраснев, предложила девушка. - То я… Я могу для вас съездить. Напишете на бумажке адрес и что вам привезти, и…

- Пустые хлопоты, - ответил я. - Мне в общем все равно. Как я одет и выгляжу. Всем остальным тоже.

- Это не так, - серьезно возразила Зоя. - Если вам будет приятно смотреть на себя в зеркало, то это улучшит ваше настроение. И ваше самочувствие тоже. Может быть, вы хоть станете улыбаться… Я был тронут внезапным порывом. Но мне в самом деле было безразлично, как я выгляжу. И не хотелось прилагать никаких усилий.

- Знаете, Зоя, - усмехнулся я и сказал чистую правду. - Если честно, то у меня даже дома вообще нет никакой одежды. Которая пригодна для больницы. Пижам не ношу и спортом не занимаюсь, так что даже тренировочного костюма у меня нет.

- Но в чем же…- начала Зоя.

- …Зоя!!! - раздался из коридора грубый голос другой медсестры.

- Где тебя там носит! К тебе на укол пришли!

Девушка вздохнула и, ничего не говоря, убежала по своим медицинским делам.

Больше к этому разговору она не возвращалась. Может, постеснялась своего внезапного порыва. А может, поняла, что мне в самом деле ничего не нужно. Правда, она все-таки время от времени бросала на меня участливые взгляды, когда заходила в палату или делала мне укол. Но я не реагировал.

Я бы мог завязать с нею дружеские отношения: она ведь в самом деле была очень милой девушкой. И в самом деле попросить привезти себе какие-нибудь приличные вещи из дома. Судя по тону, с каким она разговаривала, я чем-то нравился ей: вероятно, она все-таки сумела отличить меня от общей массы. Я мог бы если не завести серьезный роман, то хотя бы пофлиртовать с нею. И, возможно, выйти из ступора, в котором находился после операции.

Так бы сделал, пожалуй, любой нормальный человек на моем месте, тем более что судьба сама предлагала шанс. Но я не хотел ничего. Точнее, ни на какие поступки у меня не было внутренних сил.

*-*

Очень скоро я перестал спать по ночам.

Я не знаю, отчего это произошло. То ли от лекарств, то ли от сгрызавшей меня тоски. То ли просто от того, что целыми днями ничего не делал и к вечеру недоставало необходимой физической усталости. Усталость умственная только мешала. Уснув только на пару часов под утро, я просыпался совершенно разбитым. В принципе - поскольку я абсолютно ни чем не был занят! - я мог спать днем. Но это оказывалось в принципе нереальным. С утра до вечера, - даже во время так называемого "тихого часа" - кругом стоял такой гвалт, что уснуть по-настоящему не было возможности. Кто-то, включив погромче хрипящий транзисторный приемник - чтобы было слышно всем желающим - запускал трансляцию какого-нибудь футбольного матча; кто-то громко рассказывал анекдот соседу через две койки, кто-то решал дебильный кроссворд, перекрикиваясь вопросами сразу со всей палатой, да еще кто-нибудь обязательно лежал животом на подоконнике и, свесившись во дворик, еще громче общался с гуляющими женщинами. Конечно, в колхозе около АВМ гремело гораздо сильнее. Но тот шум совершенно не мешал спать в любую минуту, улегшись в тени под транспортером. Потому что там копилась настоящая, здоровая физическая усталость. К тому же, в колхозе я был молод и здоров…

Странное дело: я находился там, кажется, всего десять дней назад… Но эти дни сделали меня абсолютно другим. Потому что изменилась сама моя жизнь.

И вот, лежа без сна в душной и вонючей, наполненной храпом палате, я думал об Инне. Мне очень не хватало ее. Я соображал, какое сегодня число и пытался подсчитать, через сколько дней она должна вернуться и экспедиции. Получалось так много, что количество казалось бесконечностью. Я думал об Инне, по много раз за ночь вспоминал всю историю нашего романа и нашей семьи. И был уверен, что она любит меня и чувствует малейшие движения моей души. Я помнил, что в прежнем времена мне казалось: любящие должны ощущать друг друга столь остро, что если с одним случается беда, второй, на каком бы расстоянии ни был, обязательно почувствует и придет на помощь… Подсознательно я верил в это до сих пор. И временами был почти уверен. что вот-вот Инна услышит мою беду в далекой экспедиции и, найдя предлог, уедет раньше. И придет ко мне - и сразу станет лучше. Вернется прежняя уверенность в жизни и вообще все пойдет по-иному. Конечно, как было до аварии, уже не будет. Но все-таки станет не так плохо, как сейчас…

Но дни шли, а жена ничего не чувствовала и не прилетала. Потом, думая об этом, я понимал, что все глупость. Что нет никаких физических обоснований для возможности передачи мыслей на расстоянии. И что раз я сам никак не дал знать, то нечего ждать возвращения жены.

От мыслей об Инне я переключался на родителей.

И вновь констатировал, что сделал правильно, все от них скрыв.

Хотя другой человек, у которого нормальная семья, сделал бы иначе. Но с оговоркой - что семья именно* нормальная*. А не такая, как была до женитьбы у меня…

Отца я просто боялся огорчать. Я знал, что сердце его уже никуда не годно, несмотря на относительно нестарый возраст, и совершенно серьезно опасался, что увидев меня полуживым после операции и морального шока, среди больничного уныния, он просто сляжет с инфарктом. Конечно я понимал что рано или поздно он все узнает. Но путь это будет именно позже, чем раньше, - думал я. Пусть это произойдет, когда рука заживет и будет не такой страшной, а сам я выйду из депрессии и вернусь в нормальное состояние души. Я до сих пор верил в это.

А вот мама… В отношении мамы я знал совершенно точно, что ее приход не прибавит мне положительных эмоций. Да, конечно, она станет хлопотать вокруг меня, привезет хорошую одежду. Найдет у нас дома, а если нет- купит что-нибудь новое сама, до сих пор точно ориентируясь в моих размерах. Будет носить каждый день кастрюльки и банки с бульонами, котлетами, фруктами - точь-в-точь, как жены и матери других обитателей отделения. Я буду ухожен и обласкан заботой. Но… Но при этом мама окончательно отравит мне существование, отберет тот малый остаток сил, который у меня еще оставался для борьбы за жизнь. Дело в том, что мама моя от рождения была неимоверно властным человеком. Когда я случайно - новостей я никогда не смотрел, не слушал и не читал принципиально - натыкался на какую-нибудь политическую передачу по телевизору, или видел фильм о войне или какой-нибудь иной эпохе великих деятелей, или читал соответствующую книгу, то всегда думал всерьез, что не говоря о современных политиках, даже такие тиранические монстры, как Сталин, Гитлер, Наполеон или Петр 1 были ничто по сравнению с моей мамой. Ничто в деструктивной силе духа, в способности пренебрегать и сгибать в бараний рог чужое мнение и чужие интересы, подавлять, топтать и подчинять чужую волю своей. Просто мама родилась не в то время и не в той семье, и в раннем возрасте ей не удалось выйти на дорогу, которая дала бы истинный простор таланту тирана. Судьба не дала ей шанса сделаться государственным деятелем или хотя бы руководителем минимального масштаба; так сложилось, что она стала всего лишь учителем истории в школе. Причем даже завучем никогда не была: зная ее характер, умные люди никогда не подпускали маму даже к незначительной власти над другими. Но сам предмет - история, которая единственной из всех была непоколебима, непогрешима и приоритетна - развил ее характер до предела. Однако не там, где она могла по-настоящему развернуться. В результате она смогла стать тираном лишь во взрослом возрасте и в минимальной ячейке общества: собственной семье. Отца, покладистого учителя рисования, она замордовала за годы семейной жизни так, что он без ее разрешения не смел сделать лишний выдох. Когда появился я, значительная доля энергии перешла на меня. В детстве я рос под неослабевающим давлением с маминой стороны; она не давала мне свободного психологического пространства для самостоятельного глотка воздуха… Да чего там говорить: уже будучи студентом, я обязан был докладывать ей каждый день, куда пошел вечером, с кем его проведу и когда вернусь. Я никому, даже бывшим в то время лучшим друзьям, не жаловался на свой домашний гнет и вообще ничего не рассказывал: никто, не живший сам в подобных условиях, меня бы не понял. Мне посоветовали бы плюнуть на все, не слушаться, не обращать внимания на скандалы, и так далее. То есть предложили бы рецепт, пригодный для нормальной семьи. А не той, в который верховодит маленький Гитлер - человек, подобный моей маме.

Если положить руку на сердце, то даже на Инне я поспешил жениться, движимый подсознательным желанием убежать из дому. Убежать хоть куда, лишь бы подальше от мамы. Чтобы расправить плечи и сбросить многолетний гнет, вдавливавший меня в землю. А у Инны имелась собственная - приготовленная на приданое - однокомнатная квартира. Где мы, конечно, начали встречаться по-взрослому и сделались близки. Слов нет, я влюбился в Инну почти сразу и любил ее до сих пор. Но любовь с самого начала была овеяна сладостью осуществимой возможности вырваться из собственной семьи и зажить нормальной человеческой жизнью.

Разумеется, Инна маме не понравилась сразу и не нравилась до сих пор. По маминому мнению, она слишком много времени уделяла собственной карьере, и слишком мало оставляла на меня. Мама считала, что с такой женой я был плохо одет, вечно голоден, и так далее. И кроме того, занятая наукой Инна мешала моему росту, оправдывая тезис, что карьера мужа находится в руках жены. Хотя лично я чувствовал себя превосходно. Честолюбивых помыслов у меня не было, я никогда не обольщался на этот счет, поскольку не видел в себе никаких способностей, которые позволили бы именно сделать скачок, а не просто медленно продвигаться по службе.

Результатом маминого натиска стало лишь то, что мы практически перестали общаться. В редкие совместные встречи Инна была вежлива и ровна, но даже не пыталась играть перед ней роль невестки, которая слушает все, что скажет свекровь и уважает ее мнение. Она сама была исключительно сильной женщиной, и отношение моей мамы не представляло для нее никакого интереса. А я и сам предпочитал звонить родителям - и тем более приезжать с визитом - как можно реже. Потому что контакт с мамой отнимал у меня душевные силы. В любой ситуации она всегда умела найти нечто плохое, за что можно упрекнуть меня или Инну, посетовать на мою неудачно сложившуюся жизнь, и так далее. Зачем мне было это нужно? Незачем. И с родителями я не общался.

Оставшись вдвоем с отцом, мама его доконала. За последние четыре года у него он перенес два инфаркта. И я прекрасно знал их причину: тихая работа учителя рисования, стоявшего вдалеке от школьных интриг, не могла их навлечь. Мама забила отца, стерла его личность и уже почти уничтожила физически своим непрерывным моральным давлением. Видеть отца мне стало просто невыносимо. И если бы сейчас я сообщил родителям о своем состоянии, на меня бы обрушился поток отрицательных эмоций. Мама, разумеется, пришла бы в ужас и обвинила во всем именно Инну - хотя она-то как раз была меньше всех виновата в моем ранении. Но мама развила бы тему, что любящая жена не должна бросать мужа надолго, должна чувствовать издалека все с ним происходящее, должна, должна, должна… - ненавистное, хоть и довлеющее надо мной до сих пор слово "долг" входило в разряд ее наиболее употребимых. Мама довела бы ее до такой степени, что я сам бы в это поверил и лишился покоя. И поэтому я лежал один, самостоятельно изолировавшись от всех.

*-*

В больнице мне незаметно исполнилось двадцать пять лет. Имев несчастье родиться в разгар лета, я всю жизнь чувствовал себя обделенным на ту простейшую радость, о которой даже не задумываются люди, родившиеся осенью, зимой или весной. Потому что нормально провести день рождения во время каникул и отпусков практически невозможно. В раннем детстве его отмечали дома; но при той вечно нервозной обстановке, что царила в нашей семье, эти праздники приносили мне мало радости.

В школе и в институте у меня уже были друзья, но летом их никогда не бывало - или я сам оказывался где-нибудь далеко. Женившись, я стал отмечать праздновать с Инной - но в последние годы и она моталась где-нибудь по экспедициям. В НИИ, правда, как-то раз я устроил чаепитие в секторе, пригласив Славку - но оно прошло как-то невесело, поскольку рядом был начальник, при котором никто не мог расслабиться.

В итоге за свою не очень длинную жизнь я успел почти возненавидеть свою красную дату и ждал ее всякий раз с желанием, чтобы этот день поскорее прошел и остался позади. Потому что сколь разумным ни оставался бы человек, в собственный день рождения ему все-таки хочется нежданного чуда. А когда заранее известно, что чуда не будет, тянет вовсе вычеркнуть этот день из календаря, хотя в душе остается осадок горечи.

Этим летом я твердо рассчитывал, что отпраздную наконец в истинном кругу друзей -у костра, с песнями и весельем. Мне не хватило двух недель…

И сейчас, в больнице, я с особой горечью сознавал, что мне исполнилась четверть века - своего рода юбилей. Который, кстати, любой из моих соседей по палате наверняка отметил бы подобающим образом: с угощением, тайной выпивкой и прочими атрибутами. А я просто валялся на койке и мне не хотелось жить.

*6*

Однажды бессонной ночью я настолько устал от духоты и храпа, что тихо слез с койки и выбрался в коридор. Там присел на истертый диван у стены, где днем обычно собирались посетители и, опустив голову на спинку, закрыл глаза. И предался обычным думам об Инне и собственной судьбе.

Там меня и застал хирург Герман Витальевич, у которого, как оказалось, было ночное дежурство.

Увидев меня, сидящего с откинутой головой, он сильно испугался, решив, что мне стало плохо и я пошел за врачом, но не смог дойти.

Узнав, что все дело в бессоннице, он вдруг сказал:

- Ну тогда пойдемте со мной!

И почти насильно подняв с дивана, повел в специальную комнату для врачей, которая, кажется, называлась ординаторской. Втолкнув меня туда и плотно закрыв дверь, он прошел в самый дальний угол, отгороженный от двери шкафом. Где стояла удобная мягкая мебель, стол и холодильник, а в другом шкафу громоздились чайные принадлежности. Я сел, не понимая, чего он от меня хочет. Врач уселся напротив и внимательно посмотрел на меня.

- И давно у вас бессонница?

- Да почти сразу после операции началась, - признался я.

- И вы мне об этом не сказали? - укорил он.

- Так вы же не сонный врач, а хирург, - я попытался шутить; меня вдруг стал мучить стыд за то, что сразу после операции я почти грубил ему в перевязочной, да и потом холодно отвергал все попытки наладить со мной контакт.

- Я врач, и в данный момент суток именно сонный, - ответил он. - А если серьезно, надо было давно мне сказать. Я бы вам назначил снотворное.

- Снотворное? А разве не вредно спать со снотворным? - вспомнил я давнюю прописную истину.

- Вредно, - кивнул хирург. - Но еще вреднее вообще не спать. Сон

- это самое ценное, что дала нам природа. Потому что лишь во время сна восстанавливаются силы. Не только физические, но и нервные тоже.

- Ладно, тогда давайте снотворное, и я пойду спать, - сказал я, поднимаясь с дивана; мне все еще было неловко разговаривать с врачом.

- Погодите, успеете…- властным жестом Герман Витальевич заставил меня сесть обратно. - Я вот что хочу у вас спросить… Почему все-таки вы не спите? Рука болит? Или еще что-нибудь еще?

- Почему? Почему…

Я хотел было ответить, что мне мешает шум, но тут же сообразил, что это не так, вспомнив собственные воспоминания о сладком сне под грохочущим приводом АВМ; и вдруг понял, что сам не задумывался ни разу о причине бессонницы.

- И рука в общем не болит, когда ее удачно положишь… И вообще ничего… Так, мысли всякие в голову лезут. Если что и болит, то… - я невесело усмехнулся, не удержавшись от примитивного ответа. - То душа.

- Вот именно, - удовлетворенно кивнул врач. - Этого я от вас и ждал.

Он помолчал, сцепив перед собой свои сильные, тонкие пальцы. Я отвел от них глаза; мне было невыносимо видеть чью бы то ни было невредимую руку.

- У вас нормально идет реабилитационный период с точки зрения физиологии. Ваша проблема и ваша беда - в адаптации.

- В чем? - уточнил я.

- В адаптации к новому физическому состоянию. Мы с вами умные взрослые люди, Евгений Александрович…

Я поразился, что, имея достаточное большое количество больных, он помнит мое имя и отчество.

- Умные и взрослые. И глупо играть страуса. Истина есть истина.

То, что в сами произошло и что получилось, изменит вашу жизнь. Как бы то ни было, вы должны адаптироваться к новым условиям. Поскольку результат той аварии или катастрофы для вас необратим. Я вздохнул.

- Необратим, и вы это понимаете, сколь жестоко бы ни звучало. Но впереди у вас почти вся жизнь, и она не может кончиться с потерей трех пальцев. Причем самая трудная адаптация - не внешняя, а внутренняя.

Я молчал.

- Ваша травма изменила облик внешней физической оболочки. Внешняя оболочка вообще вещь весьма уязвимая. С человеческим телом в любой момент может случиться что угодно. Да если брать шире - вся окружающая жизнь тоже наша оболочка. И хотя она кажется незыблемой внешние условия могут в любой момент в корне измениться. Причем без нашего участия - и все прежние понятия полетят к чертям, оставив нас у груды обломков

- Хрустальная сосна…- невольно вырвалось у меня.

Хирург не расслышал этих слов, и мне не пришлось объяснять. Он был поглощен в свои мысли - вернее, в стремление донести их до меня.

- Уязвимость внешней оболочки может компенсироваться лишь твердостью внутреннего смысла. Понимаете? В вашем самосознании, в вашем "я" должно быть нечто, что осталось бы неизменным и поддерживало бы вас при любых жизненных перипетиях. Понимаю, конечно, что в вашем инженерном труде, особенно если вам приходилось что-то чертить, сейчас произойдут перемены…

- Да уж… - я вздохнул.

- Произойдут перемены. Возможно, что-то придется изменить в самой жизни. Вам будет трудно, особенно на первых порах… Но должно найтись нечто, что бы вас поддерживало, несмотря на все трудности.

- Жена… - тихо подсказал я.

- Нет, не семья, - он покачал головой. - Это тоже внешнее. Вы должны найти что-то в самом себе. Что не дало бы вам впадать в апатию и поддерживало интерес к жизни… Вы ведь наверняка чем-то увлекаетесь, помимо работы…

- Герман Витальевич, - впервые назвав его по имени и отчеству, я прямо посмотрел в его глаза и грустно улыбнулся. - Я вообще-то играл на гитаре…

- Вот старый дурак! - врач резко махнул рукой, недовольный собой. - Хотел за здравие, а вышло за упокой… Извините… Он замолчал и, подперев подбородок, отвернулся к темному окну. И мне вдруг стало жалко его, изо всех сил стремящегося помочь мне выйти из тупика. Хотя врач-хирург вовсе не обязан заботиться о психологическом состоянии своих больных.

- Да я понял вас, - тихо сказал я. - И я пытаюсь черпать силы… в прошлом. Потому что не вижу будущего. Но и прошлое поддается с трудом. Потому что кажется, все то было не со мной…

- Вы что пьете? - вдруг спросил он, резко повернувшись ко мне.

- В каком смысле? - не понял я.

- В самом прямом. Водку, коньяк? Или, может, спирт?

- Да я вообще-то не пью, - признался я, ошарашенный переходом.

Это было практически правдой. В студенческие годы мы с друзьями любили выпить бутылку-другую слабого вина. Не ради пьянства, а просто так - посидеть при свечах, глядя сквозь бокалы на огонь, чокнуться и пригубить, ощутить себя в романтической обстановке. Потом, с началом восьмидесятых годов, вино стало постепенно исчезать, а к крепким напиткам меня не тянуло.

- Ну… Сухое вино разве что, - пояснил я.

- Сухое вино - один из самых вредных напитков, - отрубил Герман Витальевич. - В смысле что пользы от него никакой, одна лишь изжога да и похмелье не из самых приятных… Раз совсем не пьете, то значит - водку.

И, как- то ловко пошарив под столом, он выудил початую, но почти полную бутылку "Столичной".

- Неплохая водка, кстати, - сказал он. - Нездешняя. Один больной - бывший больной - недавно из Москвы привез…

- И что… Вы меня… - пробормотал я, не в силах представить, как оперировавший меня врач будет*поить водкой* прямо в*больнице*.

- Да, именно так. Я вас буду водкой лечить, - улыбнулся врач. - Хотя я не должен делать этого.

- Врачебная этика? - усмехнулся я.

- Да какая к черту этика… Гораздо серьезнее. Вы сейчас проходите курс лечения сильными антибиотиками. Эти препараты несовместимы с алкоголем. Он ослабляет его действие, а они усиливают его отрицательные эффекты… - врач помолчал. - Но ваше душевное здоровье в данный момент представляет гораздо более серьезную проблему, нежели физическое. Поэтому из двух зол приходится выбирать меньшее.

Он достал из шкафа две огромные, как мне показалось, рюмки и налил. Ту, которую поставил мне - до краев, вторую - на самое донышко. Из холодильника достал огурец, потом уже нарезанный и слегка подсохший сыр на блюдечке.

- Вот так становятся алкоголиками, - вздохнул я, глядя на свою порцию.

- Чепуха, - махнул рукой врач. - Начиная в вашем возрасте, спиться уже трудно. Если только в роду у вас не было алкоголиков… При словах об алкоголиках, я живо увидел замордованного мамой отца, который в гостях не решался не только налить вторую рюмку вина - водки он вообще не пил - но и положить себе лишнюю ложку салата.

- Вас нужно лечить душевно, - сказал врач. - И помочь в этом вы должны себе сами. Будущее, как вы сказали, вас не манит. Это и не странно. Потому что у вас оно сейчас, честно говоря, туманно. Значит, действительно силы черпать остается в прошлом…

Я кивнул.

- Погрузиться в прошлое и ненадолго ощутить себя прежним, лишенным проблем… И это поможет выстоять в настоящем… На какой-то момент я даже забыл ставшую привычной, зудящую во мне днем и ночью скорбную мысль об искалеченной руке; разговор вдруг стал меня занимать. Меня поражало, насколько точно хирург выражает мысли, смутно бродившие во мне самом.

- Вы Хемингуэя читали?

- Нет, - признался я. - Я вообще как-то мало читал… А вот отец, помнится, им увлекался…

- Правильно, - кивнул Герман Витальевич. - Поколение ваших родителей его боготворило. Поскольку я тоже принадлежу в общем к этому поколению, то в юности им зачитывался. Потом, конечно, когда стал врачом, уже ни на что не стало хватать времени, кроме специальной литературе… Так вот, Хемингуэй… В одном из своих романов, не помню уже, в котором именно, один из героев говорит примерно так: "Стоит только немножко выпить, как все становится почти как прежде".

- "Почти как прежде"…- медленно повторил я. - Если бы в самом деле так…

- Вот поэтому мы с вами и выпьем… За здоровье! - сказал врач, поднимая свою рюмку.

- Ну, если доктор велит пить за здоровье…- я поднял свою, чокаясь с ним.

- Евгений Александрович! - видя, что я уже поднес водку ко рту, остановил меня врач. - Раз вы, говорите, не пили… Хочу вам сказать - вы, наверное, хотите проглотить все залпом… так вот этого делать не следует. Водку надо пить, как и делать все остальное - с любовью. Медленно наслаждаясь каждым ее глотком. Только тогда она раскроется перед вами и принесет то облегчение, какое может дать умному человеку…

Я много раз видел, как пьют в компаниях водку: торопливо и почти с отвращением, стремясь скорее принять дозу и закусить чем-то соленым. Совет хирурга удивил и озадачил. Но я решил попробовать. И, поднеся рюмку ко рту, вдыхая практически незнакомый и не слишком приятный водочный запах, я все-таки пересилил первое желание и не вылил всю рюмку в себя, а сделал небольшой глоток. Он ожег меня, словно капля жидкого огня, прокатившаяся по пищеводу. Ощущение оказалось совершенно новым и в общем даже приятным. Я сделал второй глоток, третий - каждый давал точно такой же эффект, как предыдущий, и я понял, что врач прав. Что водкой можно именно наслаждаться - я научился этому с первой же рюмки.

Выпив до дна, я взял с блюдечка ломтик сыра и, не успев даже его сжевать, ощутил, как из глубины моего тела, медленно расправляя теплые мягкие крылья, поднимается обволакивающая волна хмеля. Первого, настоящего, ни разу, пожалуй, еще не испытанного. Она затопила всего меня и пошла выше, и мне вдруг стало очень легко. Почти так же, как в последний миг перед операцией, когда мне ввели снотворное. Но сейчас я не засыпал. Я бодрствовал, и видел все, и продолжал сознавать себя калекой без трех пальцев со всеми вытекающими проблемами, и так далее… Но все это отодвинулось. На назад, не вперед, а куда-то вбок. Не покинув меня, ушло в сторону до определенного часа, освободив и временно очистив мои мысли. И, кажется, впервые за последнее время я улыбнулся. Мне в самом деле было хорошо.

- Ну как, подействовало? - спросил врач, внимательно глядя на меня.

- И даже очень… Вы не представляете, Герман Витальевич…

- Почему… Очень даже представляю.

- Нет, в самом деле… Как-то сразу полегчало…

Мне вдруг захотелось говорить, говорить, говорить - за все дни своего добровольного молчания.

- Герман Витальевич, извините меня… - сказал я, снимая с души давний груз. - Я тогда в перевязочной с вами резко говорил…

- Да пустяки, - отмахнулся он. - Я ведь тоже вас пытался в чувство привести… По второй?

И мы повторили. Причем в том же соотношении объемов. Я не протестовал, понимая, что сам могу в любой момент свалиться на койку, а у врача дежурство до утра. После второй рюмки, которая показалась даже более вкусной, мое состояние улучшилось еще значительнее. Меня больше ничего не угнетало. Я даже на свою забинтованную руку смотрел как на объект, имеющий ко мне мало отношения.

- Герман Витальевич, - вдруг спросил я, хотя только что не думал об этом. - Расскажите, пожалуйста, что случилось с моей рукой.

- А вы точно хотите это знать? - склонил голову врач.

- Да, - твердо ответил я. - Сейчас я в таком состоянии. что все хочу… и все могу…

- Ну ладно… В конце концов все равно бы узнали… У вас была газовая гангрена, вызванная анаэробной инфекцией.

- Какой инфекцией? - уточнил я.

- Анаэробной. Особыми микробами, которые развиваются без доступа воздуха.

- Как это?

- Да так… Всем нормальным организмам для жизнедеятельности нужен кислород. А эти могут существовать только без кислорода. Она расщепляют соединения, высвобождая связанный кислород из молекул. При этом сами выделяют гнилостный газ. Поэтому и говорят "газовая"… Но самое удивительное, при наличии кислорода эти микробы развиваться не могут вообще…

Врач, увлекшись, говорил так интересно и толково, что я заслушался его, забыв, что рассказывает он не о чем-то постороннем, а конкретно о моей изувеченной руке…

- Вы, конечно, слышали, что не рекомендуется закатывать банки с грибами, куда может попасть земля?

- Да, что-то такое где-то было…

- Вот как раз потому, что в герметично закрытой банке может развиться анаэробная бацилла, приводящая к тяжкому пищевому отравлению. Про ботулизм слышали?

- Слышал вообще-то.

- А если банку оставить не закатанной, то анаэробиоза не будет. И грибами можно будет прекрасно закусить… Кстати, о закуске и выпивке… По третьей?

Я против.

- Лихаим, - сказал Герман Витальевич, поднимая свою рюмку.

- Это по-каковски? - спросил я, услышав незнакомое слово.

- По-еврейски… Правда, дословно не помню, как переводится.

- Примерно понятно…- я был в таком состоянии, что сейчас понял бы даже китайский язык.

Мы выпили по третьей. Я уже просто парил в небесах.

- Так что, - спросил я, чувствуя, как мысли обгоняют язык и говорить становится трудней. - Получается. Эти ан… В общем, если бы я не бинтовал рану, а оставил ее открытой, то все бы обошлось?

- Увы, нет, - врач вздохнул. - Это все не так буквально, тут сложный механизм… Процесс развивается в тканях. Причем очень бурно и непредсказуемо… Сама гангрена -не болезнь, а лишь результат. Она ведь бывает разная. Обычно случается сухая гангрена. Когда при обморожениях пальцы отваливаются. Слышали когда-нибудь?

- Читал где-то, точно.

- Ну так вот. Это сухое омертвение тканей, естественная мумификация и отторжение. В принципе можно обойтись без хирургической ампутации. Отвалится палец, рана постепенно сама заживет. Я находился в столь блаженном состоянии, что с любопытством слушал даже про само собой отваливающиеся пальцы.

- Ваш случай абсолютно иной. Общее поражение инфекцией. Если бы не удалили вовремя пальцы, перекинулось бы на весь организм. Газовая гангрена сама собой не проходит. Без оперативного вмешательства исход только летальный…- он тяжело вздохнул. - Поэтому вас так долго и держим, чтобы уничтожить все остатки инфекции.

- А скажите, Герман Витальевич… Почему? Почему она на меня напала?

Я ведь столько раз бывал ранен - и в колхозах, и в стройотрядах, и ничего не было такого…

- Почему… Трудный вопрос. Вообще случай вашего заражения - достаточно редкий в мирное время. У вас на момент ранения, вероятно, были грязные руки?

- Герман Витальевич, - я усмехнулся. - Вы сами когда-нибудь бывали в колхозе? Не на овощебазе, не на морковке на один день, где можно не снимать перчаток - а на долгих сельхозработах?

- Нет, - откровенно и как-то виновато улыбнулся он. - Честно говоря, не приходилось. В институте в колхоз по зрению не посылали. А потом уже как-то без меня обходились…

- Ну так вот… Работать в колхозе долгое время, особенно на агрегате, с чистыми руками - поверьте, просто невозможно. Вечно в земле, в траве и прочей грязи.

- А в любой грязи всегда присутствуют анаэробы, - задумчиво сказал врач.

- К тому же, я теперь уже не помню точно, что происходило сразу после ранения… Знаете, это ведь не просто ранение… Была авария. Она могла стоить жизни мне и моим товарищам… если бы осколки пролетели немного иначе. И понимаете, нервы оказались слабее, чем я думал… Сразу после ранения замутило Голова закружилась, и все прочее. Хуже пьяного был, честное слово… Меня повели на полевой стан, хотели обработать руку - и честно говоря, я не помню, как туда шел. Пред глазами все плыло… Спотыкался. Может, при этом рукой о землю оперся, может даже в лужу угодил. там ведь, знаете, вода в колеях круглый год стоит, как в болоте… Не помню. Просто ничего не помню.

- Вот-вот, - вздохнул Герман Витальевич. - А в луже могли быть анаэробы.

- Так выходит, моя рука была обречена с самого начала? И ни при каких обстоятельствах ее нельзя было…спасти?!

- Трудный вопрос…- Герман Витальевич снял очки, посмотрел их на свет, надел снова. - В подобных случаях никогда ничего нельзя предсказать точно. В книге знаменитого хирурга Арапова, например, описан казуистический случай. Человек у себя дома - дома у себя, в городе! - проводку чинил и упал с лестницы. Получил открытый перелом бедра. Большая рана, и все такое… и у него началась газовая гангрена. Видно, на одежде были микробы. И через десять дней он умер. Но не от гангрены, а от столбняка…

Я молчал.

- Н-да… Грустно что-то… Вам еще налить?

- Хватит, пожалуй, - возразил я. - Знаете, Герман Витальевич… Я даже не знал, что это так здорово. Я просто лечу… И мне уже все равно… И, честно говоря, действительно все как прежде. Я даже верю в будущее.

- Знаю. Не зря же я вам это средство предложил, надо было вас вывести из ступора… Но должен предупредить - не злоупотребляйте. Потому что привыкание, - он усмехнулся. - Происходит быстро. Как и к снотворному, кстати… Алкоголиком вы не станете, но можете начать испытывать регулярную потребность в спиртном. Прибегайте к этому средству лишь в экстренных случаях…

- Слушаюсь!!!

- Снотворное я завтра вам пропишу. И рецепты выпишу, чтоб потом смогли взять в аптеке, когда домой вернетесь. А сегодня, наверное, и так уснете…

- Постараюсь, - ответил я; сейчас мне казалось возможным все.

- Ну ладно, - подытожил врач. - Давайте еще каплю на посошок - и идите спать.

Но на посошок мы выпить не успели. Раздался стук и сразу же открылась дверь. Хирург молниеносным, неразличимым для глаза движением убрал бутылку - в закуток просунулась медсестра Зоя:

- Воронцов!!! Герман Витальевич, Воронцов!…

- Что - Воронцов? - спокойно спросил он.

- Воронцова в палате нету! И нигде в отделении! Ушел куда-то… Я давно… Я так боялась… Он…

Зоя порывисто бросала слова, глядя на хирурга. Она заглядывала из-за шкафа, к которому был приставлен диван, и не видела меня.

- Успокойся, - улыбнулся хирург. - Жив-здоров твой Воронцов…

Евгений Александрович, покажитесь. а то вас сейчас с собаками уже будут искать…

Я встал из-за стола. Покраснев, Зоя прижала руки к щекам.

- Вот он. Забирай свое сокровище. Отведи и уложи спать. И все такое…

- Ясно, Герман Витальевич, - пискнула она.

Мы вышли в коридор. На душе моей было легко и вольготно, а ноги выписывали кренделя.

Зоя крепко держала меня под руку. Дойдя до поста, где над столом уютно горела единственная лампа, я ухарски поцеловал девушку в щеку и отсалютовал забинтованной рукой. Раскрасневшись, она улыбалась так, будто я осыпал ее бриллиантами.

Почти счастливый от сознания неожиданно сделанного добра, я отправился в свою палату - и внезапно понял, что, оказывается, пьян до полного невероятия. Отпустив руку медсестры, я стал неспособным шагать.

Я качнулся в стене и, не в силах держаться, сполз на стул около Зоиного поста… И мгновенно мне почудилось, что она рада объективной возможности возиться со мной дальше. Перекинув мою руку через себя, она повела меня спать, как истинного тяжелораненого… Я шел, повиснув на ней, и против воли ощущал ее горячее соседство у себя под боком: ведь в больнице было очень жарко, и почти все медсестры надевали халаты прямо на белье…

И как- то получилось, что дотащив меня до койки, положив аккуратно и даже укрыв одеялом, Зоя не ушла сразу, а присела на краешек. А я был пьян и счастлив, и плавал в каких-то эмпиреях, не помня себя… И сами собой -а не по моей команде - руки мои поднялись на ее плечи, такие близкие под неощутимым халатом, и притянули ее к себе. Происходящее потом я воспринимал уже совсем смутно. Выпитый алкоголь, накопившись в желудке, медленно всасывался в кровь - и лежа на койке, я продолжал медленно пьянеть, хотя водка осталась далеко-далеко.

Угасающее сознание фиксировало какие-то отрывочные детали. Жар приникшего ко мне мягкого девичьего тела; бесшумные и быстрые, порывистые, обжигающие поцелуи; ласковое ощущение нежных пальцев на своем лице, небритых щеках и где-то еще…

Редкое, но предательское поскрипывание старой койки - и раздавшийся в самый неподходящий момент невнятный возглас проснувшегося соседа. Который прервал все, что начиналось и, возможно, было близко к развитию…

*-*

Как я и предполагал, наутро отчаяние вернулось с прежней силой. Действие алкоголя распространялось лишь пока я был пьян. Однако я был благодарен врачу за вчерашнюю помощь. Теперь я знал, какое средство может хоть на время вывести меня из неподвижного падения. Вспоминая происходившее после пьянки с хирургом, я мучился сомнениями: так было все-таки хоть что-то, или все примерещилось мне, изголодавшемуся по ласке и участию, спьяну?! Медсестра Зоя вышла на смену через два дня - и увидев нее, я сразу понял: было… Она посматривала на меня чаще прежнего и краснела, перехватывая мой взгляд. Но я ни на что не реагировал. Поскольку той ночью ее обнимал и целовал не я. А другой, прежний Евгений Воронцов - молодой, здоровый, со всеми пальцами и определенным будущим. Герман Витальевич тоже ни о чем не напоминал. Но иногда слегка подмигивал мне из-под очков. В ответ на это я находил силы улыбнуться; и уже одно это было хорошо.

И так текли дни; и их было много.

Через две недели мне сняли повязку с руки. Две недели! Скажи мне кто-нибудь раньше, я бы не поверил; страшно было даже представить такой срок в больнице. И вообще - в колхозе за это время успело произойти столько событий: ночные костры, журавли, вечерняя дорога, эволюция моего отношения к Кате и моих отношений со Славкой, внезапное раскрытие Лаврова и Ольги, да мало ли еще чего… А тут ничего не менялось. Одни и те же уколы и капельницы и регулярные анализы, и медсестры, сменяющиеся через два дня… Однако, когда я осознал прошедший срок, то понял, что наша смена уже вернулась из колхоза. И что официально я должен быть в институте. Я попытался вспомнить: когда звонил родителям и точно знает ли мама, что я уехал в колхоз. Именно мама: отец давно уже не интересовался ничем, кроме своего больного сердца. Если она знает - то есть если мы общались не очень давно и я говорил ей о поездке, то сейчас она запросто может решить, что я в городе. Помня, что Инна в экспедиции - за перемещениями Инны она следила лучше меня! - мама запросто могла нагрянуть ко мне домой. Покормить, как она выражалась, и заодно убедиться для себя, что я живу в одиночестве и забвении, что мне плохо с такой женой, и так далее. Приехав и меня не застав, она может наткнуться на дядю Костю, и он скажет ей про больницу, и мама примчится сюда - что было крайне нежелательным. Но это - в случае, если я действительно говорил ей про колхоз. Если же нет, то она с успехом могла пытаться навестить меня и пока я был в колхозе, и сейчас. Но раз она сюда не пришла, значит ничего не узнала, и я живу спокойно.

Можно было, конечно, позвонить родителям, сказать маме, что действительно был в колхозе - причем наврать про целый месяц! - а сейчас уезжаю куда-нибудь отдыхать. Но мама обладала дьявольской проницательностью, и я был уверен, что она раскусит меня по голосу. И я решил не звонить родителям и положиться на судьбу, которая до сих пор все-таки оберегала мой покой.

*-*

- И сколько мне еще осталось здесь лежать? - спросил я у Германа Витальевича через несколько дней после того, как сняли повязку.

- Примерно еще столько же, - ответил он. - У вас все хорошо, рана зарубцевалась нормально, швы зажили без осложнений. Пройдете полный курс антибиотиков- и домой. Недели через две, не позже. Недели через две, - думал я, уже привычно разглядывая свою красную, обезображенную руку.

И вдруг осознал, что с момента моего отъезда из колхоза прошло уже много времени. И наша смена вернулась в город. Или нет? Ведь если бы вернулись, то обязательно кто-нибудь вышел на работу. Лавров, например - и узнал бы, что я на больничном. И сообщил бы другим: любая колхозная компания остается сплоченной и дружной еще с неделю после возвращения в город. И меня бы навестили… Навестили - сколь ни прятался я в одиночестве, мне подсознательно все-таки хотелось, чтобы пришел кто-нибудь из ребят или девчонок. Я уж не говорил, чтобы обеспокоилась обо мне именно та, спасая которую я изувечил свою руку…

И внезапно я ощутил такую тоску и такое желание увидеться хоть с кем- то из тех, кто разделил последние мои недели перед катастрофой и болезнью Я еле дождался вечера, чтобы позвонить Славке. Именно Славке. Не только потому, что, как казалось, наша прежняя мужская дружба была сильнее женских увлечений. Просто из всех колхозных сотоварищей Славка был единственным, чей телефон я знал. В этот вечер дежурила Зоя. И разрешила мне позвонить из сестринской комнаты. Трубку взял Славкин отец и спокойно сообщил что сын на прошлой неделе вернулся из колхоза, взял отпуск и уехал отдыхать на институтскую турбазу.

На прошлой неделе…- повторял я, повесив трубку и тупо глядя на равнодушный телефон. -За это время, если бы хотел, мог узнать, что меня нет на работе. И позвонить мне домой, попытаться меня разыскать - хоть через соседей, добраться до того же дяди Кости… Узнать о моей беде и навестить хоть на полчаса…

Но он, вероятно, и не думал обо мне. Приехал, витая на волнах своей нежной дружбы с Катей. И не возвращаясь на землю, уехал снова. Теперь уже отдыхать. И мне ли было место в его мыслях?

Я понял, что друга у меня больше нет.

И тут же подумал: кто-то из остальных, вернувшись, тоже мог узнать, что я не на работе. И - если бы захотел, если бы захотел… Но никто не заметил, не разыскал и не пришел. Спокойно и без отчаяния, я вдруг осознал, что у меня вообще нет друзей. Что в самом деле мне отныне предстоит быть одному… Как и любому, попавшему в беду и выпавшему из общего потока.

*-*

День выписки наступил неожиданно.

Я даже не отметил, что мне перестали делать уколы. Потом в очередной раз взяли анализы. И вдруг Герман Витальевич объявил, что завтра можно собираться домой.

Домой - я даже удивился. Я уже настолько привык к оторванной больничной жизни, что она казалась вечной. Словно, вырванный из привычного хода событий, я обречен навечно жить в этой палате, где все обитатели сменялись, а я оставался на своей койке у стены. Но, оказывается, даже пребывание в больнице имело свой конец. Доктор выдал мне несколько рецептов на снотворное - чтобы мне хватило надолго. Простились мы сдержанно. Я был сам не свой в ожидании того мира, что встретит меня за воротами. И он куда-то торопился; кажется, его беспокоил какой-то новый пациент со сложным случаем. Медсестра Зоя не дежурила, и я был этому рад: после пьяных ночных объятий я стеснялся ее и мне не очень хотелось прощаться с нею. Но совершенно неожиданно, уже собравшись уходить, я столкнулся с нею в коридоре. И мне показалось, она специально пришла, узнав дату моей выписки.

Зоя проводила до камеры хранения. Мы шли молча; разговаривать нам было совершенно не о чем. Расставаясь внизу - медсестра словно почувствовала, что мне в тягость ее присутствие и не стала ждать, пока я переоденусь, - она сунула мне в здоровую руку какую-то бумажку.

- Что это? - машинально спросил я.

- Адрес…- почти шепотом сказала Зоя, и, мучительно покраснев с ног до головы, добавила. - Я в общежитии живу… С соседкой в разные смены. Ко мне можно… ну… В общем…

И, не договорив, повернулась. И пошла прочь, стуча каблучками.

Я витал в плоскостях иных проблем. И разорвал бумажку не читая. Моя одежда успела слежаться и провонять какой-то дрянью в больничном гардеробе. И казалась чужой после того, как я снял застиранную рвань.

Выходя из больничных ворот я надеялся, что никогда больше в них не войду. Вместо трех пальцев правой руки у меня была выписка в левом кармане рубашки.

Но потеря пальцев была, кажется, не главной. Выходил я из больницы совершенно иным, чем пришел туда: я потерял иллюзии.

Входил я сюда мальчишкой. Истинным мальчишкой, юным пионером, жившим идеалистическими иллюзиями. Верившим в товарищество и дружбу, способным ради друзей, перед которыми пел у костра, пойти вопреки своим интересам: броситься под осколки, подставляя себя, работать с больной рукой лишь потому, что не мог их бросить, и так далее. Мне смешно было это вспоминать. Каким глупым был я в своем идеализме. Потому что первое испытание показало, что дружба и товарищество - мыльный пузырь. В серьезной ситуации человек остается наедине с собой, а друзья хороши лишь для развлечений. Или когда я могу им что-то дать, получая от этого удовлетворение… Меня не покидало ощущение, что вместе с отрезанными пальцами нечто изменилось в самой моей душе. А жизнь прежняя, идеально построенная и светлая каждой гранью, вдруг дала трещину. И частично уже разбилась.

И я предчувствовал, что все это - лишь начало…

*_Часть третья_*

*1*

Дома все было таким же, как я оставил в ту ночь. От самой двери ударил в нос кислый тяжелый дух. Отвратительный и мерзкий запах слежавшихся, насквозь пропитанных дымом вещей. Я и раньше замечал, что аромат дыма имеет странное свойство: приятный в горячем виде, у костра, холодным он становится просто тошнотворным, когда разбираешь пожитки в городе.

Рюкзак валялся в прихожей, как я его бросил месяц назад. Перешагнув через него, я вошел в квартиру, раскрыл окна в комнате и на кухне. В ванной на полу грязной кучей лежала мятая, кое-как сброшенная одежда, в которой я вернулся их колхоза. При виде этого, хранящего ненужную память, мне стало дурно. Все это стоило немедленно привести в порядок.

Имея жену, постоянно отсутствующую, в командировках, я не боялся хозяйственных процессов. Но представил, как буду стирать все это сейчас, с больной и не до конца зажившей рукой - вернее, обрубком руки, которым я даже не умею управляться - и мне сделалось совсем тоскливо.

Глядя на вещи, я остро вспомнил себя, счастливого, в колхозе, - и тут же осознал, что больше они мне, пожалуй, никогда в жизни не понадобятся.

Повинуясь какому-то внезапному и сокрушительно злобному порыву - каких прежде даже не подозревал в себе - я схватил все в охапку: и рюкзак и брошенные джинсы, рубашку и еще что-то. И, быстро сбежав по лестнице. чтоб не увидел кто из соседей и не пристал с расспросами, выскочил во двор и бросил в мусорный бак. Все вместе, даже не расстегнув рюкзака.

Возвращаясь в квартиру, я пытался вспомнить, что было в рюкзаке - и пришел к выводу, что собраны там были старые, еле живые вещи, пригодные только для колхоза. Которого в моей жизни больше не повторится. Поэтому стоило выбросить их без всякого сожаления. Поднявшись и слегка успокоившись, я вдруг осознал, что выбросил и тот самый, особенно дорогой мне свитер, связанный мне Инна. Но даже это меня не огорчило. Я махнул рукой. Мне было не жалко было ничего из той жизни.

Подсознательно я чувствовал: всякая вещь из прошлого потянет меня назад. А надо было изо всех сил пробиваться вперед. Не оглядываясь. Отвратительный запах, казалось, въелся в стены и потолок. Находиться дома было решительно невозможно. Оставив окна открытыми, я пошел на улицу.

Я провел там без цели почти весь день. Хотел сходить в кино, но в попадающихся по дороге кинотеатрах показывали только индийские фильмы. Мне хоть и было тошно до изнеможения, но до них я еще не опустился. И я просто шатался по городу, изредка отдыхая на скамейках. Люди спешили навстречу и обгоняли меня, задевая сумками. Они все куда-то торопились. С работы, на работу, по магазинам, домой, в гости, на свидания, к любовницам… Только мне было некуда спешить. Абсолютно. Некуда и незачем.

Я наблюдал суету вокруг себя и испытывал странное, до сих пор не приходившее чувство: будто смотрю сквозь стеклянную стену. Или с высоты бреющего полета. Странная какая-то ерунда складывалась: три отрезанных пальца дали мне право смотреть на все снисходительно. Впрочем, я уже понимал, что иногда оказывается бесполезной вся привычная мышиная возня и сама жизнь может повернуться. А большинство все-таки об этом еще не знало… Днем я перекусил жареной рыбой в случайной столовой. А возвращаясь домой, купил десяток яиц: все-таки предстояло ужинать.

*-*

Вечер настал незаметно.

В пустой, хорошо проветрившейся квартире сгустились сумерки. Подступили тихо и вкрадчиво, вместе с ними еще более плотным стало вылезшее из темных углов одиночество.

Я поставил чайник.

Сказать об этом было бы легко - всего два слова. А на деле я сломал неимоверное количество спичек, пока сумел зажечь левой рукой, чиркнув по прижатому коробку.

Совершив это действие, я с ужасом понял, что теперь придется все делать иначе. Фактически переучиваться жить наизнанку. И опять подумалось: время, бесконечно убегающее в обе стороны, может стягиваться в точку. Секунда удара определила поворот оставшейся жизни, которую надо строить по-иному… В отчаянии я попил чаю и пошел спать.

*-*

Заснул я на удивление быстро: видно, сказался день, проведенный на воздухе.

Но посреди ночи проснулся от боли.

Я медленно всплыл на поверхность из черной трясины сна. Еще не открыв глаза, молниеносно испытал пугающее чувство отрешенности от всего происходящего. Какие-то доли секунды - или еще более короткий промежуток между сном и явью, я не мог понять: кто я? Где я, что со мной происходит?… Мгновенное помутнение самосознания, которого никогда не случалось, обдало меня таким ужасом, что я открыл глаза и сел на кровати, озираясь по сторонам. И удивился, не слыша привычного храпа. Именно это, наверное, заставило меня усомниться в собственной реальности. Сознание вернулось, и я понял, что уже не в больнице, а дома и сижу на своей собственной постели. Один в пустой, гулкой и абсолютно беззвучной квартире.

Вместе с этим еще сильнее пришло ощущение боли. Страшно ныла раненая рука. Именно рука, не тот корявый обрубок, что от не остался: болели пальцы, которых больше не было. Герман Витальевич объяснял, что это нормальное явление для всех перенесших ампутацию - фантомные боли, вызванные тем, что не сразу теряют чувствительность нервы с обрезанными окончаниями. Ощущение было неприятно именно своей нереальностью, которая вызывала какие-то нехорошие ассоциации и в первый момент даже наводила на мысль, что все прежнее приснилось или я сдвинулся умом. В больнице под конец все это уже прошло. Но дома началось опять. И все-таки я чувствовал отрезанные пальцы так явно, что опять подумалось: мне все лишь приснилось? Колхоз, удар, больница… И в самом деле ничего страшного не произошло? Я поднял правую руку. На фоне более светлого окна безжалостно увидел пустую ладонь с двумя пальцами по краям. Нет, не приснилось. Сон исчез. Я надел халат. Опять изрядно помучившись, поставил чайник и подошел к кухонному окну.

Кругом висела совершенно потусторонняя тишина. Только шипел, сгорая синим пламенем, газ. Да тикали невидимые часы на буфете. За окном молчала ночь. Дом напротив был погружен во мрак, словно пассажирский лайнер, следующим открытым океаном во время войны. Светились лишь два окна - на пятом этаже, как на капитанском мостике, ровно и золотисто, да где-то внизу в трюме пробивался красноватый абажур. Фонари, как обычно, горели уже не все, а через два попеременно, и улица была темна. Виднелся лишь один фонарь - на нашей стороне слева, ближе к углу дома. Его белый свет, не в силах справиться с чернотой ночи, слабо плясал в дымке липовой листвы. Под окном быстро прошуршала машина - и снова стало тихо, лишь постукивали часы да шумел газ.

Огни погасли. Сначала верхний, потом нижний. Спали уже все. И я с новой остротой почувствовал свое одиночество. Как уже было там - в колхозе, на ночном болоте. Словно я опять остался один против всех черных сил, что повылезали из нор.

Мне показалось, что за спиной что-то скрипнуло. Я вздрогнул - синий газовый факел колыхнулся, и моя огромная черная тень заплясала по стене. Я вздохнул, поняв, что это просто снимается усталостное напряжение с паркета. Но все равно было как-то жутко, страшно и пусто. Я присел к столу и повернул ручку радио. В кухню медленно влилась музыка. Десятый до-диез минорный ноктюрн Шопена, узнал я, немного послушав. Далекий неведомый пианист длинными, тонкими и здоровыми пальцами перебирал клавиши; и звуки падали стеклянными шариками: рождались, жили, гасли, умирали… Мне стало еще тоскливее. Я выключил радио и снова остался в полной тишине. Рука болела все сильнее.

И вдруг я осознал свое положение. Предыдущий месяц, операция, больница - там все складывалось иначе. Там были люди, пусть я мог спокойно отвернуться к стенке. Ночной храп соседей, режим и распорядок. Был врач Герман Витальевич, которому я мог пожаловаться и на боль и на бессонницу. Была в конце концов медсестра Зоя, которая смотрела на меня с участием, и я знал -проверено! - что в любой момент могу сделать маленький шаг навстречу и получить поддержку. Там я как-то держался. Переживал, страдал, ходил на перевязки и мучился одиночеством, но все-таки оставался не один. И в глубине души - где-то очень-очень глубоко - хоронилось странное и глупое чувство.

Пусть операция, ночные боли и уколы, но это все происходит как бы не со мной. То есть со мной, но как-то*не по-настоящему*. Словно жизнь просто вынудила меня пройти испытание - сдать какой-то экзамен. Выдержать все, помучиться как следует, но получить "отлично". Посмотреть запись в зачетке и спокойно вздохнуть, потому что все позади. Словно верилось подсознательно: все понарошку. Все кончится, как только я переступлю порог больницы и вернусь в мир здоровых людей.

Не вернется ничего, - понял я по-настоящему. Все было не понарошку. Экзамен затянулся надолго. Навсегда… Я уронил голову на стол, не в силах бороться с отчаянием. На душе было черно. Я боялся этой ночи - первой ночи после больницы. Я боялся себя и ночной пустоты. Я знал, что надо любым способом уснуть и продержаться до света.

И в то же время знал, что не усну. Я выругал себя за дневную беспечность: имея пачку рецептов, весь день слонялся по городу и совершенно забыл заглянуть в аптеку. И этой ночью я был обречен на бессонницу. Если только не попытаться воспользоваться средством, рекомендованным Германом Витальевичем.

Включил свет, я открыл нижнюю секцию буфета. Спиртное дома имелось. В буфете стояли рядком несколько бутылок водки, купленной еще до предпоследнего повышения цен. До сих пор я водки не пил, Инна тем более. Но я всегда хранил дома некоторый ее запас, потому что старый дом, ржавые трубы и дышащая на ладан водогрейная колонка требовали постоянного участия слесарей. Которые оказывались от любой платы, кроме водки. Одна из бутылок была пуста на одну треть. Я сразу вспомнил, как месяца два назад вызывал ЖЭКовского сантехника для прочистки канализации. Работы было мало, и за нее он попросил всего лишь стакан. Еще стояла початая бутылка коньяку. Ее пили мы сами: то добавляли в чай, лечась от признаков простуды, то просто грелись в холодную погоду. Я подумал, что выбрать - водку или коньяк. Вспомнив, как хорошо мне было от водки взял ее. Зубами вытащил пластмассовую пробку и налил сразу полстакана. Едва поднеся его ко рту, по запаху понял, что водка плохая, ее нельзя было сравнить с той, которой поил меня хирург. Она была местного завода, к тому же долго стояла откупоренной, а я давно слышал, что открытая водка портится из-за контакта с воздухом. Но все-таки отпил глоток, потом другой. Вкус оказался еще хуже, чем запах. Хотелось выплеснуть все в раковину - или по крайней мере выпить одним махом. Но я вспомнил, как учил врач, и терпеливо и настойчиво брал ее мелкими глотками. И о чудо - к концу порции вкус уже не казался отвратительным. По телу разлилось приятное, необременительное тепло алкоголя, а душу стало медленно заполнять блаженство. Даже рука будто отпустила.

Добавив чаю, я вернулся в постель. Все было хорошо. В самом деле почти как прежде. Прав был Хемингуэй. И еще более прав Герман Витальевич, открывший мне дорогу к спасению.

*2*

Наутро чуть свет, как мне показалось, зазвонил телефон. Я выбрался из постели, мельком взглянул на часы и увидел, что уже одиннадцатый час. Звонил Мироненко, оставшийся за начальника во время отпуска. Узнавал, куда я запропал - видимо, с его точки зрения после моего звонка из больницы прошло чересчур много времени. Я кратко сказал, что был в колхозе серьезно ранен, месяц провел в больнице, а сейчас дома на больничном. А потом сразу возьму отгулы, положенные за колхоз. В особые подробности не вдавался, да его это и не интересовало. Мироненко сказал, что ладно, все в порядке - и повесил трубку.

Потом через несколько дней проявился Славка. Я совершенно не ожидал его услышать, я уже думал, что он забыл обо мне и сам вычеркнул его из жизни - но оказалось, он вернулся с турбазы, и отец сообщил о моем звонке и даже о том, что я разговаривал "не таким" голосом. И Славка меня вспомнил…

Я был настолько рад его слышать, что мгновенно забыл свои мысли насчет его и Кати и тихую обиду, что не вспомнил до сих пор. Втянувшись в разговор, я забросал его вопросами о том, как прошел остаток смены в колхозе - словно это имело для меня сейчас значение. Славка отвечал обстоятельно и подробно. Будто чувствовал какую-то вину и пытался ее загладить. Я слушал его - и передо мной разворачивалась, живая, слегка домысленная картина колхозной жизни… Без меня было скучно. Правда, Саша-К пытался вечерами побрякивать на моей гитаре, но по Славкиным словам, все это оказывалось "не то". Вечерами танцевали до упаду, пока не посадили батарейки в магнитофоне. В компании образовалась еще одна парочка: мореход и Люда. Причем, как сказал Славка, Костя был рад продолжать уделять внимание Вике, но Люда вцепилась в него "как клещ" и не отпускала ни на минуту. Парочки прежние загуляли вконец. Геныч с Тамарой, никого уже не стесняясь, уходили вдвоем на остров, обнимаясь и раздеваясь на ходу, где ночевали - неизвестно. Саня Лавров и Ольга вообще откололи номер. Она отпросилась на выходной в город, обещала привезти батарейки, Лавров пошел провожать ее на электричку - и не вернулся. Пропали оба. Как в воду канули…

На этом месте я вдруг с пронзительной ясностью вспомнил, как Ольга везла меня на украденном "ЗИЛе", как предлагала ехать вместе в город, но я отказался… Мне почудилось, что я упустил свой шанс - сейчас, в пустой и одинокой квартире, где словно никогда и не было Инны, мне казалось это с особой ясностью. Хотя Ольга - при всей ее тревожной красоте - до последних минут с нею никогда не привлекала меня как женщина, я ревниво вспомнил ее тайную татуировку и мне стало неприятно слышать, что она уехала именно с Лавровым. Хотя в колхозе прекрасно знал, что они каждую ночь занимаются сексом. Мне не хотелось слушать дальше, но Славка продолжал, увлеченный событием…Вернулись Сашка с Ольгой только через пять дней - словно из свадебного путешествия, глядя на всех ясными глазами. Саша-К рассвирепел не на шутку, даром, что с виду покладистый и ему все по фигу. Обещал написать докладную, чтобы им в табель поставили прогулы. Скорее всего. просто обещал, чтоб напугать. Но Ольга неожиданно взвилась, прямо при всех наорала на него, словно он был в чем-то виноват, сказала, что она имела в виду этот колхоз и этот поганый институт, и что он может писать хоть в Москву Андропову, потому что ей все это по хрену и надоело до горькой редьки и даже еще хуже. Высказав все это и даже не взглянув на Лаврова, она развернулась и ушла из лагеря. Сашка побежал ее догонять, потом вернулся молча с видом побитой собаки. И спрятался в палатке, никому ничего не объясняя. Все думали, что Ольга в самом деле ушла просто побродить и успокоиться. Поздно вечером, Саша-К устроил допрос Лаврову, и тот безучастно признался, что Ольга уехала в город. Бросив даже свои вещи. Почему она так сделала и что произошло у них с Сашкой - никто не знал. Но она не вернулась. Рюкзак ее забрал в город Лавров, и чем кончилось дело, никто не знал. Но зато сам он получил за прогулы под первое число: Саша-К заставил его три дня работать на АВМ по две смены. Он упахался до полусмерти, но ему, похоже, было уже все равно. После отъезда Ольги он так и остался мрачным и безучастным к жизни; вечерами сидел, тупо глядя в огонь костра, а потом тихо уходил спать…

Я вспомнил ночной разговор с Лавровым, его слова об Ольге - потом ее слова о нем - и мне стало его жаль. Я-то сразу понял, что он относился к Ольге серьезно, как бы она ни говорила. И внезапный ее отъезд его подкосил. Славка рассказывал о всех перипетиях со смехом. Но мне было не смешно: я как-то совершенно иначе начал смотреть на мир и отношения людей в нем.

А Славка продолжал, ему был абсолютно все равно… На АВМ работали по-другому. Девчонок с поля сняли: пришел председатель смотреть их работу и при всех заявил, что это не прополка, а непристойное занятие, за которое в пионерском лагере велят руки держать поверх одеяла. И их перевели на подмогу парням по две в каждую смену, закидывать вилами траву в бункер, а парни тоже работали по двое. То есть не по двое, конечно, а по трое - тут я вспомнил, что смены перераспределились еще при мне… Господи, как же давно это было, - подумал я, на секунду отключившись от Славкиного рассказа. - И было ли вообще со мной… На кухне девчонки дежурили по одной. Шофер к Вике больше не приставал. Правда, машина сломалась через пару дней после моего отъезда - рассыпался задний мост. Председатель приехал на газике и велел ходить на работу пешком, добираясь на попутках. Тогда устроили забастовку - целый день валялись с лагере. Председатель опять приехал, ругался матом и угрожал, что не даст больше продуктов. Но в лагере имелось некоторое количество хлеба, соли и сахара, и рыба на перекате ловилась хорошо. Можно было еще пару дней продержаться, ведь иного выхода не оставалось в ответ на такое обращение… Председатель сдался первым, и в лагерь стал заезжать автобус, который возил на полевой стан механизаторов из нижней деревни. Так до конца и ездили.

Измельчитель…

…При этом слове я передернулся и мне показалось, что рука заболела сильнее…

Измельчитель отремонтировали - пришел механик, сняли кожух и оказалось, что на барабане не один, а целых три ножа разлетелись. Несколько обломков, более тяжелых, упали в бункер вместе с травой и попали в агрегат, застряли в барабане и перекатывались там, как горох в погремушке. Дядя Федя потом дня через три развинтил самый большой люк и лазал за ними, матерился при этом так, что краска от стыда розовела. Траву снова гнали через отремонтированный измельчитель. Но подходить в нему близко со стороны хобота боялись… Мне опять стало плохо.

…Степан, увидев, что каждый день появляются свежие городские девицы, одурел от счастья и стал строить какие-то планы. Возле Вики сначала терся, ясное дело. Но она с ним даже не разговаривала - опыт с шофером кое-чему научил. Зато Тамара с ним беседовала, и довольно успешно. Он размяк и девчонок в гости пригласил, обещал истопить баньку. Надеялся, ясное дело, что после хоть с одной обломится. Но Тамара ушлая парням рассказала, и заявились к нему париться всем лагерем Степан, конечно, разочарован был почти до слез, но с ним сели играть в карты, поддавались по-черному, и он отошел, развеселился, потом даже самогон выставил и всех угостил. Правда, почти все отказались. А Николай…

Я слушал рассказ, и мне становилось все тоскливей.

- А что… что Катя? - задал я вопрос, который с самого начала вертелся на языке; я надеялся, что Славка сам что-то скажет, но он ни разу не упомянул ее имени.

- Что Катя? Работала вместе со всеми, - как-то неохотно ответил Славка.

Было видно, что ему не хочется говорить, и понял, что непроста, но ощутил даже не ревность, а какое-то совсем иное, давящее и сжимающее чувство.

- Гитара твоя, кстати, у меня, - сказал он, круто меняя разговор.

- Тебе домой занести, или прямо на работу - как лучше?

- Гитара…- голос мой прервался, хотя я старался этого не допустить. - Да все равно куда. Не нужна она мне больше…

- Не нужна? - переспросил Славка.

- Не нужна.

- А что…- он словно только сейчас вспомнил о моей раненой руке. - Рука играть не дает? Пальцы плохо гнутся? Я молчал.

- Как же так… Говорил же тебе - поезжай в город!

- Говорил, - согласился я. - Признаю, что был дураком… Только теперь уже этому не поможешь.

- Так что у тебя с пальцами? - Славка, кажется, наконец встревожился серьезно и превратился обратно в моего прежнего друга.

- Ничего уже, - ответил я. - Нет у меня больше этих пальцев.

- Как… нет?

- Очень просто. Их мне отрезали.

Славка молчал на том конце, глухо потрясенный новостью. И я тоже.

- Женя…- сдавленно пробормотал он наконец. - Скажи мне… Скажи, что шутишь…

- Рад бы, да не могу. Все именно так.

- Этот придурок Саша-командир! - вдруг взорвался Славка. - Если бы он не полез со своими вилами, нож бы не треснул, и…

- Фигня это все, - оборвал его я. - Если бы, да кабы, росли бы в заднице грибы… При чем тут вилы… Дядя Федя тогда сгоряча орал. Эти вилы для таких ножей все равно, что спички. А виноват во всем я сам. Только я и никто иной. Со своим, как ты правильно выразился, мушкетерством. Уехал бы сразу в город- и все бы обошлось. Умные на чужих ошибках учатся, дураки на своих.

Славка не отвечал.

- В конце концов, жизнь не фига и смысл ее не в трех пальцах… И вообще все могло быть хуже. Если бы я подхватил еще и столбняк, то без вакцины это была бы верная смерть…

- Я… К тебе приду. Когда можно? - сдавленно спросил он.

- Когда хочешь, - ответил я. - Я ведь пока на больничном.

*-*

**Славка пришел на следующий вечер. Принес-таки гитару - при одном виде которой во мне все перевернулось. Мы посидели на кухне, выпили чаю. В основном молчали, потому что говорить, как оказалось, было не о чем. Славка бросал косые, полные ужаса взгляды на мою руку. После его визита на душе стало еще тяжелей. Жизнь продолжала катиться по совершенно иной колее.

Проблема, как не умереть с голоду, встала теперь необычайно остро. Ведь я не мог даже по-нормальному начистить картошки. То есть, конечно, должен был со временем научиться, но еще не знал, как. Стал варить в мундирах, потому что содрать шкуру с вареной можно было одной рукой. Но когда в первый раз попытался открыть консервы: подвернулась банка сардин, стоявшая в холодильнике- то опять впал в шоковое состояние. Мучился с нею полчаса, не меньше. Измял всю банку, поранил здоровую руку - прежде, чем сумел надрезать жесть и вытаскивал потом по одному разломанные куски рыбы. Всему, абсолютно всему приходилось учиться заново. И это оказалось труднее, чем я ожидал.

Услышав, что я вернулся, заглянул сосед дядя Костя. Выматерился, увидев мою руку… Мария Алексеевна, его жена, настойчиво звала к ним обедать до приезда Инны. Я зашел один раз, чтобы не обиделись, но ходить каждый день отказался. Стыдно было и унизительно, к тому же я намеревался как-то приспосабливаться к жизни сам. Я сказал, что буду питаться у родителей. Соседка, похоже, все поняла. Насчет обедов не настаивала, зато дядя Костя стал приходить ко мне, неся то кусок пирога, то ватрушку. Мы садились пить чай, и получалось вроде, что не он помогает мне, а я принимаю его у себя. Это облегчало жизнь, но было тяжело для меня. Потому что мне до сих пор не хотелось никого видеть и слышать.

Как- то раз вечером позвонила мама, спросила, как дела, и сообщила, что они с отцом уезжают в Прибалтику в какой-то дом отдыха или санаторий -я не вникал, куда именно; мне нужно было не проговориться и сделать так, чтобы мама по голосу не догадалась о моих проблемах. Я боялся, что придется провожать родителей, но она сама сказала, что с ними едет еще кто-то, их всех повезут в аэропорт на машине, где нет лишних мест. Я подавил вздох облегчения. Значит, еще некоторое время можно не раскрываться - по крайней мере, отец отдохнет, ничего не зная. Заглянуть к родителям до их отъезда я не обещал, и мама этого не ждала - ведь мы уже давно почти не общались. На второй день после возвращения из больницы я пошел в аптеку и купил снотворное. И спал исключительно с ним. По больничному я просидел дома неделю. Потом сходил на работу, заглянул в канцелярию и взял отгулы за колхоз, как и говорил Мироненке. Мне ужасно не хотелось возвращаться в институт. Сам не знаю, почему. Ведь несмотря на стремление к одиночеству, мне было тоскливо дома. Но идти снова в нашу комнату, где абсолютно все, вплоть до лежащих в моем столе карандашей - которые, возможно, мне уже не пригодятся, - осталось прежним… К тому же я со страхом думал, что теперь не смогу делать на работе прежние вещи. И вообще неизвестно как все сложится.

Отгулов за колхоз мне полагалось всего два - ведь проработал я лишь два воскресенья. Решение этой проблемы постоянно колебалось, как маятник: то придерживались правила, что за субботнюю работу отгулов не дают, то вдруг отпускали гайки. Сейчас, согласно общим потугам дисциплинарного ужесточения в стране, маятник качнулся в сторону ужесточения, и лишнего я не получил. Однако всемогущая секретарша, с которой я, в отличие от многих, не собачился по пустякам, пожалела меня и против закона дала четыре отгула, прияв заявление без визы начальника. Мироненке же вообще все было до лампочки, потому что сам он отгулов никогда не брал, работал, как железный паровоз, и в тонкости не вникал. Поэтому я даже на стал заглядывать в сектор, а сразу ушел домой.

*3*

А потом четыре дополнительных дня пролетели и мне пришлось идти на работу.

Сектор н был почти пуст. Начальник все еще не вернулся из отпуска, Мироненко за день до моего возвращения уехал на какие-то спортивные сборы, Лавров тоже не появлялся - кажется, сразу после колхоза взял часть отпуска. Встретили меня лишь Рогожников да Виолетта. Они, естественно, ничего не знали о деталях моей затянувшейся болезни. И когда я ввалился в комнату, отчаянно держа вымученную улыбку и отсалютовал изуродованной рукой, поблескивающей свежими красными рубцами…

Рогожников от неожиданности уронил банку туши - правда, закрытую, - а Виолетта, как мне показалось, едва не лишилась чувств. Я перекинулся с ними парой дежурных фраз, потом надолго вышел в коридор. Чтобы дать им прийти в себя. И заодно оттягивал тягостный миг возвращения к своему столу.

Потом мы пили чай. Я рассказал про колхоз, про аварию заявив просто, что рубануло осколком, не вдаваясь в подробности. Они сидели тихие, как зайцы, и смотрели на меня как на пришельца с того света. И странное дело: я глядел на них, и они казались какими-то маленькими. То есть не то что маленькими, а несмышлеными. Будто круги страданий, на которые пришлось вступить, возвысили меня над ними, ничего подобного не испытавшими.

- И что же вы теперь будете делать дальше, Женя? - сочувственно спросила Виолетта, когда мы пошли по рабочим местам.

- Жить и работать, - вздохнул я и добавил, увидев внезапное участие в ее глазах: - Если сумею, конечно.

Если сумею… В принципе на мне висел тот самый чертеж, о котором напоминал начальник перед колхозом. Конечно, сроки его сдачи прошли, но поскольку начальника не было, нас никто не теребил по поводу задержки. А раз чертеж был поручен именно мне, то он мог спокойно лежать еще год, и никто бы к нему по собственной воле не притронулся. С ним нужно было что-то делать. Я не сомневался, что чертежник из меня теперь никакой. Со временем, возможно, пришла бы какая-нибудь идея, как удерживать карандаш обрубком. Сейчас идей не было. Однако к чертежу требовалось составить записку. С этим я справлюсь, - решил я. Должен буду справиться. Ведь пока составляю черновой вариант, можно писать любыми каракулями. Но все-таки это будет какое-то дело: странно, но мне вдруг захотелось деятельности. Сам не знаю, почему - наверное, хотелось подавить быстро растущее чувство собственной ущербности. И я взялся за записку. В принципе она была почти готова еще до колхоза. Сейчас можно было ее подправить. Я перелистал исписанные моим*прошлым*почерком страницы и решил переделать одну. Читать было легко, но как писать? Я положил ручку на мизинец и прижал ее к ладони большим пальцем. Получилось вроде неплохо. Ручка держалась крепко и я похвалил себя, за то, что с первого раза научился писать. Я начал писать, чувствуя радость от своей быстрой победы. Казалось, я смогу даже чертить.

Но через пару минут руку так заломило от напряжения, что пальцы свело судорогой и ручка упала на стол. Я попытался массировать кисть - это помогло еще на минуту, после чего рука вообще отказалась действовать. Я швырнул ручку прочь - так, что она отлетела в противоположный угол комнаты и переломилась, ударившись об стену.

- Что, Жень - тяжело? - участливо спросил Рогожников.

- Чтобы эту руку мне черти совсем оторвали! - выругался я. - Анекдот знаешь? Как слепой и одноглазый плыли в публичный дом? Из-за шкафа деликатно кашлянула Виолетта. Я замолчал и стал искать другую ручку.

Потом заглянул Славка. Мы вышли с ним в коридор, спустились под лестницу, где было излюбленное место встречи курящих и некурящих. Пытались поболтать. Славка рассказывал анекдоты и сам первым смеялся. Он изо всех сил пытался развеселить меня, отвлечь на что-то постороннее. Но получалось плохо.

Вернувшись в комнату, я еще раз попробовал держать ручку в правой руке. И осознал, что это невозможно. То есть можно, конечно, но только короткий промежуток времени, после которого надо долго отдыхать. Я понял, что мне придется учиться писать левой рукой. Я взял ею непослушную ручку и стал пытаться вывести на чистом листе отдельные буквы.

*-*

Лавров появился через несколько дней.

Придя и увидев мою руку, он сквозь зубы выругался, и больше ничего не сказал. Я удивился тому, что он понял: это лучшее из всего; вздохи не помогут.

Он был подавленным и мрачным, совершенно не таким, как до колхоза. Что-то грызло его изнутри. Ни с кем не разговаривая, он часами просиживал за своим кульманом.

И только раз, вернувшись с обеда, мы случайно оказались в комнате вдвоем. Как-то сами собой пошли колхозные воспоминания. Сашка ожил, заговорил, не слушая меня и не замечая моей реакции - с мучительным наслаждением, словно воспоминания одновременно жгли и ласкали его душу.

- А ты знаешь, Ольга тебя вспоминала, - вдруг ни с того ни с сего сказал он. - Каждый день. И в столовой, и у костра, и просто так… И почему-то мгновенно сникнув, словно из него вышел воздух, он замолчал и снова спрятался за кульман.

*4*

Потом однажды к нам вошел председатель институтского профкома - худой нервный мужчина в очках с выпуклыми стеклами. Я сразу понял, что это ко мне, и вышел из-за стола, чувствуя, как внутри все заранее напрягается.

- Добрый день, - дернувшись половиной лица, сказал он и подал мне правую руку.

Я протянул левую. Председатель смутился, уронил красную папку. Я стоял, ожидая продолжения.

- Вы понимаете, зачем я пришел. - сказал он.

- Догадываюсь.

- Я знаю, что с вами случилось несчастье, и знаю, что вы ничего не знаете, - половина лица его дернулась еще раз. - По закону вы вправе требовать, чтобы задним числом составили акт по форме И-1, и в случае, если травма будет признана производственной, вам дадут третью группу инвалидности с доплатой.

- А какая же, по-вашему, моя травма? - искренне возмутился я, хотя до прихода нервного очкарика не думал об этих проблемах. - Я что - у себя на кухне мясо рубил?

- Ну, видите ли… Все не так просто… Я ведь уже упомянул, что акт придется составлять задним числом. Ехать на место, искать свидетелей… Найдутся ли они? И будет ли подтверждено выполнение техники безопасности?

- Какой техники, какой безопасности? - чувствуя, как сжатая пружина начинает распрямляться, грубо ответил я. - Вы кто, извините - председатель профкома, или пионервожатый? Председатель молчал, пораженный моей реакцией.

- Вы что - искренне верите всем этим сказкам о технике безопасности, а сами ни разу не были в колхозе и не видели, в каких условиях нас заставляют там работать?

- Я…- начал председатель, поправляя очки.

- Вы что - думаете, там хоть раз на току выдавали женщинам респираторы? Или присылали за нами бортовую машину со скамейками вдоль кузова? Может, вы не видели АВМ, с которого сняты все предохранительные кожухи и цепи вращаются открыто?!… А, что с вами говорить! Вы наверняка даже не знаете, что такое АВМ! Я махнул рукой и замолчал.

- Возможно, вам придется обращаться в суд. Если признают травму производственной, - снова начал председатель, переждав мою вспышку. - То вам дадут прибавку к зарплате…

- Я не буду обращаться в суд, - опять перебил его я. - пусть катятся к черту.

- …Рублей двадцать пять, - он, похоже вообще не слушал моих слов.

- Я не буду ничего требовать, - повторил я, уже еле сдерживаясь.

- …Но это будет весьма неприятная история для нашего института, - он глотнул воздух, словно ему стало нечем дышать. - Потому что часть вины падет на наше руководство, ведь получится так, будто оно не контролирует условий труда своих работников, посылаемых на сельхозработы.

- Я уже сказал, что ничего требовать не буду!

- Мы лучше сами вам поможем. Оплатим больничный на сто процентов… Материальную помощь выпишем.

- Мне ничего не надо! - ответил я, сжав оставшийся кулак.

- Льготную путевку в профилакторий или даже в санаторий…

- Хватит, - сказал я. - Я не буду ничего требовать.

- Мы вас не оставим, - опять дергаясь лицом, продолжал председатель. - У нас сильная профсоюзная организация. Мы вам поможем… Премию. выпишем…

И опять пошел по кругу.

- Хватит!!! - заорал я так, что он отпрянул. - Отстаньте от меня!

Сказал же - ничего не буду требовать с вашего драного профсоюза, который только может, что собирать взносы! Идите по своим делам, у меня работы полно!

- Евгений Александрович…

- Я от вас устал, - тихо проговорил я и машинально взял тяжелую каменную вазочку для карандашей, стоявшую на столе начальника. Председатель отшатнулся так, будто я уже занес над ним руку для удара.

Папка опять упала, и на этот раз из нее разлетелись какие-то листки. Он нагнулся, неловко подбирая их с полу. А я стоял рядом, изо всех сил сдерживаясь, потому что мне хотелось его ударить. Ногой. Снизу вверх. По лицу, желательно прямо по очкам - чтобы стекла брызнули в разные стороны…

- Зря ты от всего отказался, - подал голос Рогожников, когда профсоюзный вождь поспешно покинул нашу комнату. - Надо было вытребовать свое от и до. И судом этой очкастой гниде пригрозить, чтоб раскошелился как следует. Чем себя да своих задатых баб из профкома путевками круглый год снабжать…

- И вообще, Евгений Александрович, - раздался из-за шкафа голос Виолетты, и непонятно было, чего в нем больше: осуждения или восхищения. - Вы так с ним разговаривали… Даже не ожидала от вас, что вы так можете.

- Я сам не ожидал, - просто признался я. - Я много чего уже от себя не ожидал.

- Конечно напрасно, Женя, - мрачно добавил Лавров. - Такая возможность представлялась, а ты…

- Ну их ко псам во всеми их возможностями, - ответил я. - Мараться даже не хочу об их поганый профком.

Все замолчали и принялись каждый за свое дело. А я сидел, тупо глядя в свои листочки. И думал - что же, в самом деле, мне делать?

*5*

Уходя на работу, я всегда запирал дверь на два замка. Захлопывал английский, потом закрывал еще и французский особым ключом, который плохо слушался левой руки. Но все-таки возился, потому что квартира целый день оставалась пустой, а в нашем дворе постоянно собирались какие-то не внушающие доверия личности.

И вдруг, вернувшись однажды с работы, обнаружил, что французский замок не заперт.

Дрожащей рукой я отпер дверь - и тут же в лицо мне ударил дурманящий, многослойный запах подсушенных трав. Я зашел в квартиру и еще с порога увидел, что в комнате по полу разложены пухлые картонные папки с гербариями.

Оглянувшись, заметил, что в прихожей валяется наполовину разобранный рюкзак, на вешалке висит выцветшая штормовка, а в углу у двери стоят резиновые сапоги. Иннины сапоги… Инна приехала. Приехала наконец - и теперь моя жизнь наладится быстро… Наконец - свершилось, и я теперь не один, и какой я молодец, что не поддался никаким искушениям, гнездившимся в собственной душе… Вика, Ольга, медсестра Зоя… Все это промелькнуло мгновенно. улетучиваясь навсегда из моей памяти. Я опустился на пол и, чувствуя одновременное внезапное, нахлынувшее лавиной облегчение и жгучий стыд за сами мысли о других женщинах, прижался лицом к забрызганным грязью голенищам… Из оцепенения меня вывел телефонный звонок. Я поднял трубку, уже зная, что это звонит именно жена.

- Ин, а я и не ждал тебя еще так рано…- я облегченно вздохнул, услышав в трубке родной голос. - Я думал, еще дней через десять…

- Я раньше вернулась. Отозвали телеграммой.

- А что? - всполошился я, мгновенно подумав, что на ее работе каким-то образом узнали о моей травме и решили вернуть поскорее домой. - Что-то случилось?

- Да нет, дела тут некоторые возникли, - ответила Инна, не вдаваясь в подробности. - Ты вот что… Я наверное, сегодня поздно приду. Ты, пожалуйста белье мое замочи, я его в ванной бросила в таз, не успела ничего сделать…

- Ладно…- ответил я, а Инна, крикнув что-то кому-то, кто был рядом, тут же повесила трубку.

Я пошел в ванную, разобрался с бельем. Потом занялся обычным приготовлением ужина. То есть варкой картошки, только в двойном объеме, с расчетом на Инну.

Потом вдруг посмотрел на свою руку. Герман Витальевич говорил, что со временем шрамы сгладятся и рука не будет такой страшной. Но пока ее вид ужасал меня самого. Мне не хотелось пугать и огорчать Инну с порога. Найдя бинт, я замотал себе руку. Так, что три отсутствующих пальца можно было запросто посчитать прибинтованными к ладони.

Инна вернулась, когда уже начало темнеть. Руки моей она даже не заметила, или просто не обратила внимания. Только когда мы сели за стол и я стал подогревать на сковородке сваренную, вычищенную и давно остывшую картошку, она вдруг увидела мои бинты и спросила, что со мной.

- Да… - уклончиво ответил я. - В колхозе травмировался.

Я не знал, почему не показываю руку. Ведь все равно рано или поздно это придется делать.

- А я тебя хотела попросить белье выполоскать, - вздохнула Инна.

- Ну ладно, пусть до завтра лежит. Сама выстираю… Мы сидели на кухне. Говорили мало. Я расспрашивал Инну о ее поездке, чтобы ничего не говорить о своей. Она отвечала вяло; видно было, что мысли ее витают где-то не здесь. Но это было не важным. Я смотрел на свою жену; она казалась мне очень красивой. Какой-то совершенно новой. Загорелой, насколько позволяла светлая кожа, с выцветшими на солнце, совершенно белыми волосами и какой-то слегка чужой. Как бывает всегда после долгой разлуки. Я смотрел на нее и чувствовал, как во мне, вытесняя все мысли, закипает и твердеет желание. Дикое, страстное - скорее оказаться с нею в постели. Увидеть любимый островок пушистых желтых волос, припасть к ней, чувствовать себя в ней и ее принадлежащей мне и не думать момент ни о чем. И почерпнуть новые силы, выпрямиться и ощутить себя готовым для решения своих проблем.

Этот час настал. Раздевшись, Инна вытянулась на свежей простыне. И я припал наконец к телу своей жены, по которому так истосковался, которое казалось мне избавлением от всех несчастий… Я целовал ее и гладил по-всякому, и желание колотило ознобом, стремясь скорее достичь цели. Я даже не заметил - вернее, абсолютно не придал значения - что на мои ласки Инна не отзывается привычно мучительными и тревожными судорогами. А лежит бесчувственно, закрыв глаза и равнодушно раздвинув ноги, подставив себя для не интересной ей игры. Мне и это было неважно, я ничего не замечал. Наигравшись, я уже хотел перейти к заключительной части… И словно только теперь осознал, что жена никак не реагирует на прикосновения. И неожиданно ощутил в себе мгновенный обвал желания. То есть мысленно не ушло - но само тело перестало слушаться, словно отключили источник питания. Я лег рядом с нею; опять ласкал ее до изнеможения, пытаясь вызвать ответ и возбудить себя снова. Я прижимался к ней, ощущая ее кожей и, закрыв глаза, всяческими способами пытался настроить себя на занятия сексом. Вызывал в памяти разные вещи, которые могли бы помочь - даже запавшие навсегда непристойные реплики Тамары, совершавшей половой акт в нескольких метрах от меня…

Но все было бесполезно. Промаявшись без толку, я отвалился на свою подушку. Я так ничего и не смог. То ли из-за долгого перерыва в сексе, то ли от внутреннего напряжения, то ли потому, что Инна лежала, как бревно.

Она так и не сказала ни слова - и вообще, кажется, уже спала. Ладно, сегодня она устала с дороги, - подумал я, глядя в темный потолок. - И я отвык… Завтра все получится.

*-*

И опять, как бывало часто, я проснулся глубокой ночью. Опять болели несуществующие пальцы под бинтом. Наверное, я слишком сильно затянул ладонь. Или просто не выпил вчера снотворного, к которому уже привык окончательно. Инна спала, уткнувшись носом в стенку.

Я вылез из постели и ушел на кухню. Нестерпимо, мучительно пахло лесными травами. Среди множества ароматов мне казалось, витал и привкус лабазника - как там, в колхозе.

Как в колхозе… Кругом стояла темнота, абсолютная темнота, даже угловой фонарь почему-то уже не горел. И дом напротив чернел мертвой глыбой, и ни один огонек не теплился на невидимых этажах. И я опять почувствовал привычное одиночество. Опять как в колхозе - на болоте. Да нет, там у края ночного болота я все-таки не был одинок. В сотне метров позади взлетали в небо искры костра и сидели друзья. Те, кого я считал друзьями на тот месяц - и которые оставались ими, пока я сам не выпал из круга.

А сейчас я был совершенно один. Потому что кругом все спали. И до меня никому не было дела. Спали люди во всех квартирах, спали кошки и собаки, и рыбки в аквариумах и птицы в клетках… В небе раздался тихий зуд реактивного самолета. И там тоже все спят, - с отчаянием подумал я.

И в комнате, в нескольких метрах от меня спала моя жена Инна.

Которой в данный момент я тоже был безразличен. Ее возвращение оказалось почему-то не совсем таким, как мечталось мне.

Бинты больно давили ладонь. Стоило их размотать. Но я не стал этого делать, побоявшись, что утром Инна проснется раньше меня и все увидит.

*-*

Утром я не знал, будить ли Инну: вечером она ничего не сказала об этом. Я тихонько попил чаю: хороший растворимый кофе, который она привозила из прошлой поездки в Москву, давно кончился, а молотого для заварки я еще не купил.

Уходя, снова заглянул в комнату. Инна спала по диагонали, сбросив простыню и заполнив своим белым телом всю кровать. Я вновь почувствовал толчок желания. И тут же подумал, что сегодня вечером наверняка все получится. Осторожно приблизившись, я наклонился и поцеловал ее в щеку. Инна что-то пробормотала, не открывая глаз. На лестнице я разбинтовал руку и пошел на работу.

*-*

Забинтовать ее опять не успел: как ни в чем ни бывало вернувшись домой, я обнаружил, что Инна сегодня вернулась рано. Маскироваться было уже невозможно…

Увидев мой обрубок, Инна охнула и прижала ладони к щекам. И побледнела так, что загар ее показался висящим в воздухе отдельно от лица.

Но успокоилась быстро. Все-таки у моей жены был очень сильный характер, которому я сам завидовал. Я коротко рассказал об аварии - уже не знаю в который раз.

- И что же ты теперь будешь делать? - в точку спросила Инна.

Кто- то недавно уже задавал мне подобный вопрос, однако слышать его от собственной жены было как-то странно. Я молча поджал плечами и ничего не ответил.

Впрочем, я не задумывался об этом. Находясь рядом с ней, я опять чувствовал судорожные толчки желания.

Сегодня она была отдохнувшей и немножко другой, нежели вчера. И я надеялся, что у меня сможет получиться…

Мы пили чай, и внутренне я уже настраивался на занятия сексом. Но судьба неожиданно нанесла мне удар с той стороны, откуда я не ожидал. Инна сидела за столом напротив меня. И вдруг сказала, совершенно спокойно поправив волосы:

- Я в Москву уезжаю.

- Когда? - спросил я, чувствуя мгновенно нарастающую тревогу, хотя она и прежде частенько туда уезжала.

- Завтра, - ровным голосом ответила она.

Завтра… Я почувствовал, как желание обрушивается и пропадает совсем, будто его и не было.

- Насколько? - спросил я, надеясь, что ненадолго.

- На четыре месяца, - Инна безмятежно размешивала сахар в своей чашке.

- На…сколько?! - я поперхнулся, отказываясь верить своим ушам.

- На четыре? Месяца?

- Да, на четыре. Мне выделили стажировку перед докторантурой.

Я подавленно молчал.

- Я понимаю, конечно, - спокойно добавила Инна. - Что сейчас… С твоей рукой… оставлять тебя одного, и все такое прочее. Но и ты пойми, Женя. Наука не ждет.

- Я понимаю, - как автомат, ответил я.

- Я не могу все бросить. И не виновата, что все так совпало. Пойми - если я сейчас откажусь, вместо меня пошлют кого-то другого. И вся моя тема отодвинется на второй план. И…

Она не договорила.

- Я тебя не виню, - глухо сказал я, стараясь, чтобы в голосе не прорвалась дрожь. - Просто… Просто все так неожиданно… И я так ждал твоего приезда… Мне было очень плохо без тебя. Я думал, что после этих слов Инна встанет, обнимет меня и поцелует, потом возьмет мою покалеченную руку в свои ладони, подует на нее и скажет что-нибудь ласковое, и мне сразу станет хорошо, несмотря на ее отъезд. Но она не встала, не обняла, и даже ничего не сказала. Некоторое время молча глядела темное окно, словно слушая что-то внутри себя.

Еще оставалась надежда, что мы попытаемся заняться любовью этим вечером. Но после чая Инна принялась перебирать гербарии. Их было много, и я понял, что это затянется надолго.

- Иди спать, - сказала она. - Ты, наверное, устал, а у меня тут много работы. Надо собрать кое-что на завтра.

Но спать я не пошел. В этот - как оказалось, последний - вечер я испытывал физическую потребность быть рядом с нею. Мне не хватало ее участия, пока я болел. Я так ждал приезда Инны. И пусть все получилось даже не не совсем так, а совсем не так, как ожидалось, я хотел быть около нее.

Я достал из кладовки старую, еще доколхозную "Литературную газету" и сел в кресло под торшер. Вернее, тупо просматривать строчки, не понимая, что со мной происходит. Не знаю, зачем я это делал. Мне хотелось сидеть рядом с Инной и делать вид, что тоже чем-то занят. Она старательно перебирала свои гербарии, раскладывала в две разные стопки, делала какие-то пометки. Иногда белые волосы падали ей на лицо, и она откидывала их невозмутимым жестом. Она всегда была спокойна, почти равнодушна, и всегда знала, что делает. Почему я так надеялся на чудо ее приезда? Видно, я совсем не знал ее… Или она изменилась? Или… Или изменился я, прежде питавший иллюзии, которые вдруг рассыпались?

Думать дальше было страшно. И хотя я не собирался спать, все-таки встал, выпил снотворное и лег в постель. Инна шуршала в неярком световом пятне от лампы, уже такая далекая от меня. Я повернулся на бок, спиной к свету, чтобы быстрее уснуть.

*-*

Улетала Инна дневным рейсом.

Придя на работу, я с утра попытался добыть вкладыш свободного выхода. Но хитрый Мироненко - который, временно замещая начальника, распоряжался сейчас этой драгоценной вещью, - предугадал, что, как только он уедет, мы начнем по очереди уходить с работы в любое время. И уезжая, - как с досадой сказал Рогожников, - он спрятал вкладыш к себе в ящик. А стол его был старый, сталинских времен, с настоящими нешуточными замками, которые невозможно было открыть ни гвоздем, ни наугад подобранными ключами.

Тогда я пошел к начальнику отдела и, нагло глядя ему в лицо, спокойно соврал, будто мне нужно в больницу на осмотр и рентген руки; про рентген я выдумал уже на ходу для пущей убедительности. Начальник знал о моем увечье, поэтому даже спрашивать ничего не стал, выписал мне разовый пропуск на выход. И я пришел домой, чтобы проводить свою жену. Хотя она говорила, что в этом нет необходимости.

И дело было даже не в том, чтобы донести ей сначала до аэропортовского экспресса, а потом до стойки регистрации два чемодана вещей и огромную, хотя и легкую сумку с гербариями. Носильщик из меня теперь оказался лишь в половину прежней мощи; я смог взять в левую руку чемодан и сумку, но второй чемодан ей пришлось нести самой. Самое главное, мне хотелось еще хоть немного побыть с нею. И… И верилось, что на прощанье она скажет мне невысказанные ласковые слова, которые все вернут на прежние места. Но я верил зря, потому что ничего не дождался. Инна, конечно, улыбалась - однако я видел, что улыбка ее предназначена всему окружающему миру, а мысли витают где угодно, только не около меня и не вокруг нас с нею. Она была не со мной, она была не здесь, как уже казалось мне вчера и позавчера. А сегодня стало ясным окончательно. Прощаясь, Инна поцеловала меня просто и аккуратно. Потом, пройдя контроль, обернулась и помахала рукой прежде, чем исчезнуть за дверями накопителя.

Я стоял по эту сторону и ждал чего-то еще. Пытался убедить себя, что все нестрашно. Что Инна и прежде была погружена в науку. И раньше постоянно улетала в Москву по делам. Что четыре месяца хоть и огромный срок, но все-таки не бесконечность и рано или поздно они пройдут. Инна вернется, а к тому времени, возможно, я приду в относительную норму. И все у нас действительно наладится. И вообще будет хорошо…

Но кто- то второй, незаметно выросший внутри меня -горький и мудрый - говорил, что я напрасно обманываю сам себя. Четыре месяца в данном случае равны бесконечности; Инна не вернется и ничего у нас не наладится.

Я поднялся на второй этаж. Выпил в буфете дрянного кофе, потом встал у стеклянной стены, выходящей на летное поле. Я знал, где стоят обычно московские самолеты и хотел еще раз увидеть свою жену, пусть даже сквозь стеклянную стену, которая, как оказалось, уже давно выросла между нами. Автобус с пассажирами подъехал в скрытому от меня борту, и я ничего не увидел.

Но все- таки продолжал тупо стоять, ожидая, пока все загрузятся, самолет вырулит на полосу и взлетит. Что-то держало меня тут, пока Инна была еще почти рядом. Что-то мешало уйти, хотя я уже ни на что не надеялся.

И только потом, прижавшись виском к трясущемуся окну обратного экспресса, я осознал, что был не прав, посчитав колхозную аварию самым страшным событием текущей жизни. Она лишь открыла счет моим потерям. Который теперь продолжался.

Не так давно я потерял пальцы.

А сегодня, похоже, потерял жену.

*-*

Вернувшись домой, я как был - даже не разуваясь, чего никогда не делал в принципе - прошел на кухню. Вытащил из буфета бутылку, к которой не прикасался с ночи возвращения из больницы. Налил себе полный стакан водки и выпил без всякой закуски, словно воду. Правда, маленькими глотками, помня наставление Германа Витальевича. От такой дозы алкоголя голова поплыла еще прежде, чем я успел ее допить. Шатаясь, я протопал в комнату и упал на постель. Она качалась, как матрас на морской волне. Так было когда-то в прошлом - мы с Инной отдыхали на Черном море и качались на взятых в прокате резиновых матрасах…

С Инной… Вся моя прежняя жизнь шла с нею и была с нею связана. Теперь, наверное, будет уже без нее. Но почему так произошло? Рука виновата в этом? Или я сам? Или не виноват никто, а просто к этому все катилось уже давно, но я только сейчас прозрел и увидел суть наших отношений со стороны?

Этого я не знал. А впрочем, если бы и знал, то все равно ничего бы не изменилось. Инна уже подлетала к Москве, где ее ждала очередная порция интересной жизни - в которой, как оказалось, не находится места мне. А я… Я валялся вдрызг пьяный на пустой постели, обреченный и дальше на гнетущее одиночество среди людей. И не знал, что еще со мной случится.

Но знал точно, что ничего хорошего ждать не стоит.

*6*

Тем временем по институту ползли слухи о моем ранении. Ведь подобного случая у нас не было ни разу в обозримом прошлом. Единственное сходное происшествие имело место несколько лет назад, когда один пожилой инженер поскользнулся на гнилой картофелине в овощехранилище и сломал ногу. Но то, конечно, не шло в сравнение с моей ситуацией.

Естественно, никто конкретно не интересовался ни моей личностью, ни реальными деталями происшествия. Слухи неслись сами по себе, переползая от человека к человеку и обрастая ужасающими подробностями. Однажды в столовой я нечаянно подслушал разговор двух незнакомых девиц, стоявших в очереди.

- Не поеду в колхоз, - твердила одна, в летнем сарафане на завязочках. - там ужас что творится. Слышала - один парень из не помню какого отдела в молотилку попал, ему руку по локоть оторвало!

- Слышала, ужас, - согласно кивала вторая, поглаживая свой зад, довольно худой, зато обтянутый настоящими джинсам "Монтана". - Только не в молотилку, а под трактор. И оторвало не по локоть, а до плеча… Я тоже не поеду. Пусть хоть увольняют. В наше комнату стали заходить совершенно незнакомые люди. Я ловил на себе их взгляды - они смотрели на меня, как на живого мамонта. Или, быть может, мне все лишь казалось? Не знаю…

*-*

Я давно кончил составлять спецификацию и опять остался без работы. Работа над ней вымотала до предела, потому что писать правой рукой я так и не смог: под каким бы углом ни пытался держать авторучку, все равно хватало ее на несколько строк. Потом приходила судорога, и нужно было долго отдыхать. Писать левой я еще не научился, хотя тренировался упорно и каждый день. Пока же качество письма получалось одинаково плохим у обеих рук. И чертову записку я писал попеременно то правой, то левой руками. Но все-таки надеялся, что со временем научусь левой.

Но то, что я не смогу больше чертить, было ясно. Даже если бы я натренировал левую руку до такой степени, чтоб проводить четкие линии в нужном направлении, то все равно обрубком правой вряд ли возможно удерживать с нужной точностью лекало. Чертить же одной рейсшиной практически никогда нельзя.

Мироненко вернулся неожиданно. На мою руку он вообще не отреагировал - я всегда восхищался железной твердостью его натуры, - зато своей временной волей произвел перегруппировку сил. Недоделанный мною чертеж передал Рогожникову, а мне велел проверить на калькуляторе свои расчеты.

За это я был ему искренне благодарен, поскольку щелкать на клавишах калькулятора можно было любой рукой. И я принялся считать. Делал это нарочито медленно и скрупулезно, по несколько раз пересчитывая каждый результат. Потому что я чувствовал: пока считаю, работаю. Как только подсчеты будут закончены, опять станет нечего делать, и голову полезут тоскливые мысли. Странное дело: пока был здоров, работой я никогда не перегружался и всегда искал возможность полениться, если уж честно говорить самому себе. А сейчас безделье стало страшить. Точно работа была единственной ниточкой, привязывавшей к жизни. С пятнадцатого сентября я отправлялся в отпуск. Он был запланирован еще давно, когда никто даже не небе, не догадывался о моей судьбе, и мы с Инной - подумать только, какое уже невозможное сочетание "мы с Инной"…- собирались съездить куда-нибудь отдохнуть. Потому что ее аспирантский режим был достаточно свободен и она всегда могла договориться с шефом насчет отлучки. Теперь же Инна была далеко, а я находился в отнюдь не отпускном состоянии.

*-*

А Саша Лавров был по-прежнему мрачен. Это меня удивляло: не имея собственного опыта, я все-таки знал, что колхозные романы забываются и проходят без следа недели через три по возвращении. Но он, похоже, никак не мог примириться с настоящим.

Однажды я пришел с обеда раньше всех и невольно услышал обрывок его разговора: телефон у нас стоял на тумбочке за ненужным кульманом, и он не заметил меня.

- Оля… - непривычным, умоляющим тоном говорил он. - Ну пожалуйста… ну Оль… Я очень тебя прошу, давай… Я вышел из комнаты, постаравшись сделать это бесшумно. Мне было до невозможности жалко Лаврова. Потому что он казался мне таким же потерянным, как и я сам. Хоть и по другой причине.

*-*

**Как- то раз к нам пришел Славка и, ни слова ни говоря, выложил на мой стол большой черный пакет. Я сразу не понял, что это такое. Потом вспомнил, что в колхозе Славка носил с собой маленький, почти игрушечный пластмассовый фотоаппарат, который и назывался как-то несерьезно -то ли "Салют", то ли "Привет". И постоянно щелкал им, только никто не верил, что получится. Но, как видно что-то все-таки получилось.

Славка вытряхнул и разложил по столу очень маленькие, но четкие фотографии. Я стал их рассматривать, по одной поднося к глазам. И мне казалось, что я падаю без парашюта.

Мы на берегу у речки. Кучей стоим. А вот Катя рядом со мной - я и не помню даже, что он нас так фотографировал. Вот сидим у костра; у меня рот приоткрыт, значит -пою. Я у АВМ с кучей травы на вилах. А вот я у измельчителя, забрасываю охапку в его пасть. Сидим в столовой - я бородатый, рядом Володя, с другой стороны - Катя. Опять Катя… Мы со Славкой обнявшись - кто-то щелкнул нас с ним; вероятно, Костя. Мы сидим на скамеечке у автобуса, режемся в карты, Степан смотрит искоса и очень хитро. Мы со Степаном в обнимку, рядом дядя Федя, кепку с головы стащил. Не помню, когда это я со Степаном обнимался… Хулиганская фотография - спящая Вика на полянке возле кострища, лежит почти голая, ветер сдвинул полотенце… И опять у реки, я по пояс в воде, кругом фонтан брызг.

И еще было несколько цветных слайдов. Это снимал уже не Славка, а кто-то из ребят. Белые палатки, неизменная рыжая Вика, я с гитарой, кусок чьей-то ноги и вечер. Синеющий вечер, сиреневая дымка, красное солнце, падающее в провал между островом и горой… Я сжал виски руками. Господи - неужели*все это было*?

*-*

А потом однажды вечером дома раздался звонок в дверь. Я открыл, не глядя, тем более, в нашей двери не было глазка. На пороге стояла мама…

Вот уж кого я ждал увидеть меньше всего - хотя, как мгновенно успело пронестись у меня в голове, не был у родителей больше трех месяцев.

Если бы встреча была запланированной, я забинтовал бы руку, чтоб оттянуть открытие. Но сейчас мама застала меня совершенно врасплох. Я даже не успел спрятать руку за спину.

- Так, - сказала она. - Признавайся, что у тебя случилось? Почему ты к нам глаз не кажешь?

Мамина проницательность, к которой я должен был привыкнуть за двадцать пять лет, в очередной раз сразила меня наповал. Я покорно протянул ей искалеченную руку.

Была немая сцена. Впрочем, немой оставалась недолго. Мама начала разбирательство, в результате которого, как я и предполагал, причиной всех бед оказались моя женитьба и уход из родительского дома. Когда мама, словно угадывая абсолютно все, спросила меня, почему дома нет Инны, я вынужден был признаться, что моя жена уехала на стажировку в Москву. Накал страстей достиг такого градуса, что мне хотелось уйти даже из своего дома. Причем, как всегда, парадокс ситуации заключался в том, что каждая отдельная мамина фраза была абсолютно правильной, но по отношению ко мне и в целом все получалось так надоедливо, ужасно и несправедливо, что в самом деле единственным выходом оставалось куда-то бежать. Хотя теперь я уже и не знал, куда.

Мама стала настаивать, чтобы на время отсутствия Инны я переехал жить к ним, где получу должный уход: чистую одежду, еду, и так далее. При одной мысли о возврате к родителям мне стало плохо, я знал, что лучше буду жить один, ходить черт знает в каком виде и голодать, нежели провести с мамой хотя бы два дня. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не разругаться с ней всерьез, поскольку знал -будет еще хуже.

Когда наконец ушла, я заметил, что у меня трясутся руки. Достал бутылку водки - к счастью, она была спрятана в буфет, иначе я получил бы еще и за пьянство - и налил большую рюмку. Вообще после отъезда Инны я стал прикладываться к водке почти ежедневно. Правда, пил не по стакану, а всего лишь по паре стопок. Но сейчас бутылка оказалась последней. Я подумал, что вот, скоро придется идти по магазинам, искать водку - и налил себе еще. На следующий вечер родители пришли уже вдвоем. Зачем мама притащила отца, чью реакцию можно было прекрасно предугадать, я не знаю. При виде моей руки у него начался сердечный приступ. У нас в доме, естественно, не было никаких нужных средств. Я хотел вызывать "скорую". Но отец отлежался на кровати и сказал, что ему лучше. Я все-таки очень волновался и отвез их обратно на такси. Стоило мне перешагнуть порог квартиры, в которой я родился и девятнадцать лет терпел уничтожающий мамин гнет, мне самому стало так плохо, что захотелось скорее отсюда бежать. Мама пыталась воспользоваться случаем и оставить меня ночевать. С большим трудом мне удалось вырваться.

Вернувшись домой, я вдруг понял, что все-таки в моей жизни есть что-то положительное. Лучше жить совершенно одному, чем с моей мамой… Я опять налил себе водки. Выпив, вдруг подумал, что завтра мама наверняка придет опять, а послезавтра, вероятно, приведет отлежавшегося отца. И своими ежедневными визитами - делаемыми в лучших побуждениях, с целью заботы обо мне - полностью отравит мое существование.

На следующий день я позвонил родителям и бодро наврал, что ухожу в отпуск, что профком дал путевку в санаторий и я уезжаю, поэтому мама может не беспокоиться, и так далее. Это должно было меня обезопасить.

*-*

А время отпуска в самом деле подошло.

Вообще- то отпуск -хорошее дело, если планируешь его заранее и проводишь согласно планам.

Планы у меня были. Только теперь о них не стоило вспоминать. Я немного поколебался; думал, что, быть может мне вообще не стоит уходить, поскольку я никуда не поеду, а от сидения дома сойду с ума. Но потом подумал, что за время отпуска постараюсь спокойно научиться писать левой рукой и сделать все, чтобы вернуться на работу более-менее нормальным человеком.

Вероятно, я и в самом деле имел возможность выбить путевку в профкоме. Но всю жизнь терпеть не мог таскаться по разным организациям и что-то просить, я просто не умел этого делать. И поэтому никакой путевки я не раздобыл, и весь мой отпуск заключался в том, чтобы просто не ходить на работу.

*7*

**То, что в отпуск я ушел зря, не постарался добыть путевку или концов не уехал куда-нибудь сам, стало ясным через неделю пребывания дома.

Учиться писать левой рукой невозможно было целыми днями. От долгих упражнений почерк не улучшался, а только начинала болеть рука от непривычного напряжения. Я понял, что, возможно, научусь постепенно и медленно, через какое-то время. А насиловать себя упражнениями абсолютно бессмысленно.

У меня, конечно, были друзья. Разные: и оставшиеся с институтских, еще недавних времен, и кое-кто с работы, и просто друзья, найденные в разные периоды жизни. Но мне до сих пор не хотелось ни с кем общаться. Хотя бы потому, что каждому пришлось бы заново рассказывать о своей травме. А я уже столько раз это делал, что уже, казалось, потерял не три пальца, а несколько целых рук. Как назло, на второй или третий день осень, до сих пор мало отличавшаяся от лета, проявила свой характер. И начались дожди. Серые, нудные. бесконечные дожди, от которых тоскливо ныло внутри, и самого утра хотелось снова лечь спать. И самое главное, невозможно было выйти из дому.

Я пытался слушать музыку, перебирая свои любимые пластинки. Но странное дело: грустные мелодии Рахманинова, Вивальди, Чайковского, Шопена, которые в прошлом вызывали легкую меланхолическую тоску, сейчас нагоняли такое отчаяние, что впору было вешаться. И я стал читать. Оказывается, в кладовке собралась кипа толстых журналов, которые мы выписывали с Инной из года в год, но из которых мною были выхвачены лишь какие-то мелочи. Теперь я сидел в кресле у окна, слушая унылый шорох дождевых капель по карнизу, и перелистывал страницы "Нового мира", "Невы", "Юности"…Я пытался уйти в мир вымышленных героев и отключиться от собственных проблем, но это удавалось плохо. Потом, пересмотрев журналы, я взялся за книги. Первым делом снял с полки Алексея Толстого и стал медленно, с расстановкой перечитывать любимые "Хождения по мукам". Но потом вдруг поймал себя на том, что даже в романе подсознательно с повышенным вниманием читаю места, где описываются всяческие ранения и увечья…По-видимому, убежать от своего настоящего было невозможно.

*-*

Но днем было еще относительно терпимо. По-настоящему плохо становилось ночью.

Я практически перестал засыпать самостоятельно и теперь уже каждый вечер приходилось пить снотворное. Возможно, это было связано с тем, что я поздно вставал и целыми днями ничего не делал, не накапливал физической усталости, необходимой для нормального засыпания. Но скорее всего, причиной бессонницы было все-таки внутреннее состояние. Я где-то слышал или читал медицинский термин "депрессия" - и похоже, сам находился в таком же состоянии. У меня постоянно было плохое настроение. Ничто не радовало меня, не могло отвлечь от тоскливых мыслей о будущем. И еще более тягостных воспоминаний о прошлом. Настоящего же не было. И еще… Как ни странно, несмотря на умственное понимание необратимости вскрывшихся изменений и независимого хода событий, я жутко тосковал по Инне. Позвони она мне, я стал бы на колени у телефона и умолял вернуться, потому что чувствовал, что просто умираю без нее. Но Инна не звонила; вероятно, в своей Москве она уже не каждый день вспоминала о моем существовании. А я сходил с ума. Несмотря на то, что мы фактически не виделись - не считая двух коротких дней между ее приездом и отъездом- три с лишним месяца, я именно сходил без нее с ума. Особенно мне не хватало ее ночью. Потому что каждую ночь, даже после снотворного, я просыпался в самую глухую пору. Лежал по сложившейся в больнице привычке, глядя в черный полоток. Слушал боль в отрезанных пальцах. И чувствовал, как внутри все переворачивается от одиночества. От тоски по покинувшей меня жене. Хотелось снова закрыть глаза, потом проснуться еще раз, но по-другому. Чтобы, протянув руку, дотронуться до Инны, спящей рядом. И услышать ее мерное дыхание. Повернув голову, увидеть слабое свечение ее белых волос. И вдохнуть ее запах… Запах мучил и влек меня больше всего. В платяном шкафу висели оставленные ею вещи, на полках лежало ее белье - и все это хранило привычный, родной, так любимый мною запах. Который не ощущался, когда жена была рядом. И звал теперь, когда она была далеко. Я открывал шифоньер и осторожно, точно опасаясь спугнуть бабочку с пестрыми крыльями, перебирал ее летние платья на плечиках. Подносил к лицу тонкую ткань и вдыхал затаившийся в ней слабый аромат. Платья пахли по-разному. Ее старыми духами, ее телом - еще чем-то, родным и ускользающим.

Мне казалось, что запах вернет меня в чувство. Я перерыл оставленное ею белье, и достал лифчик. Нашел самый старый, потерявший форму и посеревший от частых стирок, но зато больше других впитавший в себя. Я клал этот лифчик рядом с собой на подушку перед сном, и просыпаясь ночью, ощупью находил его. Подносил к лицу, и целовал холодную равнодушную ткань, от которой призрачно веяло моей уехавшей женой.

Через несколько дней мне уже хотелось носить его с собой по квартире, чтобы призрак не покидал меня даже днем. Взглянув со стороны, я понял. что так действительно можно сойти с ума. И спрятал лифчик обратно в, и запретил себе брать в постель. Но просыпаясь ночью от привычной боли, все-таки не мог отказать себе в малом утешении. Спустив босые ноги на пол, подходил к платяному шкафу и, распахнув дверцу, погружал лицо в Иннино белье. Пытаясь задохнуться в нем, не отрываясь от ее запаха… Наверное, стоило пить ночью вторую таблетку снотворного. Но я берег их, потому что из пачки рецептов, выписанных Германом Витальевичем, осталось всего два. Я, конечно, понимал, что могу пойти к нему в больницу и попросить еще. Или даже обратиться к своему участковому врачу, объяснить ситуацию и наверняка получить то же. Но мне не хотелось переступать порог больничного учреждения. И ночью я пил водку.

Впрочем, пил я ее и вечером. А иногда даже днем. Уйдя в отпуск, я с утра поехал по городу в поисках водки. Пришлось посетить несколько винных магазинов, прежде чем я догадался поговорить с толкающимися около дверей алкашами, от которых узнал адрес малоизвестного магазинчика, где водка должна была быть наверняка. Имея на руках отпускные деньги и не планируя никаких расходов, я купил сразу ящик. И теперь был обеспечен, надо полагать, надолго. В выпивке я себя не ограничивал. Пил всякий раз, когда этого хотелось. Немного, зато регулярно. Именно сейчас я начал по-настоящему пить. Испытал свои возможности и понял, что помногу пить просто не в состоянии; точнее обильная выпивка не несет облегчения. Но зато я мог пить в течение дня маленькими дозами, и это помогало поддерживать настроение не в самой низшей точке. Я много раз мысленно благодарил Германа Витальевича, открывшего мне водку. Потому что без нее я бы просто не выдержал.

*-*

Как- то раз вечером ко мне позвонили. Я колебался, стоит ли открывать: имелись опасения, что приехала мама, которая могла заподозрить вранье насчет санатория и меня проверить. Мне этого было не надо. Я тихонько подошел, прислушиваясь в тому, что делается на лестнице.

- Евгений! Слышь, Евгений! - раздался из-за двери знакомый голос. - Открой, это я - дядя Костя!

Я был почти рад; мы давно уже не общались: после того, как я вышел на работу, мы с соседями видеться практически перестали.

- Слышь, Евгений… - почти смущенно сказал он. - Мне твоя помощь нужна…

- Всегда рад, - ответил я. - Если только от меня может быть толк.

И помахал остатком руки.

- Тут дело иное, - покачал головой дядя Костя. - Умственное. Не руками, а головой придется пошевелить.

Оказалось, у дяди Костиного внука в школе проблема с новым предметом.

Он назывался мудреным словом "информатика" и в нем, кажется, не понимали даже сами учителя.

Просьба дяди Костя озадачила. Информатика была предметом, связанным с компьютерами, то есть электронно-вычислительными машинами. Но я не мог похвастаться нужными знаниями. В мои студенческие годы - хотя они прошли не так давно - даже понятия компьютера не существовало. Нас немного учили на входящих в инженерное пользования "НАИРИ", да и то мы старались отлынить, поскольку всегда оказывалось, что посчитать лабораторные гораздо быстрее на простой счетной машинке. Была в институте и большая электронно-вычислительная машина - "ЭВМ" - для которой писали программы на перфокартах и узенькой бумажной ленте. Но я никогда ею не интересовался, а в обязательные курсы это не входило. Сейчас же, насколько я знал из разговоров и случайно пролистанной научно-популярной литературы, стали бурно развиваться персональные компьютеры - маленькие настольные электронно-вычислительные машины. От меня это казалось ужасно далеким, потому что моей работой были чертежи.

Но в то же время мне подумалось: занятие неизвестной информатикой пойдет мне на пользу, займет голову и отвлечет от проблем. И мы договорились с дядей Костей, что внук сначала принесет учебник, я попытаюсь разобраться сам, а уж потом объясню все мальчишке.

*-*

**Учебник оказался на редкость тупым. Там не было понятно вообще ничего: похоже, автор его сам плохо соображал, что пишет. Я листал страницу за страницей и не мог представить, как простые мальчишки и девчонки, в глаза не видевшие ЭВМ - или как ее теперь именовали, компьютера, - могут тут чему-то научиться.

Но я был все-таки инженером. У меня имелись образование и не совсем пустая голова. И пускай я практически ничего не знал про компьютеры, все-таки должен был дойти до сути. И я вгрызся так, будто это было моим единственным и главным делом. Сначала с великим трудом, но чем дальше, тем легче стал понимать между строк. Через несколько дней учебник не казался таким уж плохим. Возможно, он был просто рассчитан на качественно новый уровень мышления. Во всяком случае, я уже мог объяснить предмет. Тогда я пошел к дяде Косте и сказал, что можно приводить внука. Я сразу понял, что парень толковый, а не понимал лишь из-за неумения учительницы объяснить. Я рассказывал ему не совсем так, как в учебнике - пояснял суть собственными словами. Внук дяди Кости схватывал на лету, и за три встречи я сумел вкратце объяснить пройденный материал.

Мне казалось, он все понял и теперь дело пойдет на лад.

*-*

Через неделю снова пришел дядя Костя, с порога вручил бутылку водки и заявил, что это его благодарность, поскольку внук получил пятерку и его хвалила учительница перед все классом. Я, разумеется, от бутылки отказался: соседи сделали для меня столько хорошего, что это я должен был благодарить их, а не наоборот. Тогда дядя Костя сказал, что принес ее от чистого сердца и смертельно обидится, и даже на лестнице здороваться со мной перестанет, если я не возьму. Я знал, что для дяди Кости водка - святыня, и такими вещами шутить с ним нельзя. И принял единственно верное решение: зазвал его к себе и предложил распить бутылку вместе. Он согласился не сразу, ссылаясь на жену, которая запрещает пить и устроит страшный скандал, если он вернется от меня пьяный, но я был непоколебим. Я мгновенно вытащил рюмки и, прижав бутылку к груди правой рукой, уже откупорил ее левой: умение открывать водочные бутылки пока было у меня единственным навыком. Дядя Костя сдался, и даже помог, открыв две банки сардин, которые составляли у меня основную часть рациона.

Сначала я пил без восторга. Мне не слишком хотелось общаться даже с дядей Костей. Я ведь уже давно стремился уединиться в своей скорлупе. Но водка сделала дело. После пары рюмок я, как всегда, почувствовал, напряжение отступило и у меня резко улучшается настроение.

Дядя Костя тоже развеселился: видать, нечасто ему приходилось свободно выпивать. Он, конечно, знал, что ждет его по возращении домой - и от этого веселость становилось все более отчаянной. Говорил в основном он: я стал в последнее время неимоверно молчалив. Разговор наш, начавшийся с сочувственных расспросов про руку, плавно перешел на тему ранений вообще, откуда скатился на военную тему, о которой дядя Костя, как и всякий бывший фронтовик, мог распространяться часами.

Сегодня он вспомнил, как его контузило под Нарвой в июле сорок первого года, когда его часть обороняла мост, а немцы, ясное дело, каждый день по несколько раз прилетали бомбить переправу. Дядя Костя с предельной живостью рассказывал, как по кругу валились на штурмовку воющие "юнкерсы" с неубирающимся шасси, и как в один из заходов он не выдержал - и, высунувшись из окопа, когда штурмовик, ревя сиреной, падал прямо на него, стал стрелять влет. И как после первого выстрела у него заклинило винтовку: видно, от страха он неловко дернул затвор…

Я закрыл глаза и представил себе яркое небо, залитую солнцем насыпь у моста и маленького дядю Костю - он и сейчас казался маленьким, а уж в юности наверняка был совсем тощеньким и субтильным - перед воющим самолетом. Я почему-то верил, что несмотря на абсурдность ситуации, дядя Костя не врет. И в самом деле тогда, в сорок первом, от отчаяния стрелял из трехлинейной винтовки в бронированный штурмовик. Я мгновенно оценил ситуацию с инженерной точки зрения, и сообразил, что все было*реальным*. На такой дистанции скорость пули при встрече с целью будет чрезвычайно велика, и если учесть сложение со скоростью пикирующего самолета, в итоге получится огромный импульс силы. И если бы дядя Костя угодил в бак, немцу могла прийти крышка…

К сожалению, с первого выстрела он не попал. Второго не было, а через секунду штурмовик бросил бомбу. После этого дядя Костя уже ничего не помнил: очнулся он уже в медсанбате, затем его переправили в тыловой госпиталь, и прежде, чем вернуться на фронт, он провел там больше времени, чем я со своей рукой.

- Эх, мать твою арестовали…- грустно подытожил дядя Костя. - Ведь мог я его сбить, а… Мог, Женька, как ты думаешь?

- Могли бы, дядя Костя, - твердо подтвердил я.

- То-то и оно. Сбил бы, орден бы получил… И вся жизнь моя по-иному бы пошла…

Как могла пойти по-иному вся жизнь из-за одного ордена, я представлял с трудом. Может быть, он подразумевал, что тогда бы у него родился сын - а не дочь, которая вышла замуж за военного и уехала куда-то на север. Жил бы с ним, и дяде Косте было бы с кем выпивать, не выходя из дому. Или он имел в виду, что Марья Алексеевна относилась бы к мужу-орденоносцу с уважением и позволяла бы сейчас выпить не только по праздникам, но каждый выходной? Я не сомневался, что все так или иначе связано с выпивкой. Но не стал уточнять.

Дядя Костя загрустил, заново переживая единственный шанс, что дала ему судьба, злосчастный перекос патрона и контузию. И мне тоже стало грустно: я вдруг подумал о несправедливости. Дяди Костина пуля, посланная врагу, прошла мимо цели. А мой осколок меня задел. Хотя с точки зрения теории вероятности эти два события были одинаковы по возможности свершения…

Чтоб разогнать взаимную тоску, мы выпили еще.

- Слушай, Евгений, - вдруг сказал он. - Ты ведь поешь, а?

- Пел, - поправил я. - С такой рукой уже не поиграешь.

- Ну, это ты зря, - убежденно возразил дядя Костя. - Инструмент твой, ясное дело, теперь под вопросом. Но голос-то не тронули, а? Просто так спеть сможем?

- Сможем, дядя Костя, - согласился я. - Просто так мы все сможем.

- Ну, так споем, Евгений, а?

- Споем, дядя Костя, - ответил я. - Начинайте - и поехали…

Я знал, что сосед играет на гармонике и мандолине, что в молодости он участвовал в самодеятельности у себя на заводе и вообще много чего умел. Но как дядя Костя поет, я еще ни разу не слышал. Он подумал несколько секунд, глядя в потолок, а потом вдруг запел с изменившимся лицом:

- Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто замерзал на снегу…

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Рвался навстречу врагу!

Голос его оказался на удивление хорошим, и пел он правильно, с исключительной точностью выводя мотив.

- Выпьем за город, врагу не оставленный,

Бивший фашистов огнем,

- вступил я, стараясь идти в квинту, и голоса наши зазвучали призрачно, но в то же время слитно и мощно, наполняя мою тоскливую квартиру какой-то призрачной, но все-таки могучей силой.

- Выпьем за Р-родину, выпьем за Сталина!!!

Выпьем и снова нальем!!!!!!

- взревели мы с ним так, что снизу кто-то застучал по батарее.

Но нас это не волновало. Нам было все равно, с нами была песня.

Закончив, мы послушно выпили еще по одной.

- Эх, мать честная, - вздохнул дядя Костя. - Я бы сейчас гармошку принес… Да только Мария обратно уже не выпустит.

- И так нормально, дядь Кось, - успокоил его я. - Выпили - так поехали дальше…

И мы поехали дальше. Я знал любимые дяди Костины фронтовые песни не хуже, а быть может, даже лучше него. Ведь много лет исполняя на гитаре, я знал тысячи текстов и мелодий. И в моем репертуаре имелись не только туристские песни для костра. Я постоянно участвовал в школьной, потом в студенческой, затем в институтской самодеятельности. Был непременным призером всевозможных конкурсов и смотров, особенно часто выступал на мероприятиях, посвященных дню Победы. Я помнил неизмеримое множество военных песен, которым учил в детстве покойный дедушка-фронтовик, мамин отец. Разумной свой частью я понимал, что все временно, и стоит мне протрезветь, как с прежней силой навалится привычная тоска. Но сейчас мне было хорошо с дядей Костей. Быть может, даже лучше, чем оказалось бы с любым из прежних друзей-ровесников. Мы выпили всю бутылку. С учетом практического отсутствия закуски, его возраста и моей непривычки к большим дозам, нам оказалось больше, чем достаточно. Но мне как бы не хватало. И я уже созревал для того, чтобы протянуть руку к нижней секции буфета и выдернуть очередной снаряд из боезапаса, как вдруг в дверь позвонили. Длинно и решительно. Дядя Костя мгновенно преобразился. Сник, будто из него выпустили воздух, уменьшился и как-то затвердел. Он сразу понял, кто это. Нетвердой походкой я прошел в переднюю и открыл дверь.

- Мой у тебя? - с порога спросила соседка Марья Алексеевна Не дожидаясь продолжения, дядя Костя с поднятыми руками возник в проеме кухонной двери. Соседка бросила на него такой взгляд. что я сразу представил, что ждет его, едва он переступит порог своей квартиры и за ним закроется дверь.

- Женя, Женя… - она укоризненно покачала головой, глядя на меня. - Этому-то в любой момент лишь бы выпить… А ты-то? Тебе ведь наверное, вообще вредно пить!

- Мне, Мария Алексеевна, - с пронзительной пьяной ясностью ответил я.

- Теперь уже вообще ничего не вредно.

*-*

Как ни странно, после занятий с внуком дяди Кости я ощутил в себе пустоту.

В смысле, что пока изучал учебник, а потом излагал предмет мальчишке, я как-то воспрял духом и даже на время забыл свое положение. Материал показался интересным. И я чувствовал снова свою нужность и способность на нечто, кому-то недоступное. А теперь все было закончено, и даже книжка отдана обратно. И мне снова стало грустно.

И я уже с нетерпением ждал окончания своего бессмысленного отпуска.

*8*

На работе все оставалось неизменным.

Я понял это, едва переступив порог нашей старой душной комнаты. И на душе моей стало еще тоскливее. Дома удавалось отвлекаться - по крайней мере, так мне казалось теперь. А тут все было до тошноты прежним. И напоминало о времени, когда я был другим. Здоровым и уверенным в себе.

Мироненко выглядел еще более крепким и самодостаточным. Начальник возвышался над столом, как небольшой, но гранитный монумент. Рогожников по-прежнему чертил тихо и озабоченно, ничем не выдавая своего присутствия.

Что- то показалось новым в Виолетте. Я не сразу понял, в чем дело, лишь через некоторое время догадался, что она сменила духи. Если прежде от нее веяло арабской медовой сладостью, то теперь в комнате витал слабый аромат чего-то терпкого -индийского, сделанного по французской лицензии. И, как всегда после промежутка времени, она обновила туалет. По крайней мере, юбку - сзади сейчас у нее был такой разрез, что когда она подходила к начальнику, я невольно отводил глаза от ее стройных и совсем молодых на вид ног, призывно сверкающих в складках ткани. Увидев это в первый раз, я отметил, что слегка ожил, если замечаю такие вещи. Но тут же вспомнил об Инне, и настроение упало ниже прежнего.

А Саня Лавров стал неузнаваем. Летом он был просто мрачным. Сейчас же усох и почернел. И не произносил лишнего слова. Так тихо сидел за своим кульманом, что было непонятно, чем он там занят. Начальник встретил меня подчеркнуто холодно. Так, будто я нарочно отрезал себе пальцы, чтоб только отлынивать от работы.

- Здравствуйте, здравствуйте, Евгений Александрович, - приветствовал он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. - Ну как - и в колхоз съездили, и отпуск отгуляли?

- Отгулял, - коротко ответил я.

- Ну-ну…- он со значением покачал головой. - Что ж, сочувствую вашему несчастью.

Эти слова прозвучали у него между делом, как извинение за ненароком придавленную ногу.

- И чем теперь заниматься думаете?

- Как чем? Работой.

- Работой?… Ну-ну… Работой это хорошо. Чертеж у нас новый на подходе. Скоро предстоит сдавать. Интересный чертеж… Правда, вы-то теперь навряд ли чертить сможете.

- Угадали, - я сухо кивнул. - Вряд ли.

- Ладно. Чертеж мы Александру Семеновичу отдадим, если он, конечно, возражать не станет.

Лавров отсутствующе молчал за кульманом.

- А вот вас чем занять?

Я ничего не ответил.

- Чем бы вас таким занять, - как мне показалось, с намеком повторил начальник. - Чем бы таким…

- Евгений Александрович до отпускам записку корректировал, - вдруг подала голос невидимая Виолетта. - Потом для Юрия Степановича проверял расчеты.

- Да, было дело, - равнодушно подтвердил Мироненко.

- Записку, расчеты… Ну-ну… - сказал начальник. - Ладно, будем думать, что вы теперь еще можете. Я стоял, как голый на рабском рынке.

- Хорошо, - наконец изрек начальник, порывшись в своих бумагах и достав какие-то исчирканные вдоль и поперек черновики. - Вот набросок еще одной записки. Разберитесь, уточните, вникните в смысл, исправьте что-нибудь. Раз уж вы мастером по запискам теперь стали.

- Спасибо, Илья Петрович - искренне ответил я.

И взяв растрепанную кучу бумаг, с облегчением сел за свой стол.

*-*

Дня два я разбирался, упорядочивал записи и вникал в суть дела. Потом более-менее представил и начал набрасывать собственный текст записки.

Легко сказать - набрасывать. Легко бросить, когда ручка летает как продолжение руки… Мне же каждая буква давалась неимоверным усилием. Потому что левой рукой я еще не научился, а правой писать подолгу не мог.

Я попробовал взять тупой карандаш - получилось еще хуже, потому что от неравномерного нажима он быстро сломался. Я достал второй, потом третий… И очень быстро извел все свои старые карандаши. Заточить новый я не мог, а просить сделать это кого-нибудь после того унижения, что уже испытал перед начальником, не хотел. Вернувшись к ручке, я пошел выводить буквы попеременно разными руками. К обеду боли в несуществующих пальцах уже не осталось. Болела вся рука; судорога сводила запястье и горячей стрелой била в локоть.

Несколько раз, уже не сдерживая себя, я в сердцах швырял куда ни попадя непослушную ручку или сломанный карандаш. Сидел несколько секунд в тупом оцепенении, потом шел искать. Я знал, что поступаю несолидно, мне было стыдно проявлять слабость перед начальником и Мироненкой - но я ощущал, что иначе не могу. Внутри уже отказали тормоза.

Народ собрался и ушел на обед, а я остался. Не хотелось быть со всеми, слушать разговоры и поддерживать беседу. Я раздумывал, что, вероятно, не стоит идти в институтскую столовую, а лучше выбежать на улицу и где-нибудь чего-нибудь перехватить. Вдруг в комнату вошла Виолетта. Как всегда неотразимая, в высоких сапогах, распахнутом кожаном пальто и с повязанным на шее газовым шарфиком. Видно, что-то забыла. Я сидел за столом, делая вид, будто читаю старые записи. Процокав итальянскими каблуками, она остановилась у моего стола. Я поднял глаза.

- Евгений Александрович, - кашлянув, сказала она. - Я тут… В общем, не хотелось при всех привлекать внимания в вашему несчастью… В общем, у вас рука болит, наверное? Судорогой сводит, когда ручку между двух пальцев зажимаете?

Я взглянул ей в лицо. Узкие, лисьи, красиво подведенные глаза, в тон крашенные губы. Из-под шарфика блестела золотая цепочка. И уходила куда-то в не первой молодости, но привлекательную тайну декольте: бюст Виолетты при ее худощавом сложении всегда поражал меня объемом. Запах новых духов обволакивал ее фигуру, и еле заметно пахло свежей лайкой от пальто. Уверенная в себе, современная женщина, которой должно быть плевать на все, кроме безупречности своего маникюра… И вдруг неожиданно от нее повеяло чем-то очень человеческим.

- Болит, - просто кивнул я. - И даже очень болит. И судорогой сводит, это вы правильно догадались.

- Знаете, у меня знакомая машинистка есть… Так у нее тоже от долгой работы кисть сводит. Она говорила, что если перевязать запястье, легче будет. У вас платок найдется?

Я молча, с удивлением смотрел на нее.

- Ну, или еще что-нибудь, чтоб завязать?

- Есть, - выдавил я, доставая из кармана носовой платок, который, к счастью, был абсолютно чистым. - Вот…

- Давайте. Давайте-ка вашу руку…

Виолетта ловко сложила платок жгутом, потом туго обмотала подставленное мною запястье, аккуратно завязала концы.

- Вот, попробуйте. Может, и вам поможет.

И словно стыдясь внезапного порыва, круто повернулась на каблуках и вышла вон, оставив за собой лишь тающее облачко духов. Я посмотрел ей вслед, потом взглянул на повязку. Ничего не понимаю я в людях до сих пор, - подумал я. - Нич-че-го… Виолетта, эта "ходячая вешалка для нарядов", как выразился однажды уверенный во всем Мироненко, единственная из всех - включая считавшего себя моим лучшим другом Славку - выразила ко мне настоящее сочувствие и попыталась оказать помощь. Странно. Весь ее облик, внешний и внутренний, равно как сложившееся мнение абсолютно не соответствовали возможности сострадать чужой боли. А вышло наоборот. И кто бы мог подумать…

Кто бы мог подумать… А что, собственно, я мог о ней подумать? Что я о ней знал? Только видное снаружи. Что она хороша собой для сорока лет, и не без оснований считает себя привлекательной женщиной. И смотрит на всех немного свысока, поскольку хорошо и модно одевается. Но что за всем этим? Кто она и как живет? Я ведь даже не знал, замужем ли Виолетта; на ней никогда не было обручального кольца. Наверное, была замужем когда-нибудь. Но сейчас? Чем она живет, что делает после работы, чем дышит дома и какой у нее дом? Как ей удается всегда хорошо выглядеть? И вообще - зачем она живет на свете?

Ничего я этого о ней не знал. Но сейчас вдруг подумал - быть может, она в самом деле не такая, всегда напряженная, стерва, какой выставляет себя перед нами. Быть может, ей так просто легче жить? А я до сих пор ничего в этом не понимал…

Я еще раз посмотрел на кончики, со старательной аккуратностью завернутые под край платка - и пошел обедать.

*-*

После обеда опять сел за свою записку.

Виолетта оказалась права. Нельзя сказать, чтобы писать стало легче, но рука болела чуть меньше. Словно тугая повязка, задерживая рождающуюся судорогу, не давала растекаться ей выше кисти. Надо бы поблагодарить ее, - подумал я, поднявшись из-за стола, и пошел за шкаф.

Территория Виолетты была строго им отграничена. Выражаясь языком политики, это был женский анклав внутри мужского государства. Там она занималась своими делами, тихо принимала подруг и пила кофе, пользуясь дополнительной розеткой.

Последний процесс давно был в нашем секторе предметом дебатов. Мы пили чай, заваривая его сразу на всех: кто-нибудь регулярно приносил заварку, или мы скидывались и покупали на сектор. А Виолетта предпочитала кофе у себя за шкафом. Причем не растворимый - раздобыть который в нашем городе всегда было трудно - а молотый, засыпая неимоверное количество в чашку и наполняя комнату ароматом, от которого можно было сойти с ума. Это если пила обычный московский. Если же ей кто-то привозил индийский или немецкий, то сектор впадал в оцепенение, будучи в состоянии продолжать работу. Кофе Виолетта пила в одиночку, никого не приглашая; даже своих подруг никогда не угощала, предлагая им только чай - что тоже было ясно по запаху. В общем, она оберегала свою маленькую нишу, куда не хотела пускать посторонних.

Начальник всегда кривился; а Мироненко, для которого единственно приемлемым мировоззрением была философия общего котла, роптал. И однажды - за глаза, конечно - заявил, что это не по-товарищески, и нужно поставить перед Виолеттой вопрос ребром. Или обесточить ей розетку, чтобы она не смела, как куркуль, пить единоличный кофе в отрыве от коллектива. Начальник, посмеиваясь, его поддержал, молодежь ободряюще молчала. Тогда я - не питая к Виолетте абсолютно никаких чувств, но воспротивившись натиску всех на одного, к тому же на женщину, - заявил, что раз запрет пить чай на рабочем месте никем не выполняется, то каждый волен пить, что душе угодно и где угодно. Насчет по-товарищески и не по-товарищески я добавил, что если всю комнату угощать трехрублевым кофе, то всей ее зарплаты даже на него не хватит. Все молчали, потому что пачка чая стоила копеек пятьдесят. А если кто-нибудь тоже хочет пить кофе, заключил я, пусть покупает каждый по банке, тогда их можно сложить в "общий котел" и просить, чтобы Виолетта для нас заваривала.

Этого предложения почему-то никто не поддержал. Так все и осталось на своих местах. Комната продолжала существовать как чайная область, уголок за шкафом - как кофейная.

Вообще та территория имела характер запретной зоны. Даже начальник, прежде чем заглянуть к Виолетте, спрашивал разрешения с этой стороны. Так поставила сама Виолетта; причем она, естественно, ничего никому не говорила и не вывешивала табличек типа "Посторонним В…". Просто любой, кто пытался проникнуть за шкаф без спросу, рисковал оказаться в неловкой ситуации. Как-то раз туда с налету сунулся Саня Лавров, причем когда у Виолетты сидела приятельница, и они о чем-то беседовали невнятными полушепотом. Забежал - и тут же вылетел, как ошпаренный, что-то бормоча. Как потом удалось выяснить, женщины примеряли новые лифчики, и он вошел как раз в самый неподходящий момент: Виолеттина подруга, сняв один, готовилась надеть другой. Мы расспрашивали, сумел ли он увидеть что-нибудь интересное - Лавров отмахивался и снова делался красным, как рак. Поэтому сначала я тихо поскреб ногтями по шкафу.

- Да-да, пожалуйста, - раздался голос Виолетты.

На столе дымилась чашка с почти выпитым кофе. Виолетта сидела в тихой задумчивости, вытянув перед собой на стуле ногу в туфле на высоком каблуке - она даже на работе никогда не носила босоножек или шлепанцев, а исключительно модельную обувь. Нога у Виолетты была чрезвычайно длинная - или может, это казалось, потому что, рассматривая себя, она подняла юбку чрезмерно высоко… Я смутился и попятился назад. Виолетта понимающе улыбнулась, и прикрыв колено, кивнула, чтобы я проходил.

Я зашел и встал у стола. Виолетта сидела по-прежнему неподвижно, не убирая ноги. И вид у нее был какой-то грустный. Совсем не такой, с каким обычно шествовала через комнату, покидая свое убежище или спеша скрыться в нем. Бабий век - сорок лет, - вдруг вспомнилось мне расхожее выражение. Сейчас ей примерно столько, но у нее все пока в норме и ноги красивые; мало кто из моих ровесниц мог похвастаться такими же. Но я знал, что пройдет еще немного времени - и она начнет увядать, и мужское внимание перекинется на других. Более молодых и более упругих - какой бы длины разрез она ни сделала на своей юбке и какими бы духами ни обрызгалась… А женщина без абстрактного мужского внимания чахнет - это понимал даже такой зашоренный болван, как я. И сейчас, критически разглядывая свою ногу, она, вероятно, представляла себе это недалекое будущее…

Мне стало так жаль ее - точно моя молодость должна была умереть вместе с ее зрелостью.

- Извините, Виолетта Алексеевна, что вам помешал, - тихо сказал я. - Я просто хотел вам сказать спасибо. За совет насчет руки…

- Ну и как - помогло?

- Помогло, - ответил я, почти не соврав. - Руку ломит гораздо меньше.

- Ну вот видите… И от меня какой-то толк может быть, - улыбнулась она и добавила: - Кофе хотите, Евгений Александрович? Мне показалось, что предложила она чисто из вежливости. Или находится под влиянием того же сиюминутного, как у всякой женщины, порыва, что заставил ее перевязать мне руку. И я отказался, не желая злоупотреблять вниманием. Еще раз поклонился и вышел из-за шкафа.

*-*

С тех пор я стал завязывать руку каждый день. Купил в аптеке эластичный бинт с резинкой, которым стягивать запястье было удобнее, чем просто носовым платком.

Нельзя сказать, что повязка полностью спасала от боли. Она полностью не уходила, но давала дольше терпеть себя прежде, чем судорога делала руку нерабочей. Но все равно это нехитрое средство увеличивало мою работоспособность.

А самое главное - глядя на повязку, я вновь вспоминал, с какой трогательной заботой возилась Виолетта в первый раз, и мне становилось капельку теплее от сознания, что рядом - пусть и отделенный шкафом - сидит человек, которому не безразлична моя участь.

*-*

Как- то раз ближе к вечеру в комнату влетел взмыленный Сережа -ответственный от парткома за добровольную народную дружину. Напомнил Лаврову и Рогожникову, что завтра очередной рейд, и побежал дальше.

- А как же я? - спросил я, схватив его за полу пиджака.

- Ты?…- он непонимающе посмотрел на меня, с трудом останавливаясь на бегу. - Тебе, Воронцов, больше никуда ходить не надо. Тебя как инвалида из списков вычеркнули, так что будь спокоен. Пусть эти вон мерзнут и мокнут и с пьяными рожами разбираются. А ты свое отработал и, так сказать, теперь на заслуженном отдыхе. Он улыбнулся, искренне веря, что сказал приятное, и умчался.

Как инвалида…

Это слово поразило меня в самую душу. Еще недавно вместе со всеми я хохотал над сценой из "Операции Ы", когда возмущенный водитель грузовика бегал вокруг коляски с криками - где этот чертов инвалид! А теперь это же слово относилось ко мне. Ко мне…Единственному на свете, в детстве верившему в бессмертие и неуязвимость своей телесной оболочки.

От тоски и переживаний у меня затряслись руки. Я доломал все карандаши, прикончил ручку, бросив ее на пол и растоптав каблуком. Мне хотелось сокрушить что-нибудь еще. Оставшись без орудий труда, я обхватил голову руками и так просидел до конца рабочего дня.

*-*

**Еще через несколько дней*,* откуда-то возвращаясь по коридору и подойдя к двери нашей комнаты, я остановился, потому что услышал резкий голос Мироненко, произнесший мое имя. Понимая, что лучше пройти мимо или громко войти внутрь, я все-таки остался стоять за дверью, мучимый желанием узнать, что он говорит. И сразу понял, что он возмущался моим "немужским" поведением и потерей духа из-за такой мелочи, как три пальца на одной руке, и так далее.

- … Ведет себя, как баба в штанах, -громко и неприязненно продолжал он. - Не может себя в руки взять, тьфу - смотреть противно. Я бы ему…

- Да, Юрик, тебя послушаешь - многое поймешь! - неожиданно прозвучал отчетливый голос Виолетты.

Видимо, она вышла из-за шкафа на середину комнаты и вклинилась в давно начатый спор.

- Раньше я думала, что у спортсменов только пипирки недоразвитые…

В комнате воцарилось молчание.

Но судя по всему, с мозгами так же история!

- А…- что-то попытался вставить начальник.

- Если тебя сильно волнует, кто из вас мужик, а кто баба - так возьми и проверь.- перебила его Виолетта железным тоном, какого я в ней не подозревал. - Привяжи себе три пальца к ладони и попробуй так хоть полдня поработать! Я с большим удовольствием на тебя посмотрю! Голос ее дрожал; чувствовалось, что ее уже несет без остановки, как всякую женщину, которую что-то довело до предела.

- Были бы вы люди, а не моральные уроды- не косточки бы Жене перемывали, а подумали, как ему жизнь облегчить и не дать почувствовать выпавшим из рабочего процесса.

- Но я…

- Ты, ты, Илюша, - с ласковым презрением подавила начальника Виолетта. - И ты тоже… Господи, ну почему мне приходится работать с такими тупоголовыми самоуверенными идиотами… Чешете языками хуже баб - и не понимаете, что*такое* может случиться в любой день с любым из вас!! Да-да, с каждым - и с тобой, Юрик, и с тобой, Илюшечка-душечка! Говорю это и даже не беру назад своих слов. Потому что вы достойны такого гораздо больше, чем Женя! Но, к сожалению, судьба всегда выбирает не тех! И вам, питекантропам, ничего не грозит!

На этих словах ее голос сорвался. И, рывком распахнув дверь, она вылетела в коридор: покрасневшая и взвинченная, прижимая ладони к щекам.

Я едва успел отскочить и спрятаться в соседнюю нишу.

Резко и твердо туча каблуками, она пробежала куда-то мимо. Войдя в комнату, я изо всех сил сделал вид, что не замечаю внезапно упавшего молчания.

Я сидел над запиской и думал, как удивительно раскрываются люди в подобных ситуациях…

*9*

В конце октября забежал Славка и сообщил, что Катя приглашает меня на свой день рождения.

- Так что же она сама зовет, - невесело усмехнулся я. - Или ты теперь курьером заделался?

- Она телефона твоего не знает, - ответил он. - Но если это так принципиально, я ей дам номер, и она позвонит сама. Я отмахнулся и почти сразу забыл о разговоре. Тем более, что, конечно, совершенно не собирался идти ни на какие дни рождения. Настроение нынешнее, равно как состояние души, не располагали к компаниям. Я ведь стал уже не тем Евгением Воронцовым, который со своей гитарой мог завладеть совершенно незнакомой компанией. Люди больше не интересовали меня - и я был уверен, что сам тоже не интересен им. Славка ушел, а я, оторвавшись от записки, вдруг подумал о Кате. Подсознательно я это делал каждый день - всякий раз, когда приходилось вспомнить об искалеченной руке. Но чтобы подумать о ней специально - такого не было ни разу за четыре месяца. Я отметил это, и сам удивился. В колхозе мы не разлучались сутками, прячась по палатками лишь на короткие остатки ночи. Вначале я просто тянулся к Кате, потом смотрел на них со Славкой с болезненной ревностью, муча себя и страдая невозможностью оказаться на его месте. Но так или иначе Катя была частицей моей жизни. И казалось, по возращении домой внутренняя связь не прервется. По крайней мере, прервется не сразу.

Но оказалось, все ушло быстро и незаметно. Может, виной было мое увечье? Или последние дни в лагере, потом больница, где я прозревал в мучительном одиночестве? Но так или иначе, о Кате я забыл. Получается, она вспомнила обо мне первой. Если, конечно, Славка не приврал. Хотя с какой стати ему было врать?

*-*

А вечером - чего я не ожидал! - позвонила Катя. Разговаривая со мной весело - как давно уже никто не делал - она расспрашивала про мои дела. Не слушая ответов, задавала новые вопросы. Она была весела и приподнята, и повторила свое приглашение. Я сразу решил не ходить. Но отказываться не стал, зная, что легче согласиться и потом не прийти, чем прямо изъявить отказ. О приглашении я не вспоминал целую неделю. Но днем субботы, на которую было назначено, вдруг ни с того ни с сего решил идти. У меня не был заготовлен подарок - выйдя пораньше, я заглянул в книжный магазин и взял первый попавшийся, но довольно красивый календарь с орхидеями. А потом уже по дороге купил на рынке букет белых хризантем.

Цветы стоили чертовски дорого, но я вдруг вспомнил те моменты, когда был действительно*счастлив* рядом с Катей - и махнул рукой на непредвиденную трату.

Дороги я не знал, поэтому пришел раньше всех. Стоя перед обитой красным дерматином дверью, я неожиданно почувствовал легкую дрожь. Я понял, что сейчас*увижу Катю*. Встречусь с недалеким, но безвозвратно потерянным прошлым. Тем, что осталось на покосившейся, гнилой платформе электрички…

Я нажал кнопку звонка. Дверь открыл невысокий, хмурый и одновременно разболтанный парень довольно-таки неприятного вида. Муж, - понял и пожалел, что решил прийти. И хотел было сказать, что ошибся, но парень, окинув меня взглядом, крикнул вглубь квартиры:

- Катерина! К тебе пришли!

И ушел куда-то, оставив меня на пороге.

Откуда- то выбежала Катя, разгоряченная делами, в цветастом переднике поверх красного вечернего платья, и -как мне показалось на первый взгляд - уже слегка беременная.

- Ой, Женя пришел! - радостно всплеснула она руками, потом прокричала громко, видимо для своего мрачного мужа: - Дима! Это Женя пришел! Помнишь, я про колхоз рассказывала? Дима не издал ни звука. Но Катя, неимоверно веселая, словно не замечала его настроения - возможно, оно было привычным.

- А почему без гитары?! - неожиданно спросила она.

И тут наконец я понял, что она*ничего не знает* про меня - абсолютно ничего… Неужели их бухгалтерия так изолирована ото всего мира, что туда не доходят общеинститутские сплетни? И почему Славка, с которым они, похоже, общаются ежедневно, ничего ей не рассказал? И… Я опять хотел повернуться и уйти. Но было поздно. Катя втащила меня и захлопнула дверь за моей спиной.

- Ну ладно, - продолжала она возбужденно. - На моей сыграешь. Я ведь тоже теперь учусь - тебе Славик не говорил? "Славик не говорил"… Я понял, что у них со Славкой все зашло уже дальше некуда. Но меня сейчас не кольнула ревность. Мне было безразлично. Катя казалась привлекательной как женщина. Но теперь я знал, что она всегда оставалась для меня чужой. Я сунул ей букет и подарок, инстинктивно стараясь прятать руку, зачем-то хотел оттянуть еще несколько мгновений, прежде чем придется в тысячный раз рассказывать про больницу и операцию и про то, как сейчас работаю. Катя схватила все и опять куда-то убежала. Вот сейчас я точно мог тихо уйти. Но опять не успел. Катя вернулась, неся мои цветы в вазе.

- Вот, Жень - проходи в комнату. Извини, мне салат надо доделать…

Я прошел, бездумно рассмотрел висящие по стенам фотографии, книжки в шкафу, высохшую но пахучую ветку лабазника в металлической вазе на письменном столе. Зачем я тут? И что хорошего сейчас будет? Ничего, я знал это твердо.

- Слушай, Жень - тебе скучно пока, - затараторила Катя, вбежав опять. - Я тебе сейчас Визбора поставлю. Помнишь нас спор в колхозе про хрустальную сосну? Ты был прав, на самом деле. Вот, послушай. Включив магнитофон, она поставила катушку, отмотала ленту, включила воспроизведение. В комнате раздался глуховатый голос Визбора.

- Сейчас, вот эта песня кончится, и за ней будет "милая", как раз с твоей хрустальной сосной.

И опять исчезла. Я встал у окна. Уже довольно давно было по-настоящему холодно, а на днях выпал снег и, судя по всему, не собирался таять до весны. Солнце медленно опускалось в снеговую даль. Но не розовое, как в колхозе, а желтое, почти янтарное. И небо сияло тем же морозным цветом. В доме напротив уже горели окна. Их желтый цвет в точности совпадал в эти мгновения небом у горизонта. Казалось, никакого дома нет, а стоит лишь плоская черная декорация с прорезанными окнами, сквозь которые виден желтый закат…

- … Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены, Тих и печален ручей у*хрустальной* сосны… Я вздрогнул, чувствуя, как сжимается сердце. Было, было, было… И я тоже пел, и меня слушали, и… За окном лежал снежный двор. По нему шагали люди. Кто-то кому-то что-то рассказывал. Я был не здесь.

- …Ну что, слышал про твою сосну?! - весело крикнула Катя, вбегая в комнату, и тут же осеклась, увидев мою спину. - Женя, что с тобой… Я повернулся к ней, пытаясь улыбнуться непослушными губами. Рука была надежно спрятана в карман.

- Женя, Женя…

Катя посмотрела мне прямо в глаза. Я опустил взгляд.

- Женя?!

Она все поняла. Схватила мою руку, пытаясь ее вытащить. Я сопротивлялся. Понимал, что это глупо, бесполезно и смешно, но сопротивлялся, пытаясь выиграть еще секунду. Катя дернула своими двумя, и я сдался.

Охнув, она опустилась на диван.

- Женя…- тихо выдохнула она, закрыв лицо. - Женя…

Резким движением я выключил магнитофон.

- Ты говорила, у тебя гитара есть?

- Есть…- безучастно протянула она.

- Дай сюда!

- Зачем?…

- Дай! - почти резко бросил я. - Ну?

- Вон там за шкафом, на стене висит…

Я снял гитару с дурацким бантом на грифе. Отвыкшей левой рукой взял аккорд и провел большим пальцем по струнам. Настроено было нормально.

И я заиграл. Двумя уцелевшими пальцами. Точнее, одним, потому что мизинец в игре никогда прежде не участвовал, и совершенно не слушался. Я, старался сделать одним большим пальцем все, что прежде делал четырьмя.

Хватая гитару, я намеревался спеть именно эту, любимую Катину песню - про милую со словами о хрустальной сосне. Но как-то сама собой из меня рванулась другая. Тоже Визборовская, но отчаянная и безнадежная в своем веселье. Которую я пел довольно редко, но неожиданно вспомнил сейчас:

- Нас везут в медсанбат, двух почти что калек, Исполнявших приказ не вполне осторожно… Я надеюсь еще протянуть пару лет…

Играть было трудно. Я чувствовал, как по лицу катится пот. Но играл, играл, играл…

- Если это, конечно, в природе возможно!

Никогда в жизни мне не было так трудно, и никогда звуки не выходили такими корявыми. Но я играл яростно и остервенено, с ненавистью выбивая звуки из непослушных струн. И с такой же ненавистью, непонятной злобой на себя, свою руку и весь окружающий мир выкрикивал нерадостные слова:

- Если это, конечно, в природе возможно…

Катя ничком упала на диван. Оборвав на полуслове натужную, ненужную песню, я отставил гитару.

- Катюша, ну что ты…- я погладил ее вздрагивающие плечи. - Ну что ты… перестань…

- Это я…- содрогаясь от рыданий, выдохнула Катя. - Это я, я одна виновата, это из-за меня все это…

Мне стало очень стыдно. Зачем, для чего я запел эту злую песню, словно хотел сказать, что она виновата в моих бедах. И неважно, если все это в самом деле так; не по-мужски и вообще не по-человечески было так доводить женщину - тем более. что сейчас-то уже*ничего* поправить нельзя.

- Ну не надо, Катенька…- я наклонился к ней. - Не надо, прошу тебя. Ты ни при чем, дело прошлое… И тебе сейчас вообще плакать вредно… Я гладил ее по голове, и чувствовал, как внутри все немеет от внезапно захлестнувшей нежности- нежности и обожания, которые владели мною в колхозе. И швырнули меня наперерез летящим осколкам. Что-то скрипнуло. В дверях стоял муж Дима и испепеляюще смотрел на меня. Вздрогнув, я все-таки выдержал его взгляд. Мне нечего было таить или стесняться.

- Дим, - сквозь слезы сказала Катя, поднимаясь с дивана. - Дим, ты посмотри…

Она взяла мою правую руку и подняла ее перед собой, показывая Диме, как показывала давным-давно лузгающим семечки шоферам:

- Я тебе рассказывала про это… Про аварию… Женя мне жизнь спас…

- Ну уж и жизнь, - неловко отмахнулся я.

- Жизнь спас, - продолжала она. - А сам… Вот что с ним из-за меня случилось…

Дима хмуро молчал. Постоял в дверях, повернулся и ушел, так и не сказав ни слова.

Мне было тягостно и горько. Я тысячу раз пожалел, что пришел. И Катя, хоть успевшая основательно попудриться и подкраситься, утратила свою веселость и двигалась как замороженная. Я был поражен, какое действие оказала на нее моя рука. Неужели в самом деле она хранила в сердце кусочек чувства ко мне?

Явился Славка, расфуфыренный, как петух: в черном бархатном пиджаке, накрахмаленной до хруста рубашке и сияющих лакированных ботинках, которые, вероятно, переобул в прихожей. Было сразу видно, что он тут основной гость, и вообще едва не главный человек в этом доме. При его появлении хмурый Дима совсем утух. Да и прочие гости вели себя незаметно рядом со сверкающим Славкой. Впрочем, гостей было всего две незнакомых мне девушки и один хилый парнишка, Катин бывший одноклассник. Я даже удивился, как мало у Кати друзей. В очередной раз подумалось, что стоит незаметно уйти, ведь веселья тут не предвиделось ни для кого, кроме Славки. Но он насильно усадил меня рядом со мной - а сам, разумеется, сидел с Катей. И не было никакой возможности перешагнуть через него. Кроме того, я уже боялся обидеть Катю.

Мы сидели за столом, накрытом щедро и вкусно - видимо, Катя готовила все в хорошем настроении, да моя рука подрубила ее на корню. Но пили какое-то дрянненькое, слабое вино, похожее на сок. А мне хотелось водки. Выпить подряд несколько рюмок, не закусывая - напиться сильно и страшно, сбросить груз мыслей, и превратиться в себя прежнего, легко идущего по жизни и не замечающего препятствий. Но водки не было; от кислого вина другие впадали в восторг, а мне становилось все грустней.

Славка же царил над столом. Искрился остротами и шутками, был всеблаг, как господь бог, щедро одаривающий всех своим светом. Я смотрел и поражался: неужели я когда-то всерьез считал этого пижона, этого дешевого балаганного шута своим лучшим другом, поверял ему тайны и видел его частью самого себя? Неужели он так изменился за последнее время? Или, скорее, изменился я сам, начав замечать то, что прежде проходило мимо?…

Гости успели выпить по паре рюмок, как вдруг Славка хлопнул себя по лбу, вскочил и, сверкая бархатным пиджаком умчался в прихожую.

- Куда это он? - тихо спросил я у Кати.

- Не знаю…

Он вернулся, таща кассетный магнитофон. Повозился у окна, ища свободную розетку, потом включил, вставил кассету и обернулся к остальным:

- А теперь - слу-шай-те!…

Зашипела пленка. Коротко рявкнул остаток какой-то затертой записи, потом среди стука, легкого потрескивания и шороха вдруг зазвучали голоса, резанувшие своей узнаваемостью:

- … Проводок отошел еще вчера, хочу исправить, пока не забыл. А то танцевать трудно будет… И вообще… Ты здорово поешь сегодня. Давай-ка все на бис… В самом деле, Женя. Так хорошо, как сегодня, ты еще ни разу не пел…

А после этого гулко и тревожно зазвучала гитара. И раздался голос.*Мой* голос… Я сразу вспомнил последнюю ночь у костра, и Славку, который возился с магнитофоном, делая вид, что чинит какую-то неисправность- а на самом деле записывавшего мои песни… Я знал, что на этой кассете записан, наверное, целый час песен. Моих песен и моей игры. Моими, целыми еще пальцами на мой, теперь уже ненужной гитаре.

Это было уже слишком. Они, похоже, решили доконать меня сегодня магнитофонными записями… Народ завороженно слушал, не в силах понять, в чем дело. Славка все еще стоял у окна, регулируя звук, Катя смотрела на него. Я быстро поднялся и бесшумно скользнул в прихожую. Торопливо одевался в темной прихожей, слушая доносившиеся обрывки своего голоса. Замешкался, не попадая сразу пуговицами в петли полушубка. И вдруг ощутил чье-то присутствие. Подняв голову, увидел Диму - у него, видно, была привычка ходить тихо и появляться в неожиданных местах.

- Водки хочешь? - никак не обращаясь ко мне, угрюмо спросил он.

Я молча кивнул.

Он быстро принес откуда-то две большие, до краев полные рюмки. Мы выпили молча и не чокаясь, как на поминках. Чувствуя, как долгожданное тепло медленно поднимается из глубины души, я вышел на площадку и сам закрыл за собой дверь.

*-*

Еще тонкий, но уже вполне серьезный снег тоскливо скрипел под ногами. Я возвращался домой пешком по темным улицам; мне было некуда спешить, и хотелось немного прийти в себя после тягостного вечера. Но этого не получалось.

…Перед нами в снегах лесотундра лежит, медицинская лошадь бредет осторожно…

Недопетая песня засела в голове и крутилась там упорно, повторяясь и не давая мне расслабиться.

…Я надеюсь еще на счастливую жизнь - если это, конечно, в природе возможно…

Ни на какую счастливую жизнь надежды уже не оставалось…

Дома я сразу напился по-настоящему - как следует, почти до посинения. Но все-таки сознание полностью не отключил, поскольку сразу не уснул. И уже в постели услышал телефонный звонок. Ощупью нашел трубку стоявшего на полу телефона - оттуда раздался взволнованный и смущенный голос Кати:

- Женя… Женя, это ты?

- Я…- ответил я, не слишком легко ворочая языком.

- Это я, Катя…Не спишь еще?

- Сплю. И… во сне раз…говариваю, - я попытался шутить.

- Жень, а Жень…

Катя замолчала. Видно было, что ей трудно говорить.

- Что?…- не удержался я.

- Жень, прости меня, если сможешь… Только наверное, уже не сможешь никогда…

- Не говори… глупостей, - перебил я. - Тебе не за что… просить у меня прощения.

- Нет, правда… Ведь из-за меня, из-за меня все это произошло. И ты меня должен теперь за это ненавидеть.

- Ерунда, - опять оборвал я ее.

- Нет, правда, должен…

Я сел на постели. Так было легче говорить: в лежачем состоянии вокруг меня все плыло и качалось.

- Ничего… не должен. Ты пойми… Все произошло автоматически. Я прыгнул прежде… чем успел подумать. А что осколок… что осколок попал именно по руке… Так это случайность…

- И ты правда на меня не злишься?

- Не злюсь. Не злюсь. Не злюсь…- повторил я как можно искреннее, чувствуя, что для Кати этот вопрос очень важен.

- Ты знаешь, ведь я до сегодняшнего вечера ничего не знала…

Не знала. Потому что не интересовалась моей персоной, - грустно подумал я, но тут же задавил в себе эти мысли; Катя спрашивала порывисто и в голосе ее, похоже, звучали готовые прорваться слезы.

- И теперь мне кажется. что тебе противно мое общество. И ты в самом деле должен меня ненавидеть.

- Не противно, не должен… И вообще… Я ни о чем не жалею. И если бы… Если бы все случилось еще раз… Я поступил бы так же… Я знал, что ничто никогда не повторяется. И тем более нельзя проиграть заново историю с пальцами, которых у меня уже нет и больше не будет. Но я соврал легко и убедительно; я не мог не соврать это маленькой и до сих пор нравящейся мне женщине. Маленькой и, судя по тому, что я увидел, нечастной в личной жизни… Тем более, для нее было так важно знать.

- Правда? Ты не врешь…

- Правда, правда, - поспешил успокоить ее я. - Я пьян, конечно… В сиську, честно говоря. Но не настолько… чтобы врать тебе в серьезных вещах.

- Женя… А ты знаешь - ты ведь настоящий герой! - вдруг сказала Катя.

- Какой там герой! Я же сказал тебе… Автоматически все вышло. Тело сработало быстрее, чем подсказал разум.

- Герой. Ты мне*жизнь спас*.

- Скажешь тоже… Просто от травмы заслонил.

- Ты мне жизнь спас, - с нажимом повторила Катя. - И не мне одной, кстати.

- Знаю, - коротко сказал я.

- Откуда? - серьезно всполошилась она. - Кто тебе успел сказать?

- Никто не говорил. Свои глаза есть.

- А что - так заметно уже? - спросила Катя, и я почувствовал, что она тихо улыбается на дальнем конце провода.

- Не так уж… Но в общем заметно.

Катя засмеялась.

- И вообще… Это ты меня прости, что я сорвался по-английски…

Просто не по себе стало… Для меня прошлое живо… Как ни странно.

- Да уж, - вздохнула Катя. - Ладно я не знала - но ведь этот балбес все знал, и принес кассету, как нарочно.

По тому, что она обозвала Славку не дураком, не идиотом, придурком или хотя бы болваном, а именно балбесом, я уловил оттенок нежной, материнской снисходительности. И понял в очередной раз, насколько они близки.

- Да нет же. Он просто хотел тебе приятное сделать, - совершенно неожиданно я заступился за действительно безголового Славку. - Он же знает, что ты любишь… любила мои песни. И решил восстановить тебе лето у костра…

- Кстати, народ слушал, как завороженный, - сказала Катя. - А Владик даже попросил эту кассету переписать.

- Какой Владик?

- Ну, парень был, мой одноклассник бывший…

- А, этот гомик недоделанный…- пьяно усмехнулся я, ощутив молниеносную злобу к этому неповинному Владику, которого даже и не рассмотрел как следует, но знал, что у него обе руки целы. - Если даже ему понравилось, то я пас… Значит все не зря. Катя не отреагировала на мой ненорматив, списав, очевидно, на мое пьяное состояние. Мы поговорили с ней еще пару минут и наконец, снова заверив, что я на нее не сержусь, не ненавижу, и пр… - я стал прощаться.

- Слушай, Женя… - вдруг проговорила Катя так, будто с самого начала собиралась сказать именно это. - Как ты живешь сейчас, а?

- Как живу?… - я помедлил. - Нормально. Существую. Как все. Ну, то есть почти как все.

- Жень… Славик говорил, у тебя жена в отъезде, это правда?

- Да, - коротко ответил я, поразившись, что Славка запомнил и передал Кате вскользь брошенные слова об уехавшей Инне. - Она в Москве. На стажировке. К новому году должна вернуться.

- Женя… - Катя тоже помедлила и я понял, что следующие слова дадутся ей с трудом. - Жень, слушай… Тебе, наверное, сейчас трудно одному… Хочешь, я к тебе… Приду, помогу чем-нибудь?

- Спасибо, не надо, - ответил я, стараясь не думать о том, что она имела в виду под словом "помочь". - Я прекрасно… сам со всем справляюсь. А у тебя забот хватает. И не только о себе.

- Но все-таки… - проговорила Катя. - Если… Если тебе понадобится что-то… Если ты передумаешь и захочешь… То я… Я тебе… Ну…В общем, телефон мой запиши.

- Давай, диктуй, - ответил я, не собираясь в самом деле ничего записывать.

Катя продиктовала шесть цифр, после чего мы простились и я положил трубку.

Лежа в темноте, я вдруг начал вспоминать недолго виденную мною нынешнюю Катю… Ее красное платье, белые руки и заметную, еще более белую грудь в глубоком вырезе…Ее голос, которым она только что расспрашивала о моем отношении к ней… Мне казалось, что я уже давно - тем более, после потери пальцев - переболел увлечением ею. Но сейчас оказалось, что нет. Она сделала ко мне всего один шаг, и то пока по телефону. Точнее, предложила этот шаг сделать. А я… Я с внезапной остротой почувствовал, что хочу ее. Хочу как женщину - сейчас и немедленно… И раз она сама фактически предложила себя, то не надо терять времени… Надо одеться, бежать на улицу, ловить такси и самому ехать за ней. Ворваться в ее мрачный дом, отшвырнуть куда-нибудь унылого Диму и схватить ее в охапку. И увезти собой. И привести сюда, чтоб тело ее согрело наконец мою одинокую постель, и… и… и…

И… А что дальше? Что дальше? Дальше - ничего… Как-то очень быстро и неожиданно трезвея, я прошел на кухню, выпил холодной воды.

Тьфу, дьявольщина… Я усмехнулся своему же отражению в черном окне. Накатит же такое… На черта мне все это нужно? Какой бред… Все-таки я оставался женатым человеком. Конечно, мчаться за Катей прямо среди ночи было глупым мальчишеством. Однако, может, все-таки стоило принять ее предложение? Не смаху и не налетом сблизиться с нею… Сделать прежний платонический роман настоящим. Может, у нас что-нибудь и вышло? Но я не верил в искренность Катиного порыва; я знал, что у нее был Славка. А ночной разговор со мной, скорее всего, служил лишь для успокоения собственной совести.

Я проглотил таблетку снотворного, запил его свежею рюмкой водки и пошел спать. Зная, что утром все покажется иным.

*-*

Время летело быстро. Очень быстро. Так быстро, что невозможно было даже уследить за его ходом.

Лето мелькнуло в колхозе и больнице. Потом протянулся сентябрь в бездарном отпуске. Миновал октябрь, с дождями вначале и холодом в конце. Перетек в ноябрь - с демонстрацией, ежедневным снегом, серьезными морозами и обещанием зимы. И вот наконец настал декабрь. Означающий зиму до будущего года…

Инна не приезжала даже на праздники. Она, видимо, уже окончательно решила жить самостоятельно, пусть пока в стажировке. Правда, звонила несколько раз - дежурно и просто, без особого интереса узнавая, как у меня дела, и обязательно с какой-нибудь просьбой. То найти в шкафу книгу, то определенные гербарии, оставшиеся в ее столе, тщательно пронумерованные и описанные. В ноябре она попросила прислать зимние вещи. Я упаковал в два больших мешка ее сапоги, шубу с шапкой, теплые платья, свитера и джемперы, и еще всякую шерстяную мелочь. Отволок их в субботу на почту, не зашивая, поскольку левой рукой не умел даже вдеть нитку. Там за рубль мне аккуратно зашила оба мешка девушка стоявшая на упаковке. Так я понял, что при наличии некоторого количества денег можно жить с неработающей рукой. Правда, денег было в обрез. И тут я впервые задался вопросом, как живет Инна в Москве - неужели та стипендия, что платят ей за стажировку, достаточно велика? Или, быть может, ей дал денег отец? Родители Инны давно жили в разводе, у каждого имелась новая семья; возможно, поэтому она так легко вышла за меня замуж и стала жить отдельно. Во всяком случае, с той стороной я никогда не общался.

Я подумал об этом и отметил увеличивающуюся ненормальность наших отношений. Я, как муж, нимало не беспокоился, на что живет сейчас моя жена. А ей - жене - было абсолютно все равно, как управляется с хозяйством ее увечный муж…

Вернувшись домой, я вдруг отметил сильно опустевшую вешалку в коридоре и платяной шкаф- оказывается, зимние вещи Инны занимали много места; с их исчезновением повеяло еще большим одиночеством и заброшенностью. Я, правда, ждал, что Инна пришлет свою летне-осеннюю одежду, ведь стажировка должна была кончиться в конце декабря… Но она почему-то ничего об этом не сказала и ненужных вещей не прислала.

*10*

Как- то вечером после работы мы вышли из НИИ вместе с Лавровым. Я не помню, чтоб нам было домой по пути. Похоже, Саша специально отправился со мной, желая поговорить. Но он долго оставался мрачным, и мы шли молча, слушая лишь громкий скрип снега. Я уже думал, что он в самом деле идет в ту же сторону по какой-то надобности, как вдруг он замедлил шаги и посмотрел мне в лицо:

- Слушай, Женя, ответь мне на один вопрос.

- Хоть на два, - сказал я.

- Как мужик ответь, ладно?

- Ладно, как мужик и отвечу. Но что за вопрос? - я еще не догадался, куда он клонит.

- Скажи мне, только честно - что у тебя с Бессоновой в колхозе было?

- С какой Бессоновой? - не понял я, услышав совершенно незнакомую фамилию.

- Ну с Катей! Ты что - даже фамилии ее не знаешь?… Так что у тебя с ней было?

- Катей?…- вот уж какого вопроса я ожидал именно от Лаврова меньше всего. - В каком смысле "было"?

- В самом прямом. Ты не понял?

- Ах, в этом…- я вздохнул. - В*этом* ничего не было.

И мгновенно подумал, что после нелепого дня рождения в самом деле могло что-то "быть", не протрезвей я и не возьми себя в руки…

- Нет - ты правду скажи. Честное слово тебе даю, на чем хочешь поклянусь, что не разболтаю. Ты ведь меня знаешь… Только скажи - было у тебя с ней, или не было?

- Еще раз повторяю: не бы-ло. Ничего не было. А что это тебя так волнует?

- Ну… - Лавров потупился, видимо, не в состоянии объяснить свой интерес. - Мне просто… Ты ведь с ней так много общался…

- Ну, в основном с нею, положим, общался не я.

- Но все равно… Вы втроем часто ходили. И вечером, у костра - когда ты пел, было такое чувство, будто поешь специально для нее. Только для нее, и больше никого вокруг не существует. Я помолчал, удивленный: оказывается, Лавров понял и даже спустя столько времени помнил все, что я старался скрыть от всех и от себя самого в том числе.

- И самое главное…- продолжал он. - Ты ведь… Ты ведь по сути дела, заслонил ее от опасности, подставившись сам.

- Ты еще скажи, как Матросов, на амбразуру упал!

- Нет, серьезно. Это не каждый ради женщины на такой шаг пойдет…

- Ну…- я пожал плечами. - Раз уж ты просишь откровенности… Да, Катя мне нравилась. Очень нравилась. И мне в самом деле приятно было с нею общаться. И проводить время. И, возможно, ты прав даже насчет аварии. Возможно, если бы под ударом оказалась не она, а кто-то другой, я прыгнул бы не так быстро… И все бы для меня обошлось.

- Так вот, скажи мне - неужели ты общался с нею, и тебе не хотелось обладать ей, как женщиной?

Я ответил не сразу. Вспомнил один из вечерних разговоров с Катей и Славкой по пути с фермы. Когда я развивал им теорию насчет супружеской верности, полную глупого, пионерского, подросткового максимализма. Сейчас повторить все то же самое я уже не мог. И даже не потому, что недавно осознал свое желание обладать Катей без возвышенных иллюзий. Что-то сломалось во мне - с отъездом Инны упала вера в счастливую семейную жизнь и семейное счастье вообще. И возможно, даже в любовь… Но я до сих пор не задумывался над этим всерьез. И не хотел обсуждать все с Лавровым. Поэтому сказал уклончиво и кратко:

- Да нет, мне было достаточно хорошо общаться с нею и без физиологии.

- Но как… Как можно общаться, как можно дружить с женщиной, - с неожиданной горячностью вспыхнул Лавров, махнул руками и даже совсем остановился. - Как можно дружить, гулять и так далее, если женщина - не твоя?!

- Твоя, моя… - я вздохнул.

Меня уже начал утомлять этот разговор. Потому что неожиданно достиг таких глубин моего самосознания, которые я прятал от себя, не в силах еще разобраться. И я попытался отшутиться:

- Так я же не обезьяний вожак, которому во что бы то ни стало нужен гарем! К тому же на всех-то и сил не хватит… Но Лавров не принял шутки.

- И все-таки! Я считаю, что дружба между мужчиной и женщиной невозможна в принципе! Что если женщина не моя, то я и сам не смогу раскрываться перед ней полностью, и она от меня что-то утаит. И наше общение будет неполным, в конце концов…

- А теперь ты ответь мне прямо и как мужик, - резко оборвал его я. - В колхозе она была твоя. Ну и как, теперь, после этого, когда все кончилось - тебе очень хорошо, да?

Еще не договорив, я понял, что хватил лишку и зря обидел Саню. Лавров ничего не ответил. Он насупился, помрачнел и снова молча зашагал по улице. У первого же перекрестка скупо попрощался и свернул в сторону.

*-*

Сколь долго я ни возился, но необъятная записка подошла к концу. Я тщательно собрал по порядку мученически надписанные листки и отдал начальнику на просмотр.

- Хорошо, - пробурчал он, равнодушно складывая их куда-то себе в стол.

- Посмотрю на досуге…

- А… А что мне теперь делать? - спросил я, поскольку начальник, кажется, не думал об этом вопросе.

- Вам? - он пожал плечами так, словно я спрашивал, где в нашем городе сейчас можно купить свежие ананасы. - Придумаем что-нибудь… А пока почитайте новую книгу ГОСТов.

И я сел читать эту книгу. Новой она называлась относительно - лишь потому, что была последней из вышедших. И знал я ее достаточно хорошо. Но послушно взял у начальника.

В моем положении читать было гораздо более легким занятием, чем писать.

*-*

Сколько можно читать книгу ГОСТов?

Толстую, сплошь разрисованную болтами, гайками, профилями и прочими, отдельно мало нужными деталями. Через неделю я опять подошел к начальнику и спросил, что нужно в этой книге конкретного. Он почесал затылок и велел съездить в Центральную патентную библиотеку, посмотреть точный ГОСТ на один достаточно новый переключатель. Выписав местную командировку, я поехал в центральную. Вообще-то отдел ГОСТов Центральной патентной библиотеки - весьма любопытное хранилище инженерной мудрости. В толстых томах, аккуратными рядами стоящими на полках, при желании можно найти все. Абсолютно все - узнать стандартные размер, форму и параметры любого изделия человеческих рук, зарегистрированного как промышленный образец. От интегральной микросхемы до застежки для лифчика. И в былые времена, когда начальник посылал меня за каким-нибудь ГОСТом, я любил развлекаться, роясь в совершенно ненужных томах и читая технические описания разных вещей - например, бельевых прищепок. Но на этот раз настроение не было легкомысленным. Я быстро определил нужный том, нашел переключатель, перекорябал на листочек все, что запросил начальник. И в тот же день вернулся на работу. Чему, кажется, даже сам начальник удивился.

- Вот, Илья Петрович, я вам принес все, что вы просили, - сказал я, положив ему на стол свои записи.

- Принесли? Надо же, как быстро…- он нахмурил лоб, и вдруг спросил без всякого перехода: - Евгений Александрович, ходят слухи, будто вы от нас уходить собираетесь. Это правда?

- Уходить? - растерянно переспросил я, мгновенно оценивая ситуацию, но все-таки сумев держать себя в руках. - Ну кто знает, Илья Петрович… Все проходит и все уходит.

- Ну-ну, - сказал начальник и снова уткнулся в свои бумаги.

А я молча вернулся за свой стол и стал думать. Уходить… Это не слухи, таких слухов не могло быть в принципе даже не потому, что я никому ничего не говорил - я и сам не думал никуда уходить. Вопрос начальника был прямым намеком… А я так онемел от неожиданности. что даже забыл спросить следующее задание. Уходить… Ладно, что успел сгруппироваться, и не сказал ни да, ни нет. Ведь главное - не выдавать врагу своих планов. Врагу… Значит, начальник теперь мой враг? Получается так, если заговорил об уходе. Мои мысли прервал будильник, стоявший на столе у Рогожникова. Он не пересиживал на работе лишней минуты, по звонку срывался и бежал домой. И сейчас молниеносно собрался и хлопнул дверью. Потом поплелся Лавров. Покорпев еще чуть-чуть за кульманом, отбыл Мироненко. Начальник переложил бумаги, не спеша оделся и ушел, не попрощавшись со мной. А я сидел за столом, словно не мог найти сил оторваться от него. Я никуда не спешил. Тем более, что дома меня не ждало ничего, кроме одиночества. И там было едва ли лучше, чем на работе.

Неожиданно из-за шкафа появилась Виолетта. Странное дело - я был уверен, что ее давно уже нет, она никогда не задерживалась до конца дня, всегда находя важнейшие предлоги для более раннего ухода с работы.

- Евгений Александрович, - сказала она, подойдя ко мне. - Наверное, по домам пора.

Очнувшись, я кивнул и поднялся. В руках ее была шуба и как-то само собой вышло, что я помог ей одеться, и даже поправил сзади воротник, как всегда делал, когда подавал пальто Инне… Пока я собирался, Виолетта возилась за шкафом, и вышли комнаты мы вместе. Заперли дверь, а внизу на проходной столкнулись с заядлой сплетницей Семеновой из соседнего сектора. Увидев нас вдвоем, она разинула рот - но ничего не сказала.

На обледенелых ступенях институтского крыльца Виолетта поскользнулась в своих модных сапогах и взяла меня под руку, предварительно спросив разрешения. В этом не было ничего особенного - но я подумал о Семеновой и мне на миг стало так смешно, что я даже забыл свои невеселые размышления.

- Евгений Александрович, - сказала наконец она. - Вы чувствуете, что этот тип хочет вас выжить?

- Какой? - спросил я, хотя прекрасно понял, о ком идет речь.

- Наш несравненный Илья Петрович. Сам сидит, ни черта не делает. А других выживает.

Я знал, что по отношению к начальнику Виолетта испытывает нечто вроде сладкой ненависти. И он отвечает взаимностью, только поделать ничего не может, поскольку только в нашем секторе имелась свободная штатная единица, на которую усадили Виолетту, необходимую всему институту как единственный технический переводчик. Я понял, что сейчас она видит во мне потенциального союзника и пытается втянуть в свой блок. То есть блока пока нет. Есть лишь одна тихо враждующая женщина. Если нас станет двое, то это окажется уже в два раза больше.

Но ни в какие блоки я вступать не хотел Мне было достаточно приключений с рукой. Пока, во всяком случае. Поэтому я лишь усмехнулся:

- На все воля божья, Виолетта Алексеевна. И к тому же ничего особенного он не сказал. Просто задал один не вполне тактичный вопрос, вот и все. Может, и впрямь кто-то слух пустил…

- Может, может, - легко согласилась Виолетта; она была умна и сразу поняла, что я не созрел, но в сочувствующие гожусь. - Одно только вам скажу: если захочет, он вас выживет. Потому что теперь вы ему как чертежник не нужны.

- Ну уж дудки, - против желания вскипел я. - Уволить он меня по

КЗОТу не сможет! Если пойдет на принцип, я все переверну, на уши поставлю и узлом завяжу, до суда доведу - но докажу что потерял работоспособность по вине администрации, пославшей меня на сельхозработы, где отсутствовали условия охраны труда. И тогда они у меня попляшут…

- Ох, Женя… То есть простите, Евгений Александрович, - вздохнула она и поправила мне шарф. - Не все так просто, как кажется вашему честному взгляду на мир. Поверьте мне, я хоть и кажусь не старой, но работаю не один десяток лет. До суда не дойдет. Илья выживет вас просто так. Тихо и аккуратно. Создаст невыносимые условия, и вы сами с радостью убежите, даже на меньшую зарплату - хотя меньше найти трудно…

Я молчал. Виолетта прямо говорила те слова, которые пока смутно роились в моей голове, не приняв оформленный образ.

- Вас выживет и на ваше место возьмет кого-нибудь другого, кто бы ему чертил. Такого квалифицированного инженера, умеющего быстро, точно и грамотно работать с чертежами, у нас в секторе больше нет…

- Ну, вы мне льстите, - вставил я, хотя мне было приятно слышать похвалу.

Хотя похвала эта относилась по сути и не ко мне, а к тому Евгению Воронцову который существовал до отъезда в колхоз… Но все-таки было приятно.

- Мироненко делает собственный проект, но как технолог он нуль. К тому же на Илюшу работать просто не будет. Эти два полудурка… Я поразился, как уничижительно аттестовала она ни в чем не повинных Витька и Саню.

- Эти два полудурка - мальчики на побегушках, хоть практически ваши ровесники. Способны лишь на то, чтобы прямую линию провести между двумя указанными точками, не больше. Основной работник у него вы. И не пытайтесь меня перебить, я знаю, что говорю. Теперь - извините за прямоту, но факт есть факт - чертить вы не сможете. И он от вас избавится.

Мне было удивительно слышать, как Виолетта, сидящая за своим шкафом и не имеющая никакого фактического отношения к делам сектора, может так точно все раскладывать по полочкам. Я словно увидел картину со стороны. И она показалась мне неприглядной.

- Вот, Евгений Александрович, - с улыбкой сказала она. - Можете мне не верить, но я вас уважаю, сочувствую и искренне желаю добра. И мой вам совет - подбирайте новое место работы Чтобы когда Илья вас начнет дожимать, было куда уйти…

*11*

Окружающие человека предметы имели свою одушевленную сущность. И боялись хозяина, потому слушались и повиновались. Но стоило хозяину попасть в беду, как все резко выходило из повиновения - я слышал или читал где-то об этом. Но только сейчас осознал на себе. Обычно наш дом все находился в идеальном порядке с технической точки зрения. Я вообще терпеть не мог квартир, где сочится ржавая вода из неплотных соединений или заедает выключатель в прихожей. В доме все должно работать, как часы. Пока я оставался нормальным человеком, так и было.

Теперь же послушные предметы сорвались с цепи. Я раньше не замечал, сколько времени регулярно трачу на поддержание дома в рабочем состоянии. Из-за травмы я ни к чему не притрагивался без малого полгода - и все начало валиться, Причем как-то сразу и везде одновременно.

Первым проявил себя горячий кран на кухне. Перестал держать, причем, судя по внешним признакам, не из-за изношенной прокладки, а сорвалась резьба на самом штреке: в принципе его можно было закрыть, но стоило по неосторожности сделать лишних четверть оборота, как кран соскакивал и вода снова била плотной струей. Я давно это заметил. Но старался не думать, как буду левой рукой чинить кран. Конечно, я мог позвать на подмогу дядю Костю. Или даже пригласить - как большинство неумелых мужчин - сантехника из ЖЭКа. Но тревожить лишний раз соседа мне было совестно. А слесарь не входил в мои планы: став инвалидом, я заметил, что денег стало гораздо меньше, чем прежде. Ведь я ничего не готовил дома сам, предпочитал питаться в с столовых или покупать консервы. К тому же много забирала водка, жить без которой я теперь уже не мог. И выделять из своих скудных средств непредвиденные расходы мне не хотелось. Я подозревал, что они могут понадобиться мне в более серьезном случае.

Некоторое время я обходился тем, что заворачивал кран с чрезмерной осторожностью. Наконец его стало невозможно закрыть вообще. В один из пустых субботних вечеров мерный стук падающих капель вывел меня из себя. И я понял, что мне придется-таки заниматься ремонтом.

Я перекрыл квартирную магистраль: переехав сюда с Инной, я сразу не пожалел бутылки водопроводчику, и он врезал мне проходной вентиль в ответвление стояка, - и принялся за кран.

Головку я отвернул разводным ключом, левой рукой и без особого труда. Снял барашек и вынул нутро. Штрек и прокладка оказались в исправности - резьба сорвалась в самом корпусе. Это, конечно, было хуже, поскольку сточенный штрек можно нарастить, подложив шайбу, а с таким дефектом уже ничего не сделать. Но под ванной у меня давно хранился ящик с водопроводной арматурой, которую я годами терпеливо собирал по помойкам и свалкам металлолома, не надеясь, что необходимую деталь можно купить в хозтоварах. Найдя подходящую, почти новую никелированную головку, я ввинтил туда старый штрек. Собирать кран одной рукой было, конечно, труднее, чем разбирать. Но все-таки я справился, и вся операция заняла чуть больше получаса. Я пустил воду - все вернулось в норму.

Я был доволен: в борьбе с краном победил я. Следующей взбесилась дверца книжного шкафа, которая упала мне на ногу. Я осмотрел древесностружечный торец - дырки для шурупов разболтались, и консервативными средствами петлю было уже не закрепить. Я развел эпоксидную смолу и натолкал ее в отверстия вместе с кусочками ваты. Через сутки образовалась крепкая масса, напоминающая текстолит, винты вошли, нарезав новую резьбу, и дверца вернулась на место.

Я опять оказался сильнее.

А третьим сломался выключатель у двери туалета - тот, который в любом доме подвергается самым тяжелым нагрузкам. Несколько раз просто заел и сразу отказался работать, перестал щелкать, лишь туго сопротивлялся движению.

Даже не снимая крышки, я знал, что чинить его бесполезно, надо менять. Во всяком случае, при наличии всего полутора рук. По пути с работы я купил новый выключатель и принялся за дело. Чтобы заняться установочными работами, требовалось прежде всего отключить электричество. У меня стояли автоматы, потому что из-за скачков сети в первый год я не мог напастись вечно сгорающих пробок. Пока дядя Костя, с которым на этой почве и познакомились, не посоветовал купить автоматические. Я бодро нажал красные кнопки, и квартира погрузилась в декабрьский мрак.

Раньше темнота смущала мало: я всегда все делал без света. Так я и начал по привычке. Потыкав отверткой, я нашел винты, отвернул и бросил их куда-то, отъединил провода. Сыплющиеся в темноте шайбы весело щелкали по полу. Я быстро ослабил раскоряченные лапы и высвободил старое нутро. Половина дела была сделана. Однако смонтировать левой рукой вслепую новый выключатель оказалось в тысячу раз сложнее. Я с трудом затолкал его в коробку, вроде бы закрепил, но когда попытался вставить винты, которые крепят провода, то понял, что это дело безнадежное. Я потел, мучался, ругался - и, наконец, уронив винт в темноту, бессильно прислонился к стене.

Я ничего не видел и почти не ориентировался в темноте, а включать свет было нельзя, поскольку проклятые провода оказались бы под током. И тогда я принял единственно верное - и так не похожее на прежнего меня - решение. Я бросил все как было, решив, что пару дней обойдусь без огня в туалете. Дождался выходного, когда не нужно было затемно уходить из дому - и при скупом зимнем свете с великими муками сумел подсоединить выключатель.

Я понял, что ни в чем, даже в самой малой малости, теперь уже нельзя забывать про нерабочую руку. Но в любой ситуации можно найти обходные пути…

*-**-*

**Совершенно неожиданно в столовой я встретил Геныча. Это было удивительно, поскольку он работал слесарем в отделе КИПиА, который находился на заводе, в другом корпусе. Геныч остался таким же, как прежде - усатым и золотозубым; впрочем, с какой стати было ему меняться?

- Слыхал я про тебя, - он кивнул, пожимая мне левую руку. - Слыхал… Мы помолчали.

- Эх, житуха, будь она…- непоколебимый Геныч вдруг тяжко вздохнул.

- А у тебя-то что? - спросил я.

- У меня… Да знаешь…- он оглянулся, опасаясь, видимо, знакомых, которые могли оказаться рядом. - Проблема… Ты знал, что мы с Тамаркой в колхозе, ну в общем, это самое…

- И не только я. Мне кажется, вы этого ни от кого не скрывали.

- Да не в этом дело… там хорошо было. Сам знаешь, как это иногда бывает.

Я промолчал. Потому что уже не к гордости - чем готов был бесконечно похваляться раньше - а к стыду своему не знал, как "бывает иногда".

- А теперь вот, понимаешь, жениться собрался.

- На Тамаре?! - я искренне удивился.

- Да ты что, - ужаснулся Геныч. - Я еще не совсем чеканутый.

Тамарка - это… Тамарка. На таких не женятся. А я нормальную нашел.

- Ну и как, хорошая девочка?

- Да какая там девочка… Но не в этом суть. Она в нашем же НИИ работает, тоже на заводе - лаборанткой в экспериментальном цехе.

- А, ясно. И ты боишься, что слухи пойдут?

- Гораздо хуже, - Геныч опять испустил вздох. - Слухи давно пошли.

Потому что Тамарка ко мне в отдел постоянно таскается. До сих пор. Втюрилась, что ли?

- А ты что?

- А я… Понимаешь, какое дело - я ведь знаю прекрасно, что Светка в тысячу раз лучше. Но… Но как Тамарка придет, вспомню, что в колхозе было - и не могу от нее отказаться. И опять все начинается… И так без конца…

- Да, дела, - сочувственно сказал я. - Запутался ты в своих бабах, я вижу…

- Знаешь, Жень…- Геныч в очередной раз вздохнул. - Я, наверное, вообще из института уйду.

- Куда? - быстро спросил я, потому что эта тема с некоторых пор стала для меня животрепещущей.

- Да водилой куда-нибудь. В какой-нибудь УПАТ, на автобусе буду шоферить… У меня ведь автотранспортный техникум закончен, права, правда, только бэ-сэ… Просто я не по распределению пошел, а сюда устроился: место непыльное было.

- Да уж, непыльное, - согласился я, подумав о своей искалеченной руке.

- А так переучусь на другой класс - на автобусе заработки побольше будут.

- И это тоже так, - подтвердил я, снова думая о своем.

*-*

Мысль о новой работе - точнее, о том, где и как ее искать, грызла меня теперь постоянно. Не отпускала даже ночью, когда я просыпался и лежал в черной пустой квартире, глядя в потолок. Я бесконечно перебирал возможности найти работу с моим образованием.

Я был инженером, но сейчас фактически перестал им быть. Потому что вспомнил, чем занимался на работе. НИИ разрабатывал новые изделия. Сектор за сектором, отдел за отделом, каждый вкладывал свое. Наш сектор занимался в основном сдачей готовых технологических чертежей. Он был маленьким, поскольку вырос в свое время из группы. И так получилось, что самые ответственные сдаточные задания всегда поручали мне, в этом Виолетта не грешила против правды. Потому что начальник делал вид, будто занят наукой, пишет некую монографию, и ему было не до прозаических чертежей. У Мироненко, который занимал должность старшего инженера, давно уже висел свой прибор и он по сути вел отдельную тему. Сашка и Витек истинно бегали на подхвате. И получалось, что основным работником в самом деле был я.

Был, потому что умел хорошо делать чертежи. Но зато другого не делал, после института ничему так и не научился. Теперь было ясно, что чертить я больше не смогу. То есть весь мой профессиональный опыт, наработанный тут за два года, шел псу под хвост. Генычу предстоял гораздо более легкий путь. И не потому, что он оставался здоровым - его специальность была востребована и он мог устроиться на работу водителем в любой момент. Я, конечно, кое-что знал. Чисто теоретически. Сопромат, например. Теорию машин и механизмов, физику с математикой немного, еще кое-что. Но куда можно было приткнуть мои знания, чтоб извлекать из них пользу?

Конечно, я мог уйти в систему образования. Я понаслышке знал от мамы, что в школах постоянная нехватка учителей математики. И пусть у меня нет специального диплома, но наверняка на это закрыли бы глаза, тем более, что мужчин в школе не хватало принципиально. Но я вспоминал отца - и понимал, что в школу не пойду ни при каких условиях. Мог я устроиться и не совсем по специальности, или даже туда, где специальности не требуется вовсе.

В техническую библиотеку, на почту, во вневедомственую охрану… Но это означало смерть. Полный отказ от перспектив, от удовлетворения скромного желания не просто получать деньги, чтоб не умереть с голода, а делать какое-то дело, которое приносило бы удовольствие. Радость жизни и перспективу.

Я знал, что огромная масса людей ходит на ненавистную работу только из-за зарплаты. Но мне было всего двадцать пять лет. И ставить на себе крест прямо сейчас не хотелось. Было страшно, обидно и безысходно.

И самое главное, я не имел никого, с кем поделиться мыслями, рассказать о сомнениях и попросить если не совета, то хотя бы каких-то предложений.

Родители отпадали, поскольку отец уже давно не представлял в моих глазах серьезного советчика а перед мамой я вынужден был постоянно держать позицию активной обороны. И ни в коем случае не мог оказаться перед ней растерянным и просящим моральной помощи - что постоянно и без сомнений делали мои ровесники. Друзей у меня тоже не осталось.

Раньше они вроде были; меня с моей гитарой всегда звали в любую компанию, несколько раз приглашали даже к Инне на работу, для увеселения вечеров. Теперь я сошел с дистанции - и не знаю как, но люди словно прознали о моем несчастье, и вокруг образовался вакуум. Я иногда общался со Славкой, но и он был не советчик; я почему-то полностью потерял уважение в нему и уже не мог воспринимать серьезно. И я жил наедине с собой, не зная, что делать дальше.

Я вернулся в нашу комнату и сел за свои каракули.

- Евгений Александрович! - раздался из-за шкафа серебряный голосок Виолетты. - Не хотите выпить кофейку после обеда? Начальник поднял голову, и я поймал его настороженный взгляд. Я мгновенно понял ход его мыслей. Если я соглашусь выпить кофе с Виолеттой - само приглашение уже было достаточным событием! - значит, объединяюсь с нею в блок. А раз с ней, то против него. Но я уже чувствовал себя вне этого сектора. Я знал, что долго мне тут не работать. И было все равно, что подумает начальник. И даже захотелось позлить его подозрениями.

- Хочу! - бодро откликнулся я и проследовал за шкаф.

*-*

С этого дня я стал пить кофе с Виолеттой каждый день. Я видел, как злятся по этому поводу начальник и Мироненко, и это приносило мне тихую, черную радость.

Чтоб не чувствовать себя нахлебником, я купил в магазине коробку кофе и принес на работу.

Мы стали устраивать настоящие кофейные оргии. Пили уже не только после обеда, но и утром, и позже, перед концом рабочего дня. Кофейные запахи витали по комнате, возбуждая всех. Однажды, сидя с Виолеттой, я услышал. как Мироненко пробурчал насчет того, что кофейный запах мешает ему работать.

- Ну это вы уж через край хватили, Юрий Степанович, - громко ответил я из-за шкафа. - Всем известно, что кофе тонизирует, так что от запаха работоспособность может только повыситься.

Мироненко не ответил, и я продолжал совсем нагло:

- Ну, а если кому-то все-таки мешает, то ведь можно и респиратор купить…

Виолетта прыснула, парни захохотали, даже начальник одобрительно хмыкнул. Мироненко вполголоса ответил что-то резкое, и по тону я понял, что он взбешен не на шутку. Я знал, что он имеет вес в нашем секторе и является вторым человеком после начальника, и от него в какой-то мере тоже зависит моя судьба. Но уже не мог остановиться. Я даже вышел из-за шкафа с аппетитно дымящейся чашкой в руках и, помня его ненавистное отношение к бальным танцам, стал рассказывать Рогожникову, как красиво и грациозно танцевал в колхозе Лавров, и что я сам жалею, что этого не умею, а учиться поздно, но что за мужчина, который не умеет танцевать, и так далее. Витьку это было до лампочки. Зато Мироненко прямо-таки кипел злым раздражением. А Саша слушал и, как ни странно, не перебивал. Ему, кажется, льстила моя похвала.

Зачем я злил и Мироненко, и начальника? Я и сам не знал. Просто меня охватила злоба - на всех и на все. Мне хотелось сорвать эту злость и было абсолютно наплевать на последствия.

*-*

Наши отношения с Виолеттой, начавшиеся случайно, развивались с такой скоростью, что трудно было даже предполагать, какой высшей точки они достигнут.

Мы не просто постоянно пили кофе. Каждый день я сидел у нее за шкафом: я ведь давно уже понял, что начальник не даст мне нормальной работы, а будет загружать всякой чепухой, пока я сам не уйду. И я не жалел времени. Она тоже к концу года была не слишком загружена переводами.

И мы проводили с нею долгие часы.

При близком знакомстве она совершенно не походила на ту стервозную женщину-вамп, которую строила в отношениях с людьми, да и вообще оказалась другой.

Мы беседовали запросто на самые разные темы - обычно вполголоса, чтобы не слышали в комнате. И совершенно незаметно втянувшись, я рассказал ей всю свою жизнь. До аварии и после, и то, как все покатилось ко всем чертям, не собираясь останавливаться. Виолетта не учила жить и не сочувствовала со слезами. Она просто*слушала*меня, комментировала предлагаемые мною же варианты дальнейшей жизни. И этого было достаточно. В том вакууме, который окружал меня с некоторых пор.

Чем дальше я с нею общался, тем более приятным находил общение. Она была старше меня лет на пятнадцать - но мне было хорошо с нею болтать. Гораздо интереснее, легче и свободнее, чем со своими сверстницами, которые за любым словом привыкли искать подоплеку. И… и как ни странно, несмотря на осознаваемую разницу в возрасте, она нравилась мне как женщина. Причем с каждым днем все сильнее. Это казалось странным, потому что прежде я никогда не обращал внимания на зрелых женщин, но это было так. Меня заставали за шкафом приходившие к ней подруги. Один раз приперлась даже легендарная сплетница Семенова, и ей повезло с первого раза: мы сидели вдвоем, не спеша пили кофе, и в закутке царила интимная обстановка, поскольку Виолетта, уже нисколько меня не стесняясь, сидела, привычно положив ногу на соседний стул. Я знал, что по отделу, по этажам и по всему НИИ скоро поползут самые невероятные слухи. Но меня это не волновало. На себя мне было ровным счетом наплевать - тем более, я все равно собрался уходить. А за Виолетту не следовало беспокоиться: она сама кого угодно могла размазать по стенке.

И я продолжал проводить с нею все свободное время. Между нами установились своеобразные отношения - нечто вроде нежной дружбы. Какая бывает, вероятно с бывшими, но состарившимися любовниками. Через некоторое время мы отбросили в общении мешающие контакту отчества. Хотя пока еще оставались на "Вы".

Сектор - вернее, начальник и Мироненко, - недоумевал. И, кажется, ждал от нас чего-то недоброго.

Иногда мы вместе уходили с работы. Проходили, держась под руку, несколько кварталов по заснеженным улицам. Ее прикосновение была мягким и нежным, и даже сквозь шубу я чувствовал тепло. Шагая с Виолеттой, я на несколько минут испытал иллюзию не-одиночества. Казалось, что я - не я, а совсем другой человек, ведущий другую и в общем счастливую жизнь…

Это продолжалось несколько минут - до ее трамвайной остановки. Я ни разу не пытался проводить Виолетту домой. Потому что так сложилось с самого начала. Она знала обо мне практически все; я не знал о ней ничего. Но это было неважно. Важным казалось то, что около нее я не одинок.

Потом я возвращался домой - в темную, неуютную квартиру, из которой практически выветрились остатки семейного тепла. Там меня не ждал никто, кроме водки. Зато она ждала всегда. Я выпивал пару рюмок - и жизнь, как гениально подметил Хемингуэй, становилась почти такой, как прежде.

И казалось, не все потеряно. Шел декабрь - четвертый месяц Инниной стажировки, которая подходила к концу, хотя летом и казалась вечностью. Я знал, что теперь уже скоро вернется- моя жена, и у меня изменится и станет действительно прежним…

*-*

**Тучи над моей головой постепенно сгущались.

Начальник практически не давал работы, а я теперь и не просил. Хотя я все еще и не уходил отсюда, теша себя решимостью, но все-таки зная, что работа пока есть и с голода я не умру. И я карябал понемногу разные записки, делал кое-что даже для его монографии. Левая рука не желала писать ровно, и мне приходилось перекладывать ручку туда и сюда, неизменно бинтуя запястье по совету Виолетты. Она же точила для меня карандаши, потому что и этому я не научился.

Все чаще, оторвавшись от стола, я исподтишка глядел на начальника. Он был всегда занят: постоянно перекладывал машинописные листы, сверял отчеты и еще бог знает какие документы. Раньше я не задумывался о серьезных вещах. Все вроде казалось простым и ясным. Я был обычным инженером, хоть и выручал весь сектор работой над ответственными чертежами. Мироненко - старший инженер, он дорабатывал прибор, уже который год пытаясь довести его до серийного производства. Звезд с неба не хватал, но было несомненным, что рано или поздно он своего добьется и пойдет дальше. Начальник делал кандидатскую диссертацию, взяв за основу ту самую монографию, над которой работал. На его счету имелось несколько серьезных приборов, к нему приезжали консультироваться из других городов. Он работал много, хотя и чисто для себя, а не на задания сектора. Прежде я его в общем уважал. Правда, Илья Петрович всегда отличался некоторой вредностью и изрядным занудством, но это ему прощалось. Все-таки он имел результаты.

Но сейчас привычные представления стали рушиться, не выдержав испытания. Начальник повел со мной борьбу - мягкую, но беспощадную борьбу на выживание - от слова "сжить со свету". Он понимал, что просто так меня не уволить, поскольку я всегда мог доказать, что получил травму по вине НИИ. И избрал более хитрый путь: стал оставлять без работы, чтобы я не выдержал, как включенный в сеть трансформатор с разомкнутой вторичной обмоткой, сгорел и ушел сам. С чисто деловых позиций он, конечно, был безусловно прав. Нашему маленькому сектору требовался именно квалифицированный исполнитель, который доводил бы до ума сложные чертежи. У Лаврова и Рогожникова не хватало квалификации, дополнительной ставки не предвиделось, а я умер как чертежник. Начальнику оставался единственный выход: убрать меня и взять другого. Такого же квалифицированного - но работоспособного. С точки зрения производственной это казалось справедливым. А с человеческой?

Когда я смотрел кино, где волевой главный конструктор увольнял чертежницу, у которой часто болел ребенок, а на ее место брал энергичного работника, у меня не возникало сомнений в его правоте. Ведь ракеты, в самом деле, не могли ждать… Но когда нечто подобное, хоть и не на столь высоком уровне коснулось меня -*меня*, единственного и неповторимого на свете… - то стало далеко не бесспорным.

И начальник казался бездушным механизмом в рабочем процессе. Стоило чуть дольше задуматься о производственной необходимости, как мысли упирались в собственную жену. Которая ради науки - то есть собственной производственной необходимости - фактически бросила меня на выживание. Для нее перед наукой все было мелким… Включая мужа. Я не позволял себе думать об этом. И считал время, оставшееся до конца декабря; и уверял себя, что Инна приедет. Что будет со мной к новому году, я не ведал. Знал лишь, что сокращение мне не грозит, поскольку тогда начальник потеряет ставку. Значит, я мог еще думать и пить кофе с Виолеттой.

*-*

И все продолжалось, и разговоры наши становились откровеннее.

Как- то раз она вдруг сказала:

- Послушайте, Евгений… Послушайте, Женя… Мне это выканье уже надоело. Буду звать тебя просто Женя и на ты, не против?

- Нет, разумеется. Конечно, Виолетта! Зовите, как вам угодно.

- Только давай и ты тоже самое. Никаких "вы" и полных имен. Зови меня так, как зовут немногие оставшиеся настоящие друзья. Ведь ты мне друг, правда?

- Правда, - ответил я, и это в самом деле было так.

- И зови меня просто Вета, ладно?

Я улыбнулся нерешительно; это означало уже последнюю степень близости.

- Ну что ты так на меня смотришь, Женя? - усмехнулась она. - Или я уже такая старая, что меня нельзя назвать уменьшительным именем?

- Нет, что вы… Что ты, нет. Если… тебе нравится, то пожалуйста.

- Конечно нравится. Просто ты еще молодой и не понимаешь, как приятно женщине моего возраста, когда ее называют просто так…

- Ладно, попробую… Слушай… Слушай, Вета - заварим еще кофе?

- Конечно, - просияла она.

Что ж, - подумал я, - "Вета" звучит очень даже неплохо. И мы стали звать друг друга по-свойски. Правда, пока только за шкафом. Но тем не менее я понимал, что наша дружба волнует начальника. Я слышал такое выражение - "дружить против кого-то". И начальник, конечно, осознавал, что мы с Виолеттой дружим именно против него. Со мной все было ясно; а она, хоть и крайне сдержанная во всем, что касалось ее жизни, несколько раз говорила вскользь, сколько обид и притеснений претерпела в свое время от начальника. И хотя мы абсолютно ничего не предпринимали, он подозревал недоброе. Однажды он вскользь проехался по нашей парочке, всерьез назвав нас "бинарным боеприпасом".

- Каким-каким? - перепросил Лавров. - Я слышал такое слово, но не понимаю.

- Это такой снаряд, который составлен из двух безвредных веществ.

Каждое из которых не подпадает ни под одну запретительную конвенцию, - пояснил Мироненко. - Однако при взрыве они вступают в химическую реакцию и выделяют отравляющее вещество.

- Тот самый случай, - сказал начальник, указав сначала на меня, а потом на шкаф. - По отдельности Евгений Александрович и Виолетта Алексеевна милейшие люди. Но объединившись -с недавних пор - они разнесут и наш сектор, и отдел, и весь институт, если только постараются. И если дать им волю.

Все смеялись. И Виолетта тоже. И я смеялся со всеми. Но, выводя упрямую букву "омега", думал над последними словами начальника - "если дать им волю"… Это была уже прямая угроза.

*-*

Нет, наверное, я все-таки оказывался не прав, мысленно ругая начальника. Все-таки судьба подчиненных была ему не безразлична. Потому что как-то раз он подозвал Рогожникова к своему столу и по-хорошему предложил ему перейти в другой сектор. Я сначала напрягся, увидев уловку: Рогожникова в другой, на его место кого-то за меня, а меня - уж точно под сокращение. Но быстро понял, что это не так, просто начальник другого сектора предложил нашему обменяться специалистом, таким же старшим лаборантом, как и Рогожников.

- Понимаете, Виктор Николаевич, - сказал начальник. - В нашем секторе вы постоянно выполняете второстепенную работу, так? Рогожников молча кивнул.

- А там как раз доводится экспериментальная установка, и им очень нужен толковый лаборант. Вы толковый, я именно так Геннадию Максимовичу и сказал.

Витек продолжал молчать.

- Тема интересная. И перспективная. Если будете хорошо работать - а я думаю, что будете - вас даже в аспирантуру могут рекомендовать.

- В аспирантуру?…- Рогожников пожал плечами. - А зачем она мне?

- То есть как - "зачем"?! Пойдете в науку, диссертацию напишете.

Голова у вас есть.

- Илья Петрович, - вежливо, но как-то насмешливо проговорил Рогожников. - А зачем мне наука? Зачем мне диссертация и степень? Чтобы получать не сто двадцать рублей, а сто сорок пять?

- Ну почему сто сорок пять… Вон Юрий Степанович еще не защитился, а уже старший инженер, неплохо получает. А защитится - перейдет в научные сотрудники, хорошо будет иметь.

- У меня двое детей. Илья Петрович. И пока я доживу до зарплаты Юрия Степановича…

- Ну не сразу все, это же понятно, - возразил начальник. - Потерпите немного, все окупится потом. Тем более, что сейчас вы даже ста сорока пяти не получаете.

- Илья Петрович, - торжественно ответил Витек. - Я отрабатываю свой диплом, который, как выяснилось, ни на черта не нужен. И никакая наука меня не интересует. Хватит, насиделся на ста рублях. Три года - и все. Ухожу туда, где семью можно обеспечить.

- В официанты, что ли? - нежно пропела из-за шкафа Виолетта.

- А хоть и в официанты! - запальчиво выкрикнул он. - Лучше быть официантом и жить по-людски, а не нищим инженером! Хоть официантом, хоть на завод, к станку уйду!

Все молчали - никто не ожидал от тихого Рогожникова такого крика.

- Извините, Илья Петрович, и Виолетта Алексеевна, тоже извините, - сникнув, сказал Витек. - Извините, я зря погорячился. Благодарю за предложение пойти в науку, но это не для меня. Я решил твердо. И молча ушел за свой кульман.

*-*

Я быстро привык называть Виолетту Ветой, и сразу исчезла разница в возрастах. Ей, похоже, это очень нравилось. И тем более наша дружба шокировала.

Однажды я настолько расслабился, что назвал ее Ветой при всех. Сектор затих, словно пораженный невидимой бомбой. Мироненко, как мне показалось, расплавился от злости. А начальник даже перестал стучать на калькуляторе.

Лавров стал просто бешеным. Похоже, его вконец иссушила страсть по Ольге, лишенная удовлетворения. Он сделался таким дерганым, что по любому поводу вспыхивал, как порох. Как-то раз Рогожников что-то спросил у него невпопад - Лавров заорал и вылетел в коридор, хлопнув дверью так, что у притолоки обвалилась штукатурка.

- Сумасшедший дом, - вздохнул начальник.

Потом, заваривая кофе. Виолетта тихо проговорила:

- Бедный Саша… В колхозе у него был такой роман, что лишил его рассудка…

- Похоже, наш заезд был вообще экстремальным, -ответил я. - И многие вернулись с потерями.

*12*

Как ни странно, я все-таки привык к своему увечью. То есть не то, чтобы привык, но смирился с неизбежностью и старался приноровиться делать все одной рукой. Потому что постепенно понял: от постоянных самоистязаний рука заново не отрастет, но жизнь становится все чернее. Но я был один, а людей оказывалось много. И каждый, кто видел, кидал на меня сочувствующий взгляд. Я понял, что увечный человек обречен жить под настильным огнем внешнего сочувствия, которое при бесконечном повторении изо дня в день может свести с ума. Я радовался, что сейчас зима и на улице, в перчатках, моя рука была не так заметна. Но в магазинах я чувствовал себя неуютно. Однажды пришлось стоять в очереди за майонезом: в последнее время я пристрастился по вечерам есть самый простой в приготовлении продукт - вареные вкрутую яйца. Политые майонезом, они становились не такими противными, а можно сказать, даже приятными, особенно если использовать не просто в качестве еды, а как закуску к неизменной водке. Одно было плохо: замечательный соус вдруг почти полностью исчез из магазинов.

И вот мне повезло, я наткнулся на майонез в соседнем магазине. Около отдела толпилась огромная очередь: с середины декабря, люди, ни во что уже не веря и боясь очередного повышения, стали запасать продукты для нового года. Народ волновался; задние напирали на передних, возмущенно крича:

- По две банки в одни руки! По две!!!

Передние злобно огрызались и требовали у продавщицы, кто сколько хотел. Той было без разницы, кому и сколько продавать, она отпускала механически, не слушая криков. Пластмассовые ящики пустели на глазах.

Я стал прикидывать: хватит мне или не хватит? Вроде должно было хватить, поскольку передо мной осталось человек восемь. Я заранее полез за кошельком, чтобы достать деньги и набрать точную сумму, будучи уверенным, что в такой толчее продавщица наверняка обсчитает со сдачей.

- Товарищи, не стойте! - вдруг зычно гаркнула она. - Два ящика всего осталось!

Стоявшая впереди огромная тетка методично сгружала в авоську десять банок. Небось, на весь отдел или сектор, или что там у нее, салаты обеспечивала. Но мне все-таки должно вроде бы хватало.

- …Сынок, сынок! - кто-то сзади потянул за рукав.

Я обернулся - меня тормошила незнакомая старушка в сером пуховом платке. Сейчас к чему-нибудь прицепится - подумал я. - Скажет, что я тут не стоял, или еще что-нибудь в этом роде.

- Сынок, что же ты в очереди-то стоишь! - совершенно неожиданно запричитала она. - Кончится же, тебе-то и не достанет! Я смотрел непонимающе.

- Ты же инвалид! - пояснила старушка и закричала на весь магазин: - Товарищи и граждане! Пропустите сынка без очереди! Он в Афганистане воевал, вон у него рука искалеченная, глядите! Ко мне сразу потянулись взгляды. Кто-то сочувственно вздохнул, кто-то проворчал, что их много развелось. А стоявший сзади мужчина в каракулевой шапке пирожком сердито буркнул:

- Инвалид, тоже мне! Какой Афганистан! Небось по пьяни на рыбалке отморозил!

- Не воевал я, мамаша, - громко ответил я. - И никаких льгот не имею.

Спасибо за сочувствие, но пальцы мне на работе оторвало…

Майонеза мне не хватило.

Я вышел на улицу злой и удрученный. Не майонезом, нет - черт с ним вовсе, не купил сегодня, так завтра может повезти, или послезавтра. Но инвалид…

В ушах застряли, как когда-то после речи оперотрядского командира Сережи, слова сердобольной старушки. Инвалид, инвалид, инвалид… Я, здоровый мужчина двадцати пяти лет, у которого не хватает всего трех пальцев - пусть на правой руке! - инвалид?! А ведь, если разобраться - в самом деле инвалид. Чертить я не мог, писать не мог, гайки заворачивать правой рукой - тоже. А больше ничего и не умел. С работы меня вот-вот должны были выжить, дом стал пуст и одинок. Неужели мне в самом деле маячила перспектива библиотеки, пристанища старых дев и инвалидов… Так я шел по улице, полный отчаяния и противной жалости к себе.

- …Ребята, помогите, а!!

Голос вывел из оцепенения - незнакомый мужик кричал из раскрытой дверцы желтых "жигулей":

- Толкните в раскачку, а! Сел в яму, не могу выехать!

Кроме меня и еще одного парня в синей куртке поблизости никого не было. Забыв про руку, я поставил дипломат в сугроб и полез к машине. Она действительно здорово завязла в снегу, наметенным снегоочистителем. Мы с парнем налегли на багажник. Мужик газовал, умело раскачивая машину вперед и назад. Но она оказалась тяжелее, чем казалась с виду - мы давили изо всех сил, машина вроде ползла вперед, но в самый последний момент нам не хватало сил, чтобы вытолкнуть колеса на твердое покрытие.

- Ну… - прохрипел мой напарник. - Давай сейчас навалимся как следует. Чуть-чуть осталось…

Мы навалились. Всей тяжестью тела я пытался вытолкнуть машину из проклятого снега. Покалеченной руке стало больно. Но я не обращал внимания.

Инвалид?! Я вам покажу инвалида! Мать вашу сучью, дышлом крещенную… Инвалид?! Не дождетесь! Не дождетесь, я еще что-то могу… Машина взревела, выбросив тугую струю снега, и вдруг свободно покатилась вперед. Владелец тормознул и вылез наружу:

- Ну спасибо, ребята выручили!

Я невольно взглянул в его лицо - и оно показалось неожиданно знакомым.

И он тоже уставился на меня. Я узнал его первым. Это был Соколов, мой бывший преподаватель математики из института, которого я не видел, пожалуй, со второго или третьего курса - лет семь.

- Семен Израилевич, это вы? - спросил я.

- Воронцов? - он вопросительно улыбнулся. - Женя, если не ошибаюсь.

- Не ошибаетесь. Ваша память меня всегда поражала!

- Ну, - усмехнулся он. - У нас, математиков, память не на такое способна… Куда идешь-то? Давай подвезу.

- Куда? - я пожал плечами. - Да вроде в ту же сторону, куда вы ехали.

- Ну так бери чемодан и садись.

Ехать по пути нам было от силу минут пять. Но за это время Соколов спросил меня, как дела, и неожиданно для себя я стянул перчатку и показал ему руку.

- Ну, брат, - он покачал головой. - И где же ты так?

- Да… - я вздохнул. - Вспоминать не хочется.

Соколов неожиданно затормозил.

- Слушай, Женя, подожди… Не спеши, время есть. Как у тебя теперь с работой - с такой-то рукой инженеру? И вообще как жизнь? Я сорвался и рассказал коротко, что не могу теперь чертить и даже писать, что начальник мягко выживает из НИИ, а я делаю вид, что веду с ним наглую борьбу, хотя сам каждый день мучаюсь мыслями, куда теперь податься.

- Н-да…- задумчиво протянул Соколов, потом остро взглянул на меня.

- А ведь у меня, Женя, пожалуй есть одно предложение.

Я молча глядел на него.

- У нас открывается кустовой ВЦ, то есть вычислительный центр. Работа сначала не очень напряженная. Пришла пока только первая машина, а их должно быть две. Начальник мой хороший знакомый. Я бы мог содействовать твоему трудоустройству.

- А что за работа на ВЦ? - спросил я. - Я ведь по правде, серьезной вычислительной машины никогда в глаза не видел.

- Ну и что? Их в Союзе вообще мало кто видел, - усмехнулся

Соколов. -

А у тебя голова всегда была - помнишь, как ты математику на экзамене без подготовки сдавал? На ВЦ сейчас очень перспективное направление. Сначала устроишься на низшую должность, оператором. В зарплате, конечно потеряешь на первых порах, зато работа не очень сложная. Ни чертить, ни даже писать не нужно, только кнопки нажимать, этот ты левой рукой сумеешь. Понемногу будешь книжки почитывать, освоишь программирование - станешь программистом. А это уже серьезная перспектива. Потому что за программистами будущее, это очевидно.

- А я сумею что сейчас что-то заново учить? В двадцать пять лет?

- В двадцать пять, скажешь тоже! - засмеялся Соколов. - Я вон в пятьдесят вновь учился, когда заставили университет марксизма-ленинизма посещать. И даже экзамены сдавал. Ничего, жив, как видишь

- Ну… Подумать надо, - нерешительно произнес я. - Неожиданно как- то. Я о другой работе давно думаю. Но все в другом направлении… Уйти на ВЦ, стать оператором вычислительной машины, выбиваться в программисты, все начать заново… заманчиво конечно, но хватит ли у меня сил? Я еще не знал.

- А кто говорит. что думать не надо? - Соколов порылся в карманах, достал листок бумаги, чиркнул что-то на нем. - В общем, так. Вот тебе мой домашний телефон. Надумаешь - звони. ВЦ открывать будем где-то в середине января…- он протянул бумажку и легко сжал мое плечо: - Знаешь, я очень хочу, чтобы ты надумал. Потому что такой парень, как ты, не должен пропадать из-за случайной травмы… На том мы и расстались.

Придя домой, я выпил водки, поужинал и сел в кресло перед выключенным телевизором. Предложение Соколова было серьезным и требовало размышлений. Впрочем, времени было еще достаточно, ведь он сказал, что можно думать до середины января… А к тому времени должна вернуться Инна, у меня наладится домашняя жизнь, я снова обрету уверенность - и наверняка отважусь на такой шаг. Я прошел на кухню, налил себе еще водки. Жизнь показалась еще более радужной и податливой желаниям.

Только бы скорее она вернулась Инна, четыре месяца уже практически на исходе…

*-*

Инна позвонила двадцать первого декабря.

Я так точно зафиксировал эту дату, потому что в тот вечер ко мне пришел дядя Костя с чекушкой водки. С тех пор, как я начал серьезно пить, он стал частенько наведываться; и, похоже, Марья Алексеевна не очень его ругала, считая, что пусть лучше пьет со мной, чем уйдет невесть куда. Каждый раз дядя Костя находил повод, по которому нельзя было не выпить - и, разумеется, потом не спеть. Тогда он собрался отметить день рождения Сталина, которого - как всякий фронтовик - очень уважал. Портрет Верховного, вырезанный из какого-то журнала сорокалетней давности, пожелтевший и выгоревший до неузнаваемости, но вставленный в аккуратную стеклянную рамку, висел у дяди Кости над телевизором.

Не воспринимая всерьез все, что говорилось о культе личности, дядя Костя видел в Сталине одни лишь идеальные черты. Иосиф Виссарионович оставался для него идеалом - полководца, стратега, политика. Он постоянно сравнивал со Сталиным тех, кто занимал места на кремлевских трибунах в наши дни, и они казались ему неизмеримо хуже. Он вообще всех современных политиков - от Генерального секретаря до какого-нибудь завшивленного министра культуры - он называл одинаково: "этот шибздик". Причем, как ни странно, всякий раз было понятно, которого именно имеет в виду дядя Костя. Мы поговорили о заслугах Верховного Главнокомандующего, быстро прикончили дяди Костину четвертинку, я достал свою бутылку, и перед ее откупориванием мы решили спеть. Спели про трех танкистов, и про их машины, идущие в яростный поход, и про артиллеристов, получивших приказ, и про то, что мы готовы к бою, и про смелого, которого пуля боится, и про рубеж, назначенный вождем… Я любил петь эти песни - наивные и воинственные, с какими-то потусторонне могучими, хоть и переиначенными теперь словами о Сталине, - которые сейчас воспринимались мною уже даже не символом, а просто как примета ушедшей эпохи; они всегда задевали в моей душе нечто тайное, их слова заставляли меня распрямиться.

И сейчас, выкрикивая воинственные слова, я думал о том, что и сам не просто существо мужского рода, не кто-нибудь - а настоящий артиллерист, лейтенант запаса первого разряда, и если завтра война… если завтра война… Я даже не вспоминал, что мне нужно сходить в военкомат, принести справку о руке, и меня вычеркнут не только из первого разряда, но вообще спишут в отставку. Я забыл об этом; мне хотелось воевать: неважно с кем и за что, лишь бы кричать номер заряда, прицел и угломер, слышать лязг вбрасываемого в клиновой затвор снаряда, потом, еще раз взглянув в бинокль на приближающегося врага - кто им мог быть, меня абсолютно не волновало! - и командовать огонь, а потом вместе с солдатами, тужась и яростно матерясь, накатывать окутанное пороховым дымом орудие на колышек нулевой отметки… Я был не здесь.

Дядя Костя выпил еще и приятным высоким голосом запел:

- На просторах Родины чудесной,

Закаляясь в битве и труде,

Мы сложили радостную песню

О великом друге и вожде…

Этой песни не знал даже я; подперев подбородок обрубком руки, я сидел, уже плавая в приятном тумане, и пытался запомнить слова.

- Сталин - наша слава боевая!

Сталин - нашей юности полет!

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет!…

И в этот момент из комнаты раздался звонок. Я сразу уловил настойчивую трель межгорода - и кинулся, едва не свалив стул, потому что понял: это Инна, сейчас я узнаю, когда ее встречать, и…

- Женя, я уезжаю, - без предисловий сказала она.

- Когда? Какого числа и каким рейсом? - радостно закричал я; мой пьяный слух услышал долгожданное "приезжаю".

- Ты не понял, - хладнокровно, как всегда, поправила меня жена. - Я уезжаю, но не сюда… То есть не домой… В общем, в Америку.

- Ку…да?… - пробормотал я. - В какую Америку?

- В Принстон, - невозмутимо ответила далекая Инна. - Меня направляют туда на стажировку в порядке научного обмена. Сказанное женой не укладывалось в голове, я все еще размышлял о том сладком времени, когда она вернется… Я даже не спросил - насколько? У меня не было слов.

- Уезжаю пока на полгода. Дальше видно будет, как у меня пойдут там дела…

Я молчал, подавленный и уничтоженный, говорила одна Инна. На этот раз она не спросила, как у меня дела, и в отличие от того вечера, когда сообщила мне о стажировке в Москве, даже не обмолвилась о перспективах нашей жизни. Не пыталась объяснить свои планы и вообще никак уже не связывала себя со мной - просто констатировала факт своего дальнейшего отъезда. И позвонила она в общем не даже не для того, чтобы меня известить -ей нужно было срочно прислать в Москву диплом об образовании и еще всякие бумаги, потому что в Америке потребуют подлинники. Я коротко обещал все сделать, и мы попрощались. На разговоры не осталось сил.

Вернувшись в кухню и сев обратно за стол, я чувствовал, будто мне только что отрезали что-то еще. Только не снаружи, а внутри… Мы выпили всю бутылку, я тут же достал следующую. Я сознательно стремился напиться вдрызг, чтоб ничего не чувствовать и ни о чем не думать - но этого почему-то не получалось. Руки и ноги слушались плохо, однако голова оставалась трезвой и пронзительно ясной, и никак не удавалось ее отключить. Поздним вечером, проводив пьяненького дядю Костю, я порылся в столе и нашел, пока помнил, необходимые Инне документы. У меня не возникло мысли их не посылать: моя жена общалась со мной почти официально - и я выполнял ее просьбу, как посторонний для посторонней.

Потом я не удержался, открыл шкаф, стал трогать забытые и оставленные - похоже, навсегда - Иннины вещи. Странное дело, сейчас они уже не пахли моей женой. То ли за четыре месяца выветрились все остатки запаха, то ли я больше ничего не чувствовал и не воспринимал. Я перебрал холодную, уже слегка пыльную, чужую одежду чужой женщины - и закрыл шкаф. Эти предметы умерли для меня, поскольку почти умерла сама память.

*-*

В начале последней недели на работе выдали расчет за декабрь и, как это было всегда, тринадцатую зарплату. Ее получали все, и воспринимали даже не как премию, а как что-то совершенно запланированное и логичное, некий прибавок к зарплате, выдаваемый в конце года.

Я ее не получил. Сначала подумал, что произошла ошибка, перепутали мою фамилию, или сектор, или еще что-то в этом роде. Я попросил у секретарши отдела посмотреть внимательнее. В ведомости на тринадцатую зарплату меня не было. Не успокоившись, я добился, чтобы она позвонила в бухгалтерию и выяснила там. В бухгалтерии подняли данные и в конце концов я узнал, что моя фамилия не значилась в первоначальных списках. Такого не могло быть, потому что в этих списках, подаваемых начальниками секторов и групп, утверждаемых заведующими отделами, всегда фигурировали все сотрудники, и сами они считались пустой формальностью.

Я понял, что начальник меня не подал или просто вычеркнул из общего списка. Ничего спрашивать у него я не стал - вообще пытался хранить вид, что меня это мало волнует - но был уверен стопроцентно. Теперь я знал, что в борьбе против меня начальник не побрезгует никакими методами.

Стоило что-то решать со сменой работы. Но я все еще не мог решиться.

*13*

За три дня до нового года я случайно проходил мимо курилки и вдруг услышал голос, показавшийся знакомым. Я остановился - и почти сразу его узнал. Это был Аркадий, которого я не видел с колхозных времен и забыл о его существовании. Судя по его фразам и репликам невидимых собеседников, он увлеченно рассказывал о своей летней победе над одной из девиц. Я прислушался, помимо воли, и понял. что речь идет конкретно о секретарше Люде. Точнее, о ее прозрачных белых трусах.

Свернув с дороги, я зашел под лестницу. Около заплеванного ведра с водой, куда швыряли окурки, стояли трое: Аркашка и пара малознакомых парней из другого сектора. Он рассказывал, а они завороженно слушали. боясь пропустить слово.

- …Сидела каждый вечер, раздвинув ноги.

- Прямо так и раздвинув?!

- Прямо так. Все видно было. Каждый волосок. А какое хозяйство у нее было - умереть-не встать. Не какая-нибудь спичечная головка - с целый орех! И…

- Так что…- сглотнув слюну, перебил один из слушателей. - Неужели в самом деле все это было видно?

- Конечно. Говорю же тебе - у нее трусы были специальные. Абсолютно прозрачные именно на этом самом месте.

Аркашка сделал паузу, давая посмаковать свои слова. На меня никто не обратил внимания.

- Так… Так это… Можно было целый вечер перед ней сидеть и дрочить?!

- Кто-то, наверное, так и делал. Не сомневаюсь даже, - снисходительно ответил Аркадий. - Но по мне - чем сто раз отдрочить, лучше однажды отсношать.

- И как, отсношал? -жадно спросил второй.

- А то! - ухмыльнулся тот. -Она только с виду ломалась. "Готовить не умею", "ничего не хочу", и так далее…

- Ну и что у нее внутри оказалось? Мышиный глаз или ведро?…

Люда меня абсолютно не волновала. Мне и в колхозе была безразлична эта маленькая и абсолютно безмозглая дура, я забыл ее лицо и сейчас, вероятно, не узнал бы при встрече. Но что-то всколыхнулось против наглого вранья. И мгновенно, как вспышка молнии, пронеслась мысль, что этот негодяй виновен в моей травме: если бы он не удрал и мы работали вчетвером, не было бы необходимости гнать траву через измельчитель, и… Конец еще проносился в голове, а я уже шагнул к Аркадию и ткнул его пальцем в грудь.

- Врешь, скотина. Ничего у тебя с нею не было. И ни с кем не было.

Потому что такому вонючему козлу, как ты, дать может только последняя вокзальная шлюха, раздвигающая ноги за вчерашний бутерброд. Аркашка остолбенел. Он, похоже, и узнал меня не сразу - неужели я настолько изменился за полгода? Он замолк на полуслове, я молча смотрел на него. Один из парней недовольно буркнул, что я помешал дослушать самое интересное место.

Я чувствовал, что внутри все трясется от внезапной ненависти к этому типу - здоровому и не покалеченному, которого не гонят с работы, и, несмотря на всю паскудность, наверняка не бросит жена…

- Сейчас я тебе вмажу, - спокойно сказал я. - Разобью твою бородатую харю, чтоб не трепал своим поганым языком… Я поднял руку - и мгновенно сообразил, что ударить правой не сумею хотя бы из-за того, что нет кулака. Аркашка же успел отпрыгнуть за пределы досягаемости.

- Ты что - сдурел? - закричал он. - Откуда ты взялся?

Мне стало ясно, что лучше ударить его ногой. С размаху в пах - чтобы боль пронзила его снизу вверх, как острие кола. Чтобы он согнулся, схватившись живот. И тогда можно будет двинуть еще раз и сбить его на пол. А потом, уже лежачего, пинать в лицо, топтать обеими ногами, месить в кровь и в тесто - бить до тех пор, пока он шевелится, и плевать, что мне за это будет.

- Врет он вам, - пояснил я парням. - Ничего она ему не давала.

Вот разве что так пару раз…

Я занес ногу для удара - Аркашка проворно отбежал в дальний угол.

- Смотрите на него! - орал он. - Это же форменный псих! Псих!!!

Его в дурдом надо отправить, а он тут расхаживает на свободе!

Перед глазами встал красный туман. Уже ничего не видя, я кинулся за ним

- и не сразу понял, почему не могу его достать. И только спустя секунду осознал, что меня - в самом деле, как сумасшедшего! - держат сзади двое парней, только что слушавших Аркадия. Пелена спала; я словно увидел все со стороны, мне стало пусто и противно. Я дернулся, вырываясь, - кажется. угодил-таки локтем в челюсть одному из защитников. Я плюнул им под ноги и пошел прочь. Проходя мимо Аркашки, я еще мог остановиться и быстро дать ему под дых. Но я не сделал даже движения в его сторону.

Тяжело дыша, как загнанная лошадь, я поднялся на второй этаж, где был наш сектор. Навстречу, весело переговариваясь, шли начальник, Мироненко и Лавров с Рогожниковым: наступило время обеда. Я не мог идти с ними. Слушать их разговоров и вступать в них. Я хотел убить начальника, который лишил меня тринадцатой зарплаты, и спортивного здоровяка Мироненко, и паскудного Аркашку и всякого, кто бы попался на пути… Свернув в боковой коридор, я переждал, пока они пройдут. Потом зашел в комнату и тяжело опустился за свой стол. На душе было непередаваемо гадко: я только что пытался избить человека. Особенно удручало, что я так и не смог этого сделать, не успел даже раз ударить его, и злость так и не нашла разрешения… Я сидел, тупо глядя на свой пыльный кульман и не мог сосредоточиться.

За шкафом раздалось шевеление. Ну конечно, Виолетта была тут, раз комната оказалась незапертой. Я поднялся и прошел туда. Она сидела, как обычно и, подняв голову, смотрела на меня снизу вверх. Я молча опустился на стул.

- Женя, что с тобой? - обеспокоенно спросила она. - На тебе лица нет…

- Вета… Я… - я облизнул пересохшие губы. - Я уже до ручки дошел.

Сейчас только что едва не избил человека…

Она молчала, и я тоже помолчал.

- Я не знаю, что делать… Что со мной происходит, дальше уже некуда.

- Послушай, Женя… - вдруг тихо спросила она. - Когда… Когда ты в последний раз был с женщиной?

- С женщиной?! - изумленно переспросил я; меньше всего я думал сейчас о таких вещах. - Не помню… Кажется, в начале июня… Да, или даже в конце мая…

- Господи, какой ужас… - всплеснула руками Виолетта. - Как ты живешь? Разве можно так жить?

- А что - это так важно?

Я в самом деле давно уже не задумывался об этом.

- Для мужчины в твоем возрасте это не просто важно, а имеет самое главное значение…

- Но… Но жена уехала… И не возвращается. И…

- Вот это уже неважно, - твердо ответила Виолетта. - Точнее, именно поэтому ты должен начать новую жизнь. Изменить своим привычкам. И прежде всего ощутить себя мужчиной. А это можно только с женщиной…

- С женщиной… - растерянно повторил я. - Но… Но у меня практически не осталось женщин, с которыми бы я общался… В последнее время я общаюсь только с тобой…

- Только со мной, - задумчиво проговорила она. - Только… А ты хочешь меня?

- Да, - ответил я, не задумываясь, потому что в общем это было правдой, несмотря на ее возраст и наше давнее знакомство. - Хочу. Тебя.

- Если действительно хочешь -бери…

- Когда и где? - смеясь, спросил я, не придавая разговору значения.

- Здесь. И сейчас.

- Ты… серьезно?… - проговорил я враз севшим голосом.

Вместо ответа Виолетта подошла и, задумчиво улыбаясь, наступила на мой стул, уперлась коленом мне в грудь, точно хотела взобраться куда-то повыше. Продолжая улыбаться, неторопливо отвела свою черную шелковую юбку - так, что медленно обнажилась вся ее нога. Выше, выше, еще выше - пока не показался плотный край той части колготок, которая никогда не открывается на полностью одетой женщине… Вид этой потаенной, не предназначенной чужому взгляду детали ударил меня наотмашь, и я вдруг ощутил запах - когда-то знакомый, но совершенно забытый запах капрона, нагревшегося от живого женского бедра…

- Хочешь меня? - совсем тихо проговорила Виолетта. - Так возьми тогда скорее.

Дрожащими руками я обхватил ее толстую ляжку. Я все еще не воспринимал происходящего всерьез, но прикосновение к женскому телу - само осязание которого я уже практически забыл -пронзило внезапным, ошеломляющим желанием.

- Да…- пробормотал я, не в силах оторваться.

Виолетта шагнула к столу, на ходу вынимая из сумочки платок и стирая помаду с губ. Это простой, однако совершенно понятный по назначению жест заставил поверить в возможность невозможного. Через секунду она уже сидела на моих коленях, разведя ноги и прижавшись ко мне животом. От ощущения теплой и близкой тяжести у меня кружилась голова. Я поцеловал ее сначала несмело, давно разучившись это делать. Она отозвалась жадно, прикусила мне губу - и я вспомнил, как надо целовать женщину, которую хочешь и которой будешь обладать, и закрыв глаза, впился в нее…

Голова кружилась. Я обнимал Виолетту, притискивая к себе. Большой бюст ее, зажатый между нашими телами, мешал контакту; уже веря во все, я осторожно прикоснулся к нему здоровой рукой. Виолетта вздрогнула. Грудь ее оказалась очень мягкой.

- Ой, я чувствую, что ты в самом деле меня хочешь, - тихо засмеялась она, оторвавшись от моих губ. - Я сейчас, сейчас… И ушла куда-то за спину. Я слышал шуршание ткани и боковым зрением видел, как на соседний стул летят скомканные колготки, трусы и еще какое-то женское белье. Плохо соображая, что сейчас произойдет, я все-таки расстегивал брюки…

- Ого! - сказала Виолетта, вернувшись и оценив ситуацию.

Подобрав юбку, она приподнялась надо мной. Вид ее голых ног невыносимо, просто вызывающе контрастировал с затрапезной рабочей обстановкой нашей комнаты -стенами, крашенными в унылый синий цвет, обшарпанными шкафами, штабелем перевязанных бечевками бумаг и желтых от старости трубок ватмана, стоящих в углу возле пыльного, полгода не мытого окна. Это было потрясающе, необъяснимо и совершенно ново. Тем более удивительно, что во внешности Виолетты не нашлось ничего сверхъестественного; ноги ее без колготок оказались не такими упругими, как казались, и вообще вдруг стало очевидным, что она в самом деле гораздо старше меня. Но это не волновало, я хотел сейчас ее - хотел только ее, и желание стало осуществимым. И до удовлетворения можно было дотянуться…

Пока я еще не открыл ничего особо тайного, даже наверняка имевшийся островок волос в низу живота был скрыт юбкой - но мне хватало ее ног, оголенных бесстыдно и как-то жадно. Один их вид вызывал такое возбуждение, что меня уже трясло, словно в лихорадке.

- Дверь… Запереть?… - прошептал я.

- Не надо… - таким же шепотом ответила она. - Кто-нибудь вернется, стучать начнет, хуже будет… А так - мы с тобой тихо, никто и не заметит, если войдет… А мы успеем…

- А ты… Успеешь… соскочить с меня?

- Зачем? - не сразу поняв, перепросила Виолетта, и тихо засмеялась. - А, ты об этом… Не бойся; в моем возрасте уже ничего не опасно. И все, что я от тебя получу, пойдет только на пользу… Она взяла мою плоть, чтобы направить в себя. Первое касание ее твердой, очень горячей руки едва не лишило меня сознания. Я уже забыл, как бывают с женщиной, и внезапно испытанное чувство пробило насквозь, обдав сразу и жаром и холодом. Я плыл в тумане; Виолетта управлялась самостоятельно. Казалось, ей никак не найти нужного положения - но вдруг, совершенно неожиданно, я ощутил себя в ней. Ощущение входа в женщину было таким острым, что у меня опять потемнело в глазах - будто я впервые в жизни был с женщиной и впервые вошел в нее, и мне только предстояло познать ее до конца… То есть нет - с самой первой женщиной мои ощущения были, кажется, не такими сильными. Тогда мною владел скорее запоздалый страх, нежели вожделение. Сейчас я был готов просто умереть от переполнившего избытка чувств.

Плавая в невесомости, я шарил руками по ее телу. Мне хотелось осязать одновременно ее всю - гладкие колени, и ровные бедра, и мягкие ляжки, и придавившие меня ягодицы, которых я не видел, а лишь ощущал на себе тяжесть где-то под смятой юбкой. И грудь - великолепную Виолеттину грудь, что колыхалась перед глазами. Я схватился за нее, пытаясь устранить разделявшую нас одежду…

- Сейчас я тебе помогу…- прошептала Виолетта. - У меня комбидресс, тебе неудобно будет…

Что- то где-то расстегнув, она задрала до подбородка край своей трикотажной кофты, ослепив меня чернотой лифчика над желтоватой полоской голого живота.

- Сейчас, сейчас, - продолжала она, в то время, как я нетерпеливо пытался сорвать последнюю преграду.

Заведя руки за спину, она щелкнула застежкой, и черные чашечки улетели, и сокровища обрушились на меня. При моем мизерном опыте я никогда не видел по-настоящему грудастых женщин, лишь теоретически представляя себе возможные варианты. И одетой Виолетта не производила впечатления. Но сейчас ее мягкое богатство превзошло все мои домыслы: каждая грудь оказалась размером с мою голову и не верилось, что такая огромная масса секунду назад пряталась в бюстгальтере средних размеров. К ней хотелось припасть губами и сосать сладкое молоко - потому что такое роскошное творение природы не могло оказаться пустым…

- Вот это да… - выдавил я, восхищенно взяв ее обеими руками и чувствуя, что имей я положенные десять пальцев, все равно бы не смог охватить целиком теплую, живую мякоть.

- Да, грудь у меня большая, - засмеялась Виолетта. - Но и у тебя размер тоже неслабый…

Голова продолжала кружиться. Это не укладывалось в моей сознание. Виолетта сидела, глубоко насадившись на меня, мы с нею совершали*половой акт*- и при этом спокойно обменивались репликами, будто просто пили кофе. Осознание ситуации возбуждало и будоражило меня не меньше, чем ощущение, властно стискивающее кончик плоти, нашедшей дорогу где-то внутри нее.

Я спрятал лицо в Виолеттиных грудях, и они накрыли меня с головой, как внезапно набежавшая большая волна на море… Я не знал, на чем концентрироваться - отдаться этой содрогающей игре, или переключиться на тот невидимый, влажный и жаркий контакт, что происходил сейчас между нашими потаенным частями. Мы никогда не занимались с Инной сексом на стуле и я не знал, как двигаться в этой позе, чтобы получить удовольствие и в то же время удерживать Виолетту, не дать соскользнуть в решительный момент. Она тихонько постанывала, крепко обхватив мою шею. Трудно было описать ощущения, заполнившие меня. Я умирал от нечеловеческого обладания этой женщиной, мне хотелось осязать и ласкать сразу все ее податливое тело, и вечно испытывать дрожащее удовольствие, родившееся и быстро нарастающее во мне. Но едва я шевельнулся, как ощутил быстро разливающееся онемение и понял, что вот-вот окажусь на вершине, не успев даже слегка насытиться ею. И вдруг тело Виолетты напряглось какими-то внутренними, незнакомыми мне мышцами и я почувствовал, как где-то невероятно глубоко, в жарко пульсирующей глубине, где происходило наше слияние, крепко сжалась несуществующая рука, туго охватив мою плоть и преградив выход рвущемуся напряжению. Ничего подобного я ранее не испытывал и даже не подозревал, что такое возможно. Страсть клокотала и пенилась, стекая вниз и стремясь хлынуть внутрь разделяющего нас пространства. Но Виолетта не ослабляла хватки - и поток бурлил, перегороженный плотиной, грозясь ударить уже вверх, а не вниз. Я испытывал непередаваемую гамму чувств: ошеломительное наслаждение от внезапной остановки перед концом, и медленно нарастающую боль там, где Виолетта меня держала, желание скорее прорваться наружу и одновременно продлить эти чудовищные по ощущениями секунды.

Наконец я понял, что стеснение достигает высшего предела, и через секунду напряжение спадет, оставив меня на берегу и без чувств.

- Отпус…ти… меня…- хрипло пробормотал я.

Мгновенно поняв, Виолетта расслабилась.

В тот же миг я ощутил толчки и понял, что уже пришли неподвластные конвульсии. Тыкаясь губами в поисках убежавших сосков, я лихорадочно схватил ее голые ягодицы, стараясь еще крепче и еще глубже ее насадить, не дать пропасть даже тысячной доле. Я притискивал ее к себе, и волна хлынула внутрь, и я понял, что отдаю ей все, что давно уже никому не давал. Мучительно изливал ей себя и одновременно с судорожной, яростной страстью терзал ее соски, словно хотел выжать что-то взамен. Не помню, чтобы когда-нибудь в жизни мое тело так долго содрогалось в последней и сладкой муке. Мне казалось, я изверг из себя все, что было можно, заполнил ее до предела - но вершине не было конца…

Извергнув из себя все, я испытал странное, тоже незнакомое до сих пор чувство. Во время занятия сексом с Инной я всегда испытывал резкий уход желаний после пика. Получив каждый свое, мы поспешно разъединялись и молча, точно и не находились только что в объятиях, по очереди шли в душ.

Сейчас же, испытав все возможное, я не торопился покидать Виолетту. Мне не хотелось выходить из нее, отпускать со своих колен ее тяжелое, живое и невероятно желанное тело. Опустив глаза, я опять увидел ее белые бедра, стиснувшие меня плотным кольцом. Этого оказалось недостаточно; я должен был видеть еще, еще и еще, разглядеть ее всю. Не в силах удержаться, я приподнял край юбки и наконец открыл ее пушистое лоно. Не слишком, прочем, пушистое: между ног Виолетты темнел прозрачный треугольник редких волос, сквозь который просвечивали ее толстые складки, крепко охватившие мою усталую, но еще глубоко сидящую внутри нее плоть…

- Ну, Женя, ты даешь…- жарко дышала Виолетта. - Годовую порцию мне выдал, не иначе… Наверное, у меня сейчас из ушей польется… Как я встану теперь с тебя…

- А ты не вставай… не вставай… - так же шептал я, лаская ее огромные груди, чувствуя озноб от прикосновения к ее мягким пупырчатым соскам. - Оставайся на мне… Мне так хорошо с тобой…

- Мне тоже…

- А ты… Здорово меня сжала… Я и не знал, что так можно…

- Да, умела когда-то - тихо засмеялась она. - И, как ни странно, до сих пор не разучилась… А тебе понравилось?

- Дааа…

В ответ Виолетта опять быстро сдавила меня внутри. И я почувствовал, как вроде бы до дна исчерпавшее желание вновь твердеет во мне.

- Ой… Не буду больше, - прошептала Виолетта. - А то ты сейчас снова меня захочешь. А у нас времени нет…

- Ладно, давай просто так посидим…- пробормотал я, чувствуя головокружение. - Не могу… не хочу… Хочу побыть в тебе еще… Не помню, сколько мы сидели так, витая в полубредовом тумане. Я осторожно целовал ее податливые губы; время остановилось…

- Женя, давай вставать, - сказала пришедшая в себя Виолетта. - А то в самом деле кто-нибудь нас застукает…

Она ловко соскользнула, тут же плотно сдвинула ноги. Взяла откуда-то салфетку, тщательно и нежно обтерла меня, все еще не вышедшего из прострации. Потом принялась быстро одеваться.

- Ой… - она засмеялась. - Ты знаешь, из меня все льется…

- А ты что - думала, будет сыпаться? - засмеялся я в ответ.

Не выдержав, я вскочил со стула и принялся жадно трогать мелькающие среди одежды кусочки ее тела. Виолетта хихикала, как девчонка, не отвергая мои ласки. Наконец, полностью одетая, выпрямилась во весь рост. И я в последний раз погладил уже спрятанные, поразившие меня мягкие округлости…

- Ты знаешь, - сказал я. - Я ведь никогда в жизни не занимался сексом на работе.

- Представь себе, я тоже. - усмехнулась она и, взяв банку, пошла за водой для кофе.

Я сидел за шкафом, ожидая ее и глядя на стул, где несколько минут назад мы были едины во внезапном слиянии и мне уже не верилось в это. И в то же время я чувствовал, что происшедшее освободило и сдвинуло нечто внутри меня, и я готов к решительным действиям.

- Спасибо тебе, Вета, - сказал я после кофе. - А теперь хочу попросить тебя об одном одолжении.

- Для тебя - что угодно, - улыбнулась Виолетта.

- Возьми, пожалуйста, бумагу и напиши заявление об уходе от моего имени. Я тебе продиктую…

*-*

Начальник, не скрывая облегчения сразу поставил визу на моем заявлении.

Обычно уходившие делали отвальную - покупали торт или даже выпивку, устраивали чаепитие…

Мне не хотелось никого видеть, тем более проводить лишнюю минуту в этом, внезапно опостылевшем секторе. Я бросил все, не заглядывая даже в рабочий стол, где, кажется, лежали какие-то мои книги. Я в тот же день побывал у заведующего отделом, получил обходной лист и сдал пропуск.

Уходя вечером из НИИ, я знал, что никогда больше сюда не вернусь.

*-*

Новый год я встречал у родителей.

Впервые за несколько последних лет мама позвонила накануне и как-то необычно, без привычного напора позвала к себе - и неожиданно для себя я согласился. Сам не знаю, почему. Наверное, просто привык к новому году как семейному празднику, а в своем доме семьи у меня больше не было.

Это получился грустный и тягостный вечер. Я давно не видел родителей и был просто убит происшедшей в них переменой. Отец совершенно сдал. В течении вечера он непрерывно считал пульс и мерил давление, несколько раз ложился передохнуть. Черные мешки у него под глазами говорили, что сердце его на пределе. И мама изменилась; это была уже не прежняя моя, жесткая и непреклонная мама - а обычная старушка. Она как-то похудела и пожелтела, и стала совершенно неузнаваемой. Мягкой и суетливой, даже доброй. Если бы она была такой всегда - возможно, вся жизнь моя сложилась бы по-другому… Я смотрел и понимал, что осколок, задевший меня, кажется, отлетел в родителей. Я ничего не рассказывал им о своей жизни, тем более скрыл, что сейчас без работы. Но мама чувствовала мою потерянность и старалась мне во всем угодить - и это было так ужасно, что хотелось кричать. Хотелось вернуться назад; пусть бы она ругалась и воспитывала меня, как делала всю жизнь - но лишь бы все стало прежним, лишь бы не видеть их внезапно постаревшими и сдавшими на десятилетия вперед…

Чтоб меня побаловать, мама даже раздобыла шампанское - кажется, кто-то принес им в школу. Я пил его без удовольствия, ел тщательно приготовленные мамой салаты, но на душе было так горько, что я не чувствовал вкуса. Мне хотелось водки - как осенью на Катином дне рождения. Хотелось, как сделалось в последнее время привычкой, напиться до отключения реальности. Чтобы не видеть ничего и не ощущать себя…

Мы натужно посидели перед телевизором до полуночи и сразу после нового года пошли спать.

Мама постелила мне в моей прежней комнате, где все вещи остались на тех же местах, какими я оставил их, уехав из этой квартиры и начав жизнь с Инной.

Я долго не мог уснуть: мешали доносящиеся со всех сторон невнятный бубнеж телевизоров, застольные возгласы и песни из соседних квартир. И собственные мысли.

Я лежал и думал, как неустойчива жизнь, какой бы надежной она ни казалось.

Еще недавно мое существование казалось наполненным смыслом. Но не прошло и полугода, как все ушло. Я потерял пальцы на руке, тут же пропали ощущение молодости и радость жизни. Потерял жену. Теперь остался без работы. И уж точно без надежд на будущее.

*13*

После нового года я несколько дней пил без остановок. Начинал, вставая с постели, продолжал малыми дозами с большими перерывами, весь день поддерживая концентрацию алкоголя в своей крови. И ночью тоже иногда просыпался - и принимая очередную таблетку снотворного, запивал водкой. Запойным алкоголиком, несмотря на чрезмерное употребление продукта, я не стал. Хотя пропивал практически все деньги, оставляя минимум на примитивную еду типа вареных яиц с майонезом, квартплату и снотворное. Как бы я ни напивался с вечера, утром всегда чувствовал себя хорошо. А когда пил равномерно в течении нескольких дней, то в более глубокий запой не уходил, просто в какой-то момент чувствовал, что пить надоело, как и все остальное, и начинал трезветь.

Это казалось даже немного досадным: будь я запойным алкоголиком, имелась бы возможность уйти в настоящий запой и не вернуться обратно. Тихо умереть в своей постели или около стола. И больше не мучиться: жизнь не прельщала меня, я не ждал от нее радостей или сбывшихся ожиданий - ничего хорошего не ожидал. И думаю, что был прав. Несмотря на двадцать пять лет, мне казалось, что жизнь предстоит доживать. И в общем был бы рад, если бы назначенный судьбой срок сократился…

*-*

Хуже было, что после занятия сексом с Виолеттой в моем организме произошли какие-то изменения, идущие явно не на пользу. Словно включилось нечто, уже давно выключенное, и я вспомнил прежние времена и понял, что*хочу женщину*. Несмотря на свою абсолютную неустроенность и крушение всех планов, несмотря на пьянство и разочарование в собственной жизни, я хотел женщину. Хотел с такой силой, что казалось: найди я ее, и сразу все проблемы отодвинутся на второй план…

Я вспоминал наш ураганный половой акт. И думал - а почему бы…Почему не повторить это вновь. Еще раз, и совсем не обязательно на работе. Я мог позвать Виолетту к себе домой. И мог быть счастлив с нею и забыть обо всем…

*-*

**Я мог, конечно, позвонить в свой бывший сектор: там имелся городской телефон. И позвать Виолетту, и договориться о встрече. Но я знал, что она не снимет трубку первой, и мне придется говорить с начальником, Мироненкой или кем-то из парней. Мне не хотелось слышать никого их них; для меня они уже перестали существовать; всякое напоминание о них возвращало в прежнюю несчастливую жизнь. И звонить я не стал.

Просто подошел вечером к НИИ и стал ждать Виолетту. Как школьник девочку на точке возле школы, не смея позвонить домой или найти каким-то иным способом…

Виолетта показалась минут за двадцать до конца рабочего дня. Я шагнул ей навстречу из теплой январской метели - и она, кажется, даже не удивилась.

Я схватил ее за руку, и некоторое время мы шли молча. Виолетта ни о чем не спрашивала, и я не сразу решился заговорить.

- Вета…- наконец начал я, вспомнив, что через квартал будет улица, где она сворачивала на трамвай. - Вета, знаешь что…

- Что?…- тихо повторила она, словно предчувствуя все, что я собирался сказать.

- Вета… Я тоскую по тебе… И я… Я тебя хочу.

Последнее слово далось мне с большим трудом; кажется ни разу в жизни я еще не говорил его никому.

Виолетта молчала.

- Вета… Пойдем ко мне… Я…

- Женя, - мягко сказала она, останавливаясь и глядя на меня. - Женя, я тебя понимаю, но…

- Но дома муж, - продолжил я, чувствуя обрушившееся отчаяние; но с чего, собственно говоря, я думал что после одного раза на работе она согласится и дальше встречаться со мной…

- Женя, муж ни при чем, даже если бы он был…

Я молчал. Дальше было примерно ясно.

- Женя, я не могу с тобой быть, пойми…

- Но… Но тогда…

- Тогда… Тогда я ощутила необходимость вывести тебя из оцепенения, встряхнуть и заставить вспомнить, что ты мужчина… И это удалось, Но дальше…

- А почему нельзя дальше?

- Женя, ты знаешь сколько мне лет?

- Тебе… Ну…- я мгновенно решил сбавить год по сравнению с тем, что представлял. - Ну, тридцать девять, а что?

- Женя, Женя…- она горько усмехнулась, глядя на меня. - Ты мне льстишь, хоть и не умеешь этого делать. Я старше тебя на двадцать три года.

- Двадцать… три…- сраженный пробормотал я.

- На двадцать три. У меня сын старше, чем ты…

- Ну и что, - попытался возражать я. - Но ведь нам было хорошо вместе…

- Пойми, Женя…- не слушая, продолжала Виолетта. - Тебе сейчас двадцать пять, мне - сорок восемь. Через десять лет ты будешь в самом расцвете сил, а я…

- Но… Но я же не собираюсь на тебе жениться, - сгоряча сказал я и тут же поправился. - Хотя и это возможно… Я хочу просто встречаться с тобой. И… и хотел бы, чтоб ты жила со мной. Потому что мне с тобой хорошо, а я не могу один…

- Женя…- грустно сказала она. - Не хотела тебе говорить, но придется…

До нашего с тобой случая я уже лет пять не занималась сексом… И лет семь или восемь при этом ничего не чувствовала…

- Но… Но разве тебе не было хорошо со мной…- я уцепился за последнюю соломинку. - Ты же… ты же сама говорила, что тебе со мной хорошо…

- Говорила… Потому что хотела оживить тебя. Хотела, чтобы ты распрямился и принял решение…

- Значит…- все падало куда-то в головокружительную бездну.

Бюст Виолетты - две роскошные, хоть давно не действующие молочные железы с восхитительными сосками - был передо мной. Он как ни в чем ни бывало выпирал из-под пушистой шубы, и я мог его коснуться, но теперь стало ясно, что это не нужно, никому не нужно…

- Значит, все было… напрасно…И тебе было все равно…

- Значит…- кивнула она.

Я отвернулся и зашагал прочь.

- Женя! Постой Погоди!

Я обернулся. Виолетта держала меня за рукав; в глазах ее что-то блестело.

- Женя, пойми… Я не так выразилась… Прости меня, если можешь… Я имела в виду… - она отчаянно держалась за меня. - Что я боюсь. Боюсь привязаться к тебе, а потом оказаться не нужной, когда состарюсь, а ты будешь полон сил.

- Я никогда уже не буду полон сил, - тихо ответил я. - Я уже сейчас старше тебя…

- И еще, Женя! - Виолетта схватила меня за обе руки и встряхнула, пытаясь заглянуть мне в глаза. - Это неверный путь. С тобой случилось несчастье, твоя жизнь рухнула. Я попыталась дать тебе толчок. Теперь ты должен все строить сам. Сам по-новому делать себя. Я тупо молчал, думая лишь о том, что*никогда* больше не буду больше играть ее тяжелыми грудями,*никогда*не испытаю ощущения себя в ней…

- Если мужчина на переломном этапе связывает жизнь с женщиной, которая годится ему в матери…Да-да, в матери, - повторила Виолетта, хотя я не возражал. - То ничего хорошего у него в жизни уже не будет. Потому что он должен быть сам глава и лидер, и только тогда он сможет…

Виолетта говорила что-то еще -правильные, рассудительные и абсолютно верные для постороннего человека слова. Не дослушав, я высвободил руки и пошел прочь Не оглядываясь и не ощущая снега, что сыпал прямо в лицо.

Вернувшись домой, открыл свежую бутылку водки и выпил в один прием, двумя стаканами подряд. Напился молниеносно тяжело. Потом меня выворачивало наизнанку в туалете. Обнимая унитаз, ударяясь подбородком о его холодный край, я от всей души мечтал умереть. Потому что жить дальше было уже вовсе незачем.

*-*

Я никогда не думал, что разумный мужчина может так сходить с ума от желания быть с женщиной.

Уйдя от Виолетты, я не пытался искать с нею встреч, потому что понял бесполезность. В самом деле она, сумела совершить однократный толчок и вывела меня на орбиту. И сгорела сама, оставив меня в полном мучительном одиночестве.

Я сидел дома или ходил по улицам; заглядывал исподтишка в лица встречным женщинам - а внутри меня даже не грызло; меня жгло разрушительное желание. Я хотел женщину, мне требовалось снова войти во влажную женскую плоть. Причем не поспешно и не за шкафом, а в нормальной обстановке много раз подряд, чтоб удовлетворить то не нашедшее выхода желание, что аккумулировалось в прошлой весны. Которого я сам не осознавал, пока Виолетта не сдвинула что-то и не обрушила лавину, накрывшую меня с головой. Я больше не мог думать вообще ни о чем. Кроме как о женщине. О женском теле, услужливом в удовлетворении моих желаний. Ночью я просыпался и шарил рукой около себя. Я пытался снова ласкать себя Инниными вещами - но увы, они полностью потеряли свой запах и стали для меня непритягательными, как простые тряпки. Наверное, лучше всего было взять проститутку. Насытиться ею - может быть, хватило бы одной - до потери сознания и успокоиться, и начать думать о своем будущем. Но я не сделал этого. Причем по самой прозаической причине. Я не боялся заразиться венерическими болезнями: с одной стороны, я мало что о них знал, с другой -жизнь как-то незаметно утратила самоценность. И я даже не брезговал ими. И, разумеется, меньше всего меня волновали вопросы морали. Просто я знал, что на проститутку - хорошую профессионалку, а не на дешевую уличную шлюху, один вид которой вызывает рвотный рефлекс - у меня не хватит денег. Я представлял себе, что настоящие продажные женщины дежурят в холлах гостиниц, постояльцами которых являлись в нашем городе рыночные грузины, и мог предполагать расценки. А я меня было крайне мало денег. Да что там говорить - у меня их почти не было. Я почти ничего не ел, потому что все отнимала водка. Единственное средство спасения.

Заняться сексом, конечно, можно было не с одной лишь на свете Виолеттой и вовсе не обязательно с проституткой. Это я тоже прекрасно понимал. Теоретически знал, что в мире женщин больше, чем мужчин. И найти себе кого-то для интимных встреч в принципе не должно было составлять проблем. Но вся беда заключалась в том, что у меня практически не имелось пригодных к этому делу знакомых. В последние годы круг общения составляли только семейные пары, общие для нас с Инной. Прежние, институтские подружки - из коих некоторые, возможно, и не отказались бы нырнуть ко мне в постель - давно растерялись; к тому же наверняка большинство из них вышли замуж. Новых я не завел, а в последние полгода вообще от всех отстал. Я вспоминал колхоз - какими манящими и доступными бывали окружавшие меня девушки… Я кусал себе локти, за свою глупость, меня съедала горечь неиспользованных возможностей. Особенно часто вспоминал я Ольгу, ее прохладное тело, и татуированную грудь. Потом пришло на ум, что он, кажется, собиралась позвонить после возвращения из колхоза и, конечно, не собралась: мне вообще никто не звонил, кроме мамы да Инны с поручениями. Впрочем, тут я был не прав: возможно, она и звонила, пока я лежал в больнице… Где, кстати, у мня имелись все шансы вплоть до продолжения - но я сам, своей глупой рукой, порвал бумажку с адресом медсестры Зои. Конечно, я мог элементарно заглянуть к ней на работу - надеясь, что за минувшее время ее желание быть со мной не угасло - но я не сумел пересилить страх вновь войти в то здание, даже просто приблизиться к нему…

Подумав об Ольге, я решил, что, возможно, ее еще можно отыскать… Мысли эти не звучали здраво; Ольга казалась одной из самых непостоянных женщин, которых я когда-либо встречал на своем пути. Однако в данной ситуации она, возможно, была единственной, кто мог бы помочь. Я не ждал привязанности и каких-то внутренних, подсознательных отношений. Мне требовалось сиюминутное тело, мгновенное настроение, при котором женщина молча раздвинет ноги, не заботясь о таинствах вечной души. Казалось, что Ольга подходила. Но я не знал, как ее искать.

Я пытался вспомнить хоть что-то об Ольге, слышанное в колхозе или от Лаврова, могущее помочь выйти на ее след. И понял, что не располагаю абсолютно никакими сведениями: даже конкретным местом ее работы. Пришлось прибегать к крайней мере: позвонить Славке, с которым в последние месяцы практически не общались. Он не знал даже того, что я уволился с работы. Как быстро сделалась несуществующей наша прежняя дружба, когда мы дня не могли прожить без того, чтоб один не забежал к другому в сектор… Обо мне он слушал довольно равнодушно, а потом вдруг - чего до сих пор еще не бывало! - начала взахлеб рассказывать о Кате. Как она сейчас живет, как ей трудно, потому что муж придурок и козел и так далее. Я перебил его; мне была абсолютно неинтересна Катя - чужая беременная женщина, из-за которой я, кстати, покалечил свою руку и сломал себе жизнь. И еще именно она служила укором моего последнего идеалистического всплеска прежде, чем травма заставила повзрослеть. А Славка, похоже, был настолько увлечен, что мог говорить сейчас только о ней.

Странно, но я даже не вспомнил по-настоящему предложение Кати "мне помочь", сделанное ночью после неприятного дня рождения. Возможно, я все еще хотел ее, но подсознательно не верил в истинность ее слов. А может быть, меня сдерживал отсвет именно того идеализма, который окрашивал все мое отношение к ней… Оборвав разговор о Кате, я прямо попросил его найти Ольгу, чтобы она мне позвонила - или взять у нее телефон и сказать, что я позвоню сам.

- А зачем тебе? - искренне удивился Славка. - Эта прошмандовка на кой пес тебе сдалась?

- Она говорила летом, у какой-то родственник в нефтяном институте работает, - мгновенно соврал я, пропустив мимо ушей данную Ольге аттестацию. - Может, на работу поможет мне устроиться.

- А ты что - хочешь уже в ВУЗ уйти? - начал было он.

Я оборвал разговор, не желая развивать тему, и настоятельно повторил свою просьбу. Хотя был заранее уверен, что Славка - уже не мой прежний друг, которого я слепо видел в этом человеке год назад, и вряд ли сильно потрудится ради меня. И что, скорее всего, придется просто ловить Ольгу у проходных разных корпусов института - наудачу. Как я уже встречал Виолетту…

*-*

Однако я ошибся. Славка все-таки остался неплохим парнем - просто изменилось мое отношение к нему. Он позвонил на следующий вечер. Но новости были неутешительными. По крайней мере, для меня. Славка разыскал сектор, где прежде работала Ольга, и узнал, что после инцидента с колхозными прогулами она в самом деле ушла из института. Точнее, не возвращалась туда вовсе, уволившись молниеносно и исчезнув в неизвестном направлении.

- Слушай…- я был с поражен и смят. - Но хоть фамилия у нее какая?

Я готов был искать ее сам любыми способами.

- Ты знаешь, - растерянно ответил он. - Я вообще-то это попытался выяснить. Но… Ее фамилии никто в секторе не знает…

- То есть как?

- Да так. Знали, конечно, девичью, когда она на работу пришла. А замуж вышла втихую, отправилась в отпуск и вернулась с кольцом, никого на свадьбу не приглашала и вообще никого не посвящала в свою семейную жизнь. Никто даже не знал, кто ее муж… Зато я знал, - остро подумал я.

- А зарплату получала переводом на сберкнижку, так что даже в ведомостях ее никто не видел, - продолжал Славка. - Полная тайна. Прямо-таки Мата Хари районного масштаба… Просить Славку сходить прямо в отдел кадров или в бухгалтерию я не стал: этой была уже процедура, уровня войсковой операции, к тому же такой информации в нашем достаточно строгом режимном НИИ ему могли и не дать.

- А девичью фамилию ты ее не спросил?

Это оставалось уже последней надеждой.

- Спросил…- вздохнул он. - Она была Смирновой.

Да уж, - думал я, искренне поблагодарив Славку и повесив трубку. - С такой фамилией в нашем миллионном городе хрен кого разыщешь… Как всегда в неприятных для меня ситуациях - а в последнее время они все стали исключительно неприятными - я прошел на кухню и выпил водки. Потом некоторое время стоял у окна, тупо размышляя: почему так несправедливо, почему жизнь обрубает мне все боковые ходы…

*-*

У меня, конечно, оставался один вариант. Самый простой и наверняка успешный.

Вытащить из стола старые записные книжки - я не выкидывал их никогда, допуская возможность, что когда-нибудь старый адрес или телефон давно покинувшего мою жизнь человека может понадобиться. И методично обзвонить всех имеющихся там девиц. Всех до одной, начиная со школьных времен.

Женских фамилий было в этих книжках больше, чем достаточно. И имелась вероятность, что хотя бы одна окажется незанятой. И согласится встретиться со мной и снять трусы без далеко идущих планов. Однако я не стал пытаться претворить идею в жизнь. Во-первых, она требовала неимоверного объема разговоров по телефону - бесед и рассказов о себе. А я не хотел общения, поскольку ни на один даже самый безобидный вопрос не был в состоянии ответить так, чтобы не ранить душу.

Я нуждался не в общении, а в женщине, которая подставила бы себя без лишних слов, а потом отряхнулась и ушла до следующего раза, не отягощая меня вопросами. И я сомневался в том, что сумею найти подобную среди старых подруг. С которыми и в прежние годы никогда не занимался сексом, а лишь вел умные разговоры да пел под гитару… И, кроме того…

Признаться честно, я был не уверен в своих силах. Я где-то когда-то читал, что если быку-производителю отпилить рога - только рога, не трогая ничего больше! - то он утрачивает способность к своей основной деятельности. Без всяких внутренних причин, лишь от ощущения собственного психологического дискомфорта, рожденного осознанием неполноценности.

А я казался себе именно неполноценным, причем с чисто мужской точки зрения. Лишившийся работы, не имеющий ни денег, ни положения, ни малейших перспектив на улучшение. И к тому же я помнил, с какой брезгливостью смотрела на мою руку Инна. Само лицо жены как-то стерлось из памяти - но косой взгляд, брошенный на меня остался. Равно как и нежелание заниматься со мной сексом, неспособность возбудиться в ответ на мои ласки - эти вспоминания засели очень крепко, и я боялся, что с любой из найденных женщин получится именно так же.

Некоторое время я жил, как в тумане. Пил водку и снотворное, утром слонялся в сумеречном состоянии, томимый желанием и жаждой и неспособностью найти удовлетворение, потом снова пил снотворное и водку, и падал спать уже днем. К вечеру просыпался, некоторое время бодрствовал, а с наступлением ночи опять глушил себя прежними дозами. И так продолжалось изо дня в день.

Потом однажды, витая в хмельном полусне, я вдруг совершенно трезво подумал, что скоро кончатся все деньги, полученные при увольнении из НИИ. И я просто умру с голода. То есть пора-таки выходить из этого состояния и определяться с работой. Сейчас я уже жалел о содеянном - сокрушался, что смаху ушел из НИИ. И понимал, что виною - то есть толчком к этому но безрассудному шагу - послужила женщина… Да, именно женщина в самом женском смысле. Пока мы общались с Виолеттой как приятели за кофе, все шло нормально и оставалось в прежнем состоянии. Но наш рискованный сексуальный контакт смел остатки разума - и подвиг меня на действия. В общем глупые и ни к чему хорошему не приведшие. Сам этот случайный - и, вероятно, не нужный акт, мелькнув искрой удовольствия, вверг меня в еще большее отчаяние.

Я перестал думать о женщинах; все это уже казалось несбыточным. И стал размышлять насчет работы.

Вспомнилось предложение Соколова устроить меня на вычислительный центр. Сейчас, в совершенно оторванном от жизни состоянии, эта возможность казалась нереальной. Я был не способен вообще ни на что, тем более на обучение новой специальности.

Но потом я вспомнил дяди Костиного внука, которому помогал с информатикой. Понял, что я еще могу в чем-то разобраться. И, кстати, сам предмет был связан с вычислительными машинами. Два дня я не пил, приводя в порядок свою опухшую рожу. Потом искал по карманам Соколовский телефон - к счастью, у меня с детства имелась привычка не выбрасывать бумажек до тех пор, пока точно не удостоверюсь в их ненужности.

Телефон я нашел, Соколову позвонил. Как ни странно, он сразу вспомнил наш разговор - впрочем, прошло не больше трех недель; просто за это время я в корне перевернул свою жизнь. Он обещал переговорить со своим другом и сообщить мне результат в ближайшее время. Если бы это сорвалось, мне бы остался единственный выход. Слоняться по городу, разглядывая доски объявлений на разных предприятиях. Соколов перезвонил на следующий вечер и назначил встречу.

*14*

В вычислительном центре все отличалось от того, что я оставил в своем НИИ. Это было трудно объяснить, но с порога создавалось впечатление чего-то современного и неимоверно просторного. После душных, перегороженных кульманами клетушек института огромный машинный зал, круглые сутки залитый люминесцентным светом, казался просто дворцом.

Впрочем, сравнивал я лишь в первые минуты. Дальше думал о том, что и как буду в этом дворце делать. Как ни странно, о моих умениях при приеме на работу не спросили. Начальник ВЦ - приятель Соколова - принял меня достаточно любезно и удивился, что на низшую должность пришел человек с высшим образованием. Однако посмотрев на мою руку, он, кажется кое-что понял. Меня оформили, выдали белый халат, представили начальнику смены, и этим закончилось Начальник смены, мужчина лет тридцати с чем-то, бегло спросил, знаком ли я с электронно-вычислительными машинами; я столь же бегло рассказал, чему учился еще студентом. Удовлетворившись этим, он довольно равнодушно сказал:

- Ну что ж, учись дальше!

И этим было выражено все.

*-*

Учиться я начал сразу. Ходил по пятам за опытными операторами и старшим инженером, следил и запоминал. Неторопливо читал толстые инструкции по устройству и эксплуатации ЭВМ. Поскольку машина марки ЕС, изготовленная с одной из стран социалистического содружества, пришла из-за рубежа, то книги были переводными. Перевод во многих местах оказывался неточным - это понимал даже я, еще ничего не знающий о технике. На я вникал с интересом, пытаясь исправлять ошибки и запоминать их. Обычному человеку это могло показаться ненормальным. Но мне, проведшему несколько месяцев в фактическом безделье и уже махнувшему на себя как на специалиста, инструкции казались интереснее любого детектива.

Благодаря неимоверным усилиям я достаточно быстро научился производить операторские действия: закладывать перфокарты в устройство ввода, ставить нужные магнитные диски с подпрограммами, менять пленку на НМЛ - накопителях на магнитной ленте - и нажимать нужные кнопки, перебегая от пульта к пульту. Даже рука особ не досаждала - вероятно, потому, что я сразу учился делать левой. И вообще я быстро понял, что работа оператора ЭВМ относится к разряду "не бей лежачего". ВЦ еще не начал работать на полную мощность, вторая машина ЕС-1045 ожидалась лишь осенью, да и первая работала не с полной загрузкой. Штат же был полностью укомплектован. Во всяком случае, работой себя никто не утруждал. Народу вокруг меня собралось много - причем не в разбитом на маленькие комнатушки, сотообразном пространстве НИИ, а постоянно на виду, на большом пространстве вычислительного центра. В основном мои новые сослуживцы были девицами. Причем в основной массе несколько моложе меня. Имелись, конечно, и старшие - но работали программистами. То есть находились на более высокой ступени в здешней табели о рангах.

Здесь, как и в НИИ, постоянно пили чай; причем чаепитие было поставлено на серьезную основу: машина работала круглосуточно, поэтому имелось специально оборудованное помещение вроде кухни, совмещенной со столовой, где операторы могли не только попить, но и перекусить своими припасами.

Смена, куда меня определили, в оказалась чисто женской. Никогда, пожалуй, не ощущал я вокруг себя такого обилия хорошеньких - и неимоверно соблазнительных в*одинаковых* белых халатах, которые приравнивали одежду к обнаженности - женщин. Никогда так не слепило такое количество ног и бюстов. Молодые девицы учились на вечернем или воспитывали недавно родившихся детей, найдя не очень обременительную работу. В их возрасте действительно важнейшей представлялась возможность повыгоднее обнажить ноги да посильнее выпятить грудь - если было что выпячивать. Причем делалось это совершенно рефлекторно, даже при отсутствии достаточного количества мужчин, ради которых стоило стараться.

Мое появление вызвало в коллективе волнение. В середине первого же дня я уловил, что в воздухе сильнее запахло духами. И голые колени сверкали, как сферические зеркала. А когда по устоявшейся - как мне объяснили - привычке меня позвали днем пить чай вместе со всеми, я чувствовал себя под перекрестным огнем горящих взглядов, которые готовы были прожечь во мне дырку от любопытства. Я ничего не сказал о причине своей травмы - и, вероятно, каждая сама домысливала себе историю. Как меня ни расспрашивали - и намекам, и прямо, сквозь маскирующий смех, выкрикнутыми вопросами - но во время первого чаепития я не раскрыл им своей жизни. Сколь ни пытали меня, никто так и не поняли, женат я или нет - то есть стоит ли строить на меня планы.

Вспоминая недавние страдания, я удивлялся себе: из одиночества пустой квартиры я нырнул прямо в благоуханный женский рай, в котором наверняка едва ли не каждая вторая согласилась бы на интимную связь. Ведь даже я знал, что в полностью женском обществе затуманивается рассудок и любой появившийся мужчина всегда рассматривается как объект немедленного - пусть даже поочередного - сексуального домогательства. Но я не сделал ни единого шага в данном важнейшем направлении. Может быть, окружавшие лица показались мне сразу чересчур глупыми, а достойной не нашлось - я со временем заметил странную закономерность, что массовое скопление женщин резко оглупляет каждую отдельно взятую из них. А, возможно, я опасался, стать объектом притязаний на женитьбу, а этого мне сейчас не было надо. Поскольку я сам еще не осознал себя в новом качестве. И я ни с кем не общался ближе необходимого минимума, на вопросы отвечал дружелюбно, но кратко. И от меня, с разочарованием, постепенно отстали. Вероятно, приклеили ярлык угрюмого и неадекватного болвана. Но меня это не волновало. Временами мне все-таки приходило в голову, что сейчас я все-таки могу найти женщину - или даже нескольких, - для более-менее регулярных занятий сексом. Дела приятного само по себе, и могущего укрепить мое расшатанное нервное состояние, вернуть душевное здоровье и даже радость существования. Повернуть меня от тьмы к свету. Но…

Но сейчас, оказавшись среди новых женщин, я не мог отделаться от подсознательного чувства, что они воспринимают меня не как мужчину. А прежде всего как калеку, и главным видят не мою привлекательность - если таковая была - а физическое убожество, за которое меня можно пожалеть. Вероятно, я был не прав; мое увечье в абсолютном измерении было ничтожным с тем, что случалось с другими людьми, особенно побывавшими на войне. Возможно, тайна моего ранения даже приподнимала меня в глазах сослуживиц, окутывая мою прозаическую фигуру какой-то туманной тайной. столь необходимой для любой женской души… И потеря трех пальцев, конечно, не должна была полностью деформировать мое мировосприятие. Но когда эти три пальца относились к*правой* руке, их отсутствие ощущалось непрерывно в любое время суток, не занятое сном.

Я казался себе полным, почти конченым калекой. И поэтому подсознательно был направлен на женщин, знавших меня*до*того, как я пришел в нынешнее состояние. Способных абстрагироваться и воспринимать меня как полноценного человека. Если рассуждать объективно, то стоило выразиться иначе: дающих мне возможность видеть свое нормальное отражение в них. Но я не задумывался над таким тонкостями; просто знал, что мне хорошо было бы с Виолеттой или Ольгой… а с теми, кто сейчас окружил меня, я боялся какого-то внутреннего провала со своей стороны.

И еще останавливал факт их неимоверной молодости. Именно молодости; я так и думал о них, хотя они были в общем моего возраста. Просто сам себе я казался старше своих лет. И готов воспринимать как свою ровесницу скорее Виолетту, чем какую-нибудь не в меру раскрашенную одногодку.

Нашлась правда, в моей смене одна женщина, которая нравилась настолько серьезно, что я без колебаний привел бы ее в свою постель. Старше остальных, старше меня самого, она, скорее всего, приближалась к сорокалетнему рубежу. И чем-то напоминала Виолетту. Хотя, если разобраться, ничего похожего их не объединяло ни внешне, ни внутренне. Напоминала она ее мне лишь моим собственным взглядом. И, возможно, одной деталью: обладая не худощавым сложением, эта женщина носила под рабочим халатом чрезвычайно короткие юбки. Увидев впервые, я даже решил, что под спецодеждой у нее нет ничего, кроме трусов. Нижние пуговицы халата постоянно расстегивались, полы расходились - особенно когда она сидела - выставляя на обозрение ее ноги. Довольно ровные, всегда обтянутые модными золотистыми колготками. Когда она находилась в машинном зале, то казалось, пространство сплошь заполнено ее сверкающими ногами. Я невольно пожирал их глазами, чувствуя не подвластное моей воле желание, и вспоминал свой последний сексуальный опыт, и мягкие бедра Виолетты, крепко охватившие с двух сторон… Воспоминание накладывалось на созерцание реальных коленок моей сослуживицы и рождало необъяснимую страсть. Хотя лицом она была скорее некрасива, чем привлекательна, да и фигура не выделялась ничем особенным, кроме ног. Да и они, возможно, не казались бы лучше других, не обнажай она их выше некуда. С Ольгиными, по крайней мере, они не могли сравниться; однако Ольга осталась неизвестно где, а эти плотные ляжки вертелись около меня каждую смену.

Как назло - усмешка судьбы! - я не мог думать о том, чтобы начать с нею хотя бы наводящий флирт. Она была замужней и положительно семейной, серьезной глуповатой матерью троих детей, круглыми сутками погруженная в домашние заботы. В ней не оставалось даже малого пространства для сторонней интрижки. А то, что она одевалась, как проститутка, не говорило ничего и не отражало ее сути. Видимо, привыкла смолоду и ей было удобно. О прочем она не задумывалась. Ей в голову не приходило взглянуть на себя со стороны и представить, какое мужское томление вызывает ежедневная демонстрация… Впрочем, изголодавшийся по женскому телу, я наверняка воспринимал ее неадекватно.

Я поставил крест на здешних женщинах. Тем более, в какой-то момент понял: судьба в самом деле дала мне шанс подняться к новой профессии и попытаться чего-то достичь с нуля. Среди операторов имелись настоящие асы. За ними я наблюдал, ничего не спрашивая, а стараясь схватить все на лету. И в общем это удавалось.

И еще с первых дней я уяснил важное обстоятельство. Здесь, на ВЦ - почему-то все говорили именно "на", хотя по правилам русского языка полагалось "в" - здесь на ВЦ можно было действительно работать. А можно - валять дурака, целый день занимаясь чем угодно, никто бы этого не заметил и не пресек. Возможно, оттого что еще не было второй машины, а может, просто такой режим установился из-за большого штата. Работа не допекала, и если кто-то более расторопный успевал чуть больше - даже не замечая этого, - то кто-то другой за его счет мог вообще ничего не делать. Кое-кто из девиц так и жил. Мне в моем нынешнем состоянии такое положение было на руку. Потому что я имел свободное время и отдавал его целиком на чтение специальной литературы. Наверстывал упущенное - хотя по сути ничего не упускал; многие мои сослуживицы соображали гораздо хуже меня и ничуть этим не тяготились. Но мне хотелось разобраться по-настоящему в вычислительной машине. В том, как она работает и как работать с нею. Потому что помнил слова Соколова о будущем, а он действительно был умным человеком и слов на ветер не бросал.

*-*

Девицы пили бесконечные чаи, ели приносимые в неимоверных количествах домашние торты, смотрели телевизор в комнатушке для отдыха, шили, вязали до одури, красили ноги, стригли друг друга, читали до книжки и журналы, готовились к занятиям, перерисовывали выкройки и разводили кактусы - я изучал машину. На меня смотрели с добрым сожалением.

Как какие-нибудь беззаботные негры на маленького, упертого в работу японца…

Свыкнувшись более-менее со своими операторскими обязанностями, я пошел к начальнику ВЦ и попросил, перевести меня в ночную смену. Он посмотрел на меня как на неизлечимо больного, поскольку от работы в ночь все старались отделаться, несмотря на дополнительные отгулы или дни к отпуску. И с радостью перевел меня туда. А у меня имелись свои соображения.

Ночью на ВЦ было тихо и спокойно. Днем обычно проходили небольшие короткие программы, занимавшие несколько минут работы, и машина требовала постоянной перезарядки перфокарт, снятия готовых распечаток с АЦПУ - алфавитно-цифрового печатающего устройства, - и прочей суеты и беготни. С вечера же -особенно перед выходными днями, на время которых ВЦ тоже не закрывался - запускали большие программы, которые требовали многих часов, а то и суток машинного времени. Когда шла одна такая программа, оператор оказывался полностью свободен.

Штат ночной смены был меньше дневной и состоял в основном из парней. Все ночные операторы любую минуту использовали для сна: днем в выходные они предпочитали-таки жить полноценной жизнью. Никто не трещал над ухом, не орал телевизор и не хрипела транзисторная музыка. В тишине было спокойно сидеть за столом и читать. И кроме того… Я не мог не признаться, что обилие женского пола не проходило мимо. Иногда хватало одного случайного взгляда на какую-нибудь ничтожнейшую мелочь - типа бретельки бюстгальтера, случайно показавшейся в вырезе кофточки под расстегнутым халатом - как я снова терял покой и впадал в состояние, близкое к той прострации, в которой находился недавно. И боялся срыва со своей стороны. Ночная же работа выматывала меня так, что на женщин не оставалось даже мысленных сил.

Результат усилий по самостоятельной учебе не замедлил сказаться. Не прошло и двух месяцев, как я стал разобраться в машине не хуже многих асов. И они, первоначально не замечавшие меня в однообразной массе ленивых девчонок, начали мной здороваться и разговаривать почти на равных. Я вышел на некий рубеж - и понял правоту Соколова. Оператором я стал легко.

Теперь стоило думать о дальнейшем движении - мне хотелось делать все скорее, точно кто-то невидимый подгонял сзади.

*-**-*

И я засел за изучение того, что крылось за дырочками перфокарт и сочетаниями букв на широких бумажных распечатках. То есть за программирование.

Программисты составляли подлинно особую касту. Операторы умели заставлять машину выполнять ту или иную программу. А если происходил сбой, ни один оператор не мог ничего сделать - звали программиста. Только тот, взглянув на распечатку, мог разобраться в таинственных явлениях, происходящих в процессоре машины под действием набора перфокарт. Тыкая в бумагу желтыми о табака пальцами, они писали исправления, потом быстро набивали что-то на картах, заменяли часть колоды, запускали программу снова - и все получалось. Но то было лишь экстренным использованием программистов. Основное время они занимались собственной работой - писали программы по заказам пользователей, ставивших конкретные прикладные задачи. У них имелся свой отдел, свои комнаты, даже свои аппараты для набивания перфокарт. В общем, свой высокий мир, который лишь изредка спускался в машинный зал.

Мне тоже хотелось подняться туда. Потому что, как я быстро понял, именно специальность программиста могла считаться интеллектуальной, так как использовала голову, а не руки - в отличие от современной на вид работы оператора.

Здесь все оказывалось оказалось неизмеримо труднее. Если для самой машины имелись инженерные инструкции на все случаи жизни, то в отношении программирования такой литературы не имелось. Вернее, были кое-какие книги, но написанные еще хуже, нежели учебник по информатике дяди Костиного внука, и каждую страницу приходилось разбирать часами. Особенно трудным казалось, читая текст программы, самому представлять, действия машины в ответ на каждую команду и полученный результат. Это требовало большого напряжения ума. Я вспоминал старую институтскую практику на "НАИРИ" - там все оставалось понятным и прозрачным от начала до конца. Впрочем, преподаватель давал практически готовую программу, которую следовало лишь чуть-чуть изменить и снабдить числовыми данными. Да и язык программирования отличался от современного. Без постижения общих понятий чувствовалась бесполезность всех потуг. И я взялся за литературу иного рода - теорию программирования. Порой, глядя на себя со стороны, я удивлялся. Открывая учебник, я боялся, что сложная и совершенно новая для меня наука с командами, адресами, ячейками и формальными грамматиками мне надоест, я брошу все и снова начну пить водку, окончательно опустив руки. Но наука не надоедала, напротив -становилось все интереснее. В отдельные моменты я забывал о своей неустроенной жизни, и о том, в что в утреней, пронизанной пыльными лучами света, тишине моей квартиры меня никто не ждет и не обрадуется моему приходу.

Вокруг происходили перемены; трещала по швам и уже почти рушилась коммунистическая империя, дул свежий ветер, от которого кружились головы и бродили умы. Все летело мимо… Я не читал газет и не смотрел телевизор, и даже не участвовал в ежедневных - то есть еженощных - обсуждениях политического положения. Весь мир мог лежать в развалинах, мне это казалось неважным в сравнении с тем восхождением, которое начал сейчас я.

Меня захватило познание нового. Математическое обеспечение ЭВМ, теоретическая кибернетика, методы вычислений, теория автоматизированного управления… Наук оказалось много; было совершенно не ясно, которая из них нужна жизни, если я пытаюсь стать программистом, а которая не очень. Но я учился с запасом, надеясь, что со временем сам пойму и выйду в струю.

Я изо всех сил*заставлял* себя верить, что все это мне действительно нужно. Что я нашел путь к спасению и обретению заново своего человеческого самосознания.

*-*

Однажды уже весной - ранним утром, когда я, только что приплевшись после очередной ночной смены, выпил чаю и собирался спать - зазвонил телефон.

Я узнал настойчивую трель станции, и понял, кого именно сейчас услышу. В трубке раздался требовательный голос телефонистки, которая удостоверилась, Воронцов ли у аппарата, и только после этого сообщила, что сейчас со мной будет говорить Америка. Америка так Америка - я уже ничего не ждал… Инна позвонила лишь для того, чтобы сообщить, что стажировку, рассчитанную первоначально на шесть месяцев, теперь, с началом преобразований в жизни СССР и налаживанием новых отношений с США, продлили еще на полтора года. И, как всегда -иначе она бы и не позвонила - попросила прислать документы. Справки из отдела аспирантуры института, где она работала здесь. Я мог махнуть рукой и никуда не ходить: эта женщина, все еще числящаяся моей женой, сделалась мне абсолютно безразличной. Но я покорно собрался и вместо того, чтобы спать, отправился за бумагами. Зачем я это делал? Не знаю. Скорее всего, я уже так устал от побега Инны и уже ненужных редких контактов с ней, что подсознательно стремился выполнить все ее просьбы в надежде, что больше она не будет о себе напоминать.

Вернувшись я открыл платяной шкаф. И понял, до какой степени угнетает меня до сих пор хранящаяся там одежда чужой мне женщины. В отчаянном порыве я вытащил старую простыню, покидал все вещи покинувшей меня жены - платья вперемежку с бельем и обувью, - завернул в один узел и с трудом, но яростно запихал на антресоли. Потом выпил водки - и, как ни странно, почувствовал на душе облегчение внезапной свободы.

Свободы от чего? Я и сам не мог этого сказать.

*-*

Программирование я понял достаточно быстро. И тут же изучил машинный язык со своеобразным названием АЛГОЛ, принялся писать свои программы, потихоньку набивал их на перфокарты и пропускал, втискивая между чужими задачами в общий поток рабочего цикла машины. Как ни странно, у меня получалось все - даже достаточно сложные алгоритмы, которые строили на распечатке графики заданных функций. Эти достижения, ясное дело, были никому не нужны, и мне в том числе; я просто набивал себе руку, наливаясь опытом и умением. АЛГОЛ оказался чрезвычайно наглядным, легким для написания, я всегда мог видоизменить уже готовую программу, сократить или дополнить новыми блоками. Однако я знал - мне сказал один программист - что сейчас этот язык крайне редко использовали в серьезных задачах, поскольку он требовал слишком много времени для трансляции, то есть перевода текста в последовательность машинных кодов. Однако именно он дал мне дружеский совет: данный язык наиболее прозрачен, и если освоить его, то другие станут более доступными.

И теперь я собрался основном работали нынешние пользователи. И тот же программист сказал, что впереди маячат пока еще неясные, но очень высокие горы - системное программирование. Совершенно не изученная нами область, которая открывает принципиально новые перспективы для пользователя универсальных программ. Эта область развивалась только в Америке, у нас в ней практически никто ничего не смыслил.

Но зато остались перспективы и резервы.

И сейчас я был рад, что мне двадцать пять лет остались шансы еще чего-то достичь…

*15*

Уйдя с головой программирование, я потерял счет времени. Для меня, по-прежнему работавшему в ночную смену, смешались даже сутки, не говоря уж о неделях и месяцах.

И как- то совершенно незаметно пришла весна -причем уже настоящая, наступил самый ее лучший месяц май. Всегда полный надежд и невнятных обещаний. Он выпал в восемьдесят пятом году, неимоверно теплым. Власть в стране фактически переменилась, и над нами уже висел черной тенью поскольку я предугадывал, что из магазинов окончательно исчезнет водка. И хоть я имел стратегический запас в объеме двух ящиков, купленных в конце зимы, да и пить стал значительно меньше -не оставалось физической возможности на частую выпивку - но все равно я знал, наступит момент, когда запас кончится, и пополнить его будет нечем.

Народ же бесновался по-настоящему. Отвлеченно хваля Михаила Сергеевича за то что он наконец обуздает каких то абстрактных "алкоголиков" вообще, люди переживали за будущее. В тот день когда проклятый Указ был впервые опубликован - сразу во всех газетах - ко мне прибежал дядя Костя. Сжимая в руке номер газеты "Правды", где на первой полосе чернел угрожающий текст.

Прочитав и посокрушавшись, мы начали пить.

После каждой рюмки дядя Костя жалостливо причитал:

- Ох, Евгений… Что будет, что будет… Ну ладно я. Я-то хоть пожил человеком. Если одни только крышки от бутылок, что я выпил, сложить в ряд, то на весь проспект Революции хватит, от Дома Советов до Авиационного института. Но молодежь жалко, Евгений…*Она-то что в жизни увидит*при таком раскладе…

Тогда мы видели в указе лишь угрозу своему образу существования. Зашоренные и лишенные информации, еле-еле проникавшей через частую сетку коммунистического зверинца, мы оказались еще не в состоянии оценить стратегическую перспективу подобных мер. Мало кто из нас хотя бы осознавал - не говоря уж от том, чтобы высказать в открытую - начавшуюся агонию строя. Если бы тогда нам сказали, что в борьбе коммунистов с водкой победительницей выйдет водка, мало кто поверил бы такому прогнозу: в тот момент режим казался незыблемым, как кремлевская стена. Гораздо позже, уже свободный и изрядно поумневший, я понял, что любая декларация, ущемляющая права граждан на выпивку - ведь речь в указе шла не о вполне законно преследуемом пьянстве на рабочем месте, там на*государственном*уровне регламентировалось грубое вторжение в нашу*частную* жизнь - ведет неминуемо к гибели самого государства. Или возникновению в нем бурно метастазирующих процессов внутреннего перерождения, как случилось с Соединенными штатами, в которых сухой закон привел лишь к расцвету гангстерства - что тоже не лучше. Весной восемьдесят пятого же мы воспринимали крестовый поход против водки, затеянный последним партийным бонзой, только как временное неудобство. И остро переживали - уверенные-таки за годы большевистского эксперимента, что мы сумеем пережить и это. И даже похоронить зачинщика у кремлевской стены и бурно попьянствовать на поминках… Будоражащие разговоры шли везде, не исключая наш ВЦ, который никогда прежде не казался запьянцовским местом. Хотя начальство, загодя готовясь к исполнению указа, издало устрашающие распоряжения, грозящие всяческими карами любому, кто осмелится пить на работе или являться туда в нетрезвом виде, народ запил так, как не пил никогда прежде. Казалось, все стремились напиться на несколько лет вперед. Пить водку начали даже девицы которые до сих пор отказывались от вина. В ночную смену, когда настоящего начальства не было рядом, шла вообще одна перманентная пьянка.

В которой я не участвовал. Я чуял интуитивно, что настают действительно мрачные времена. и боялся попасть под руку будущих горбачевских опричников, инквизиторов и стукачей, как всегда случается при пертурбациях власти. Даже дома я стал пить аккуратнее, чтобы на ВЦ никто не мог сказать, что я пришел с похмелья.

*-*

Однако антинародный указ, пущенный в массы везде где можно, едва не расклеенный по заборам, вступал в силу только после окончания празднования дня Победы. Который в этом году выпал сорокалетним юбилеем и должен был отмечаться широко и вольготно. Во всяком случае, к началу мая людям остались еще почти две недели последнего бесшабашного пьянства.

Когда в задолго начавшихся предъюбилейных концертах Кобзон пел популярную в те годы песню про канун войны, то при словах "Все впереди, все еще, все еще накануне:

Двадцать рассветов осталось счастливых"

- граждане еще живого СССР без сомнения понимали, о каких именно счастливых рассветах идет речь. И хотя к началу мая их оставалось существенно меньше двадцати, все равно это казалось запасом, достаточным для жизни. Потому что с момента выхода указа для советского народа пошел растянутый обратный отсчет времени - как смертникам, точно знающим дату своей казни. И в первомайских колоннах шло привычное пьянство. Точнее, даже гораздо более буйное, оголтелое, по-русски угарное и залихватское. Демонстранты пили не как обычно, не из фляжек или украдкой налитых стаканчиков. Распитие спиртных напитков на улице уже воспринималось окружающими как маленький подвиг против власти, на который мог решиться далеко не всякий; зато каждый, кто решался, чувствовал себя истинным героем. В коллективном самосознании пьяницы уже загодя стали кем-то вроде страстотерпцев. И сейчас, шагая в колоннах с огромными, словно снеговые лопаты, портретами плешивого демагога на плечах, люди доставали припасы в виду главной площади. И, запрокинув головы, отчаянно пили как раз в тот момент, когда проходили мимо трибун, украшенных теми же портретами. Выпив, швыряли бутылки под ноги - как знамена фашистских дивизий к подножию мавзолея в сорок пятом году. К середине празднества по площади было опасно шагать, потому что под ногами, скользя, звеня и перекатываясь, валялась пустая винно-водочная тара. Я на демонстрации не пил. Вообще не участвовал в коллективных попойках, застольях и днях рождениях на нашем ВЦ до сих пор предпочитая прежнюю скорлупу отсоединенности. Пройдя перед отцами города и выйдя из толпы, абсолютно трезвый и неимоверно одинокий, я остался сам по себе. Все разошлись группками, кто к кому, но обязательно допивать или просто отмечать праздник. А я шел, не спеша возвращаясь к дому по боковым, открытым для прохода улицам, и чувствовал себя полностью неприкаянным среди праздношатающейся массы сограждан.

Постепенно я заметил, что людская толпа переменилась, причем как-то сразу и в один день - или, быть может, до первого мая я просто давно не бывал*днем*на улице? Отовсюду веяло летним теплом; казалось, вот-вот наступит настоящее лето. И хотя оно оставалось еще очень далеко, еще не зацвели даже дворовые вишни, и только готовилась зелеными почками черемуха, душистая предвестница весенних холодов, но женщины уже сделали все, чтоб ухватить короткие теплые дни. Раскрыться, обнажиться, насладиться открытостью… Они дружно сняли плащи, влезли в мини-юбки и встали на каблуки… Весь город, казалось, был запружен этими весенними, испускающими соки надежд женщинами. Они шагали группками и парами, некоторые с мужчинами, и все знали, чего им надо от жизни и куда сейчас идут. Я тоже знал, что очень хочу женщину. Я опять ее захотел, сила влечения проснулась во мне в тот день с неимоверной мощью. Но я помнил, что иду совершенно один в свой пустой и унылый дом. Где меня никто не ждет и никого не будет. Где я, скорее всего, по привычке напьюсь водки, а потом приму снотворное и лягу спать среди дня. А проснувшись вечером, опять выпью - возможно, правда, с дядей Костей - и сшибу себя с ног снотворным, и усну до завтрашнего утра. Которое тоже будет выходным днем - как-то получилось, что наша ночная смена оказалась отдыхающей на праздники - и таким же одиноким, как сегодня. И как все мои дни.

И вдруг меня что-то ожгло. Я не сразу понял причину - оглянувшись вокруг, осознал, что глаза сами по себе уставились на женщину, одиноко шагавшую впереди меня. Так же, как и я, она возвращалась с демонстрации, потому что в опущенной руке ее покачивалась ветка искусственно выгнанных яблоневых цветов. И тоже казалась одинокой в этой праздной и сплоченной толпе. У женщины были огненно рыжие, прямо-таки горящие, как пламя под весенним солнцем, волосы. И походка ее чудилась знакомой. Да не только походка -вся фигура, и даже не фигура, а просто необъяснимое*нечто*, излучавшееся ею даже со спины, заставило сердце забиться неровно и томительно. Господи, - подумал я. - И как же я мог забыть*ее*… Как в своих попытках найти женщину не вспомнил о ней, не попытался отыскать и повернуть ее к себе…

Я быстро нагнал рыжеволосую прохожую, потом слегка замедлил шаги, боясь, что все-таки обознался… Но нет обознаться было невозможно. Такие волосы, такая походка, такое… такое*все*могло быть лишь у одной известной мне…

Забежав вперед, я обернулся и посмотрел ей в лицо. И внутри все заныло теперь уже совсем невыносимой тревогой уверенного. Мгновенно узнав меня, Вика улыбнулась. И продолжала молчать. Я сбавил шаги и пошел рядом. Сердце билось у самого горла.

- Это… ты? - наконец выдавил я.

- Как видишь, - улыбнулась она. - А это - ты?

- Тоже верно…

И мы оба засмеялись. И еще некоторое время шли молча.

- Сто лет не виделись, - опять первым заговорил я. - Я ведь ушел из НИИ…

- Слышала.

"Слышала"?… Значит она интересовалась мною в то время, как я абсолютно забыл о ней, хотя в колхозе она была единственной женщиной, которую я желал по-настоящему…

- Ты как-то изменился, - задумчиво проговорила она.

- Да, - ответил я. - Во всяком случае, святого с меня уже больше не напишешь.

Она молчала, с испытующей улыбкой ожидая продолжения.

- Перекрестить мне будет нечем на иконе, - пояснил я и поднял руку без пальцев.

Вика посмотрела на мое увечье совершенно спокойно - без всякой брезгливости и страха, а только с тихим сочувствием.

- Так ты только в этом теперь не святой? - уточнила она.

- Нет, не только…- пробормотал я.

Я мгновенно уловил тайный смысл в ее словах и физически ощутил, как во мне разворачивается давно ждущее желание.

- Правда? - спросила Вика, словно, как и я, томясь и наслаждаясь нашим медленным разговором, подходящему к самому главному, тайному и мучительному.

- Правда, - подтвердил я и, не удержавшись, добавил двусмысленную фразу, бывшую в ходу у наших девиц, обожавших всякого рода словесные непристойности. - Проверено электроникой!

- И что - можно проверить еще раз?

- Можно.

В светло- зеленых прозрачных глазах Вики появилось особое выражение, сразу напомнившее колхоз.

- Можно в любое время. Хоть прямо*сейчас*.

- Вот как? - совершенно спокойно сказала она. - А жена… не застукает?

- Жены у меня больше нет, - коротко сказал я.

- Тогда… Тогда бери и веди меня, куда надо, - твердо ответила Вика и протянула руку.

*-*

Встретились мы достаточно далеко от моего дома; и транспорт все еще не ходил по причине перегороженности города демонстрацией. Но мы летели в каком-то тумане - я оглянуться не успел, как уже стояли перед дверью моей квартиры и я, не сразу попадая дрожащей рукой, отпирал замки.

Едва войдя в квартиру, я набросился на Вику, как изголодавшийся волк на свою добычу. Я мучительно целовал ее остро отвечающие губы, и тискал сквозь одежду ее грудь, одновременно шаря раненой рукой под юбкой, тщетно пытаясь прорваться ко всему, когда-то виденному в колхозе…

- Женя… Женя…- счастливо шептала она. - Подожди, успеем еще…

Дай я разденусь и покажи, где у тебя душ…

Совершив неимоверное усилие над собой, я отпустил ее и выдал халат. Вика быстро исчезла в комнате и закрыла за собой дверь. Я прошел на кухню, встал у окна. Желание билось во мне, как никогда прежде. Я слышал, как за спиной Вика проскользнула в ванную, полилась вода в душе. Я ждал, едва находя в себе силы терпеть еще несколько минут. Чтоб отвлечься, заварил кофе; выпил, обжигаясь и не чувствуя вкуса. Я представлял, как она намыливает свои самые желанные места, которые вот-вот перестанут быть для меня тайными - и хотел чтобы она вышла побыстрее, и одновременно жаждал, чтобы как можно дольше длилось ожидание*заведомо* состоявшегося чуда.

Поэтому, когда Вика, вернулась в комнату и крикнула оттуда, что она*готова*, я по своей воле протянул еще пару минут, отправившись в душ.

И наконец, влажный, почти теряющий сознания от предчувствий, совершенно голый - поскольку халат отдал ей - и абсолютно не стесняющийся проявления своих желаний, я вошел в комнату. Вика сидела на уже раскрытой кровати, прислонясь к стене.

Длинноватый для нее халат был аккуратно запахнут и даже подпоясан.

Из- под него торчали лишь ее блестящие колени. Медленно опустившись перед нею, я развязал кушак. Вика не шевелилась, глядя на меня. Халат упал с ее плеч -и наконец я увидел ее точно такой, что сидела передо мной в колхозе. Все было знакомо и все, оказывается, отпечаталось в памяти. И груди ее с огромными коричневыми сосками, и узкий - в самом деле подбритый - огненно-рыжий островок волос, стрелкой указывающий направление туда, где опять, маня, дразня и ожидая, торчали длинные коричневые складочки…

Все повторилось, как прошлым летом. И хотел я Вику также, если еще не больше. Только теперь я твердо знал, что мне нужно и был уверен во всем…

*-*

Я даже не успел по-настоящему ощутить нашего слияния. Оно пролетело как тайфун… Нет - не было ни тайфуна, ни урагана, ни чего-то еще, стремительного и сокрушительного. Все случилось почти спокойно. Словно быстро пришедший и столь же быстро откатившийся океанский прилив.

Я ничего не видел и почти не понимал, слышал лишь хриплые протяжные стоны Вики и свои - доносящиеся, как чужие - бессвязные выкрики. И потрясающее, неожиданное, не отпускающее ни на миг ощущение не просто контакта и не слияния, а полного взаиморастворения наших исстрадавшихся тел. Мы даже не меняли поз - соединившись в одно мгновение, мучительно и сладко стремились ощутить себя как можно глубже друг в друге. Я терял сознание, медленно соскальзывая в пропасть…

И очнулся, найдя себя уже полностью опустошенным на влажной, расслабленной Вике. Не приподнимаясь и не выходя, я поцеловал ее. Она открыла свои зеленые глаза, все еще подернутые поволокой… Она не сказала ничего, все было ясно без слов.

- По-моему, это надо было сделать давно, - тихо проговорил я.

- Я тоже так думаю… - прошептала Вика. - Это ты так долго не мог решиться…

- Но ведь решился же наконец…

- Да… Да… Да…

"Это надо было сделать давно", - мысленно повторил я, на мгновение улетая в прошлое… Не очень далекое, вроде бы только что бывшее настоящим. Колхозное лето, знойный день, Вика на охапках сена… Если бы "это" было сделано тогда. Если бы… Тогда бы я раньше освободился от тупиковой привязанности к Кате, переключился на Вику как на настоящую женщину - и в тот единственный момент не бросился под осколки. Точно бы не бросился. Потому что первым сработал бы инстинкт самосохранения, а не стремление спасти чужого человека… То, что Катя всегда была мне чужой, я понял слишком поздно. И если бы поддался Вике и отдался ей - то поумнел бы не через полгода, оставшись без руки, без жены и без работы, а еще когда что-то подлежало исправлению…

- …Же-ень, ты не уснул? - засмеялась Вика.

И, словно желая меня разбудить, напрягла что-то внутри себя - точь-в-точь как когда-то Виолетта - и я почувствовал, как мою плоть сжимает, призывая к действиям, невидимая рука.

- Так ты… тоже так умеешь? - хрипло спросил я, чувствуя возвращающееся желание.

- "Тоже" - что и как кто? - не поняла она. - А, ты*это* имеешь в виду…

Засмеявшись, она опять сжала и отпустила - я ощутил легкое головокружение.

- Это умеет делать любая женщина. Только некоторые ленятся.

- А я думал…

- Ох, Женька…- засмеялась Вика приподнимаясь и целуя меня. - Такой большой, а такой, оказывается, глупый… Ничего не знаешь в нормальной жизни…

- Ну, так научи, ведь еще не все потеряно?

- Конечно не все… Все только начинается…

- Это точно, - счастливо пробормотал я. - Повторим еще раз?

И мы повторили еще раз. Теперь я уже контролировал свои ощущения.

Мы меняли позы, пытаясь найти лучшую, но так и не успели ее найти…

*-*

Належавшись вдоволь в соединенном состоянии, мы отправились в душ. После занятий сексом с Инной мне часто хотелось поплескаться вместе с нею. Но она всякий раз отказывалась, ссылаясь то на холод, то на духоту в ванной - в зависимости от времени года. С Викой же все казалось естественным. И там, под струями мягко ласкающей воды так получилось, что мы не ограничились просто душем. Само собой вышло, что начали одновременно намыливать друг друга - и скользкие, влажные и томительные прикосновения к интимным частям быстро довели нас до того, что я опять захотел Вику. Прямо в ванне, стоя, и она, как ни странно, была не против…

*-*

Потом мы пили кофе. Было тепло, и одеваться не хотелось. В отличие от Инны, которая не любила находиться в раздетом состоянии, Вика не стеснялась своей обнаженности. Она плавно передвигалась по кухне, прекрасная в своей наготе, и я снова хотел ее, но чувствовал, что в данный момент уже не сумею удовлетворить своего желания… Мы сидели сначала друг против друга, потом я усадил Вику себе на колени и с наслаждением ощущал влажное, мягкое прикосновение ее горячих ляжек.

Я невольно гладил ее тело, и наконец возбудился до такой степени, что не спрашиваясь, вошел в нее и мы повторили половой акт в четвертый раз.

А потом продолжали пить кофе, и я играл ее огромными сосками, и никак не мог от них оторваться.

*-*

Вечерело. Мы опять лежали в постели, только что разъединившись после пятого раза. Я был выжат и пуст, и легок счастливой невероятной легкостью. Вика молча лежала рядом, тоже безумно усталая, благодарная и тихая.

- Останешься на ночь? - спросил я, мгновенно представив, как здорово будет проснуться, протянуть руку и наткнуться в темноте на ее прохладную грудь или мягкий живот…

- Нет, - тихо ответила она.

- А почему? Останься, а? -повторил я. - Будет так здорово проснуться вместе…

- Мне и так с тобой было здорово… Просто… Просто у меня на сегодня были другие планы, - уклончиво сказала она.

- Да к дьяволу эти планы, - я продолжал настаивать. - Останься, и с утра начнем все сначала…

- Мы и так много раз повторим все сначала… Я позвоню тебе и приду опять. Много раз… А сейчас отлежусь и пойду…

*-*

Потом, уже я в прихожей, целуя меня - все еще голого - Вика шептала:

- Ну, Женя… Я даже не ожидала… Давно так не упражнялась…

Она тихонько, серебристо захихикала.

- Я тоже, - ответил я.

- Ты знаешь… У меня там внутри все так стерто, что завтра, наверное, сидеть не смогу…

От мысли о том, как и чем у нее*там*стерто, я вдруг почувствовал вернувшийся удар желания - как показалось, более сильный, чем все предыдущие.

- Знаешь, - пробормотал я. - Самое смешное и удивительное, что я опять тебя хочу…

- Правда? - просияла она. - Я тебе не успела надоесть за столько раз подряд?!

- Нисколько. Мне кажется, я мог бы жить в постели, лежа на тебе и даже не выходя из тебя в перерывы…

- Приятно слышать… Но сегодня я уже больше не смогу принять тебя… Мне просто будет больно…

- Да ладно, - я, старался загасить в себе это внезапное желание.

- Это я так сказал… Понимаю, конечно…

- Да нет, почему же… Я же вижу, как ты меня хочешь…мы по-другому сделаем… Пошли в комнату… Я еще не догадался, что она придумала.

- Сядь…

Я послушно опустился на стул.

- Обычно я стесняюсь делать это с мужчиной в первый раз… Но с тобой… С тобой все как-то иначе. И потом мне кажется, будто мы с тобой уже не в первый…

Зажмурившись, я трепетно ожидал чего-то нового и старался оттянуть момент познания. И чувствовал, как Викины тонкие, крепкие пальцы берут мою набрякшую плоть и оттягивают натертую за день кожу. Прикосновение ее руки было таким будоражащим, что от низа живота по телу опять потек холодный огонь.

Но это было лишь начало. Через миг моя плоть погрузилась во что-то мягкое, влажное, плотно охватившее со всех сторон - точно неожиданным образом я снова по-настоящему вошел в нее. Я открыл глаза и со сладким восторгом увидел то, чего даже не смел ожидать. Присев на корточки, Вика неторопливо ласкала меня ртом. Прежде я лишь слышал от ребят, что есть такой способ интимного контакта, при котором можно испытать непередаваемые ощущения. Причем, как утверждали знатоки, женщины получали от этого едва ли не большее удовольствие. Но Инна никогда не делала со мной подобного, хотя я просил и уговаривал, убеждая, что быть может, и ей тоже понравится. Она оставалась непреклонна, и наши с нею занятия сексом сводились к быстрому половому акту в одной позе. А сейчас Вика проделывала это не по просьбе, а по собственному желанию. И хотя я испытывал все впервые, но сразу понял, что умеет она виртуозно.

Она то вбирала меня так глубоко, что, казалось, вот-вот засосет в себя целиком, а ощущения, были гораздо более сильными, чем когда я просто входил в нее. То ласкала меня губами и пальцами. А то, раздвигая и натягивая что-то, не известное мне, на онемевшем от наслаждения кончике моего тела, делала там нечто своим упругим языком. Я знал, что это невозможно в принципе, но мне казалось, что она сама входит в меня…

…Я не почувствовал своего пика - шестого за этот день! - впрочем, его, наверное, и не было. Бессилие овладело мною до такой степени, что я не мог шевельнуться, и только по этому догадался, что все кончено. Вика поработала еще немного, - словно умелая коровница, привыкшая выдаивать продукт до последней капли - а потом, оторвавшись, сделала глотательное движение. Мне опять мгновенно вспомнилась Инна - отдававшаяся страстно, но с какой-то упорной сосредоточенностью, не терпевшая промедления после окончания. Стоило мне случайно обронить на нее хоть каплю, она тут же зажимала рот и бежала мыться, не пуская к себе. Вика же улыбнулась, облизнув губы. Довольно и счастливо. Словно наконец получила то, чего ждала весь день.

При мысли о том, что*это*можно*выпить*, меня самого едва не стошнило. Но я подавил это чувство: уже стало ясным, что я практически ничего не понимаю в тонкостях секса…

- Ну и как тебе вкус? - я нашел силы пошутить.

- Исключительный, - серьезно ответила она так, будто речь шла о чем- то, предназначенном для питья и действительно могущим быть вкусным. - Такая приятная, горькая… Кофе много пьешь, сразу видно. Я поразился, насколько спокойно и деловито ответила Вика на вопрос; и подумал, что, вероятно, у нее богатый опыт по данной части, но не испытал при этом укола ревности. Потому что мне было хорошо с нею, а остальное меня не касалось.

Я молча привлек ее к себе и поцеловал в губы, совершенно не думая о том, в чем они испачканы.

- На кого я похожа…- счастливо бормотала Вика, приглаживая растрепанные волосы перед зеркалом. - Надо бы, конечно, еще раз ополоснуться, но… Но боюсь, что тогда я долго отсюда не уйду…

- Так оставайся все-таки? - прошептал я, прижимаясь к ней всем телом.

- Нет, пойду, - ответила она и чему-то тихонько засмеялась.

Протянув руку, она поймала мою, уже совершенно безвольную плоть и легонько сжала ее.

- Я позвоню тебе. И приду еще… Обязательно…

Захлопнув за нею дверь, я стоял и слушал, как быстро удаляются по лестнице ее звонко цокающие каблучки.

Я чувствовал себя усталым и счастливым. Но все-таки казалось, что это был единственный раз, она больше не позвонит и я ее больше не найду. Как Виолетту…

И в то же время осознавал, что сегодня целый день ни разу не вспомнил о руке.

Я принял душ. Еле переставляя ноги, прошел в комнату и повалился в постель. Она была холодной и смятой, но хранила в себе отчетливый запах женщины…

В эту ночь я, кажется, впервые за необозримый период времени уснул мертво без всякого снотворного.

*16*

Вика объявилась через пару дней - как объяснила, раньше не могла, поскольку у нее "рабочие органы находились в нерабочем состоянии" - и мы встретились опять.

Все повторилось, мы совершили несколько заходов и были абсолютно счастливы друг с другом. На этот раз я не предлагал Вике остаться, поскольку дело происходило обычным днем, и вечером предстояло уходить в ночную смену.

*-*

**Встречи наши быстро сделались регулярными, я опасался совершенно напрасно. Слегка привыкнув к ошеломительной новизне, мы уже не набрасывались друг на друга, совершая шесть половых актов подряд, а ограничивались двумя-тремя заходами. Не спеша, медленно и неторопливо наслаждаясь друг другом.

Мы играли друг другом, как большими игрушками. В квартире бывало тепло, поэтому, впустив Вику, я сразу же ее раздевал, одновременно сбрасывая одежду с себя, и мы оставались голыми. И часами ходили так, наслаждаясь случайными прикосновениями. Огромные Викины соски, поразившие еще в колхозе, остались для меня предметом вожделения. Теряя рассудок, я готов был возиться с ними бесконечно - до тех пор, пока Вика не напоминала, что у нее есть другие органы, требующие ласки…

Мы быстро поняли, что наши тела идеально подходят друг к другу. Причем во всех отношениях. Не только в отзывчивости на ласки, но и во взаимном устройстве важнейших частей. Они были подогнаны настолько, что, казалось, иногда действуют самостоятельно. Я мог войти в Вику в любой момент и из любого положения: лежа, сидя, стоя, спереди, сзади, сбоку - и жадно, осторожно и мучительно ласкать ее собой изнутри. И при этом было не обязательным доводить дело до конца: наигравшись и слегка утолив непроходящую жажду, мы могли просто рассмеяться. И пойти пить кофе… Мы наслаждались друг другом даже без полноценного полового акта. Каждое прикосновение - как интимное, так и вовсе невинное, - дарило нам радость, и я раньше даже не подозревал, что такое возможно в принципе.

*-*

Я не вел с Викой умных разговоров; мы вообще не касались никаких посторонних тем. Отношения наши с самого начала построились на обоюдном стремлении к сексу, в котором оказались идеальными партнерами. Сколь безграмотным в интимной части ни был я, но все-таки сумел быстро запомнить самые любимые ею позы и нюансы движений, доставлявшие ей максимальное удовольствие. Вика же продолжала меня ошеломлять. Обладая невероятным сексуальным опытом и наделенная бурными, ничем не сдерживаемыми фантазиями, она без труда доводила меня почти до обморока. Но тем не менее постоянно совершенствовалась в искусстве, хотя, казалось, давно достигла предела возможностей.

Она виртуозно управлялась со мной не только руками, языком или губами, но практически любой частью своего тела: лаская мою плоть тесно сдвинутыми грудями, обжигая ритмичными и щекочущими прикосновениями своих сосков, зажав ее подмышкой или даже под коленкой. Мы придумывали и испытывали множество различных неизвестных - по крайней мере, для меня! - способов взаимного удовлетворения. Особую остроту доставляла игра без соединения интимными частями. Я тоже кое-чему научился. Опрокинув Вику на спину, я мог подолгу ласкать ее языком. Мне и раньше нравилось играть с манящей и совершенно беззащитной в своей раскрытости женской тайной - но Инна крайне редко позволяла такую вольность. Вика любила подставлять себя моим прикосновениям. Осторожно и тщательно целуя, находя языком вход, я погружался лицом во влажные объятия, и сам чувствовал невыразимое удовольствие, рожденное сознанием обладания Викой - гораздо более полного, нежели при простом половом акте. Она же впадала в исступление; выгибаясь, разводила ноги, стремясь вобрать меня глубже возможного, потом сдвигала, до боли в ушах сдавив мою голову железно напрягшимися бедрами. Она парила в невесомости, испытывала невероятно сладкие муки, и я подстраивался к ее движениям, пытаясь усилить наслаждение. Вика металась, пытаясь достичь вершины и одновременно продлить игру - и наконец, поймав мою горячую плоть, хватала ее губами. Мы двигались синхронно, стремясь скорее довести друг друга до конца. И хотя оставались разъединенными, приходила полная иллюзия сексуального контакта; мы превращались в два огромных половых органа, получающих наслаждение любой своей частью. Обычно Вике удавалось дойти первой; ее тело напрягалось с особой силой, и она что-то извергала, и я жадно пил нечто одурманивающее, обильно льющееся из нее. Раньше я и не предполагал, что женщины выделяют столько жидкости… И обычно тут же чувствовал, как губы Вики сделали свое дело, и она тоже высасывает из меня все до капли. И в этом неестественном взаимном угощении было столько упоения, что хотелось продолжать бесконечно. Или по крайней мере, едва передохнув, начать все снова. И это казалось не извращенным, а вполне естественным.

Нам так понравилось иллюзорное наслаждение, что, занимаясь сексом в обычной позе, я иногда выходил из нее уже почти у точки, и быстро переворачивался, и мы завершали дело другим способом. А иногда и не завершали, а насытившись вкусом друг друга, снова менялись местами, и я опять входил - точнее, влетал - в Вику по-настоящему, чтобы потом опять разъединиться и перевернуться, и один бог мог предугадать, в каком положении нас застигнет вершина… Потом, когда Вика уходила, или вообще на другой день, я вспоминал сексуальные эксперименты со смешанным чувством страха и запоздалого стыда. В мыслях это было ужасным, непристойным и совершенно недопустимым. Как никогда мною не виданные, но тем не менее существующие на свете порнографические фильмы. Я никогда никого не посвящал в свои малочисленные сексуальные победы. Но если бы сейчас вздумал рассказать, или записать кое-что в дневник - который я, хоть неловко в том признаться, вел до десятого класса под давлением мамы, утверждавшей, что любой образованный человек обязан ежедневно записывать самые важные события в особую тетрадку - то… То получилось бы нечто более крутое, чем разрозненные, отпечатанные на машинке безграмотные порнографические записки, которые в мои студенческие годы тайно ходили по рукам. Но стоило увидеть Вику, как ничто уже не казалось постыдным, лишним или непристойным. Потому что абсолютно всему было место в наших безграничных сексуальных отношениях. Они сексом, возведенным в абсолют существования, ставшим самоцелью жизни. Каковым, судя по всему, он уже давно сделался для Вики.

Я чувствовал, что закрываясь в квартире с нею и сбрасывая одежду, освобождаюсь от рамок интеллектуальной цивилизации и превращаюсь в животное. В лучшем смысле этого слова - в организм, не обремененный сознанием, а стремящийся к удовлетворению простейших, самых сильных желаний.

И всегда удивляло, что расставшись с Викой, снова одевшись и приведя себя в обычный вид, я возвращался к человеческому облику. Мог идти на ВЦ, делать рутинную работу, читать книги по программированию… В глубине сознания храня воспоминания о жарких минутах и надежду на скорую встречу. И как ни странно, это мысли не мешали в работе. А, пожалуй, помогали, давая силы доживать до следующего и еще раз следующего дня.

От Вики же я был просто в восторге.

Она интересовала меня как партнерша и как женщина, и как совершенно не знакомый до сего времени экземпляр. Удивляло меня, что она отдается половому акту без оглядки, ничуть не боясь забеременеть. Вероятно, она как-то предохранялась сама; или знала, что не может иметь детей - я не спрашивал ее о деталях, потому что меня они мало интересовали.

Мне было просто хорошо с ней. А все остальное оставалось за кадром. Точнее, за краем постели

*-*

Как- то раз, трогая пальцами рыжую стрелку волос на ее животе, я наконец спросил:

- Ты что, бреешь тут?

- Да, а что - тебе не нравится?

Я не мог сказать - нравится или не нравится. - поскольку обладал нулевым опытом. И поэтому ответил честно:

- Не знаю вообще-то… Но мне кажется, меня сильнее возбуждает, когда тут много пушистых волос… Сам не знаю почему.

- Хорошо, - спокойно ответила она. - Раз тебе по-другому больше нравится, то я не буду больше брить. Они у меня там быстро отрастут. Я посмеялся над этим обещанием. Однако, когда Вика пришла ко мне в через неделю, то едва прикоснувшись в ней, я ощутил отросшую щетину, приятно покалывающую мне низ живота. Она в самом деле прекратила подбривать свои волосы.

И в самом деле, очень скоро они отрасли как следует, узкая стрелка превратилась в большой треугольник. И часто, играя с Викиным телом, я наматывал кончики этих волос себе на палец - мне почему-то ужасно нравилось, как тихо попискивает она от таких упражнений. И всякий раз, видя этот зарастающий рыжий остров, я испытывал потрясение от факта, что Вика ради меня пошла на изменение своего привычного облика. Ведь я все-таки знал, сколь важна внешность для женщины. И эта жертва казалась мне более важной, чем даже умения доставить мне удовольствие.

*-*

Удручало меня лишь то, что за все время, даже в самые подходящие дни, несмотря на все уговоры, Вика ни разу не осталась ночевать. Сначала она находила всякие предлоги, сиюминутные дела данного вечера. А потом прямо сказала, что она кошка, гуляющая сама по себе, и привыкла спать дома.

В какой- то момент у меня мелькнуло подозрение, что, быть может, Вика в самом деле замужем… Но я тут же отбросил явную глупость. После наших занятий Вика покидала меня вся распухшая и натертая, на расставленных ногах -и даже от самого наивного мужа не удалось бы скрыть этого состояния.

Но все- таки она уходила.

А мне так хотелось… Мне было просто*необходимо*, чтобы она осталась у меня. Возможно, даже навсегда - чтоб каждый вечер оказался насыщен лаской и приятным утомлением, и мне не приходилось бы запивать снотворное водкой, отключая сознание.

*-*

Однажды я решился и предложил Вике выйти за меня замуж. Было это спокойным июньским вечером. Мы только что совершили половой акт, и лежали, по привычке не торопились разъединиться, влажные и умиротворенные, наслаждаясь минутами последействия. Точнее, это я лежал, а Вика сидела на мне верхом, раздвинув ляжки - так рыжий треугольник ее растянулся, превратившись в квадрат. Груди, маня нацелованными до совершенно невообразимых размеров сосками, мягко висели надо мной. Влага нашей удовлетворенной страсти, лениво вытекая из нее, струилась по моему телу, даря моим ощущениям новую остроту.

Точнее сказать, особое наслаждение доставляли даже не сами ощущения, хоть и были они неимоверно приятными. Меня томил в уме осознанный факт, что вот сейчас на мне сидит непрерывно желанная женщина, которую я пару минут назад наполнил до краев, словно драгоценный сосуд. И я все это вижу. А она не спешит уйти, и липкая влага постепенно выходит, но это не страшно, ведь через некоторое время я смогу повторить все снова. И наполнить ее еще, потом еще и еще - и так до бесконечности, пока хватит сил, а их непременно должно хватить, поскольку наши тела так мощно стремились друг к другу…

Не сдержавшись, я протянул левую руку - двумя пальцами правой это было делать не очень удобно - и ухватил любимый сосок. И сказал слова, давно созревшие в моей душе:

- Вика, а знаешь что… выходи за меня замуж.

- Замуж? - искренне поразилась она. - Ты серьезно?!

- Абсолютно, - ответил я, не понимая удивления. - Правда, я еще не разведен. Но жена меня бросила, она в Америке и никогда сюда не вернется, так что формальности дело времени. Сейчас я просто предлагаю жить со мной как жена… А документы улажу как можно быстрее.

- Да не в этом дело…- поморщилась Вика. - Не в этом…

- Или ты думаешь, что я калека, и тебе со мной придется много возиться? - вдруг сообразил я. - Не думай. Я давно привык жить один и сам себя обслуживать. А что до заработков, так я сейчас осваиваю новую профессию, и буду получать со временем очень даже неплохо. И как муж…

Не дав договорить, Вика зажала мне рот влажной маленькой ладонью. Потом слезла с меня и села рядом, плотно сдвинув ноги. Она была очень хороша, моя Вика, и, забыв все, я хотел снова ею овладеть. Но она мягко надавила на меня рукой, не давая подняться.

- Подожди, Женя… Давай поговорим. Серьезно и один раз, если уж до того дошло.

- Ну давай…- вздохнул я.

- Мне очень хорошо заниматься с тобой сексом, - начала Вика.

- Мне тоже.

- Подожди, не перебивай… Я знаю, что говорю… Мне на самом деле*очень*хорошо с тобой в постели. Лучше, чем было когда-нибудь с кем бы то ни было из других мужчин… Было, не было - так много слов приходится говорить… но это именно так. Так, как с тобой, мне не было ни с кем. И, думаю, не будет…

- Но…- опять попытался вставить я.

- Подожди, дай мне договорить, - серьезная, Вика была неузнаваема. - Я испытываю невероятное наслаждение, занимаясь с тобой сексом. И даже просто прикасаясь к тебе. И даже наблюдая тебя… Я молчал.

- Иногда меня так и тянет оторвать у тебя вот эту штуку, - она показала, какую именно. - Положить в сумочку и унести с собой. Чтобы она всегда была при мне. И я могла в любой момент взять и засунуть ее в себя… и там оставить. Или взять в рот, когда захочется… Вика улыбнулась.

- А признаюсь честно, хочется очень часто и в самое неподходящее время.

Так живи со мной, и у тебя, по крайней мере, будет гораздо больше возможностей засунуть эту штуку именно тогда, когда хочется, - уже почти было сказал я, но сдержался.

- Мы с тобой идеальные партнеры и у нас нет конфликтов… Мы приносим друг другу только удовольствие. И я хочу, чтобы так продолжалось всегда.

Я еще не понимал, к чему она клонит.

- Вот ты постоянно просишь меня остаться на ночь, так?

- Ну… так.

- Но представляешь ли ты, какие ощущения испытаешь, когда утром проснешься и увидишь рядом меня. Неумытую, ненакрашенную, опухшую со сна и с всклокоченными волосами… Мне уже не двадцать лет и по утрам я выгляжу именно так…

Мне такая мысль никогда не приходила в голову… В моем понимании Вика всегда была такой, какой приходила ко мне: ухоженная, накрашенная и причесанная, приятно пахнущая и чистенькая…

- Поверь мне - видеть меня в таком виде доставит тебе мало удовольствия. Но существенно охладит твои желания. Мне нечего было ответить. Я протянул руку и положил на ее горячее бедро. Вика продолжала, не замечая прикосновения:

- А когда ты говоришь про замуж… Нам так хорошо вместе… Но представь на секунду, что мы станем вместе*жить*. Конечно, тогда мы сможем заниматься сексом когда угодно и сколько угодно. Но… Но поверь, сразу начнутся какие-то мелкие конфликты и взаимные требования. О которых сейчас даже догадаться невозможно. Вот ты придешь с работы и будешь недоволен, что ужин остыл или еще не готов. А я попрошу тебя вынести мусор в тот момент когда тебе вообще будет неохота подниматься с кресла… И так далее. Семейная жизнь сплошь состоит из таких мелких, но убивающих чувства мелочей. Приглашая Вику замуж, я не думал о подобных вещах; мои мысли витали совсем в ином направлении. Но сейчас, слушая ее ровный голос, не мог не признать долю истины.

- Любые отношения, выходящие за пределы постели, накладывают на партнеров взаимные обязательства. А любые обязательства рано или поздно ведут к конфликтам, охлаждению и даже разрыву. Я стану стервой и начну закатывать тебе истерики. Тебе это нужно? Мне так хорошо с тобой и я не хочу тебя терять. Понимаешь - не-хо-чу! Я кивнул.

- Поэтому я в принципе не хочу и не пойду замуж. Ни за тебя, на за кого иного. Мне не нужно семьи, забот и детей. Я молода и еще красива, и мое тело доставляет мне удовольствие… Но жизнь так коротка - и хочется использовать ее по максимуму. И тебе, наверное, стоит желать того же самого.

Я мог возразить, найти кучу слов насчет ночного одиночества и неуютности пустой квартиры, когда возвращаешься в нее после работы - но не стал этого делать, вдруг осознав, что Вика мыслит принципиально иначе, чем я. И меня просто не поймет. Или поймет не так.

- Вот подумай, что я тебе сказала, - добавила она. - А я пока пойду приму душ.

Легко поднявшись, она соскочила и убежала, забавно топоча голыми пятками по полу. Через секунду зашумела вода. А я все лежал, глядя на большое темное пятно, расползшееся по простыне на том месте, где только что сидела Вика, и думал над ее словами. Понимал, что по-своему права она, но также прав и я, стремясь найти тепло в доме. Но будучи уже не таким глупым, каким был полгода назад, я четко осознал, что если буду настаивать с замужеством, то дело действительно приведет к конфликту. И кончится тем, что мы Викой расстанемся. А я этого не хотел.

Поэтому еще раз взглянув на мокрую простыню и уловив исходящий от нее острый, характерный, будоражащий запах, я поднялся и тоже пошел в ванную. Тихо отворил дверь, осторожно залез к моющейся Вике и пристроился к ее желанному телу.

Я принял ее условия игры и больше уже ничего не просил.

*17*

Год прошел незаметно.

Я осознал это июльским днем, идя сквозь горячий, опять наполненный липовым дурманом город.

Кругом бушевал настоящий летний рай. но я его не замечал, поскольку на душе моей было отвратительно и паскудно. Это был один из двух выходных среди моей ночной смены, и мы собирались провести его с Викой. Но с утра пришлось позвонить и отложить встречу на вечер, потому что еще раньше мне звонила мама с просьбой приехать к ним.

Она делала это в исключительных случаях - точнее сказать, практически никогда- и я сразу с упавшим сердцем понял недоброе. Отложив развлечения, я поехал к родителям.

Я очень давно у них не был, и по дороге туда представлял себе, что увижу и узнаю что-то очень тягостное.

*-*

Я не ошибся.

Отец лежал с сердечным приступом в таком состоянии, что не требовалось считаться врачом, чтоб предчувствовать близкий инфаркт. А за ним -… столь же недалекую смерть. Помочь ему было уже ни чем нельзя, это тоже казалось ясным. Оставалось продлить оставшиеся дни, стараясь хотя бы не волновать его и не расстраивать. Мама суетилась вокруг него, безучастно лежащего в постели среди отвратительного запаха лекарств. Суетилась добро и неумело; она действительно стала совершенно иной. Ее жесткость исчезла и она - с опозданием на много десятков лет - стала нормальным человеком, ласковой матерью и любящей доброй женой. Однако и это запоздало. Потому что она сама тоже была нездорова. Я не видел маму несколько месяцев и сейчас заметил, как ужасающе она пожелтела и похудела, мучимая, вероятно, какой-то внутренней болезнью. Но из-за хлопот вокруг отца не могла обратить внимание на себя…

*-*

Я побыл у родителей, сколько смог.

Мое присутствие фактически никому не помогало. Лишь наоборот: увидев меня с рукой, отец почувствовал, как ему опять стало хуже. Я шел домой и думал, что жизнь моя - и всего, что было моим ближайшим окружением, - столкнутая год назад со своего места, продолжает медленно рушиться. Что я, пережив боль, смену работы и уход жены, все-таки как-то справился, нашел новую ступень и даже встретился с Викой - но зато поползла в пропасть жизнь родителей. И это крушение нельзя было остановить, поскольку у них не оставалось запаса времени, здоровья и сил…

Такого опустошающего, иссасывающего удручения я не испытывал давно. Я медленно шел по городу и думал, что, скорее всего позвоню Вике и отменю сегодняшнюю встречу: после увиденного у родителей внутри все упало и я наверняка сегодня окажусь ни на что не способен. Вместо свидания просто напьюсь водки. По-настоящему, до полного одурения - чтобы не думать о том, какие тягостные хлопоты предстоят в ближайшем времени…

*-*

Находясь в мрачно-сумеречном состоянии, я не сразу услышал, как меня радостно окликнули.

- Женя! Женя!!!…

Я обернулся и увидел, что на меня, тихо улыбаясь, смотрит полная, невысокая молодая женщина с детской коляской. Она казалась абсолютно незнакомой. Я смотрел молча несколько секунд, думая, что она наверняка обозналась. И лишь когда поправила пальцем тонкие металлические очки, я вдруг мгновенно ее узнал. И ощутил укол стыда вместе с удивлением: год назад я узнавал ее по одному лишь хрусту шагов в ночной темноте… Но сейчас она так изменилась, что…

- Женя, а ты нас и не узнал…- сказала Катя.

- Кого - "нас"? - через силу улыбнулся я, опять ничего не понимая.

- Так вон, - она показала на красную коляску, будто именно ее я мог не заметить. - Меня и дочку…

- Аа… - безразлично протянул я, абсолютно равнодушный к детям. - Понятно.

Мне, конечно, стоило спросить, сколько девочке месяцев, какой она родилась и сколько весит сейчас, как спит, ест и не жидко ли какает - выяснить всю эту никому, кроме самой молодой мамаши, не интересную чепуху, которой однако именно они доканывают окружающих. Спросить хоть что-то хотя бы из приличия. Но я меня было такое плохое настроение, что я не смог выдавить пары фраз. Мне была совершенно безразлична сама Катя и тем более - ее недавно родившаяся дочка со всеми жизненными процессами; я был не рад этой случайной встрече, я не был бы рад сейчас никому и ни при каких обстоятельствах. Хотелось лишь одного - поскорее добраться до дома, запереть дверь, напиться и ни о чем больше не думать.

Но Катя продолжала идти рядом, с молчаливой улыбкой покачивая свою коляску. Меня тяготило ее присутствие, но я не мог решиться и свернуть в боковую улицу; это было бы уж слишком грубо.

- Я слышала, ты ушел от нас, - первой нарушила молчание Катя.

- Да, - коротко ответил я.

- И где же ты теперь?

- На вычислительном центре. Перспективная работа и в общем интересная, - добавил я, чтоб избежать дальнейших вопросов. - И главное, ее можно делать с моей рукой.

Мы еще некоторое время шли молча. Я уже думал - сейчас все-таки попрощаюсь и сверну, и неважно, что Катя будет думать.

- Жень, ты знаешь…- вдруг тихо проговорила она. - Я все время чувствую свою вину перед тобой. Когда узнала, что тебе пришлось уйти из НИИ, еще больше расстроилась. И мне… Мне кажется, ты должен проклинать судьбу за то, что мы оказались в одном колхозе. И…

- Не надо об этом, - оборвал ее я. - Все это было давно.

- Нет, правда - меня все время это мучит…

- Я же сказал! - почти раздраженно повторил я. - Все прошло. И не думай ни о чем.

- Нет, Женя… Это правда…

- Вот моя остановка, - не в силах больше терпеть, перебил ее я. - В общем, Катя, рад был тебя встретить… Пока…

- Подожди, Женя! - Катя неожиданно крепко схватила меня за рукав. - А почему ты даже не спросил меня, как зовут дочку?

- Да, кстати, а как ее зовут? - равнодушно спросил я.

- Ее зовут Евгения, - как-то значительно ответила Катя.

- Ну и хорошо, - безразлично ответил я и повторил: - Ну ладно, пока!

- Ее зовут*Евгения*! - повторила она с особым нажимом. - Женя, ты что, не понял - ее зовут Евгения!

- Евгения?! - я остановился, вдруг поняв, что имеется в виду.

- Да, я так решила.

Я молчал; это было совершенно неожиданно; сама Катя уже превратилась для меня в малозначимый и в общем далеко не самый светлый эпизод моей глупой прежней жизни.

- Ты обо мне никогда не сможешь забыть, как бы ни старался, - грустно и одновременно как-то неузнаваемо твердо сказала она, осторожно коснувшись моей правой руки. - И я подумала, что будет справедливо, чтобы и я никогда не могла тебя забыть. Вот поэтому… Не виденная еще мною девочка, словно почувствовав, что речь зашла о ней, вдруг захныкала. Катя наклонилась к коляске, что-то там переложила и перевернула. Невольно, удивляясь себе, я наклонился за ней, посмотреть свою тезку.

Из глубины коляски, из пеленок, одеялец и еще каких-то неумеренно навернутых тряпок, выглядывало маленькое личико с мутными серыми глазками. Крошечная ручка с тоненькими, как вермишель, пальчиками, но уже настоящими ноготками цепко держалась за Катин мизинец.

- Надо же, Евгения - тоже скажешь… - пробормотал я.

А она, выплюнув пустышку, смотрела на меня так, будто уже что-то понимала в этой нашей жизни.

*-*

- Евгения, мать твою… - растерянно повторил я, вслух, стоя у окна на своей кухне.

Я уже как следует выпил водки, и преследовавшая боль вроде отпустила, оставив на душе только привычный осадок безнадежности и еще чего-то. Я смотрел на равнодушную улицу и думал о непостижимой вещи. Как-то странно все получалось. Жизнь вокруг меня рушилась и распадалась; она была уже фактически кончена. Но в то же время, оказывается, чья-то маленькая жизнь продолжалась. И не просто продолжалась, а даже еще только началась. И было совершенно непонятно, как она сложится.

Я выпил еще.

Странно, ей-богу, - думал я. - А впрочем, может, так и должно быть…

*_Часть четвертая_*

1

Далекие разрывы петард еле-еле доносились сквозь тройное остекление. Словно синички стучались ко мне своими тонкими черными пальчиками.

Я стоял у окна, бездумно глядя вдаль. Во дворе щелкали взрывы, взвивались разноцветные ракеты. Некоторые поднимались выше дома. Вспыхивали коротко в черноте неба и тут же гасли, осыпаясь бессильными искрами.

А далеко- далеко, за домами и вообще за нашим микрорайоном -на горе, где проходил главный проспект города, на крыше одного из новых банковских зданий пульсировало золотистое число: 2000… Двухтысячный год… Когда-то давно, уже не помню сколько лет назад, мама купила мне игрушечную машинку. По сегодняшним меркам концепт-кар: нечто крылатое и пернатое, глядящее скорее назад, в пятидесятые годы, нежели в будущее. Машина была красного цвета, салон заменяла прозрачная стеклянная полусфера. А на багажнике было выдавлено: "2000". Помню, я спросил - это что, машина, стоит 2000 рублей? Нет, имеется в виду двухтысячный год, ответила мама… Двухтысячный год… Возясь с новой игрушкой - теперь я вспомнил, это происходило где-то в середине шестидесятых - я с трудом подсчитал, что в 2000 году мне исполнится сорок один год… Тогда этот возраст казался нереальным, недостижимым и почти мифическим. Но вот он настал - этот самый двухтысячный. Или миленниум, как его стали называть на дебильный западный манер. И мне уже в самом деле сорок лет, и через полгода даже исполнится сорок один. А я, как ни странно, еще жив…

Я покачал головой, отгоняя наваждения памяти. Я еще жив. И в гостиной на диване раскиданы фотографии, которые я только что зачем-то рассматривал. Старые, в основном еще*того* периода - первой половины моей жизни. Когда я, подобно ровесникам, был всего лишь глупым двадцатичетырехлетним инженером. Работающим карандашом и рейсфедером за сто двадцать рублей, зато твердо уверенным в завтрашнем дне. И даже в послезавтрашнем. Когда все мое поколение, еще не предчувствовавшее перемен, продолжало беззаботно существовать, веселиться и радоваться своей незамысловатой жизни. И когда я был здоров. И все пальцы на моих руках были целы.

Все пальцы были целы…

До конца одна тысяча девятьсот девяносто девятого года оставалось четыре часа. Пожалуй, стоило его проводить… Проводить старый год и вместе с ним сказать "прощай" всему моему двадцатому веку. Впрочем, это не бесспорно; в последнее время все только и делали, что выясняли вопрос: с какого года точно начнется следующий век, с двухтысячного или две тысячи первого? Приводили разные доводы, в основном математические. Я математикой никогда не интересовался; для меня само число две тысячи, которое уже с завтрашнего утра будет стоять во всех отчетных документах, представлялось неким таинственным и зловещим рубежом. Который навсегда отделит и похоронит в прошлом все, что до сих пор плавно перетекало из года в год, не вызывая ощущения резких перемен. Мой век агонизировал - я оставался жив. И хотя бы это требовало себя отметить.

Я прошел на кухню, достал из шкафчика любимую хрустальную рюмку.

Из другого шкафа вынул давно припасенную бутылку "Чайковского": сейчас я уже мог позволить себе пить только ту водку, которую хотел. Не тронутая еще крышечка подалась с освежающим душу хрустом. Я наклонил горлышко, не зажигая света. Услышал приятное бульканье совершенно полной бутылки. Угадал момент, когда рюмка наполнилась. Ощупью нашарил вазочку с маслинами. Выудил одну. Медленно выпил, бросил ее в рот. Тоже мою любимую - большую, черную, с косточкой… Приятное тепло, как кошка, мягко побежало по моему телу. На кухонном столе лежала фотография. Сам того не заметив, я принес ее сюда. Одна из тех колхозных… Я сидел на отполированном до блеска бревне - молодой и упитанный, с пышной гривой волос, и еще целыми пальцами перебирал струны гитары… Колхозная фотография. Надо же - ведь сейчас само слово "колхоз" забылось и потеряло смысл.

Боже мой - со смесью удивления и ужаса осознал я. Неужели успело пройти шестнадцать лет…

2

Да, шестнадцать лет прошли, как это ни странно. В тот далекий год, когда обрушилась и начала разваливаться на части моя привычная и вроде бы сложившаяся за двадцать четыре года жизнь, мне казалось невозможным загадывать даже на год вперед. Казалось, даже этого года я не переживу…

А получилось, что и тот год миновал, и следующий, и еще много за ними. И я все их пережил, и достиг сорока. И готовлюсь встречать новое тысячелетие…

Какими они были, эти годы, отделившие меня тогдашнего от меня нынешнего?

Сейчас казалось, что они пролетели незаметно. Проскользнули за спиной, когда отвернулся.

Но в самом деле они были наполнены изнуряющей борьбой за выживание в новых для меня условиях.

Впрочем, борьба за выживание в новых условиях была предложена всем без исключения. И моему поколению в том числе. Только я, выброшенный из жизни нелепой колхозной травмой, очнулся раньше своих сверстников. Они все еще бездельничали в своих многочисленных НИИ и КБ, ходили в походы, бренчали на гитарах и предавались другим нехитрым развлечениям от неумения заполнить свое бытие -продолжали*играть*в жизнь - а я уже вынужден был с нею бороться. Бороться за себя, за свою судьбу, которая - тоже казавшаяся запрограммированной на многие десятилетия вперед - вдруг оказалась подрубленной на корню. Говоря образным языком, они все еще баловались вином, а я уже пил водку.

Они развлекались на вечеринках - я работал на вычислительном центре, дежурил там по ночам, изучал программирование и отчаянно учился делать все левой рукой.

Труднее всего оказалось заставить ее писать. Иногда после нескольких часов бесплодных попыток вывести хотя бы свои имя и фамилию мне хотелось бросить все к черту и оставить как есть. Но я не бросал - выругавшись и стиснув зубы, продолжал. Письму я все-таки научился. И всему прочему - тоже. Я успел разобраться в основах системного программирования чуть раньше, чем на замену огромным старым, гробоподобным ЭВМ в железных шкафах пришли персональные компьютеры, оснащенные готовыми пользовательскими системами. Мне не составило труда понять и оценить эти принципиально новые явления - и я быстро стал настоящим компьютерщиком.

Прошло еще несколько лет, и эти системы тоже кардинально обновились, возникли и стали развиваться корпоративные сети и прочие новшества информационной революции. И одновременно появилось много совсем молодых ребят, которых учили компьютерам специально, и которые, в отличие от меня, имели соответствующие дипломы. Они наступали мне на пятки, поскольку были моложе и обладали тщательно вложенными в них узкоспециальными знаниями. Но за моими плечами имелся опыт. Я был матерым, как старый раненый волк. Я дошел до всего раньше, причем не путем ленивого поглощения заранее разжеванных истин, а самостоятельно пропустив все сквозь себя и разобравшись до тонкостей в малейших мелочах. И, кроме того, вынужден был отчаянно бороться, поскольку понимал, что с моей рукой я не смогу применить себя в интеллектуальном труде иной сферы. Они приближались ко мне, дышали в затылок, грозя вот-вот догнать и перегнать - но сделать этого так и не сумели.

А время шло. Слепо билась в разные стороны беспорядочная и неумелая перестройка, пышным цветом расцвели и столь же быстро завяли кооперативы. Потом вместо них возникли десятки и сотни мелких фирм, которые, подчиняясь железным законам рынка, стали медленно погибать, поглощаемые крупными.

Информационная революция, захлестнувшая общество, нуждалась в специалистах.

Из ВЦ, который угас и развалился, я ушел на должность системного администратора в только что открывшуюся сеть ресторанов. Там практически сразу начали платить неплохую зарплату, на которую можно чувствовать себя человеком.

К сожалению, по причинам, не вполне от меня зависящим, через некоторое время мне пришлось покинуть ресторанный бизнес. Но без работы я не остался.

Имея опыт и возникшие к тому времени связи, я устроился начальником информационного отдела в большую, выросшую на месте госструктуры, коммерческую организацию, занимающуюся нефтью. А потом еще через пару лет меня нашел приятель, оставшийся с ресторанных времен. Теперь он был владельцем крупнейшей в городе фирмы, занимающейся продажей компьютеров, установкой и обслуживанием информационных сетей. Он предложил мне должность технического директора. Зарплата была больше, чем в нефтяной конторе, а должность считалась второй после генерального, и кроме того, заниматься приходилось конкретно тем, что меня окончательно увлекло за минувшие годы: компьютерами.

Кроме того, у меня появились свои деньги, и я вложил их в то же дело. И стал фактически совладельцем фирмы. Имея постоянный стабильный доход от прибыли, я мог бы бросить должность. Тем более, потребности мои оказались минимальными: я был абсолютно равнодушен к одежде, обедал в недорогих кафе, и все мои расходы сводились лишь к содержанию автомобиля до затратам на качественную выпивку. Но, с одной стороны, я скучал без дела. А с другой, было как-то спокойнее, когда я мог контролировать деятельность, в которой вращались мои деньги. Теперь я стал уже полностью обеспечен и спокойно глядел в будущее. Я сделал в квартире не очень роскошный, но удобный для жизни ремонт, оснастил ее всевозможной техникой, от спутниковых антенн до кондиционеров.

Увечье мое практически перестало приносить неудобства. Я привык к нему так же, как, наверное, привыкают к необходимости ношения очков и разных других ограничений люди с врожденным плохим зрением. Имея деньги и живя в контакте с цивилизованным миром, можно компенсировать любые увечья, это стало мне совершенно ясным. Начиная с того, что я мог покупать в супермаркетах импортные консервы с язычками на банках, которые можно было открыть одной рукой - заканчивая специальной мышью для левши, которую я заказал себе по оригинальному каталогу прямо из Америки.

Я заказал также отличный латексный протез - не функциональный, зато полностью скрывавший отсутствие трех пальцев. Думаю, что именно благодаря этому протезу мне удалось без проблем получить права, не выдавая своей неполноценности. Правда, водить машину, переключая скорости правой рукой, было все-таки трудно. Но я напряг свои финансовые возможности и купил джип с автоматической коробкой передач, в управлении которым рука практически не участвовала. И теперь жил, мало отличаясь от других людей. То есть как раз наоборот, от большинства я отличался. Потому что уровень жизни мой оказался намного выше среднего. Хотя начиная продвижение в сферу компьютеров, я не ставил себе такой цели. Просто пытался как-то выжить. И лишь судьбе оказалось угодно, чтобы я не только выжил, но и сумел подняться.

Я, меня, мне… Да - именно так: я, меня, мне. Потому что не имелось в этой квартире никого, кроме меня. Уже пятнадцать лет. То есть с самого начала тут жил только я. И, надо думать, никого никогда уже больше не предвиделось. Потому что я остался один. Да, я был теперь абсолютно одиноким.

Родители мои умерли давно. Очень давно, еще в прошлой жизни. Сначала отец от инфаркта. А потом, меньше чем через год - мама. От рака, который обнаружился в такой запущенной форме, что ее было поздно оперировать. И я даже не успел, подобно другим, намучиться, ухаживая за нею в последние дни болезни.

Думаю, причиной такой, практически молниеносной, смерти родителей оказалась моя травма. Вернее, моя судьба. Ведь они были людьми старого поколения. Оба проработали всю жизнь на одном месте - в той поганой школе, куда попали по распределению после пединститута! Для них не сам факт моего увечья, а потеря работы и необходимость резких жизненных перемен казались роковым, необратимым и непоправимым ударом судьбы. Сам-то я оправился достаточно быстро. Сначала, надо признать, благодаря Виолетте, давшей мне единственный но верный толчок - и, возможно, имея заложенные склонности характера. Им же казалось, что жизнь их единственного сына, на которого они возлагали столько надежд, кончена.

В итоге получилось, что тот чертов осколок, от которого я уберег Катю, ударив меня, рикошетом убил их. Причем обоих: ведь в последние годы даже врачи признали, что стрессы могут служить причиной ураганного развития раковых процессов…

Тогда уход родителей пронесся по мне, как смерч, слившись воедино с собственными проблемами. Я как-то все пережил. Но старался о том не вспоминать. Даже квартиру их, оставшуюся мне, - поскольку, уехав жить с Инной, остался прописанным на старом месте, - закрыл и не появлялся в ней месяцами. Гораздо позже, уже в наши дни, с помощью агентства приватизировал эту квартиру на себя и, продав ее тут же, вложил деньги в дело. Она-то и стала тем капиталом, который сейчас позволял мне спокойно жить. Хотя, если честно, я мог бы жить и без него: зарплата позволяла, а будучи уверенным в свои знаниях, я был уверен и в завтрашнем дне.

А Инна… Мое предчувствие, охватившее меня давным-давно, когда я провожал ее на самолет еще летом восемьдесят четвертого, перед стажировкой в Москве, оказалось верным. Из Америки она так и не вернулась. Более того, я вообще не видел ее с того самого дня, когда помахав с чужим, сияющим лицом, она скрылась за дверью аэропортовского накопителя.

После того, как следующей весной ей продлили американскую стажировку до полутора лет, я* уже* знал абсолютно точно, что Инна больше не вернется. Кажется, через год или чуть раньше она позвонила и, не скрывая радостной дрожи в голосе, сообщила о защите докторской диссертации или еще что-то в этом роде, и контракте на работу в Америке, предложенном на три года.

Три года означали навсегда. Мы хоть и расстались фактически, но оставались формально мужем и женой. Возможно, я мог потребовать, чтобы она вызвала меня к себе. Но кем бы был я тогда в Америке - увечный и пока не умевший ничего особенного? Уборщиком посуды или просто приживалом при жене? Впрочем, Инна не сказала ни слова о вызове; эти мысли пришли ко мне уже потом. Более того, уведомляя меня об американском контракте, она именно уведомляла. Думаю, сама она решила свое будущее уже давно. Прощаясь со мной, никчемным, в нашем аэропорту. А, возможно, и еще раньше; в ее далеко идущих планах мне вообще не отводилось сколько-нибудь серьезного места. Впрочем, мне это было уже безразлично.

Потом еще через некоторое время из Америки пришли официальные бумаги - она просила дать ей развод и одновременно представляла полный отказ от прав на квартиру и другие формы совместной собственности. Я все подписал, сделал переводы, заверил у нотариуса и отослал ей. Совершенно спокойно и без эмоций; я уже давно знал, что она не вернется.

И сразу же, как представилась возможность, я обменял жилье. Это оказалось нелегким делом: ведь прописан я был у родителей и формальных прав на площадь жены не имел. Помогли отказные бумаги из Америки; кроме того, мне пришлось-таки обратиться во врачебную комиссию, получить инвалидность второй группы и только потом, вместе с причитающимися льготами, я сумел завладеть квартирой. Мне пришлось преодолеть массу препятствий, да и сама эпопея с признанием меня инвалидом тоже принесла мало приятного. Но я превозмог себя: мне не просто хотелось, а во что бы то ни стало было*необходимо* зачеркнуть прошлое; оставить позади все, что хоть как-то напоминало прежнюю жизнь. Например, не видеть больше близлежащий бульвар, в котором мы часто прогуливались с Инной перед сном. И избавиться от некоторых соседей по дому, которые до сих пор бросали на меня сочувствующие взгляды.

К тому времени умер дядя Костя, ставший за последние пару лет моим постоянным собутыльником и единственным другом. В восемьдесят пятом году, в самый разгар горбачевской охоты на ведьм, пьяненький, он совершенно глупо угодил во дворе под антиалкогольный патруль. Несколько часов его, свободного и независимого пенсионера, продержали в отделении - и сам этот факт произвел на дядю Костю такое воздействие, что вернувшись домой, он наутро свалился в параличе, да так после него и не встал… Тайком попивая дрянную водку из замаскированных под компот стаканов на дяди Костиных поминках, организованных соседкой Марьей Алексеевной в заводской столовой, я испытывал грустные исторические ассоциации. Я думал, что во времена возлюбленного дядей Костей генералиссимуса людей сажали на десять лет за десятиминутное опоздание на работу; сейчас, на волне параноидальной борьбы с алкоголизмом, трагедия повторилась в виде дешевого фарса. Как дешев был по сути и сам наш плешивый спиртоборец, которого покойный при жизни не раз привычно называл "этим шибздиком", добавляя несколько непечатных слов за особую зловредность действий. Хотя внешняя дешевизна не умаляла страдания людей, которым сейчас под горячую руку ломали судьбы и жизни… Здесь меня уже больше ничто не удерживало. Поскольку наша прежняя - точнее, Иннина - однокомнатная квартира располагалась в старом сталинском доме на центральной улице, то я без труда обменял ее на двухкомнатную. В совершенно новом и считавшемся полудиким районе. Отсюда даже на машине требовалось минут двадцать, чтобы выбраться в старую часть города.

Зато нынешнее жилище стояло на берегу реки, отделенное от ее излучины несколькими сотнями метров. С моего девятого - я специально выбрал последний, чтоб было побольше свету и поменьше шумных соседей - этажа раскидывался чудесный вид на уходящий в бесконечность лесной массив нежилого противоположного берега. С весны до поздней осени под моим балконом шла навигация - как автомобили по шоссе, по реке ползли корабли. Проносившаяся по утрам "Заря" мощным ревом своих моторов, проникавшим даже сквозь тройное остекление, напоминала о начале нового дня. С началом лета в прибрежных кустах до одурения заливались соловьи. И в темные тихие ночи из перелесков, смутно чернеющих за туманными заречными лугами, долетал гулкий вскрик кукушки. До сентября из затонов и заросших ивами комариных плавней весело неслось лягушачье кваканье. Я жил в единении с природой и был бы совершенно счастлив, если бы умел теперь быть таковым. Но быть счастливым, похоже, я разучился в принципе в то лето восемьдесят четвертого года, когда по своей великой и возвышенной глупости лишился пальцев.

Однако главная цель переезда была достигнута: я начисто порвал с прошлым и освободился от старых связей. В новом доме выходило по восемь квартир на площадку; никто никого не знал и никто мною не интересовался. Я избавился от самой памяти об Инне и о своей несостоявшейся семейной жизни: оставшиеся вещи при переезде отнес на помойку, а все фотографии и немногочисленные письма просто сжег. Правда, Инна не сразу порвала виртуальную связь. Решив дела, она звонила потом еще несколько раз. Просто так, даже к праздникам, чего с нею раньше никогда не случалось. Потом звонить перестала. Еще через некоторое время я узнал от других людей, что моя бывшая жена вышла замуж. Причем не за какого-нибудь русского еврея или натурализовавшегося макаронника итальяшку - нет, она оторвала себе настоящего американца англосаксонских корней. Кажется, профессора из того же университета, в котором обосновалась сама. И у них один за другим родилось двое сыновей - Инна, во время совместной жизни со мной активно не желавшая потомства, стала там примерной матерью и хранительницей семьи.

Не так давно она прислала мне письмо по Е-мэйлу, вложив в него большую - на два мегабайта - фотографию. Она сама, слегка загорелая и по-прежнему беловолосая, ничуть не постаревшая за эти годы, а лишь раздавшаяся вширь, рыжий муж с длинным лицом - типичный америкос из дешевых боевиков про хорошего негра-полицейского и его глупого белого напарника - и двое мерзких, белобрысых и веснушчатых американских детей.

Надо же… - ни с того ни с сего подумал я. - Дети моей бывшей жены родились стопроцентными американцами. И могут через какое-то количество лет претендовать на пост президента этой великой и бардачной страны…

Я посмотрел фотографию и уничтожил ее, не скидывая на винчестер. Мне давно была безразлична эта женщина, которую я, кажется, когда-то любил. И уже конечно незачем мне были ни ее классический англосакс муж, ни тщательно откормленные дети…

Так я и остался один.

Поначалу, особенно в первый год, мне часто бывало тоскливо. Особенно по ночам. Но тогда на ВЦ меня спасали ночные смены. Уснуть при свете удавалось не всегда, несмотря на изнуряющую усталость - я принимал снотворное и валился в кровать.

Потом я привык к своему одиночеству.

Содержать квартиру в порядке не представляло труда: еще и в прежние времена, в недолгие четыре года нашей семейной жизни Инна постоянно уезжала то в экспедиции, то в командировки, надолго оставляя меня одного, и я приучился сам следить за домом. Потом это вошло в привычку, подобную инстинкту.

Стиральная и посудомоечная машины избавили меня от лишних хлопот. В последние годы, упрочив материальное положение, я вообще нанял домработницу. Тихую скромную девушку, которая приходила дважды в неделю и мыла квартиру, протирала мебель, вылизывала кафель в ванной и на кухне, и гладила постельное белье. Моя квартира сияла непривычной для России, нежилой чистотой, напоминая скорее шестизвездочный отель, нежели дом холостяка. Привычка в педантизму, которая, вероятно, была во мне с рождения и развилась по-настоящему, когда я оказался на положении выживающего, дошла теперь до абсолютного совершенства. В моем доме всегда царил идеальный, мертвый порядок. Я мог запросто ходить в абсолютной темноте, не зажигая света - ни на что не натыкаясь и в находя все, что требуется. Не потому, что видел, как тигр; просто образцовый порядок, никогда и ни кем не нарушался, и я знал на память однажды определенное место любой вещи. Привыкнув жить так, я уже представить себе не мог, чтобы в доме появился кто-нибудь, нарушающий этот уклад. Не обязательно женщина - пусть хоть собака или кошка. Даже домработница, если она задерживалась слишком долго, чересчур тщательно отмывая стены в туалете или перетирая по одной книги из шкафа, начинала меня раздражать, и несмотря на очевидную необходимость, я начинал мечтать, чтоб она поскорее ушла.

Я понял, что могу терпеть около себя лишь то, что имеет выключатель.

3

А женщины… Мог ли обходиться без них?

Женщины, конечно, были. Но и они не могли нарушить моей установившейся жизни.

Совершенно случайно встретившись еще шестнадцать лет назад с Викой, попробовав друг друга в постели и найдя опыт приятным, мы стали любовниками. И связь наша, возникшая спонтанно и даже не очень серьезно, оказалась неимоверно прочной. Я прожил с Викой, то ли восемь, то ли все десять лет.

Конечно, слово "прожил" тут не слишком подходит. Ведь мы не жили вместе, а остались любовниками, какими сделались в первую встречу. Правда, встречались мы часто. Иногда по несколько раз в неделю. Но при этом наши отношения, подчиняясь желанию Вики, шли так, что не приносили нам ничего, кроме удовольствия. Мы не отягощали друг друга никакими, даже малыми заботами, мы вообще избегали взаимного обременения и самых незначительных обязательств. Просто Вика звонила мне, когда хотела встретиться. Или звонил я - когда хотелось мне. Если наши параллельно текущие жизни допускали пересечение, то оно состоялась. Если же в данный момент кому-то мешали дела, которые нельзя просто так отменить - мы не встречались. Без обид и упреков откладывали свидание - зная, что пусть не сегодня, но уж завтра оно состоится.

Я настолько привязался к Вике, что - помню абсолютно точно! - за все годы нашей связи лишь однажды изменил ей с другой женщиной. Сам факт, что я, свободный и холостой, в сознании именовал тот случай именно изменой, говорит о многом.

Да и сама "измена" носила скорее спортивный характер, нежели была основана на чувстве. Это случилось еще на ВЦ, и объектом моих действий стала та недоступная замужняя женщина, что долго травила мои желания своими оголенными ногами. Да, я все-таки добился ее - семейную и положительную, к тому же носящую совершенно дурацкое имя Настя, от одного которого могло упасть все. Точнее, я взял ее, не спрашивая разрешения. И руководствуясь соображениями принципиального характера, стремясь к удовлетворению внутренних амбиций.

Произошло событие в один из последних дней моей работы, когда я нашел себе хорошее место системного администратора и ждал лишь подтверждения вакансии. Наш ВЦ разваливался, не успев до конца создаться, вторая машина так и не пришла и даже не ожидалась, да и первая почти перестала функционировать; все, кто мог, давно разбежались, я был одним из последних. Остались работать - вернее, влачить невнятное существование, лишь самые старшие, которые не имели решимости уйти. Ногастая Настя оказалась в их числе; вряд ли она могла найти где-то иную работу, нежели полуквалифицированную должность оператора ЭВМ.

Несмотря на быстро совершающиеся перемены к худшему, она не менялась. И ноги ее, не потерявшие привлекательности, продолжали сиять в опустевшем машинном зале. Возможно, хорошо зарабатывал ее, не известный мне, муж. А может, ее спокойный характер, граничащий с простой глупостью, не впускал внутрь отрицательных эмоций. Впрочем, для меня это представлялось не важным.

Важным было то, что мне все еще нравились ее ноги и я продолжал ее хотеть. Только теперь, встретив Вику и восстановив мужскую уверенность, я мало думал о семейном положении. Я знал, что хочу ее любым образом.

И свое получил.

К тому времени я сделался инженером-программистом, белой костью, и не имел необходимости в ночных сменах - которые, благодаря плачевной ситуации, вообще стали сходить на нет. Однако в дни, когда не предстоял визит Вики, я обычно задерживался на работе допоздна, перебирая литературу или просто сидя с чашкой чая. Потому что мне было не к кому спешить домой.

Вот в один из таких поздних, безрадостных вечеров я по какому-то наитию спустился в машинный зал. Словно чувствовал, что именно сегодня Настя работает. И что в данный момент, из-за отлучки прочих, осталась одна.

Она стояла в углу машинного зала, склонившись к накопителю на магнитной ленте: вероятно, что-то заело в допотопном механизме. Халата на ней не было: старая спецодежда давно истрепалась, а новой больше не выдавали. Короткая юбка поднялась выше предела, золотистые ноги слепили меня. И больше не осталось возможности их игнорировать…

Тихо подойдя сзади, я плотно прижался к ней, одновременно со всей наглостью взяв руками спереди. Настя ничего не ответила - наверное, просто не успела сообразить. И я не слишком хорошо отдавал отчет, что делаю, с какой целью и чем все может кончиться лично для меня. Но, потрогав сквозь одежду ее грудь и не найдя ничего существенного, схватился за гладкие прохладные бедра. Они оказались столь приятными на ощупь, что желание мое - накопленное за долгое время, хоть и сдерживаемое старательно - пересилило все остальное. Удивительно ловко - даром, что имел лишь полторы руки - я скользнул под ее юбку. Не встречая сопротивления, одним рывком спустил колготки вместе с трусами. И не поняв даже, когда сам успел расстегнуться, уверенно приподнял Настин большой, влажный зад и вошел в нее снизу. На долю секунды запутавшись в неожиданно густой растительности, воткнулся резко и грубо, с первой попытки до упора: так глубоко, что она даже вскрикнула - скорее от боли, чем от неожиданности.

Больше она не успела издать ни звука.

Не обращая внимания на реакцию - точнее, на полное отсутствие таковой со стороны ошарашенной Насти - я начал лихорадочные движения. Не заботясь о ее ощущениях, стремясь скорее выплеснуть результат.

Внутри у нее оказалось так широко, что я почти ничего не чувствовал, хотя и был уверен, что все получится очень быстро. И торопился взять ее целиком. Глядя на Настин затылок, покрытый вздрагивающими кудряшками шестимесячной завивки, потискал мягкие ягодицы, ощупал толстенький живот с глубоко втянутым пупком, крепко сжал сверху то шерстистое место, куда судорожно вбивал свою интимную часть, яростными толчками сотрясая ее тело. И наконец запустил обе руки под кофточку, неделикатно смахнул туго застегнутый лифчик и жадно схватил ее груди. Оказавшиеся совсем хилыми, состоящими из одних сосков.

Через несколько секунд я дошел, практически без ощущений, изверг порцию в жаркую глубину - даже не задумавшись, можно ли так делать - и сразу выдернул свою скользкую плоть. Не слушаясь меня, она продолжала работать: горячо пульсировала, напоследок выбросив несколько молочных струек на серый металлический фальшпол. Но желание уже полностью спало, и эта чужая, мокрая, некрасивая женщина сделалась противной. Особенно неприятно ударил ее запах. И хотелось скорее бежать.

А кругом все оставалось обычным; по-прежнему натужно жужжал неисправный накопитель - который, надо сказать, заело в наиболее подходящий момент…

Стреноженная бельем Настя - то ли с ступоре от случившегося, то ли ожидая чего-то еще - продолжала стоять, не одергивая юбку. И пока я, плохо управляясь не до конца привычной левой рукой, приводил себя в порядок, из нее медленно поползла обратно моя жидкость, прокладывая путь по ляжкам. В воздухе отвратительно пахло только что свершившимся совокуплением. Я забрызгал-таки все вокруг; везде блестели мутные шлепки, на ее не очень свежих трусах уже потемнели впитавшиеся пятна. В черных длинных волосах, что непотребно торчали между Настиных ног, застряли тягучие беловатые капли. Что-то блестело на ее толстых икрах, на ягодицах и почти на спине; и даже на задранной юбке повисло нечто, напоминающее жидкий плевок…

От вида этого мне стало дурно. Все связанное с сексом казалось мне сейчас невероятно мерзким и вызывало позыв к рвоте… Я спешно покинул машинный зал, плотно закрыв дверь, и тут же ушел домой. Из меня все еще сочились остатки, которые я побрезговал слить в Настю, белье мое сделалось мокрым и гадким. Я сбросил с себя все прямо на пороге квартиры, а потом долго плескался под душем, в несколько приемов отмывая с себя запах ее тайных мест - который, казалось, въелся в тело и обволок меня с ног до головы. Все событие, на описание которого ушло бы гораздо больше времени, в реальности произошло так молниеносно, что я даже не успел по-настоящему насладиться телом этой женщины. Правда, если признаться честно, наслаждаться было нечем. При контакте оно оказалось вовсе не привлекательным: не то чтобы совсем увядающим, но совершенно неаппетитным. Настю стоило рассматривать как объект эстетического удовольствия - ноги ее издали смотрелись великолепно - а не сексуального. И половой акт с нею принес мне скорее умственное, нежели физиологическое удовлетворение. Прежнее желание основывалось на иллюзиях.

Кроме того, я с констатировал, что до сих пор ничего не понимаю в женской сущности. Я знал, что Настя семейная и сугубо положительная, я не видел с ее стороны малейших намеков на возможность побочной связи - ни со мной, ни с кем бы то ни было из сослуживцев. Набрасываясь на нее, как голодный волк, я руководствовался инстинктом. Рассудок молчал. В принципе я должен был сразу получить по физиономии. Но я взял ее легко и неожиданно. Ураганный налет обошелся без всякого насилия или принуждения: я просто сдернул с нее трусы, и она отдалась, не сопротивляясь. Такой парадокс не укладывался в мое сознание…

Я подозревал, что получил бы и по физиономии, и по всем прочим местам, начни свой подход к ней неторопливо, издали приближаясь к намеченной цели. Но у меня не имелось цели, и я никуда не приближался. Просто в течение нескольких минут мною владел бес, которому не нашлось отпора. Это был единственный подобный суперменский, прямо-таки Джеймс Бондовский эксперимент за всю мою жизнь; ни до ни после я его не повторял - и честно говоря, не испытывал желания. Никаких особых ощущений я не испытал, просто проверил силу своего напора, убедившись, что он у меня есть. И попробовал эту самую Настю, чье обманное тело еще недавно появлялось в моих глупых мечтах.

Ее я тоже видел в последний раз. Вскоре я навсегда покинул ВЦ, наши пути больше не пересекались и я ее даже не вспоминал. Сам этот случайный мой выверт вспоминался потом с легким стыдом. Стыдом за столь небрежное, потребительское отношение к ни в чем не повинной женщине. И… и, как ни странно, некоторым чувством неловкости перед Викой - которая удовлетворяла меня во всех отношениях и не давала повода искать себе замену.

Всего один раз "изменив" Вике, я понял, что это бессмысленно. Конечно, справедливости ради стоит признать мое необъективное отношение в несчастной Насте: по сути, я не занимался с нею сексом, а лишь использовал ее как живую дырку, куда торопливо спустил продукт давнего вожделения.

Но ведь я много раз бывал с Викой точно в такой же позе, и испытывал при этом невероятное наслаждение, и не спешил выйти из нее, и ощущение липких струек, прокладывающих дорогу между нашими соединенными телами, было не противным, а ужасно приятным… Дело было не с позе и не в методе - а именно в том, что любая женщина просто изначально оказалась бы для меня хуже Вики. Мы с нею оказались просто созданными друг для друга. В постели нам было прекрасно, а со временем становилось все лучше, потому что мы узнавали и учились предугадывать самые тайные желания. Но Вика никогда - даже в самых крайних случаях, когда мы встречались слишком поздно и чересчур уставали от свидания, или просто внезапно испытывали желание задремать в объятиях друг друга, чтобы, едва проснувшись, тут же продолжить занятие сексом - не оставалась у меня ночевать. В любое время она возвращалась к себе, в свой неведомый, не известный мне дом.

Обычно все происходило, как в самый первый раз. Набегавшись голыми по квартире, наигравшись и насытившись несколько раз до изнеможения, мы выбирались из постели и шли в душ. Иногда повторяли там все то же самое напоследок. Потом неторопливо пили кофе на кухне без далеко идущих целей. Потом Вика быстро приводила себя в порядок, целовала меня в щеку и уходила. Запирая за ней, я слышал, как медленно затихает на площадке звонкий цокот ее каблуков. До следующего свидания.

Я совершенно не знал, как она живет вне меня и чем заполнена ее жизнь в те дни, когда я ее не вижу. Мы не перезванивались просто так, не поздравляли друг друга с праздниками и днями рождения. Мы выходили на контакт в единственном случае: когда кому-то из нас хотелось заняться сексом. Возможно, она встречалась так не только со мной; возможно, в ее жизни был и еще какой-то мужчина, а может быть, и не один. С тем же успехом и я, встречаясь с ней, мог параллельно иметь еще нескольких любовниц - только мне этого было не нужно; мне хватало одной Вики, а все остальное время занимала работа. Мы никогда ни о чем не спрашивали друг друга. Мы жили взаимным влечением наших тел, не делая ни шага в сторону. И я очень быстро понял, насколько права была Вика, отказав в глупой и внезапной просьбе выйти за меня замуж. Насколько мудра была она вообще в своем понимании интимных отношений. На моих глазах возникали и разрушались новые браки среди моих знакомых и сослуживцев - а мы с Викой продолжали встречаться, не чувствуя хода времени и не привыкая друг к другу. Вероятно, ее теория о несовместимости брака и нормальной половой жизни имела-таки разумный смысл. Во всяком случае, для большинства людей. Хотя и в наших отношениях уже стало проявляться нечто напоминавшее брак. В смысле того, что даже наш секс вошел в некоторое привычное, хотя и неизменно приятное русло. Конечно, в более поздний период, когда я обзавелся современной техникой, мы иногда включали видеомагнитофон и пытались копировать акробатику из порнофильмов. Иногда устанавливали видеокамеру и запечатлевали собственный половой акт. А потом - обычно в тот же день - тихо сидели рядышком на диване и смотрели снятый фильм, сопереживая самим себе на экране. Но обычно мы развлекались так довольно редко; наши с нею занятия любовью принимали все более спокойный и устоявшийся характер. И совсем редко мы занимались экспериментами, которые рождены были в первые месяцы нашей связи сексуальным опытом Вики и ее буйными фантазиями.

Мы много времени стали проводить просто в постели - даже не соединяясь, а просто тихо и нежно лаская друг друга. Вспоминая уже в нынешнем возрасте наши первые месяцы с Викой, я неизменно чувствовал какой-то запоздалый стыд - как мальчишка, некогда занимавшийся онанизмом и не забывший о том во взрослом возрасте. Мне казалось непостижимым, что встречаясь с нею, я оставлял где-то в стороне интеллектуальное человеческое достоинство и превращался в биологический автомат для совокупления - причем не простым, а самыми разнообразными способами. Порой мне даже хотелось вычеркнуть из прошлого*такую* память о связи с Викой. Но потом, еще раз взглянув на все истинно взрослым, трезвым взглядом, я понимал, что все это не может считаться ненормальным. Ведь тогда - в нашу самую лучшую, полную совокупительных феерий пору - мне не было даже тридцати. То есть я находился в том возрасте, когда именно секс во всем его разнообразии составляет для мужчины основной смысл жизни. И теперь, вспоминая, стоило лишь порадоваться, что несмотря на увечье и неадекватное самоощущение, я все-таки нашел Вику и смог взять то, чего не могли получить иные, более удачливые во внешнем смысле сверстники…

Думаю, мы могли бы так жить с нею хоть до сих пор - миновав свою молодость, слегка постарев, но оставаясь по-прежнему привязанными друг к другу телами. И жили, если бы в один прекрасный день громом не грянуло сообщение Вики о том, что она выходит замуж за итальянца и уезжает из России навсегда.

Сказав это, она тут же добавила, что решение ее никоим образом не связано с переменой взгляда на замужество и интимную жизнь, что будущего своего мужа она нашла по переписке и ни разу в жизни не видела - и, честно говоря, не горит желанием видеть, и ей все равно, какая у него пиписька и есть ли она вообще - но просто для нее остался единственный шанс уехать из этой проклятой страны, найти нормальную работу и как-то устроить жизнь.

Чем она занималась здесь, я не представлял: наше непроникновение в личную жизнь за пределами постели было столь полным, что я даже не знал, где она теперь работала.

Я даже не стал вторично предлагать ей выйти за себя замуж и обещать больше, чем мог дать неизвестный итальянец; я как-то мудро и печально осознал, что Викой сейчас движет не логика, а как раз полное ее. чисто женское отсутствие. И любые слова бесполезны, если она зациклена на отъезде, хотя и видит заранее неромантическую его сторону.

Но все- таки я видел, что Вике грустно расставаться со мной. И перед ее отбытием мы провели вместе целых две недели. В течение которых она жила у меня -это было вызвано не только желанием насытиться друг другом напоследок, но и тем, что уезжая, Вика обрубила за собой все мосты, продала квартиру и ей было просто негде жить последних две недели.

И, надо сказать, к исходу этих недель я в очередной раз понял, сколь права была она в своих суждениях. Нам было хорошо, как всегда. Но все-таки прежде, когда оба оставались абсолютно свободными и не связанными никаким общим бытом, было чуточку лучше… Потом я проводил ее в аэропорт. Мы нежно и мучительно поцеловались - гораздо, горячее, чем в свое время с моей законной женой Инной, уезжавшей как будто на четыре месяца, но в самом деле навсегда. Поцеловались с нею прежде, чем помахать друг другу в последний раз…

Пару лет я ничего о ней не знал.

Я заводил себе новых женщин и расставался с ними через некоторое время. Ни одна из них не претендовала на серьезные отношения - вероятно, тоскуя телом и душой по уехавшей Вике, я подсознательно выбирал себе любовниц похожих даже характером на нее. Они приходили и уходили, сменяли одна другую, не оставляя в душе малейшей зацепки. Наверное, просто все они оказывались гораздо хуже Вики. Я не говорю в отношении постели: было глупо даже надеяться найти вторую такую же идеально подходящую сексуальную партнершу как в чисто физическом плане, так и по темпераменту. Только оставшись без Вики, я по-настоящему оценил ее уникальность - ее религиозное поклонение сексу и строгое отграничивание от всего прочего. Женщины, которых я находил после, на первый взгляд казались даже участливее. Они с удовольствием оставались у меня на ночь, некоторые даже подавали мне кофе в постель. Но при этом ни одна из них - ни одна, в отличие от Вики! - не способна была очертить нашу связь строгими рамками контакта половых органов. Уже после второй или третьей встречи эти женщины - как когда-то предупреждала Вика - начинали строить какие-то внешние отношения, которые всегда оборачивались попыткой наложения на меня обязательств. Не жениться, нет - об этом речи не шло, поскольку я никогда не связывался с мокрощелками, мечтающими лишь о ЗАГСе. Просто*каждая* из них в той или иной форме пыталась вытянуть из меня что-либо, получить для себя бенефит, причем сразу, немедленно и в очень открытой форме. Просьбы высказывались самые разные: от безобидных типа обеспечить автомобиль с водителем к пяти часам утра в воскресенье для встречи приезжающей деревенской бабки на автовокзал, до вполне серьезных, касающихся устройства на работу в банк - почему-то именно*в банк*, хотя я никогда в жизни не работал в банке и даже не имел ни одного знакомого банкира -детей или племянников.

Едва столкнувшись с таким вымогательством услуг, я немедленно порывал с этой женщиной. Не потому что просьбы оказывались неимоверно обременительными; некоторые я мог выполнить, всего лишь подняв трубку телефона. Но я не хотел делать ничего*из принципа*: я не мог понять, почему обязан помогать всем этим, в общем-то случайным и абсолютно чужим для меня женщинам. Тем более, что с некоторого возраста - пожалуй, сразу, как только остался без Вики, - я с неприятным удивлением обнаружил, что во время полового акта гораздо больше даю удовольствия, чем получаю сам… Вика не выходила у меня из памяти, и я ничего не мог поделать. А, возможно, дело было даже не в ней, а в переменах, происходящих во мне самом.

Точнее, именно в Вике, вызывавшей такие перемены. Ведь получилось так, что в момент, когда я был еще молод, внутренне здоров, полон жажды и стремления к женскому теплу, мне встретилась именно Вика, проповедавшая теорию чистого секса и отвергавшая саму идею семьи и замужества. Тогда я был еще действительно податлив душой. Мне хотелось участия, которое я мог бы испытывать не только в короткие моменты соприкосновения наших голых тел, а всегда - утром, днем и ночью. Хотелось дома, который был бы освещен женской заботой. Возможно, захотелось бы даже детей. То есть тогда я был готов попробовать еще раз - после неудачной попытки с Инной - и построить нормальную семью.

Но - мне встретилась Вика. Равнодушная в общем-то ко всему, кроме чистого секса, ради которого жила сама и научила жить меня. Она насытила мое тело и сумела убедить, что так лучше. И понемногу, не испытывая уже недостатка в женщине для совокупления, я привык к одиночеству в доме. И понял, что такая вот удовлетворенная независимость - очень хорошее состояние жизни. И постепенно желание иметь жену, дом, семью, рассосалось само собой. Как ни странно, прожив фактически вместе столько лет, притеревшись друг к другу и идеально найдя отражение собственных желаний, мы никогда не заговаривали о любви; мы вообще почти не разговаривали: нам хватало стонов и вздохов и редких разжигающих замечаний о процессе полового акта. За пределами сексуальных отношений нам было не о чем говорить. Любила ли Вика меня в том понимании, какой обычно вкладывается в заезженное слово? И любил ли я ее? Думаю, ответ на оба вопроса окажется отрицательным. Более того, в какой-то момент - уже после нашего расставания - я понял, что с истинно любимым человеком невозможно полноценно заниматься сексом. Потому что любовь, сколь бы мало я в ней ни смыслил, все-таки основана на нежности. А секс - на взаимном обладании, по животному резком и грубоватом, как его ни маскируй. И эти два понятия в принципе несовместимы.

Потом, уже оставшись без Вики и анализируя проведенные с нею годы, я думал - а что было бы, найди я в свое время Ольгу? Ведь она, в отличие от Вики, никогда не была "кошкой, гуляющей сама по себе", и тогда, во время сбивчивого разговора на деревенской платформе я понял, что ей-то как раз хочется семьи, тепла и покоя. Хочется быть любимой и нужной. Быть может, с Ольгой у меня возникла бы семья, и все пошло совершенно по-другому. Возможно, если бы в тот переломный год я смог отыскать ее - единственную, как казалось мне теперь, из встреченных мною в жизни женщин, способную на глубокую привязанность и человечность в отношениях - жизнь моя оказалась бы иной. Впрочем, скорее всего, помня нашу единственную встречу, я просто идеализировал Ольгу. И на самом деле реальная, взбалмошная и наверняка избалованная женщина имела мало общего с образом, хранившимся в моей памяти. Хотя, конечно, убедиться в этом я теперь не мог.

Да и вообще не имело смысла сокрушаться о том, чего не было и уже не будет. Я стал действительно абсолютно иным, сам не заметив как. Мне не хотелось уже, как прежде, женского тепла. Шестнадцать лет назад я говорил себе и верил - и это было действительно правдой - что я страстно люблю свою жену Инну. На которой и женился в двадцать лет по дикой, страшной любви. Но с течением времени сама потребность любить и быть любимым улетучилась из меня. И дело, я думаю, было отнюдь не в том, что я относился к упертым индивидуумам, способным на любовь лишь раз в жизни и до сих пор думал о бросившей меня Инне. Скорее всего, моя душа оказалась в принципе не способна любить. Возможно, метаморфоза произошла одновременно с переворотом моей жизни. А может, я таким и родился - а то, что испытывал когда-то к Инне, представляло лишь обычную юношескую влюбленность, помноженную на глупые и светлые идеалы, которыми все мы, двадцатилетние, жили в те годы…

4

Однажды мы встретились с Катей. Не специально, а точно так же, как когда-то с коляской и недавно рожденной дочерью - на улице. В первый момент я был даже рад ее видеть. Хотя узнал не сразу: она стала уже не черной, а рыжеватой и сняла очки, давно перейдя на линзы. И походила совсем не на ту хрупкую французскую актрису, фамилию которой я так и не вспомнил, а на самую обыкновенную разъевшуюся русскую бабу, приближающуюся к сорока годам. Мы разговорились. Потом я пригласил ее к себе - посидеть и чего-нибудь выпить, вспомнить былое и поговорить.

Она легко и с радостью согласилась.

К тому времени она была уже разведена, причем во второй раз. С отцом моей тезки Евгении развелась почти сразу же после ее рождения. Потом вышла за Славку - удовлетворила-таки свою скрытую любовь. И он, кажется, был настолько счастлив этому, что взял ее с ребенком. Но и со Славкой прожила всего пару лет, потому что на поверку он оказался таким же никчемным идиотом, как и ее первый муж. Ну, конечно, если верить ее словам. В момент нашей встречи она искрилась полнотой жизни. Потому что сумела как-то выскочить из окружающей среды и даже устроилась по специальности бухгалтером в один из процветающих коммерческих банков, и имела все надежды на будущее. Само собой, мы занялись с нею сексом - как не могло получиться иначе между двумя взрослыми и абсолютно одинокими людьми, имеющими все условия для интима. Нельзя было не попробовать - и мы попробовали. Причем даже два или три раза. В постели Катя оказалась никакой -самой обыкновенной женщиной, без всяких выдающихся способностей. До Вики ей было далеко; впрочем я и знал, что второй Вики мне все равно не найти. И внешность Катина тоже не представляла ничего особенного; только когда она разделась в первый раз, я отметил, что при обычной коже у нее оказались на удивление темные, почти черные соски. Как у мулатки или даже негритянки: теперь, когда зайдя на любой порносайт, за пять минут можно было увидеть и узнать больше, чем за целую жизнь в советское время, я прекрасно разбирался в женских особенностях. Однако у нас все-таки что-то получилось, и, возможно, мы смогли бы с нею встречаться и даже жить. Помню свои ощущения, когда мы занимались с нею сексом. Мне было скучно; контакт с ее невозбуждающим телом не приносил ожидаемого удовольствия. Отключившись, я думал о странной вещи. О том, что я вот сейчас спокойно, без эмоций совершаю половой акт с женщиной, к которой сколько-то лет назад испытывал столь невероятно идеалистические чувства, что отворачивался от ее груди в купальнике и не помышлял даже притронуться пальцем, а способен был лишь ограждать ее от внешних бед.

А теперь мы спокойно стали сексуальными партнерами… Но… Но я не смог продолжать наши встречи. Вероятно, в душе моей, хоть и закостеневшей за последние годы, все-таки оставался жить образ романтической девушки, которой я был по-дурацки платонически увлечен в колхозе -настолько, что подставил свою руку под удар, спасая ее. Сейчас же я не мог поверить, что прежняя маленькая Катя и нынешняя грубоватая, раздавшаяся во всех направлениях женщина - одно лицо. Даже разговаривать с нею мне было тяжело: надо мной все еще довлел прежний воздушный образ, между тем настоящая Катя, выросшая и заматеревшая, не отличалась ни тонкостью суждений, ни чрезмерным умом, который бы меня привлекал. Я не мог понять, в чем дело: так ли сильно изменилась она с тех пор, или изменился я и, сбросив романтические очки стал видеть людей такими, какие они есть?…

И, хотя вроде бы я давно уже обо всем забыл и перестал даже думать, но теперь при встречах с Катей меня вдруг стало угнетать запоздалое сожаление по поводу тех дней. Подумалось, что какими бы уловками я ни пользовался сейчас, жить с двумя здоровыми руками куда лучше и приятнее, чем с полутора. Что я был дураком, заслоняя ее рукой - стоило все-таки посильнее прыгнуть и постараться просто вытолкнуть ее с линии падения осколков. А еще лучше, если бы я вообще не страдал по ней и не связывал свою жизнь в колхозе - и, быть может, все сложилось бы иначе. Как именно, я не знал - но точно иначе. Разумеется, я рассуждал неверно в корне: стал калекой я не из-за Кати, а по собственной пионерско-комсомольской дурости, оставшись вкалывать вместо того, чтобы сразу уехать в город. Я знал это в глубине души, но не мог ничего с собой поделать. И принимая ее ласки, ощущал подспудно растущую неприязнь к ней как к бессмысленной причине, исковеркавшей мне жизнь - и в конце концов сделал так, что встречаться мы не стали.

Катя же, судя по всему, ничего не поняла: она, кажется, давно утратила способность что-то чувствовать, ее интересовала теперь только собственная жизнь и карьера. И в общем-то по понятным причинам: ей предстояло вырастить дочь.

Потом, уже недавно, года четыре назад, снова проявились Вика. Прислала из Италии Е-мэйл, неизвестно как узнав мой адрес. И мы стали с нею переписываться. Сначала немного скованно, потом снова привыкли друг к другу. Она сообщила мне, что брак ее и следовало ожидать, оказался неудачным, что мужа-макаронника она терпеть не может и старается видеться с ним как можно реже, но тем не менее, ей, кажется, получается наладить собственную жизнь, и, возможно, даже развестись, поскольку несмотря на все требования, католичества она не приняла. Постепенно переписка сползла на сексуальную тему - мы взахлеб вспоминали, как хорошо нам было вдвоем несколько лет назад и писали такие вещи, от которых краснели мониторы наших компьютеров.

В прошлом году Вика сообщила, что развелась, живет одна, имеет нормальную работу и дом - и приглашала приезжать, вспомнить былое. Съездить для меня в Италию теперь было не проблемой: в последние годы я вообще отдыхал только за границей. Но навестить Вику я не собрался. Сам не знаю, почему. Думаю, даже не из боязни найти совсем не то, с чем расстался много лет назад.

Дело в том, что… Что с какого-то момента женщины практически перестали играть роль в моей жизни. Не то чтобы я стал к ним равнодушен, нет - мне доставляло удовольствие созерцание красивого женского тела в фильмах или даже на пляже во время летнего отпуска. Но мне уже не хотелось напрягаться ни капельки, чтоб удовлетворить нормальные желания. Которых у меня как-то поубавилось. Да, как ни странно - несмотря на то, достигший успеха сорокалетний мужчина считается лучшим любовником и охотником до женского пола, меня эта проблема перестала волновать. Я опередил свой возраст, и мне было не сорок лет, а намного больше. Я не знал, в чем причина такого самоощущения. Возможно, виной оказалась та давняя катастрофа, что-то сломавшая в естественном течении процессов моего организма. Ведь недавно я где-то слышал или случайно прочитал в Интернете, что даже небольшие раны воздействуют на генотип организма и оказывают влияние на всю дальнейшую жизнь. Или, возможно, сама жизнь, выпавшая на долю моего поколения, оказалась такой жесткой, что в борьбе за существование мы состарились до срока?

Впрочем, нельзя сказать "мы" - правильнее будет выразиться "я"; поскольку, случайно встретившись со Славкой после многолетнего перерыва в отношениях, я нашел его нисколько не изменившимся с послеинститутских времен.

Но во всяком случае, вспоминая своего отца в ту пору, когда ему было примерно столько, сколько мне сейчас, я находил себя в сравнении с ним абсолютным стариком. Или, может, он казался моложе и веселее в те годы мне, совсем молодому… Нет, конечно, там срабатывал как раз обратный эффект: если мне, восемнадцатилетнему, сорокалетний отец казался моложавым и бодрым, то значит, в самом деле он был еще бодрее. И уж совсем не таким, каким стал сегодня я. Помню, что у отца - в те счастливые времена, когда он еще не был насмерть замордован мамой - имелась масса друзей, которые постоянно приходили к нам в дом. Редкие выходные обходились без чьего-нибудь визита; в доме постоянно звучал смех, и не вымученный а искренний и веселый. А уж какими веселыми казались его дни рождения… На них даже мама расслаблялась и переставала быть жестким тираном, каким оставалась в обычное время - превращалась с нормальную веселую маму, которую можно было даже любить.

А мне хотелось одиночества. Приходя в дом, я тщательно запирал на восемь замков две своих стальных двери. В принципе ни двери эти, ни обилие замков мне не требовались: квартира стояла на сигнализации, помимо которой я имел охранный брелок с тревожной кнопкой, к тому же в тумбочке около кровати у меня лежал пистолет. Хороший, кстати, пистолет. Современный тяжелый двенадцатизарядный "браунинг", который мне контрабандой привезли из Германии, спрятав в коробку с системным блоком. Особенно ценным - почему я и заказал именно эту модель - являлся двусторонний предохранитель. То есть пистолет был изначально рассчитан на случай, что из него будут стрелять и с левой руки. Что мне и требовалось. Возникновение пистолета имело свою, не очень приятную историю. Дело в том, что все деньги, полученные от продажи родительской квартиры, я в свое время вложил в ресторанный бизнес. Но хозяин сети, с которым я договаривался, оказался, мягко говоря, не очень честным человеком. Некоторое время он платил мне проценты, а потом сделал так, что мне пришлось уволиться из системы, к тому же он заявил прямо, что знать ничего не хочет и денег не вернет. Я, разумеется. не собирался отдавать свои капиталы. Кое-что разузнав, я выяснил, что помимо меня, он должен астрономическую - по меркам нашего города - сумму еще нескольким людям. Скооперировавшись, мы начали атаку на него: пытались действовать через гражданские суды, потом добились возбуждения уголовного дела по линии экономических преступлений, и так далее. Но законными путями нам не удалось его прищучить. Боле того, с помощью подручных он жестоко избил одного из нас, а мне лично звонил домой и угрожал убить. Вот тогда-то я всерьез подумал о своей безопасности. Раздобыл бронежилет и обзавелся пистолетом - причем самым сложным делом оказались поиски нестандартной кобуры для ношения на правом плече. Мне удалось даже официально зарегистрировать оружие на себя, чтобы риск угодить в тюрьму не перевесил потенциальную опасность от моего прежнего компаньона. Пришлось прибегнуть к помощи бывшего одноклассника, полковника госбезопасности в отставке, ныне основавшего свое охранное агентство. Мы встретились с ним, я честно рассказал ситуацию, и он признал ее серьезной: в России убивали за меньшие суммы. И нашел выход. Оказав содействие в получении фальшивой медицинской справки у знакомых врачей, он принял меня сотрудником в свое агентство, благо после института я еще оставался офицером запаса, хоть и не служил в армии ни дня. Агентство вооружало всех своих сотрудников. После прохождения специальных курсов мне выдали официальную лицензию на хранение, ношение и применение в определенных ситуациях моего оружия. Слава богу, убить меня так и не попытались. Оружием пришлось воспользоваться всего один раз.

Однажды поздним вечером, практически уже ночью, я шагал домой со стоянки, от которой было примерно полкилометра. И мне чем-то не понравился "мерседес" с зажженными фарами, стремительно нагонявший по пустынной дороге.

Остановившись, я достал пистолет. "Мерседес" приближался - темный, быстрый и зловещий. Я сделал предупредительный выстрел в воздух, а потом, увидев, что машина не сбавляет хода, забыл все наставления. Не стал дожидаться, когда они откроют огонь, и первым выстрелил два раза по фарам. Разумеется, не попал, потому что от неожиданности тряслись руки и мушка прыгала перед глазами. Но в отличие от того случая, когда в меня стреляли дезертиры на сборах, я не чувствовал сильного страха. То ли не успел, то ли перестал ценить свою, уже не особо нужную мне жизнь… К тому же меня вдруг охватил какой-то дикий азарт убийцы. Именно убийцы, поскольку, снимая предохранитель, я не задумывался о том, что, возможно, эта машина не имеет ко мне отношения, и я по ошибке могу*убить*невиновного*человека*.

Я чувствовал только жгучий выброс адреналина, да переполнившую меня дикую злобу - как будто я стрелял сейчас не в бог знает кого, а конкретно в того негодяя, что забрал мои деньги… Пистолет прыгал, как живой, и руку отбрасывало чуть ли не за спину. Когда "мерседес", летевший с прежней скоростью, был уже близко, я по инструкции упал на землю и несколько раз перекатился вбок, прикрывая голову руками. Черная машина просвистела мимо, не останавливаясь и не проявляя никаких действий против меня. Приподнявшись, я успел увидеть пустую корму и белый прямоугольник транзитного номера за задним стеклом. Я так и не узнал - то ли действительно спугнул бандитов, собиравшихся меня убить корявыми способами, но не знавших, что я вооружен, то ли просто попались на ночной дороге какие-то пьяные или накачанные наркотиками отморозки, которых я своей стрельбой лишил рассудка. А скорее всего, просто напугал безобидных транзитников, которые сами плохо представляли, куда несутся по темному чужому городу.

Это был второй раз в жизни, когда я стрелял в людей. Только на сборах, во время охоты на дезертиров, я отстреливался от нападения. Сейчас же напал первым.

Я поднялся, отряхнулся и пошел искать отлетевшую в сторону сумку с документами, которую пришлось бросить за неимением достаточного количества здоровых рук. Найдя, попытался отыскать еще и разлетевшиеся гильзы, но это оказалось уже за пределами возможного. Потом поспешил домой. Грохот выстрелов был таким, будто я по меньшей мере лупил из базуки. Оглушительное эхо, попрыгав в пустоте между спящими домами, укатилось куда-то за реку. Меня охватили предчувствия, что сейчас откуда-нибудь раздастся вой милицейской сирены, покажутся синие мигалки и меня - именно меня, поскольку никого больше на улице не осталось - положат лицом на асфальт с завернутыми за спину руками, обыщут, наверняка изобьют, отнимут пистолет и несмотря на официальные документы наверняка заберут в отделение для разборок и неизвестно когда оттуда выпустят. И я быстро свернул с улицы и, почти бегом углубившись в квартал, пошел дворами. Но опасения оказались напрасными. Не было ни сирен, ни мигалок, ни топота автоматчиков в бронежилетах. Больше всего меня поразил именно этот факт. В нашем спальном районе, где добрая половина квартир стояла на охране и даже днем почти в каждом квартале медленно ездили милицейские "жигули", никто не откликнулся на стрельбу.

Ничего подобного не повторялось. Отчаявшись чего-то достичь законными путями, мы обратились в некое охранное агентство, занятое фактически выбиванием долгов. И по нашим распискам лихие ребята вытрясли из урода деньги. Правда, существенную долю они забрали себе - за исполнение услуг - но мы были довольны и тем, что удалось вернуть. А потом этого человека убили. Я точно знал, что его заказали московские поставщики, которым он тоже задолжал круглые суммы. Убрали, а потом поставили на его место своего человека. Поскольку я относительно недавно работал в той системе, меня несколько месяцев вызывали на допросы в уголовный розыск, пытаясь расследовать дело. Само собой, я ничего не сказал; я не имел малейшего резона помогать в поиске убийц этого подлого человека: более того, я бы сам убил его со спокойной совестью и чистой душой, да меня опередили… В конце концов от меня отстали, а пистолет сохранился напоминанием о тех напряженных и не очень приятных временах. Как остался и я числиться - для поддержания лицензии - сотрудником охранного агентства, занимая штатную единицу, за счет которой кому-то реальному платили дополнительную зарплату. Не считая того случая с ночным "мерседесом", стрелял я из "браунинга" всего несколько раз, для тренировки и из любопытства, выезжая за город. И носил с собой редко - только когда по работе приходилось возить с собой крупные суммы денег. Остальное время пистолет лежал в ночной тумбочке, всегда рядом со мной. Его можно было достать за пару секунд, опустив руку и открыв ящик. И эта мысль грела мне душу.

Я не боялся воров или грабителей: закрывая тяжелые двери и защелкивая замки я полностью отгораживал себя от внешнего мира, его голосов и посторонних звуков. Телефон мой - вернее, маленькая микро-АТС с тремя аппаратами в каждом помещении и одним базовым блоком - постоянно стоял на автоответчике. Я никогда не брал трубку, если звонивший не начинал говорить и не называл себя. Приходя домой, я тут же отключал свой мобильный телефон и делался полностью изолированным от всех.

Когда же мне без причин становилось тоскливо, я прибегал к испытанному средству. Доставал из шкафчика бутылку водки. Выпивал две-три рюмки, потом глотал таблетку снотворного и ложился спать. К выпивке я пристрастился давно. И хотя постоянно выпадали разные поводы и в фирме, и в других местах, больше всего я любил пить именно так - в одиночестве, за своими наглухо задраенными железными дверьми, с выключенным телефоном. Пьянство в одиночку - первый признак настоящего алкоголизма, я знал это давно. Но не боялся превратиться в алкоголика. Я был уверен, что сердце мое этого не позволит - прекратит опыты раньше, нежели я успею по-настоящему спиться.

И я продолжал пить. Если признаться честно, в последние годы это происходило почти ежедневно.

Правда, нельзя было сказать, что одиночество было полностью вакуумным. Имея радиоинтернет по выделенной линии за счет фирмы, я пользовался неограниченным доступом к сети. В любой момент мог законнектиться с кем угодно, побродить по любым сайтам, какие приходили мне в голову. Поболтать в чате с совершенно незнакомыми собеседниками. Или просто написать письма друзьям по мэйлу. Да, у меня возникло много виртуальных друзей со всех концов света, найденных практически случайно, общение с которыми не несло ничего, кроме положительных эмоций. Этого необременительного для обеих сторон общения было мне вполне достаточно.

5

А настоящие, друзья… Их у меня уже практически не осталось Раньше существовали, но потом, в ходе жизненных передряг, совпавших по временем с эпохой крушения всего нашего общества, куда-то рассосались. А новых я не завел.

Может потому, что помнил, как много было друзей в молодости, и как мало было от них толку, когда со мной случилась беда. Я не мог забыть, что спасли меня от затянувшегося падения в отчаяние не старые друзья, не прежние связи и опыты, а два совершенно случайных события. Внезапный половой акт с Виолеттой, после которого я, очертя голову, уволился из НИИ. И встреча с Соколовым, застрявшим в своей хилой машине на снегу. Эти мелочи в общем помогли мне выжить.

Пропуская через себя льющуюся непрерывным потоком телевизионную рекламу, где - особенно в пивной - чуть не каждый второй ролик воспевал "крепкую мужскую дружбу", я поражался ханжеской фальши самой темы. Которая, возродившись в рекламной форме, с повторяла мотивы песен семидесятых годов, некогда так любимых мною. Не было на свете никакой крепкой мужской дружбы… Или, возможно, это я вышел таким моральным уродом, что она пролетела мимо меня? Нет, в*прежней*жизни друзья у меня имелись - и Славка, кстати, искренне считал себя моим другом до сих пор. Правда, некоторое время у меня был старый сосед дядя Костя. С которым мы пили и пели песни про Сталина, который не задавал лишних вопросов, но мне казалось, понимал меня.

Потом дядя Костя умер, и я остался совсем один. Друзей-мужчин у меня так и не появилось; а женщина в принципе не могла стать другом.

Впрочем нет, один почти реальный друг у меня имелся, хотя мужчиной я бы назвал его с трудом: он был гомосексуалистом, причем истинным - пассивным. Звали его Лева, и жил он во Владивостоке. Мы познакомились с ним в Египте пару лет назад. Нестандартная ориентация бросалась в глаза с первого взгляда, да он и не старался ее скрывать. Познакомились мы совершенно случайно, причем по моей инициативе: Лева притянул меня с первого взгляда именно тем, что разительно отличался от всей, довольно мерзкой, массы путешествующих соотечественников. Будучи моим ровесником, он не курил, не пил не только водки, но даже пива, и вообще был мягким, по-настоящему женственным. Но тем не менее общение с Левой доставляло мне неизмеримо большее удовольствие, чем пустые разговоры с пузатыми, увешанными золотом "настоящими" мужиками из России, которые не имели иных тем, кроме футбола и политики. И уж конечно - чем атаки одиноких женщин, которые, потряхивая голым телом на пляже, стремились затащить сначала в свою постель, а потом еще куда-нибудь… Лева же - его просто невозможно казалось назвать полным именем "Лев", данным родителями словно в насмешку над будущим предназначением - имел широкий кругозор, несовременно любил классическую музыку, очень много читал и отличался неимоверной и тоже совершенно несовременной любознательностью. Мог, например, часами с интересом расспрашивать меня о компьютерах, в которых почти ничего не понимал, но очень ими интересовался. Такого умного, тонкого и чуткого собеседника, как он, я никогда не встречал. Впрочем, вероятно, этим качествам Лева был обязан именно своей голубизне, которая всю жизнь заставляла его соизмерять свои поступки с действительностью и оставаться всегда настороже - как еврею во времена идеологического диктата коммунистов… Он оказался единственным за последние годы человеком, с которым я не испытывал скуки. Общаясь с Левой, я забывал, что он гомосексуалист - как, вероятно, и он не видел во мне существа фактически противоположного пола - нам было просто интересно друг с другом.

Мы проводили долгие часы в разговорах, лежа на соседних топчанах среди желтого египетского песка на пляже, и нам не хватало этого времени - вечером после ужина мы частенько продолжали общение, отправляясь болтаться по городу. Он рассказывал мне свою жизнь, а я ему свою; наши судьбы оказались не просто непересекающимися, а лежащими в разных измерениях: Лева всю жизнь проработал режиссером в задрипанном дальневосточном театришке, который, правда, послал его отдыхать в Египет за победу в каком-то региональном конкурсе - но, как ни странно, это не мешало пониманию.

Думаю, что все окружающие - и накачанные пивом загорелые уроды, я к которыми я не обсуждал футбол по причине моего полнейшего равнодушия к любому спорту, и отвергнутые мною грудастые хищницы - искренне считали нас настоящей парочкой геев. И, несомненно, перемывали наши косточки, осыпая законным презрением. Но мне было абсолютно плевать на мнение чужих и безразличных людей. Короткая дружба не умерла после отпуска. Мы с Левой продолжали переписку по электронной почте. Причем это был не простой легковесный обмен информацией, как с другими корреспондентами: как дела? как здоровье? сдал ли сын экзамен? не бесчинствуют ли арабы в твоем Израиле? и что поделывают негры в твоей Америке? и пр… - а настоящие, полноценные письма, которыми мы обменивались достаточно регулярно. И даже иногда перезванивались, несмотря на разницу во времени.

Но все- таки и Лева оставался скорее виртуальным, поскольку наше двухнедельный контакт вряд ли мог повториться, и теперь мы общались уже не как реальные люди, а как взаимно созданные образы друг друга… Но больше у меня не было даже такого, как он.

Я остался без друзей.

Друзья…

Несколько минут назад я вспоминал их, перебирая россыпи колхозных фотографий, которые в свое время принес Славка. Впрочем, у меня сохранились и другие снимки из моей молодости, юности и даже детства: институтские, школьные, еще какие-то. Но почему-то те, совсем старые, не вызывали во мне интереса. Глядя на них, я видел себя и в то же время то был не я, а некто другой, лишь внешней формой напоминавший мою суть. По-настоящему трогали и вызывали лавину воспоминаний только колхозные. Наверное, потому, что он остались последними, сделанными в моей прежней, еще не обрушившейся жизни. Когда я был молод и абсолютно здоров, имел живых родителей, любимую и - как тогда казалось - любящую жену. И мог позволить себе такую роскошь: платонически ухаживать за другой женщиной, отвергая расположение третьей - вести себя, как рыцарь и одновременно как святой. В общем, как полный идиот…

Эти фотографии отражали завершение моей жизни. И зафиксировались в душе, словно кадр на оборвавшейся пленке допотопного проектора. Бывало так в кино моей юности: рвалась лента, прекращалось движение, и на экране оставался один застывший кадр. И стоял так некоторое время, пока не покрывался черным пятном, расплавляясь и сгорая под лучом проекционной лампы.

Так и эти фотографии остались во мне последним кадром. И даже расплавиться не успели, потому что сразу после обрыва пленки погас свет…

Теперь я иногда доставал их из кладовки и рассматривал, сам не зная зачем.

И думал о судьбах бывших товарищей. И о судьбе моего поколения. Ведь все мы были примерно ровесниками. И вошли в жизнь в одних условиях. А продолжать были вынуждены при иных… Мы были вроде такими дружными, веселыми, уверенными в себе - и практически одинаковыми, несмотря на все различия, которые бросались в глаза на первый взгляд.

Казалось, пройдут годы, годы и еще годы, а мы останемся неизменными, только лишь вырастая вширь и ввысь, мужая и матерея. Как та самая хрустальная сосна, о которой пел Визбор моим голосом у давнего костра.

Но она в самом деле оказалась именно хрустальной - под ударом времени рассыпалась на мелкие части, которые уже давно не составляют и не могут снова слить единого целого.

Любопытным могло показаться это со стороны: ведь удар внезапных сокрушительных перемен приняли на себя абсолютно все, кому выпало несчастье родиться в стране, которую когда-то мы воспевали как свою родину.

Но поколение родителей, выросшее и фактически прожившее жизнь при старом времени, сохранилось без изменений, держась за прежние идеалы - и отличаясь несравнимым с нами здоровьем, поскольку в молодости они не были вынуждены бороться за выживание. Следующее за нами оказалось поколением людей принципиально новой формации. Они воспитывались и делали себя сами по-новому, и были в новых условиях как в естественной среде обитания. А мы… Мы попали в артиллерийскую вилку: самый страшный удар времени пришелся именно по нам. Потому что мы были еще недостаточно старыми, чтобы не обращать внимания на перемены и продолжать жить прежней жизнью. И в то же время уже недостаточно молодыми, чтобы начать все по-новому.

Судьбы всех нас сложились по-разному.

Единицы смогли противостоять жесткому времени, поставившему все с ног на голову - единицы, считанные единицы. Я не говорю про себя: меня вынудило бороться за выживание не само время, а моя собственная судьба.

Но все- таки очень редкие из нас сумели подняться. Как моя бывшая жена Инна, обладавшая жестким, практически мужским характером. Или как Вика, которая по-другому, но все-таки решила проблему для себя. Большинство же рассыпалось, рассредоточилось и исчезло в общей массе, ничего не достигнув и даже не выбившись на свет. Мой бывший сослуживец Сашка Лавров, с которым мы сидели в одной комнате, от своей глупой и несчастной любви уехал на Север, да так и сгинул там.

Кто- то пытался заняться челночным бизнесом, некоторые даже слегка преуспели в нем -достаточно для того, чтоб жить, не умирая с голода. А многие сложили руки и смирились с судьбой. Остались в нашем умирающем НИИ до самого конца. Потом перебрались в аналогичные доживающие конторы, которые сохранились до сих пор. Лет восемь назад я встретил Тамару. Разумеется, не я ее узнал, а она меня окликнула. От нее прежней, с манерами старой шлюхи, не осталось следа. Она пополнела и - как ни странно, даже помолодела. Мы разговаривали мало: я не хотел ничего рассказывать о себе, но она успела похвастаться, что вышла замуж за какого-то кавказца - за грузина, или за азербайджанца - имеет от него троих детей и вполне счастлива. Она, пожалуй, была единственной из всех, кто оказался счастливым после того, как прошли эти годы. Да, помнится, еще совсем давно, работая на ВЦ, я наткнулся на Костю. Он настолько изменился, утратив облик неотразимого морехода и превратившись в обычного упитанного мужика, что и его я узнал, лишь когда он положил мне руку на плечо, напомнив единственную сохранившуюся привычку. Оказалось, сразу после колхоза он женился на секретарше Люде, и у них уже растет ребенок. Я поразился, как столь многоопытный хлюст попался в элементарную ловушку прозрачных трусиков. По тому, как Костя водил глазами, провожая девиц в мини-юбках, я понял, что внутренне он не изменился. И наверняка рано или поздно сбежит обратно в вольную жизнь, ведь вряд ли у той замухрышки хватит средств удерживать его слишком долго… Что стало с Костей потом, я не знал и не интересовался. Почти так же давно, в начале девяностых, я видел Ольгу. Причем не вживую, а по телевизору. То есть никто не сказал, что это именно Ольга, я догадался каким-то внутренним чутьем. Чиновный муж ее, видимо, успел всплыть на мутной волне перестройки и уехал из нашего города, став депутатом верховного совета - или чего-то еще; я никогда не интересовался политикой и не знал точно, как называются высшие органы власти, куда с боем пробиваются выходцы из народа. Я совершенно случайно включил интервью с ним, которое брал прямо на красной площади выездной корреспондент местного телевидения; видимо, этот человек был достаточно большой шишкой. Я не слушал, что он говорит. Важным было другое: рядом стояла довольно моложавая женщина. По всему было ясно, что жена. Высокая и стройная, с черными короткими волосами. Она не говорила ни слова и вообще не смотрела в камеру - но по мимолетно схваченному изгибу бровей, по всему облику, несущему печать далекой и трагической красоты, я ее узнал. Что было с ней потом? Вернулись ли они в наш город? Или остались в Москве, или она вернулась уже без мужа? Я не узнавал, да и не смог бы узнать, поскольку фамилию этого народного избранника так и не разобрал. Как ни странно, я и раньше, и потом думал об Ольге, хотя общался с нею фактически один раз в жизни. Особенно часто стал вспоминать ее в последние годы. И понимал, что имея продвинутого - вернее, обладающего большими возможностями - мужа, она уже в восьмидесятые годы познала и приняла то, что захлестнуло нас лишь в конце девяностых. Загранпоездки, наркотики, татуировки ради развлечения - все это, абсолютно закрытое и практически не существующее для меня, было для нее привычной и знакомой вещью. Она успела многое познать давным-давно. И что-то с нею стало теперь, когда не только западный, но и восточный мир сошел с ума?…

Однажды, уже в наши дни, на каком-то перекрестке я встретился с тентовой трудягой "Газелью", за рулем которой сидел совершенно седой мужик, очень напомнивший бывшего бригадира Володю, каким он мог стать через шестнадцать лет. Я был совершенно уверен, что это именно Володя: я знал, что многие инженеры из рассыпавшихся прежних НИИ пошли работать шоферами и даже слесарями - и несколько раз мигнул ему фарами. Мужик никак не отреагировал, скользнув по мне равнодушным взглядом. Впрочем, сам Володя всегда жил погруженным в свой собственный мир и, возможно, сейчас не помнил о моем существовании.

И еще, совершенно неожиданно, на моем горизонте всплыл Аркадий - изрядно полысевший и прореженный, и вообще сильно потрепанный жизнью, однако такой же мерзкий, каким был и шестнадцать лет назад, он вдруг начал вести по местному каналу передачу об эзотерической литературе. Я к этой дряни не имел склонности даже в худшие минуты своей жизни. Однако когда случалось, бродя по каналам, - если везде попадался лишь тошнотный футбол, американские мультфильмы для дебилов или олигофренические телешоу - нарваться на него, я даже радовался. Торопясь по-мальчишески, бежал за пистолетом, вытаскивал обойму, извлекал патрон из ствола и, с наслаждением щелкая пустым затвором, расстреливал в упор его экранную физиономию. Точь-в-точь, как выживающий из ума Джигарханян в "Тегеране-43". В принципе мои пути с Аркашкой давно разошлись - можно сказать, и не сходились никогда дольше, чем на тот колхозный промежуток. Да и не сделал он мне ничего плохого. Но… Но всякий раз, убив его в телевизоре, я чувствовал приятное, охлаждающее успокоение. Быть может, я и сам от одиночества постепенно начал становиться неадекватным?… Я не общался ни с кем.

Может быть, я встречал кого-то еще из прежних товарищей - но я не узнавал их, равно как и они меня. Она рассыпались, растворились и исчезли в изменившейся жизни.

В какой- то мере я презирал их как неудачников: никто из них не достиг хотя бы такого же положения, как я. И в то же время меня постоянно, неодолимо тянуло к старым фотографиям -хотя я и запрятал их подальше, чтобы не так удобно было доставать всякий раз, когда накатывало желание посмотреть. Это было алогично и парадоксально. Но именно так.

Узнавал новости я от Славки - считавшегося моим лучшим другом тогда и оставшимся единственным человеком из прошлого, с которым я поддерживал отношения. Вернее, это он пытался, а я молча принимал его попытки. На самом деле с ним мне было не о чем говорить.

6

Я встретил Славку уже после того, как он успел пожить и развестись с Катей. Он показался не то чтобы опустившимся, но совершенно смирившимся с жизнью. Я мог побожиться, что одет он был в ту же самую, потерявшую цвет, синтетическую кутку, которую носил в НИИ… Или это лишь казалось, просто куртка была очень старая, и сам он выглядел тоже сильно потрепанным. Он больше не женился, и работал учителем физики в школе - ничего лучшего так и не смог себе найти. Но все-таки он зашел ко мне, и мы выпили водки; точнее пил в основном я, потому что он так и не приучился к нормальным напиткам. В школе среди таких же нищих толстозадых баб в вязаных платьях, он употреблял всякую кислую дрянь с названиями типа шепота монаха, поцелуя любви или песьей розы…

Впрочем, и Славка сильно изменился за минувшее время - только в обратную сторону. Он посещал выставки и лекции, болтался по клубам, путешествовал автостопом. Минувшим летом даже летал в Индию: посетил "святые места" с группой каких-то шизоидов, коих развелось в последнее время небывалое количество. По сути, он и сам уже стал полным придурком Самым поразительным оказалось, что при всей своей никчемной придурочности Славка был абсолютно самодостаточен и* счастлив*, и радовался бытию - в отличие от меня, полностью приспособившегося к новому времени, но ставшему несчастливым и потерявшему вкус в существованию…

Он не чувствовал себя ущербным, догнивая в вонючей заплеванной школе, умел находить мелкие радости в том, что сам называл жизнью, сколь дурацкой ни казалась она с разумной точки зрения. Славка остался в молодости - в блаженных от безоблачности восьмидесятых годах. Когда и я был таким же, и тоже пил кисленькое винцо, интересовался всякой чепухой и умел видеть светлое в пустяках. Поэтому, вспоминая нашу очень давнюю и очень крепкую дружбу, я вдруг понимал, что она не являлась ошибкой. Что дружили два совершенно похожих человека: Славка и тот Евгений Воронцов, который остался в колхозе у сломанного измельчителя. И тогда наше полное взаимопонимание было искренним - но именно*тогда*. Потом физическое увечье искорежило мою душу и я переменился. А Славка, счастливец, так до сорока лет и пробегал подросшим мальчиком в капроновой куртке. И напоминал сейчас какого-то жалкого полупедика - хотя, в отличие от моего приятеля Левы, обладал нормальной ориентацией. Но иногда… - истинный бог! - мне казалось, что лучше бы и я остался таким. Потому что правильно говорилось в священном писании: в многих знаниях много печали, и кто умножает мудрость, тот умножает скорбь…

Побывав в моей - к тому времени только что отремонтированной и обставленной - квартире, Славка так и не понял, сколь различны сейчас наши жизни и проблемы. Не впал в комплекс и продолжал со мной общаться, несмотря на отсутствие горячего желания с моей стороны. Однажды он принес специально переписанную кассету с моими песнями - которая, как ни странно, сохранилась у него до сих пор. Принеся, вдруг испугался, не в силах предугадать мою реакцию. Но я был совершенно спокоен: то прошлое давно перегорело и не вызывало никаких эмоций. Мы послушали кассету - я воспринимал ее как запись постороннего исполнителя; то был не я.

Славка оставил кассету мне. Потом я послушал ее еще раз, оценивая уже с точки зрения качества. Мне не понравились посторонние шумы, голоса и прочее, мешавшее восприятию. Тогда - в общем от нечего делать - я сбросил ее на винчестер, запустил Sound Forge, в котором разбирался в свое время из праздного интереса к популярной программе - и, провозившись не одну неделю, убрал все и вывел звук на нормальный уровень. Чтоб труд не пропадал зря, сформировал все как аудиодиск. Нарезал, послушал один раз, получая удовлетворение не от своих песен, а от достигнутого качества - и спрятал его среди других. Это было уже не мое…

Как не моим было и рассредоточившееся по разным углам прежнее поколение.

Мы все казались одинаковыми, но на поверку вышли разными, и большинству не осталось поводов гордиться собой. Единственно, что объединяло абсолютно всех- это распавшиеся семьи. Да, само собой, понемногу я узнавал, что мои ровесники - включая давно забытых школьных товарищей - оказались неудачливыми в семейной жизни. Мы вырастали в условиях жесткого отрицания эротики как необходимой составляющей человеческого существования. И в то же время свобода, давно царившая в цивилизованных странах, доносила до нас вольные струи. Мы не могли решить вопрос половой жизни иначе, как переженившись в самом раннем возрасте, когда только было возможно. Глядя на нынешних тинэйджеров, я чувствовал жгучую, досадную зависть: их уже с детства ориентировали на сексуальные отношения как основную ценность раннего возраста. Они не задыхались под давлением ханжеской морали, их не травили за мини-юбки на комсомольских собраниях. Не ставили преград и запретов, а лишь предлагали меры, которые обеспечивали бы безопасность любимого занятия. Они знали, как предохраняться от болезней и ненужной беременности, как продлить себе удовольствие и чего ждать от партнера. Я не сомневался, что насовокуплявшись, как суслики, они через сколько-то лет заведут себе семьи уже не ради секса, а по внутренней привязанности. Или не заведут вообще, не мучая себя и других - как давно уже сложилось в цивилизованных странах.

Для нас же путь к половым органам пролегал через ЗАГС. Без штампа в паспорте мужчину и женщину, решившихся в спокойной обстановке совершить половой акт,*не пускали за деньги в гостиницу*. Нам не оставалось ничего, как жениться или выходить замуж за своего партнера - которого иногда до свадьбы даже не видели в обнаженном состоянии… И, стиснув зубы, мы женились на своих первых, в страхе и смятении познанных женщинах. А потом, по мере взросления, постепенно становилось ясно, что в пары объединились абсолютно неподходящие люди…

Ведь проблема заключалась даже не только во внешнем давлении, а в деформированности самого нашего восприятия отношений между полами. Ведь ту же Тамару все - в том числе и я - воспринимали не иначе, как шлюху. Хотя, по сути, она была нормальной женщиной, любившей нормальные природные удовольствия и спешившей насладиться ими, пока не прошла молодость. И Вика, раздевшаяся на лугу, тоже опередила время и осталась не понятой мною. Подавляющее большинство моих ровесников, как и я, жили искусственно зашоренными - и что самое страшное, не понимали свой ограниченности и не пытались прорваться к свободе.

Потом в стране прошла революция, секс вышел из-под запрета, во всеуслышание признали, что интимная сторона жизни заслуживает того же внимания, как еда и питье. И если человек обделен в этой сфере, то жизнь не может считаться удачной. И стали распадаться семьи, создававшиеся случайно, без проверки действительной совместимости и сходства характеров. В итоге девяносто девять процентов моих сверстников развелись. Кое-кто нашел новые семьи и был даже счастлив. Иные, подобно Кате, совершили по несколько попыток. Но все-таки многие стали пытаться переделать свою жизнь слишком поздно. И остались к концу века одинокими.

Подобно мне.

7

В гостиной зазвонил телефон, вырывая меня из оцепенения. Разумеется, я не стал брать кухонную трубку: я уже поздравил с наступающим Новым годом тех, кого еще продолжал поздравлять; и мне уже позвонили мэйл-френды из Иерусалима, Джаксонвилля, Канберры и Йоханнесбурга; родных в этом городе у меня не осталось, друзей тоже. Мне некому было звонить и я больше никого не ждал. Все-таки я прислушался, ожидая, чей голос раздастся в ответ на приветствие автоответчика. Но никто ничего не сказал - базовый блок издал несколько коротких гудков и отключился.

Вероятно, кто-то ошибся номером, - подумал я. И почти сразу же заверещал сотовый. Не тот, известный половине города, который я использовал в рабочих целях и выключал, едва переступив порог квартиры - а другой. Чей номер знало всего несколько человек, имевших право доступа ко мне в неурочное время. Я прошел в гостиную, взглянул на мигающий дисплей. Я знал этот номер. И, честно говоря, предугадывал звонок с него. Но отвечать не стал. Нажал красную кнопку, оставив телефон немо мигающим. Взглянув на часы, я понял, что, пожалуй, пора готовить место для встречи нового года.

Я включил свет и стал накрывать журнальный столик перед телевизором. Принес бутылку водки, - походя пропустив еще рюмочку - минеральную воду, рюмку и стакан. Потом вазочку с оливками, блюдечко консервированных моллюсков, еще одно блюдечко с креветками. Будучи одиноким, я и Новый год встречал по своему усмотрению - без всякого шампанского и обильной еды, обходясь водкой и любимыми мною морепродуктами. И еще, как обычно, пакетиком риса: в последние годы я, как китаец, предпочитал его другому гарниру. Пока я носил из кухни припасы, сотовый звонил еще два раза, и все с того же номера. Наконец после третьего я не выдержал и отключил аппарат. Звонок вызывал неясную тревогу, нарушал одиночество и порождал ненужные мысли. Мне не надо было ничего этого. Я хотел тихо и в полном одиночестве встретить следующий век. Наконец все было готово. Взгляд упал на разбросанные по дивану фотографии, которые я недавно смотрел. Я сгреб их в коробку из-под принтера, в которой они хранились. Затолкав ее обратно в кладовку, я зачем-то остановился посреди прихожей и посмотрел на себя. Из зеркала на меня глядело привычное лицо, которое не имело ничего общего с Евгением Воронцовым, виденным сегодня на старых фотографиях. В зеркале жил совершенно другой человек. Сухой, подтянутый, с довольно резкими чертами и очень глубокими складками около рта. Человек с таким лицом - я так и подумал "человек с таким лицом", будто и не себя вовсе рассматривал сейчас - судя по всему, много лет продолжал жить в постоянном напряжении, не расслабляясь даже во сне. Он казался молодым, этот жесткий незнакомец; тем более, что в последнее время, отметив оскудение волос, я стал стричься почти под ноль, словно молодой новый русский. Так их казалось больше, чем на самом деле. К тому же в коротких волосах не столь уныло смотрелась седина, которая стала появляться у меня то там, то тут.

Не знаю, зачем я стригся аккуратно, тщательно брился по утрам, надевал каждый день свежую белую рубашку и вообще заботился о своем внешнем облике, который меня самого не интересовал. Наверно, действовала давняя сила инерции и подсознательное ощущение, будто если я стану держать себя в образцовом порядке, то и в жизни все будет хорошо. Когда-то давно, шестнадцать лет назад, оставшись брошенным женой у разбитой жизни, я неимоверными усилиями не дал себе опуститься, зная, что это будет началом конца. И привычка действовала до сих пор.

В результате выглядел я не на свои сорок, а казался гораздо моложе. И несмотря на увечье, был до сих пор привлекателен для женского взгляда. В заграничных поездках мне не было отбою от одиноких женщин, которые меня в буквальном смысле слова преследовали, лишая покоя и нормального отдыха, точно каждая воображала, что именно ее внимание осчастливит меня, неприкаянного. Потому что на всех курортах женщин вообще встречалось гораздо больше, чем мужиков, а уж приличный мужчина попадался один на несколько десятков. Я привык и не реагировал на них: не мог же я, в самом деле, объяснять каждой, что сексуальные отношения почти перестали меня интересовать.

И никто из них даже не подозревал, каков я на самом деле внутри. Я как бы состоял из двух частей. Снаружи был великолепен, удачлив, обеспечен и доволен жизнью. Но внутри, под этой блестящей оболочкой, жил истинный Евгений Воронцов. И он был трупом… Вероятно, я и в самом деле начал стареть, обгоняя биологический возраст.

Во всяком случае, мысль о смерти, которая еще должна была быть неприятной, меня не страшила. Я не боялся умереть. Когда угодно - хоть завтра, хоть сегодня ночью.

Я ждал смерти. Не благодаря своей наследственности: ведь от рака умерла мама и еще раньше, в моем раннем детстве, мой дедушка, ее отец. И не из-за сердца, которое начало побаливать, иногда мешая спать по ночам. Не потому даже, что сон мой, расстроенный в давние годы, так и не пришел в норму; и теперь, будучи совершенно уверенным в себе человеком, я не мог уснуть сам, если пересиживал слишком долго ночью, и прибегал к снотворному, не боясь к нему окончательно привыкнуть.

Просто мне стало скучно жить. Да, скучно - пройдя множество испытаний, по-новому сделав себя и достигнув определенных ступеней, я остался таким же, каким был и в молодости: человеком совершенно невыдающимся, самых средних способностей, не несущим в себе искры божьей и не имеющим ничего, что бы расцветило мою жизнь. Вероятно, моим единственным талантом все-таки оставалось именно умение играть на гитаре; возможно, я был бы счастлив сейчас, работая ночным певцом в одном из многочисленных ресторанов - но судьба, словно в насмешку, лишила меня этого единственного шанса. Сделав заурядным, абсолютно неинтересным человеком. Я понимал, что отсутствие интереса к самому себе означает именно старение и близость смерти. Но я продолжал жить, не обращая внимание ни на боль в сердце, ни на терзающую меня бессонницу - по-прежнему сидел ночами в Интернете, пил водку и кофе, не ограничивая себя в дозах.

Потому что интерес к жизни у меня пропал абсолютно. Мне уже не хотелось жить. А значит, было все равно, проживу я еще двадцать лет, или десять, или всего три года.

Меня это уже не волновало…

И… И если быть абсолютно честным по отношению к себе, в последнее время, особенно когда я выпивал больше трех рюмок водки, память о всегда готовом пистолете как-то особенно ласково и нежно грела душу… Пока она была еще совсем не страшной, эта мысль о совсем не том предназначении "браунинга". Но все-таки казалась слегка тревожной. Хотя протрезвев как следует, я обычно о ней забывал. Меня прохватывала иногда чудовищная, вселенская, сокрушительная тоска. Воспоминания о светлых днях моей молодости - которые я старательно гнал прочь - наваливались порой с такой силой, что хотелось грызть кулаки и выть, и биться головой об стенку. Я совершенно твердо знал, что готов отдать все: нынешнее благосостояние, спокойную жизнь и достаточно интересную работу - лишь бы вернуться назад, изменить одну минуту и дожить, точнее пережить жизнь заново. Жить, как жил прежде, влачить нищенское существование в убогом НИИ, потом гнить в какой-нибудь мерзкой школе, как Славка, ходить десять лет в потертом костюме студенческих времен, но… Но искриться весельем, играть на гитаре и петь песни, и ощущать замирание слушателей.*Жить*именно такой жизнью, и быть*счастливым*, потому что жить адекватно и не стремиться к невозможному. То есть остаться именно таким, каким я был в свои далекие и теперь уже кажущиеся нереальными двадцать четыре года. Но я, конечно, был здравым человеком и знал, что возвратить ничего нельзя.

Я сделался, наверное, даже слишком здравым, потому что в какой-то момент почти с облегчением понял: возвратить потраченную жизнь нельзя, зато ее можно оборвать. Причем в любой момент, когда только захочется.

Вот поэтому браунинг лежал всегда под рукой. Ведь право распоряжаться своей жизнью было у меня единственным и исключительным.

Усмехнувшись аккуратному плейбою в зеркале прихожей, я вернулся в гостиную и осмотрел столик. Все было готово, запаздывал только новый год. Я еще раз проверил почту - ничего нового не пришло, все уже прислали мне поздравления и серверные открытки - и выключил компьютер. Зажег елку, сразу наполнив комнату особым предчувствием от причудливо перебегающих огоньков гирлянды. Подошел к выключателю, чтоб убрать верхний свет.

И в этот момент в дверь позвонили.

8

Я даже не подошел к домофону, мне не требовалось смотреть на монитор, чтоб выяснить, кто сейчас стоит, ожидая, за моими бронированными дверьми. Я просто знал это. Точнее, догадывался на сто процентов.

И не мог понять - рад я этому, или обескуражен и удивлен…

Я не спеша отпер замки, одну за другой открыл двери. Я не ошибся - на пороге стояла именно она. Замерзшая на двадцатиградусном морозе, слегка припорошенная снегом, раскрасневшаяся и в то же время слегка смущенная и не вполне уверенная в радушности приема.

Я молча смотрел на нее. Она так же молча смотрела на меня. Наверно, это длилось секунду, не больше, но мне показалось, что прошла неимоверно длинная пауза, какие бывают только в очень плохих мелодрамах.

- Можно к вам, дядя Женя? - первой не выдержала она.

- Можно тетю Катю, - не к месту и вообще достаточно неприлично ответил я фразой из любимого фильма, осекся, но она, кажется, ничего не заметила, и я тут же поправил себя: - Заходи… раз уж пришла.

- У вас лифт не работает, - сказала она, протиснувшись мимо меня в переднюю, пока я с привычной методичностью запирал квартиру.

- Ну тогда тем более… стоит зайти, - сказал я, хотя намеревался сказать прямо противоположное.

Следовало сходу наврать, будто собрался уходить сам и не пускать ее даже на порог - но я не сделал этого, а вместо того аккуратно принял ее шубку, встряхнул от снега и повесил на плечики.

- Вы один? - словно невзначай спросила она, мельком поправляя собранные в узел волосы.

- Один…- не успев сообразить, честно признался я.

Еще оставался шанс на исправление ситуации: стоило ответить - нет не один, или по крайней мере, что ко мне вот-вот должны прийти. Но момент был уже упущен. Хотя, конечно и это вряд ли бы помогло - тем более, что поворачиваясь перед зеркалом, она несомненно уже видела в гостиной мой холостяцкий столик, накрытый со всей очевидностью на одного человека.

- Тогда можно, я пройду в спальню, сниму лишние колготки, и все такое?…- совсем по-детски спросила она.

- Иди куда хочешь, Женя…- вздохнул я и, пройдя в гостиную сел на диван и включил телевизор.

Да, это была она.

Женя. Евгения - Катина дочка, за чье появление на свет я, по мнению Кати, в свое время поплатился рукой. Именно ее я невнятно ждал и одновременно прятался в этот вечер. И вел себя, как перезрелая девица, которой и хочется, и колется, и мама не велит: не подходил к телефону, не брал ее звонки на мобильный. Но, не спрашивая, открыл дверь - хотя мог просто взглянуть в монитор и сделать вид, будто меня нет дома… С Катей мы не общались давно; попробовали друг друга и, вероятно, оба поняли, что от пребывания вместе особого счастья не будет. Но относительно дружеские отношения продолжали поддерживать: она поздравляла меня во всякие мелкие праздники, я иногда посылал ей Е-мэйлы на 8 марта. О ее неудавшейся, состоявшей из экспериментов семейной жизни я не думал. А уж о дочери ее, названной сгоряча моим именем - о чем, наверное, она потом не раз пожалела - и вообще забыл. И вдруг в позапрошлом году Катя позвонила и спросила разрешения прийти ко мне с дочерью: той надо было разобраться в одной простенькой графической программе, которую в школе объяснили кое-как, а у них дома произошел компьютерный крэш из-за вирусной атаки: это происходило в районе тринадцатого числа уже не помню, какого месяца,.

Я искренне удивился, даже изумился: память обратилась к какой-то совсем давней ячейке и я вспомнил маленькое красное существо с мутными глазками, бездумно чмокающее пустышкой в глубине необъятной коляски - зачем такому понадобилась графическая программа?! Не имея своих детей, я совершенно не представлял развития чужих. Катя поняла по телефону мое замешательство, и засмеялась, пояснив, что за прошедший отрезок времени мы с нею малость постарели, а вот дочери уже четырнадцатый год.

Я согласился. Мне, признаться, не очень хотелось принимать в доме чьего-то ребенка, тратить время, которое я мог отдать своему абсолютному одиночеству - но все-таки Катя была не просто бывшей любовницей. Когда-то давно, не отдавая себе отчета, я по-настоящему был в нее*влюблен*… И поэтому не мог относиться к ней с той жесткой нетерпимостью, какую проявлял ко всем прочим женщинам. В общем, мы условились и она привела свою дочь. Я ожидал увидеть нечто маленькое, очкастое, напоминающее Катю давних лет, только еще и разожравшееся до неприличия, как большинство современных детей.

И очень удивился, когда в мою квартиру вошла высокая, тоненькая и стройная девочка. Серые глаза ее были большими и какими-то пронзительно ясными, а волосы, волнистые и густые, отливали русым золотом. В общем, если бы следом не вкатилась низенькая и почти круглая Катя, я ни за что не поверил бы, что это ее дочь. Наверное, она уродилась в кого-нибудь из бабок или дедов, поскольку и на своего хмурого отца, Катиного первого мужа, нисколько не походила. Мы прошли в гостиную, и я попросил у девочки дискету с программой. Но она возразила, что хочет попытаться сделать все сама; тогда я пустил ее на рабочее место, указав тот винчестер, на котором можно заниматься программой. Девочка села сосредоточенно и серьезно, вытащила из маленькой сумочки дискету, точным жестом вставила ее в дисковод и принялась за работу.

Чтоб не мешать, мы с Катей пошли на кухню пить чай с принесенным ею тортом. За вирусы я не волновался, имея мощную защиту. За сам компьютер тоже: будучи профессионалом, я мог быстро оживить систему после любого крэша - честно говоря, это доставило бы мне особый, ни с чем не сравнимый интерес - а важная информация была помещена на втором винчестере и защищена от доступа вообще. Женя справилась достаточно быстро - только пару раз звала меня, когда надо было выяснить некоторые непонятные сообщения интерфейса.

Я смотрел, как ловко она работает, и чувствовал невольное уважение: она явно понимала, что делает.

В общем, с программой она разобралась. Потом я спросил, что случилось конкретно с их домашним компьютером. Узнав, что дома у них вообще нет антивирусной программы, я расщедрился, скинул на несколько дискет инстальник антивируса и крэк для него, объяснил, как и в какой последовательности нужно установить программу и на прощание дал свой прямой телефон, разрешив звонить в экстренном случае.

Зачем я сразу дал ей свой тайный номер? Сам не знаю. Я ведь даже не разглядел как следует эту самую Женю. Просто мне понравилось ее серьезное отношение к компьютеру и выяснилось, что дома абсолютно не с кем посоветоваться, вот я и проявил душевную слабость, предоставив ей возможность контакта.

Назавтра я уже забыл об этом визите.

Но через день девочка Женя позвонила мне. Очень вежливо, несколько раз извинившись за беспокойство, поблагодарила за программу, сказав, что смогла все правильно сделать, обновила антивирусные базы и привела в порядок свой компьютер. А на прощание с невероятно серьезной, прямо-таки взрослой рассудительностью попросила разрешения прийти еще раз, потому что у нее накопились некоторые общие неясные моменты.

И я опять расслабился и разрешил.

Она пришла через пару дней. Уже одна, без матери, действуя совершенно самостоятельно.

Мы разговаривали о компьютерах, я показывал ей разные тонкости в работе с системой, она слушала, понимала, и мне, нравился ее интерес. Само собой вышло, что и этим разом мы не ограничились. И Женя стала приходить ко мне довольно часто: информатику в школе преподавали из рук вон плохо, а ей, серьезно увлеченной компьютерами, хотелось достигнуть сути. А я неожиданно для себя ощущал радость, что нашелся человек, которому нужны мои знания, и не жалел о времени, отданном Жене.

Однажды, когда мы занимались, мне неожиданно позвонил партнер и попросил срочно переделать некоторую документацию и отослать ему по Е-мэйлу: как оказалось, завтра предстояла встреча с представителями американской фирмы. Я извинился перед Женей за неожиданную помеху, но она не ушла, а осталась рядом, наблюдая за моей работой. Я чувствовал, она восхищалась скорости и точности, с какими я одной рукой управлялся с редактированием Экселевских таблиц. И черт бы меня побрал, если бы мне не было приятно ее молчаливое восхищение… Закончив авральную работу, я устало откинулся в кресле и потер глаза. Женя спросила, что она может для меня сделать - и я, не задумываясь попросил заварить кофе и принести мне сюда. Я сидел у компьютера, отдыхая, слышал ее возню на кухне, кричал в ответ на ее вопросы, где взять чашку и сколько насыпать кофе - и это почему-то тоже было мне приятно.

И именно после первой, нечаянной чашки кофе я посмотрел на Женю иным взглядом.

Наверное, я должен был относиться к ней как к дочери. Но, живя без детей, я понятия не имел об отцовских чувствах. И поэтому взгляд мой, обращенный к ней, оказался взглядом мужчины, увидевшего женщину. А Женя в самом деле была уже настоящей, хоть маленькой, женщиной. Нет, она не отличалась особо выдающимися формами; все в ней развилось лишь в меру возраста, и ноги длинные оставались по-девичьи тонкими, и вообще она не казалась старше своих четырнадцати лет. Но мелькало во всем ее облике, ее серых уверенных глазах, в манере говорить, наклонять голову, поправлять волосы и еще черт знает в чем - мелькало нечто неуловимое, позволяющее нормальному мужчине сразу распознать настоящую, готовую расцвести женщину… Поражала в ней и не по годам развитая самостоятельность.

И стоило отметить все это, как я сразу, тем же безошибочным чутьем понял, что она ходит сюда не из-за компьютеров. Вернее, не только из-за них. По тому, как она предложила, и как затем принесла мне кофе в моей любимой чашке, я вдруг догадался, что интересен ей как мужчина.

9

Мне нужно было испугаться этой мысли. Закончить занятия и больше их не повторять.

Но я почему-то не испугался, только удивился и подумал - неужели*я*в самом деле могу быть хоть чем-то привлекателен для девочки-подростка?!… И почему ей, которая должна согласно возрасту, проявлять максимализм во всем, что касается внешности, не внушает отвращения мое физическое увечье?

И занятия продолжались. Но отношения принимали все более доверительный характер. Ей понравилось угощать меня кофе за компьютером. Иной раз, забывшись и совершенно отключась от реальности, я просил принести рюмку водки. Она безропотно наливала и несла мне на блюдечке. С кусочком сыра или еще какой-нибудь, на ее взгляд найденной, закуской. И тоже это казалось*нормальным* и совершенно естественным в наших неестественных отношениях. Незаметно мы стали разговаривать с Женей о жизни. Именно от нее я услышал все перипетии неудачных Катиных замужеств. Узнал также, что сейчас у матери роман - точнее, даже не роман, а уже совершенно конкретный гражданский брак с заместителем совета директоров банка, где она работает. Что Катя живет в основном у своего нового мужа, их прежняя квартира закрыта, а Женя переселилась к дедушке с бабушкой. Я понял, что до этой хорошей, умной и развитой девочки сейчас абсолютно никому нет дел. Как, впрочем, не было почти никогда в жизни: разведясь с первым мужем, Катя сразу бросила дочку на руки родителям, и фактически оставила там до сих пор. Ее, конечно, одевают, кормят, покупают дорогие украшения и дают кучу денег на карманные расходы, но в остальном она всеми покинута и не получает никакого внимания. Ведь как бы ни любили ее дед и бабка, но менталитет позапрошлого поколения не может дать ничего, кроме вреда растущему существу конца двадцатого века… И встречи со мной заменяют ей вообще все нормальное общение. Я стал жалеть ее. И старался, сколько мог, подарить какое-то тепло, которого ей не хватало в своей непутевой семье. А время шло. И я чувствовал, что Женя все сильнее привязывается ко мне. Я внушал себе, что это все-таки привязанность дочери к исчезнувшему отцу, не больше. Тем более, она сама, по моему молчаливому согласию, стала называть меня дядей Женей. Но знал, что обманываю себя.

Что играю в опасную игру, поскольку в какой-то момент совершенно точно осознал, что давно отношусь к девочке Жене не как к ребенку, а как к маленькому существу женского пола, заключенному пока в детскую оболочку.

Это, конечно, было смешным.

Но порой она подходила ко мне, сидящему перед монитором, и рассматривая что-нибудь, наклонялась низко, задевая меня своими волнистыми волосами. По-детски невинно опиралась сзади на мое плечо, и я чувствовал на своей щеке ее чистое дыхание… В такие минуты я нечаянно забывал о своем возрасте и казался сам себе Жениным ровесником, у которого впереди еще целая жизнь, и… Тут я рывком приходил в себя и запрещал думать дальше.

Да, игра была опасна. Я не хотел заменять девочке общение со сверстниками и вообще весь остальной мир. Я боялся ее растущей изо дня в день привязанности.

Умом я понимал, что наши встречи надо немедленно оборвать под каким-либо предлогом типа моей долгой командировки, а потом не возобновлять в надежде, что за время Женя отвыкнет от меня и жизнь ее пойдет нормальным образом.

Но… Но я все собирался и никак не находил в себе сил. Потому что в какой-то момент вдруг сам с удивлением понял, что на всем свете кроме Жени не осталось ни одного реального и действительно близкого существа, которому бы я был рад, и которое было бы радо в ответ самому феномену моего существования… И не важным виделся бесспорный факт, что наша взаимность в принципе никогда не могла стать истинными отношениями мужчины и женщины - смешным казалось даже называть по-настоящему женщиной пятнадцатилетнюю Женю - важно было, что мы испытывали радость и тепло, будучи рядом. А ничего большего, если признаться честно, мне уже и не требовалось…

Поэтому сегодня, скрепя сердце и чувствуя, что все-таки допускаю некоторую ошибку, я пустил ее в свой дом.

И сидел сейчас перед ярко кричащим телевизором, ожидая, пока она переоденется за белой дверью моей спальни.

10

- …А вот и я, дядя Женя!

Я поднял голову. Переодевшаяся, подкрасившаяся и благоухающая Женя вошла в гостиную и нерешительно остановилась у порога. В неимоверно короткой юбке, едва высовывавшейся из-под узкого зеленого пиджачка, с распущенными волнистыми волосами, в неизвестно откуда взявшихся туфлях на высоком каблуке, покачиваясь на своих длинных, тонких но сильных ногах, сверкающих юно и золотисто, она напомнила мне молодую, упрямо тянущуюся вверх сосенку, приткнувшуюся на опасном краю обрыва…

При чем тут сосенка и при чем тут обрыв, - я отогнал прочь непонятно пришедший образ, и сказал:

- Так что стоишь? Вошла, так садись…

- Это вам, дядя Женя, - девочка радостно сияла, протягивая мне коробку шоколадных конфет с коньячной начинкой. - С Новым годом вас!

- Ну, это уж совсем лишнее… Спасибо, конечно, - почему-то смутился я, кладя конфеты на столик. - А вот я-то тебе ничего и не приготовил…

- Лучшие мой подарочек - это вы, - смеясь, пропела Женя и опустилась на мой узкий двухместный диван.

Села свободно, закинув ногу на ногу - так, что ее детские колени, помещенные в настоящую женскую оболочку, сверкали тепло и матово прямо перед моими глазами, и у меня, при всем спокойствии и разуме, не хватало сил отвести взгляд. И в то же время было совестно и совершенно невозможно смотреть на ноги этой девочки так, как спокойно бы я любовался, сиди рядом взрослая женщина. В этот момент в передней заверещал сотовый телефон. Наверное, Женин, оставленный в кармане шубки.

- Извините, дядя Женя, я на секунду, - пробормотала она и выбежала из комнаты.

- Да… А что… Представь себе, встречаю… - слышал я ее отрывистые слова, произносимые резким, незнакомо жестким голосом.-Где-где… - в Караганде! В общем, все. Ты меня уже затрахал своей душевной простотой. Надоел, как… Как не знаю, что. Ищи другую дурочку. И хватит. Хватит мне звонить. Все!

Раздался щелчок крышки, потом характерный длинный писк отключаемого телефона.

- Ну вот, наконец-то мы с вами вдвоем и ну их всех на… фиг, - счастливо улыбаясь, Женя вернулась в гостиную. Села рядом со мной, и принялась совершенно по-детски ерзать, устраиваясь удобнее в своей практически несуществующей юбке. И опять ее невозможно оголенные ноги сияли перед мной, не давая оторваться даже мысленно. Я вздохнул.

- Так вы в самом деле один Новый год встречаете? - спросила Женя, усевшись наконец и выставившись сильнее прежнего. И даже не замечая этого: настолько естественно и легко получалось у нее демонстрировать свое юное, совершенное, гибкое и соблазнительное тело, созданное именно для абстрактного восхищения, и пока ни для чего более серьезного.

- Как видишь. Я всегда его встречаю один. По крайней мере, последние лет десять. Или даже больше, - серьезно ответил я. - А ты как собираешься встречать?

- То есть как это - "как"? - удивленно поднялись Женины брови. - Я его уже встречаю. С вами.

- То есть как это "со мной"? - пришел черед изумиться мне, как будто до сих пор я все еще принимал происходящее за игру. - Ты разве не по пути куда-то ко мне на минутку забежала?

- Нет, - она взглянула на меня в упор, обдав проницательным спокойствием своих взрослых серых глаз. - Я не по пути. И не на минутку. Я пришла к вам. Чтобы встретить с вами Новый год.

- Ко мне?… Но… Не понимаю. В твоем возрасте этот праздник вообще-то дома встречают. Или в компании сверстников.

- Дома всем все до лампочки. Мама упорола с Виталием - они своим банком ресторан откупили на всю ночь, не помню уж какой. Бабушка с дедушкой в полпервого лягут спать. А мои сверстники - прыщавые дебилы с мозгами между ног, - четко проговорила она, явно повторяя чужие слова. - Навстречалась с ними в прошлом году, до пенсии теперь хватит.

- Нет, но все-таки…- я все еще не мог поверить, что эта девочка, которую я считал живущей своей собственной, по-детски полноценной жизнью, пришла встречать новый год ко мне. - Как же так…

- Ладно, дядя Женя, - улыбнулась она. - Вы что - не рады мне?

- Нет, почему же… Я очень даже рад.

- А если так, то скажите, где взять второй прибор - скоро все-таки Новый год, надо приготовиться.

Она ушла на кухню за тарелкой, вилкой и прочими необходимыми вещами. А я все сидел, ошарашено глядя на огромный экран своего телевизора, где пошло кривлялись одни и те же, переходящие из года в год и из века в век, раскормленные морды московских артистов. И пытался пережить, и пытался понять: что же это такое вдруг начало происходить со мной перед самым концом тысячелетия? Принеся тарелки, Женя заняла свое место. Я больше не мог выносить вида ее яростных коленок. Достал из шкафа чистую салфетку, бросил ей со словами:

- На вот, прикрой, а то зальешь сейчас чем-нибудь!

А сам прошел к двери и выключил наконец верхний свет. Погруженная во мрак, пробиваемый лишь цветными бликами телевизора да огоньками на елке, комната сразу приобрела другой облик. И даже соседство моей внезапной гостьи уже не казалось таким странным. Словно упавшая темнота снивелировала возрастные различия. И мы наконец стали теми, кто мог и должен был быть на самом деле: мужчиной и женщиной, оставшимися вдвоем в полутемной, обещающей что-то новое комнате… Стоп, оборвал я сам себя - какой "женщиной"?! Со мной*ребенок*, девочка, еще не достигшая шестнадцати лет, и вообще все это какое-то наваждение, которого не должно быть.

- А дома ты что сказала? - спросил я, словно хватаясь за последнюю соломинку.

- Что к подругам ушла. Думаете, их это так волнует? Ошибаетесь…

Мы посидели молча. Я открыл принесенные Женей конфеты.

- Вот только налить тебе под новый год у меня нечего, - спохватился я. - Поскольку не держу в своем доме ни шампанского, ни всякой другой кислой гадости.

- А что у вас есть?

- Что?… То, что сам пью. Для тебя слишком крепкое. Водка, джин…

Коньяк еще. Не пойдет.

- Я буду водку с вами пить.

- Нет, - очень жестко сказал я и добавил раздельно. - Водку пить со мной ты не будешь. Ни при каких условиях. Иначе сейчас же отправлю тебя домой. Ясно?

Женя молча кивнула, очевидно пораженная моим резким тоном.

- Конфеты есть с коньяком, сама же принесла, - сказал я, смягчаясь. - Тебе достаточно. И минералкой запьешь.

- Слушаюсь, - ответила она и глаза ее блеснули, отразив перебегающий огонь гирлянды.

На телеэкране несмешно острили дежурные юмористы.

- Они тебе нравятся? - спросил я, чтобы что-то говорить.

- Терпеть не могу этих жирных пидарастов.

- Так давай что-нибудь другое посмотрим… - я постарался не заметить ее сленг. - "Титаник" хочешь? Я недавно хороший диск купил.

- Не-а, не хочу. Фильм хороший, музыка классная. Но Ди Каприо, этот поросячий ососок, - Женя опять кого-то процитировала. - Меня раздражает. Хотя мама от него тащится.

Я хотел было сказать, что нехорошо применять слово "тащится" к своей матери, но не стал, чувствуя бесполезность воспитательных мер.

- Я лучше хочу послушать, как вы поете и играете, - добавила она.

- Я? Играю? - я невесело усмехнулся, помахав в полумраке правой рукой. - Милая девочка, я давно уже ничего не играю, поскольку играть мне нечем. И не на чем. Гитару выбросил уже не помню сколько лет назад. И вообще все это было давно и неправда…

- Да нет же…Мама говорила, у вас есть кассета с вашими прежними песнями.

"Мама говорила"…- внезапно отметил я. - Выходит, Катя, хотя внешне казалось иначе, тоже ничего не забыла?! Глупости. Не может того быть и не надо.

- Женя, эти песни давно уже не имеют ко мне никакого отношения, - спокойно сказал я. - Это давно прошедшее время. Плюсквамперфект, как говорят немцы. Прошедшее и умершее. Навсегда.

- Нет… Ну пожалуйста, дядя Женя… Мне так хочется послушать… Ну пожалуйста, только для меня - поставьте эту кассету, а?… Она говорила почти умоляюще. Я слушал и не верил, что у пятнадцатилетней здоровой девочки, со всей будущей жизнью впереди, может существовать интерес к старым песням, которые когда-то пел теперь уже немолодой и покалеченный дядька… Но я все-таки встал и нашел среди других тот давным-давно нарезанный диск. Записанный, как вдруг остро подумалось, Славкой в*последний* вечер, когда я мог петь и играть, по иронии оставшийся*единственным* свидетельством моего давнего увлечения… Я вставил его в лоток музыкального центра и выключил телевизор. В комнате сразу стало почти темно. И тут же, ударив по мгновенно обострившемуся обонянию, потек от елки тягучий, тревожащий, сладкий и одновременно обещающий аромат леса. Запах прошлого, запах юности, запах надежд…

На дисплее пробежали номера дорожек, выбираемые в произвольном порядке; тихо щелкнув, началось воспроизведение - и в дрожащей, пробиваемой крошечными елочными огоньками темноте зазвучал голос.

Мой и не мой; знакомый до боли и одновременно чужой:

"Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у*хрустальной* сосны…"

Я давно не запускал этот диск. Послушал немного еще тогда, получив от Славки кассету, потом работал над качеством звучания. И как-то не воспринимал его содержания. Не думал, что это мои песни, мой голос, моя игра. Воспринимал все совершено отвлеченно, без всякой связи с собой и без малейшего волнения. Но сейчас…

Сейчас, в этой комнате, пахнущей елкой, заполненной неверными, перебегающими и гаснущими, словно кусочки умирающих надежд, огнями - и ощущая рядом с собой внезапное тепло неизвестно как приблудившейся девочки, я вдруг осознал, что из динамиков льется не чей-то, а*мой*голос, и гитара звучит тоже не под чьей-то неизвестной, а под*моей*рукой…

Что звуки эти, пережив десятилетия, доносятся из страшного далека, от костра под огромным черным небом. Они все еще живут, долетая от меня, давно ушедшего - сидящего на отполированном бревне и обнимающего гитару здоровыми руками. Наивного и глупого, но тем не менее полностью счастливого. Верящего в будущее и не имевшего даже понятия о том, что случится всего через несколько часов после того, как пропою эти песни…

Женя слушала тихо, как будто ее тут и не было. А я ощутил физически, как нахлынуло, навалилось, задавило меня собственное прошлое - задушило своей огромной черной беспросветной и несчастливой толщей, не давая продохнуть и одновременно заставляя подступать к горлу чему-то похожему на слезы. Чей вкус и само существование я не помнил уже много десятилетий… Я не понимал, что со мною происходит, почему под звуками мертвых песен вдруг трещит и рассыпается тщательно создававшаяся мною железная оболочка, оставляя меня вдруг снова прежним - ранимым, чувствительным и беспомощным… Закрыв глаза, я протянул руку к столику, наощупь взял бутылку, налил полную рюмку водки и опрокинул ее непривычным движением, не ожидая вкуса. И снова откинулся на спинку дивана, еще крепче стиснув глаза, чтоб какая-нибудь коварная слеза не смогла пробиться наружу… И вдруг почувствовал на плече теплую тяжесть, и теплое, ласковое, щекочущее прикосновение душистых волос к своей щеке. И рука моя правая, не способная уже больше ни на что иное, действуя помимо воли, поднялась сама собой и осторожно легла на приникшие ко мне, совсем тоненькие и прозрачные на ощупь девичьи плечи.

- Мама рассказывала, что там в колхозе было очень здорово… - тихо проговорила Женя. - Это правда?

- Было… Здорово.

- Дядя Женя, а вы… Скажите - вы были там счастливы?

Вопрос застал меня врасплох. Моя жизнь складывалась по-разному, иногда я чувствовал себя удачливым, иногда разумным; сильно несчастным в последнее время я не был. Но счастливым…Я уже не представлял себе, что такое. Само это понятие шло как бы мимо меня… И стоило секунду задуматься над Жениным вопросом, как стало очевидным, что в последний раз счастливым я был именно там - в колхозе, в последние две недели моей легкой, глупой и рано закончившейся молодости…

Вздохнув, я ответил честно:

- Да, Женя. Пожалуй, что именно там я был счастлив.

- А вы там больше ни разу не были?

- Нет… Ни разу… А что мне… там было делать…

Я говорил с паузами, потому что ненужные слезы душили меня, мешая словам.

- А я вообще нигде никогда не была… Если не считать этого вонючего парохода, куда мама меня с бабушкой и дедушкой каждое лето отправляет с глаз подальше… Знаете что, дядя Женя - давайте съездим в те места, а?

- Это же очень… далеко…- серьезно ответил я. - На машине четыре часа. А вообще… еще больше… Целых шестнадцать лет… И там, наверное… уже ничего… не осталось…

- И все равно -съездим?! Вы и я. Только мы. И только вдвоем.

Договорились?

- Договорились, - ни с того ни с сего ответил я, хотя за минувшие годы такая мысль ни разу не посещала мою голову. Но сегодняшняя новогодняя ночь, сразу перевернувшая все с ног на голову располагала к совершенно неожиданным решениям. Стоило мне лишь на подумать о том, что действительно*можно*туда съездить - пусть даже действительно с Женей - как свист ракеты за окном показался мне криком иволги… И что-то невнятное, неощутимое, нереальное беззвучной волной прошло по темной гостиной, обдав меня на секунду тем давним, дурманящим и тревожащим душу, и манящим куда-то к себе запахом лабазника, который я, казалось, уже давно забыл…

А песни следовали одна за другой, не давая передышки, каждая из них прошивала меня навылет, и слезы, мучительно сдерживаемые внутри, все росли и росли, грозясь вырваться наружу… И вдруг я почувствовал осторожное прикосновение тоненьких пальцев к моим глазам, ко всему моему замершему в невозможном напряжении лицу. Я не мог проговорить ни слова, боясь, как бы постыдные мужские слезы не вырвались наружу. И тут же ощутил на себе нежные девичьи губы. А тонкие руки вдруг охватили мою шею…

- Женька, что ты делаешь…- бессильно прошептал я.

- Ничего, дядя Женя… Просто я…

- Господи, - я кажется очнулся, приведенный в чувства своим голосом, выпрямился, осторожно отстранил девочку от себя. - Господи, зачем я водки-то выпил… Как я тебя домой повезу…

- Утром спокойно повезете, - тихо ответила Женя.

- Да впрочем, что я - совсем, - продолжал я, медленно приходя в себя. - По телефону такси вызову, и все дела… Утром? Ты сказала утром?! Каким это еще утром?!

- Утром следующего века.

- Утром?! Ты что - до утра собралась у меня оставаться? - я все еще плохо соображал, что говорю. - Я ведь до утра не выдержу… Час-два, от силы… Возраст у меня не тот. Спать захочется.

- Ну и ляжем спать, - с абсолютным спокойствием сказала она. - А утром встанем, и вы отвезете меня домой.

- Ляжем… Куда ты ляжешь?! Этот диван не раскладывается, у меня нет второго спального места… Ладно, в спальне ляжешь. А я тут, на диване калачиком, раз уж так…

- Нет, - с невидимой улыбкой, но твердо возразила Женя. - На диване вы не останетесь. Мы ляжем*вместе*. Чтобы вместе проснуться следующим утром…

- Что-о?! Что за "ляжем вместе"? - поразился я. - Что ты болтаешь?

Чего ты такое удумала?!

У меня даже мгновенно ушли непрошеные слезы, я снова подобрался и превратился в обычного, решительного человека.

- Ничего, - столь же спокойно сказала она. - Я хочу провести эту ночь с вами.

- Что значит "провести ночь"?! Женька, кончай свои шутки!

- То и значит. Как женщина проводит ночь с мужчиной.

Я задохнулся; в принципе я ощущал ее интерес ко мне, но чтобы все повернулось вот таким, искренним и совершенно недопустимым образом…

- "Женщина", "мужчина"… Какая ты, к дьяволу, женщина?!

- Самая обыкновенная. Вы что думаете - я трахаться не умею? Я…

- Женя! - строго перебил я. - Что за слова ты говоришь?!

- Ладно. Можно по-другому…Вы, наверное, считаете, что я девушка?

Напрасно. Еще два года назад на этом самом пароходе я уже… Ну, в общем, вам нечего бояться. Я все знаю и умею и даже больше.

- "Мне нечего бояться" - это надо же так сказать! Все она знает и умеет!

Тоже мне, Лолита выискалась…Женя, Женечка - ну подумай сама, что за вещи ты говоришь?! Тебе со сверстниками надо гулять. А ты…

- А я пришла к вам… Потому что мне плевать на своих отмороженных ровесников. А с вами мне будет хорошо…

- Нет, чушь какая-то…- взмахнув руками, я поднялся с дивана и зашагал по узкому пространству гостиной. - Я же… Я же тебе*в отцы гожусь!*

- Не говорите так, дядя Женя! Мой отец был никчемным придурком, я его имени даже не хочу вспоминать, - она опять говорила чужими словами. - Как и дядя Слава, кстати. И как обожаемый мамочкой Виталий. А вы… Вы…

- Я… Что "я"… Я же*старый*, как ты этого не понимаешь?! Мне же жить осталось не знаю сколько лет. Ну пятнадцать, ну двадцать… А ты молодая. Не молодая даже, а просто маленькая, у тебя все впереди. Зачем тебе это?!

Я размахивал руками, произнося умные, но явно бесполезные в данной ситуации фразы - а сам вдруг со щемящей остротой вспомнил, как сам шестнадцать лет назад почти так же уговаривал Виолетту. И как она отказывала мне похожими словами, ссылаясь на возраст и разум. Я старше Жени на двадцать пять лет, и Виолетта была старше меня на двадцать три… Но мне самому тогда исполнилось двадцать пять, я все-таки уже сделался мужчиной, а тут… Тут… Совсем не то сочетание возрастов. Ведь ей нет даже шестнадцати…

- Но я не собираюсь за вас замуж, - отчаянно проговорила Женя, прижав кулачки к груди. - Я вообще замуж не собираюсь. Я буду учиться, делать карьеру, чтобы быть такой же сильной, независимой и самостоятельной, как вы…Я просто хочу быть иногда с вами. И мне этого будет достаточно…

- Замуж она не собирается… Карьера, независимость… - продолжал я. - Маленькая девочка, ты еще ничего не понимаешь. Для женщины главная карьера - это ее семья…

Женя слушала меня и не слышала ничего. Откинув с колен салфетку, она выпрямилась на диване, выгнулась всем телом, так что ее небольшие, но уже четко оформившиеся грудки выставились сквозь пиджак.

- Дядя Женя, скажите честно…- она встряхнулась, словно желая обратить мое внимание на свое тело. - Я вам что, не нравлюсь совсем?

- Если задаешь такие вопросы, - неожиданно серьезно ответил я. - То должна понимать, что не можешь не нравиться. Нравишься. И даже очень. Довольна?

- И вы мне нравитесь. И я хочу вас. Хо-чу - понимаете?! И что в этом плохого?

- Ну вот что, Евгения, - со всей возможной жесткостью сказал я, делая последнюю попытку сохранять разум. - Все. Хватит. Этот разговор зашел слишком далеко. И он ни к чему хорошему не приведет. Вызываю такси и отправляю тебя домой.

Я шагнул к столу, где стоял телефон. Женя вскочила с дивана, загораживая мне дорогу. Привстала на цыпочки, крепко обвила меня руками, не давая ступить ни шагу.

- Зачем тебе это? - глухо спросил я, вдруг поняв бесполезность борьбы.

- Скажи только - зачем?

- Затем, что… я люблю вас, дядя Женя, - тихо продышала она в мое ухо. - Люблю… С самого первого раза, как мама меня к вам привела…И уже давно не могу без вас жить… Я знаю, что не смогу быть всегда с вами. Но разрешите мне… Хотя бы раз… Хотя бы изредка… Ведь это так немного, чего я прошу… "Люблю"… Когда я в последний раз слышал такие слова? И слышал ли вообще? Меня никто никогда не любил, и сам я не любил тоже никого… Нет, ошибаюсь, я безумно любил свою первую жену Инну, и ей-то говорил эти слова. А говорила ли она мне что-то в ответ… Тогда казалось, говорила…А сейчас - не помню. Убей бог, ничего не помню…

- Вы такой красивый и умный… Разве можно с вами сравнить моих уродов одноклассников… Или того слюнявого студента, что трахал меня на пароходе…Хотя неважно, что красивый и неважно, что умный… Это все уже потом. Я люблю вас просто так. За то, что вы есть на свете.

"За то, что я есть…" Это было странно слышать и нереально воспринимать. Потому что сам я давно уже не радовался собственному существованию. И не мог даже представить, чтобы оно, это существование, оказалось светом в окошке для кого-то другого…

- Я люблю вас, дядя Женя… И хочу, чтобы вы были счастливы.

- А откуда ты взяла, что я несчастлив? - стараясь говорить уверенно, возразил я. - Я совершенно счастливый и адекватный человек. Потому что живу в точности так, как самому этого хочется.

Кажется, мне удалось убедить себя этими словами. Высвободившись, я шагнул обратно к журнальному столику, налил еще рюмку и выпил столь же быстро, не смакуя. Голова моя плыла, поддаваясь ненужному наваждению, и ее требовалось срочно вернуть на место.

- Хочу, чтоб вы стали немного счастливее со мной…- продолжала Женя.

Поймав мою изувеченную руку, она припала к ней, покрывая нежным, горячими поцелуями. Я вздрогнул: такого не проявляла ко мне*ни одна* из всех моих прежних женщин…

- Я ведь сильная и очень многое могу… Чтобы вам со мной было хорошо и спокойно. И чтоб вам больше не надо было столько пить…

- Откуда ты знаешь, сколько я пью? - вздохнул я. - На самом деле, я пью гораздо больше, чем ты даже можешь себе представить… Не отвечая, Женя опять прижалась ко мне и, щекоча мою щеку своими длинными ресницами, принялась сбивчиво шептать какие-то совершенно неожиданные, горячие и незнакомо ласковые мне слова. И вдруг, заглушая ее шепот, во дворе с особой яростью взорвались ракеты, озаряя все небо призрачными красными и зелеными огнями.

- Новый год, что ли…- пробормотал я. - Давай хоть телевизор обратно включим. А то так и новый век с тобой пропустим… Я нашарил впотьмах пульт, нажал кнопку - через несколько секунд на экране всплыли часы Спасской башни. Куранты отбивали уже невесть какой удар. Я быстро налил Жене минералки и протянул ей стакан. Плеснул себе водки и мы чокнулись, ловя последние секунды уходящего века и вместе с нею вплывая в следующий.

- С Новым годом вас, дядя Женя…- почему-то очень тихо проговорила Женя.

- И тебя, тезка, с новым счастьем, - ответил я, нагнулся и поцеловал ее в лоб.

- Дядь Жень… Поздравьте меня… По-настоящему, - прошептала Женя, запрокинув голову и, привстав на цыпочки протянула ко мне свои ждущие губы.

Да будь оно все трижды проклято, - подумал я, закрывая глаза…

11

Я проснулся чуть свет.

Во всем доме стояла мертвая посленовогодняя тишина. И в природе за окном тоже царил покой. Какая-то опустошенная ясность - или проясненная пустота, один черт. И я мог бы еще спать и спать. Но вчера - вернее, уже сегодня ночью я не принял снотворного, и в итоге, как всегда в последние годы, поздний уход в постель не прибавил, а сократил мой сон.

Полежав немного с закрытыми глазами, я понял, что уснуть больше не удастся, и тихо выбрался из постели.

Я помнил все.

Помнил, как это случилось. Как мы любили друг друга. Тихо и медленно, не веря до конца в происходящее.

Я осторожно ласкал ее маленькие груди с несерьезными, пухленькими, но уже темными - точь-в-точь такими же, непонятно думалось мне, как у Кати… - сосками. Спускался во влажную складочку, припорошенную едва осязаемым пушком. Целовал все ее тонкое, уже не детское, но далеко не женское тело. И с изумлением понимал, что, кажется, впервые в жизни по-настоящему нежен с женщиной: в отличие от всех предыдущих, я испытывал к Жене не плотское вожделение, а именно огромную, всепоглощающую, высасывающую меня нежность. Ко мне пришло ирреальное ощущение, будто я трогаю сейчас не эту женщину-подростка, невероятной случайностью забившуюся в мою постель - а свою собственную душу. Несчастную, брошенную, окаменевшую в искусственном одиночестве, хоть и замкнувшуюся в непробиваемую оболочку. И слезы, подступившие под звуки старых песен, опять вернулись ко мне, и я их больше не сдерживал и даже не стеснялся. Прижимал к себе маленькую - кажущуюся совсем маленькой, хотя ростом она была всего на голову ниже меня - Женю, пытаясь вложить в каждое свое, неловкое от отвычки, движение всю внезапную, оглушительную благодарность за ее приход и ее невероятную любовь. А слезы лились из меня, не оскудевая, и все ее тело, от впадинки между ключицами, до маленьких пальчиков на ногах, стало влажным. Но я почему-то не стыдился; это было столь же естественно, как и это наше соединение, идущее вопреки в законам разума и порядка… Я старался быть осторожным, чтобы не причинить Жене боль; она же покрывала меня мягкими поцелуями, прикасалась своими тонкими пальцами с такой отчаянной нежностью, какой я никогда не получал ни от одной из взрослых женщин. Или это просто казалось мне, почти отвыкшему от них и совершенно - от искренней ласки? Женя мало что умела, но изо всех своих маленьких сил пыталась отдаться и в то же время забрать меня - так, чтобы мы действительно стали единым целым, на несколько минут осуществили недостижимую мечту человечества о слиянии двух разрозненных половинок…

Устав от нарастающих ощущений, еще не умея по-женски доводить себя до завершения, она в какой-то момент отключилась и затихла, как набегавшийся за день ребенок. Положив голову мне на грудь и крепко обняв мои плечи влажной рукой.

А я лежал и испытывал совершенно космическое, ошеломляющее ощущение. Сам я тоже ничего не достиг - отчасти опасался, боясь навредить или испугать Женю, а отчасти уже разучился этому. Но я вспоминал минуты нашей сладостной близости и понимал, что такого тихого, невероятного блаженства я не знал прежде ни с кем. Мне было так хорошо, что, наверное, именно сейчас стоило умереть, поскольку ничего лучшего уже просто не могло было быть… Но я умереть не мог, потому что рядом лежала она, держась за меня даже во сне.

Я спал и не спал одновременно.

Слегка ныло сердце. И кроме того, я уже так давно и прочно привык спать один, что мешало само соседство другого существа. Потому что я не мог свободно переворачиваться с боку на бок, боясь задеть и нечаянно разбудить ее.

Нет, пожалуй, дело было не в отсутствии пространства, а в чем-то более глубоком, проникающем внутрь, как несуществующие потоки другого сознания. Но все-таки ближе к утру я отключился, потому что ясно помнил, что закрывал глаза в темноте, а когда открыл их, сквозь зашторенное окно в спальню сочился неясный серенький свет зимнего утра. Поняв это, я сразу осознал, что к чему.

И поэтому ничуть не испугался и даже не удивился, увидев рядом вторую подушку и разметавшиеся по ней Женины волнистые волосы. Она и спала совершенно по-детски уткнувшись носом, и маленькое круглое плечо ее беспомощно темнело над краем пододеяльника. Я нагнулся и осторожно поправил одеяло. Не просыпаясь, она вздохнула и протянула руку на то место, где еще недавно лежал я.

Я смотрел на нее, но не чувствовал ни сожаления, ни отчаяния, ни даже сумятицы. Только зачем-то попытался вспомнить, когда в последний раз просыпался в этой кровати - огромной двуспальной кровати, купленной еще во времена моей жизни с Викой, да так и оставшейся навсегда без хозяйки…- не один. Это было так давно, что я даже не смог выудить из памяти имя той, что лежала в тот раз на этой, специально вынутой из шкафа второй подушке. А Женя спала тихим, совершенно умиротворенным сном. И туфли ее, маленькие черные туфли на высоких каблуках, трогательно и в то же время уверенно стояли у противоположного края кровати… Накинув халат, я тихо вышел из спальни и притворил за собой дверь.

Голова моя гудела от недостатка сна и чего-то еще.

Я бесшумно включил чайник и сел за стол.

Нет, это просто невозможно, - думал я. - Этого не было. Или было, но не мной.

Но я знал, что стоит лишь тихо пройти по коридору, осторожно - чтоб не щелкнул замок - повернуть никелированную ручку и чуть-чуть приотворить белую дверь спальни, и я снова увижу ее. Девочку-женщину, странным образом вошедшую в меня этой ночью и теперь безмятежно спящую в моей постели.

Это было непостижимо. Было дикостью и чудом одновременно. Но было, было - и я уже не мог куда-то деться от этого. Быть может, я все-таки не приближался к истине, проповедуя столько лет религию полного одиночества?

Я высыпал полную ложку кофе в свою любимую тонкую чашечку Ломоносовского фарфора, плеснул на палец кипятку и подошел к окну. Низкое куталось в многослойную облачность, но где-то далеко в правом нижнем его углу, где тучи, изгибаясь, уходили за горизонт, разливалась красная заря: там было солнце.

Откуда- то пришли строчки из старой, давно забытой, но прошлым вечером спетой мною песни:

"Уже и рассветы проснулись,

Что к жизни тебя возвратят,

Уже изготовлены…"

Нет, конечно; мои рассветы - точнее будет сказать "мой рассвет" - еще не проснулся: из-за двери спальни не доносилось ни звука. Но все-таки…

"Уже изготовлены пули,

Что мимо тебя пролетят…"

Ни с того ни с сего я подумал, что, кажется, стоит перепрятать "браунинг" куда-нибудь подальше и поглубже. Наступал двадцать первый век.

2003 г.

PAN id=title>

Улин Виктор - Хрустальная сосна

*

*Аннотация:*

Рассказ о жизни человека, чью судьбу сломала личная катастрофа, пришедшая на пору перестройки общества

Моему поколению, разбитому на миллион осколков

*_Часть первая_*

1

…Когда в пустых лесах, негромко и случайно, из дальнего окна доносится рояль…

Я поймал себя на том, что бездумно гоняю свежеотточенный карандаш по листу с почти готовыми записями. Рояль в пустых лесах… Помимо воли, моя мысль унеслась куда-то далеко. Я никогда не видел и не слышал ничего подобного, но представил себе какой-то дачный поселок с подступившим к окраине лесом. Старую, даже старинную дачу где-нибудь в уютном Подмосковье, с мелко застекленной пыльной верандой, с рассохшимися балясинами балконных перил над кривоватым крыльцом. И звуки рояля, всплывающие из распахнутого окна, летящие по лесу, отражающиеся от деревьев, смешивающиеся с негромким щебетом птиц… Когда была написана песня - в семидесятые годы, или даже в конце шестидесятых? Сегодня на дворе стоял восемьдесят четвертый. Тому устоявшемуся, сонному и романтическому существованию уже два года как настал конец. И медленно приближался из будущего неясный призрак перемен. Однако прежняя жизнь продолжала катиться по инерции, и практически ничего не изменилось внешне с тех пор, когда Юрий Иосифович Визбор сложил те удачные слова. И пусть в песне говорится о весне, а сейчас разгар лета и лес уже давно не пуст, мысли мои были уже далеко отсюда. В завтрашнем дне, который подарит почти то же самое… Мне так захотелось скорее туда, что уже не осталось сил больше сидеть за своим столом и делать вид, будто работаю…

- Илья Петрович!…

Я вздрогнул от звука собственного голоса: так хрипло и неуверенно прозвучал он среди шелеста бумаг. Прокашлявшись, я высунулся из-за своего кульмана и позвал еще раз:

- Илья Петрович!

Начальник, стучавший клавишами микрокалькулятора, поднял голову. Я напряженно ждал его реакции. Если он ответит "слушаю вас" - значит, находится в хорошем настроении, и мне можно продолжать дальше. А если просто спросит - "что такое?" - то лучше промолчать…

- Да-да, слушаю вас, - начальник посмотрел на меня, поправляя тщательно повязанный галстук. - Слушаю вас, Евгений Александрович! У него была такая манера: звать всех по имени-отчеству. Даже меня, хотя я в свои двадцать четыре года запросто мог быть его сыном. С одной стороны, это иногда льстило. Но чаще настораживало, поскольку от начальника вообще редко приходилось ожидать чего-то хорошего.

- Илья Петрович…- я кашлянул еще раз, потом выпалил одним духом: - Илья Петрович, можно я сегодня уйду пораньше, потому что мне завтра ехать в колхоз, и надо еще купить кое-что, вещи собрать и рюкзак сложить?

- После обеда? - зачем-то переспросил начальник, пристально глядя на меня.

- Да-да, после обеда, - я почувствовал, что вот-вот покраснею.

Словно был в чем-то виноват, и отпрашивался не для сборов в колхоз, а на встречу с приятелем в кафе.

- В колхоз, говорите?

- В колхоз. Завтра. Согласно приказу, с первого июля…

- В колхоз? - над своим кульманом показался долговязый Мироненко, старший инженер, спортсмен-разрядник, заядлый вело- и просто так турист, штангист, альпинист, и прочая. - В колхоз это хорошо. Мускулы во какие накачаешь!

- Да… Я бы в колхоз - с удовольствием… - из неприступного угла, образованного развернутым шкафом, мечтательно протянула сорокалетняя красавица Виолетта Алексеевна, инженер-филолог, работающая переводчиком на весь институт, но числящаяся в нашей группе. - Там такой воздух, солнце, река… Молоком можно умываться.

- Зачем… умываться? - не понял простодушный Мироненко.

- Что вы, Юрий Степанович, как это зачем? В косметических целях.

Кожа после него становится мягкая и эластичная… Виолетта любила делиться своими знаниям - и на подобную тему, и всякими другими - и сейчас с удовольствием завела бы беседу минут на двадцать. Тем более, что Мироненко, умный в общем-то мужик, всегда слушал ее, разинув рот от неожиданности. Но начальник прервал ее:

- А почему едете именно вы, Евгений Александрович? Вы ведь в нашей группе не самый молодой.

- От нас еще Лавров едет. Прямо из отпуска, не заходя на службу.

- А Виктор Николаевич почему не едет?

Молчавший до сего времени Витек Рогожников высунулся из-за кульмана:

- С двумя малолетними детьми, Илья Петрович, сейчас даже в армию не посылают. Не то что в колхоз!

Что верно, то верно - весной у Витьки родился второй сын. Хотя он был моложе меня. Впрочем, дурное дело не хитрое, как любил приговаривать мой сосед дядя Костя.

- А, понятно…- кивнул начальник. - Понятно.

- А вообще-то, - продолжал Рогожников, откинув со лба черные волосы, что всегда у него выходило как-то вызывающе, напоминая революционера или анархиста из старого фильма. - Я бы не против съездить был. Денег поднакопить никогда не вредно.

- Каких денег? - не поняла Виолетта. - Разве там много платят за работу? Раньше, как мне кажется. там вообще ничего не платили.

- Так и сейчас не платят, - пожал плечами он. - Но там кормят бесплатно и магазинов нет. А здесь тем временем зарплата бежит. Вот и получается экономия за целый месяц.

- Опять вы о деньгах, да о деньгах, Виктор Николаевич, - поморщился начальник. - Вам что - есть нечего?

Сытый голодного никогда не поймет, - подумал я, но вслух ничего не сказал.

Рогожников тоже не ответил, лишь потупился и спрятался за кульман.

- Так что, Илья Петрович - вы меня отпустите? - напомнил я о себе.

- Отпустить?… Отпустить, конечно, можно… Только зачем вам так рано? Вас что, жена в дорогу собрать не может?

- Жены у него нет! - быстро ответила из-за шкафа Виолетта.

- То есть как нет? - смутился начальник. - Евгений Александрович…

- Да нет, Илья Петрович, - серебристым девичьим голоском засмеялась она. - Не судите своим опытом… Жена у него в экспедиции на все лето.

Вот это женщина… В душе я восхитился. Она знала все и про всех - абсолютно. Я вроде на работе никому не говорил, что Инна в экспедиции, уже давно бродит по невероятно далеким сопкам Приамурья. И про то, что от начальника жена ушла - тоже вперед всех в свое время узнала…

- Ну если нет жены…- покачал головой начальник. - Тогда, конечно, можно. Только как вы, Евгений Александрович, через турникет пройдете в такое время?

- Ну вот, опять начинаются кошки-мышки, - подумал я. - "Я-то пожалуйста, но вахта вас просто так не выпустит, прогул запишет, и так далее…" Знает ведь, что вкладыш свободного прохода один на всю группу…

- Как-нибудь уж пройду, - пожал плечами я. - По-пластунски, в крайнем случае.

- Пусть вкладыш возьмет, - пробасил со своего места Мироненко. - Завтра утром перед отъездом отдаст кому-нибудь из нас.

- Вкладыш…- протянул начальник. - Можно, конечно…

- Нельзя, - отрезал я его благую попытку. - Отъезжаем не от нашего корпуса, а от административного.

- Н-да…- начальник покачал головой. - Проблема.

Виолетта молча стучала за шкафом карандашиком. Ей-то был известен тысяча и один способ проникновения через проходную в любую сторону в рабочее время без вкладыша и даже без пропуска. Она пользовалась своими тайными методами каждый день, под прикрытием дел в других секторах бегая на волю то за сметаной, то за сапогами, то еще за какой-нибудь хреновиной. Но умениями своими она никогда не делилась. Иначе ими стали бы пользоваться все, и это перестало бы сходить ей с рук.

- Проблема, - повторил начальник, любивший потянуть бодягу, придавая значительность любому пустяку. - Проблема… А сами вы что можете предложить, Евгений Александрович?

- Я?… А знаете что - выпишите мне местную командировку, - наглея, предложил я. - На полдня. В тот же административный корпус. Или на завод. И все будет шито-крыто.

- На завод? Хм…- начальник покачал головой. - Ну вы и жохи, молодые… Мы в ваши годы так ловчить не умели. Я молчал. В общем-то я ничего не терял. И, честно говоря, не очень-то мне и нужно было уходить пораньше; чтоб собрать на завтра рюкзак хватило бы получаса вечером. Просто сегодня, накануне отъезда, мне вдруг невыносимо осточертела наша комната, мой стол и кульман, и захотелось просто убежать пораньше, чтоб не отсиживать последние несколько часов.

- Ладно, - неожиданно согласился начальник. - Выпишу. Можете с обеда не возвращаться.

- Спасибо, Илья Петрович, - искренне сказал я.

- Будет вам…- начальник улыбнулся. -Я тоже иногда бываю человеком… Надолго едете?

- На месяц. До первого августа.

- На месяц… Н-да. Когда вернетесь, я буду в отпуске. Не забудьте про чертеж изделия, который мы должны подготовить к сентябрю.

- Не забуду, - кивнул я. - Как вернусь, сразу за него и возьмусь.

По- стахановски.

- Начальником вместо меня на это время останется Юрий Степанович, - он кивнул в сторону кульмана, из-под которого торчали стоптанные Мироненковские кроссовки. - Он вам поставит точное задание.

- Хорошо, Илья Петрович…

- И сегодня, прошу вас - мы уже много проболтали… Закончите, пожалуйста, до обеда ту спецификацию, что я дал вам в понедельник. Сможете?

- Она почти готова. Чуть-чуть осталось. Я же знал, что в колхоз еду.

- Приятно иметь дело со знающим человеком. Значит, договорились. Вы мне спецификацию - я вам командировку. И он снова застучал на калькуляторе.

Колхоз всегда представлялся мне благом.

Хотя даже многие ровесники туда ездить не любили и с зимы готовили справки о различных болезнях. А если справки не спасали: бывало, что разнарядка выпадала большой и посылали всех - то ехали туда, как на каторгу.

Я же выезды в колхоз любил и не боялся в этом признаться. В институте ездил без отвращения, а уж оба лета, что работал в НИИ, рвался туда сам. Ведь отпуска молодым - то есть не достигшим сорока лет - сотрудникам в нашей организации давали в такое время, когда никто другой не соглашался: грязной тоскливой осенью или ранней, столь же грязной и холодной весной.

Так что эти поездки были для меня чем-то вроде выдранного у начальства летнего отпуска, возможности провести лучший месяц года на природе.

Я, конечно, в общем-то был достаточно ленивым - как любой нормальный человек - но с детства любил физическую работу, особенно не слишком тяжелую и перемежающуюся с приятным времяпровождением. Может быть, потому, что судьба сделала меня работником умственным. Но ничто, как мне казалось, так не помогало здоровью, как две - а еще лучше четыре! - недели на свежем воздухе, с подъемом в строгие утренние часы, грубой простой пищей, ежедневной регулярной работой и ежевечерними песнями под гитару у неизменного костра… С этим не мог сравниться никакой турпоход, не говоря уж про пансионат или дом отдыха… Правда, в последних я вообще никогда не бывал, только слышал, что таковые существуют.

Правда, не все считали так. Мой лучший друг Славка из отдела стандартизации как-то раз в сердцах заявил, что на тягловых дураках вроде меня и держится вся порочная практика. То есть когда колхозники пьют, а инженеры вместо них работают. И, разумеется, цитировал при этом песню Высоцкого про доцентов на картошке. В принципе навалился он на меня зря: практика действительно была порочной, и я сам с этим не спорил. Но от того, что отказался бы ехать в колхоз конкретно я - или даже забастовали бы мы вместе с ним - ничего бы не изменилось. Потому все определялось именно нашей системой. А с системой бороться бесполезно. К тому же я был молод и здоров. И не мог тайно не признаться, что перспектива помахать руками на свежем воздухе прельщала меня больше, чем сидение за кульманом в июльскую жару.

Хотя… если честно, я и кульман свой тоже любил. Мне нравилось чертить. Смотреть, как под точными движениями руки возникают на ватмане опорные точки, прямые линии, как ровно ложатся изгибы по лекалам, образуя постепенно уже что-то узнаваемое. И даже порой трехмерное, хотя и вычерченное на плоском листе. Я получал от этого процесса непередаваемое удовольствие. И не важно было, что с такой работой справится квалифицированная чертежница не только без высшего, но даже без среднего специального образования. Дело в том, что я воспринимал адекватно сам себя. И давным-давно, в детстве, когда большинство еще мечтало стать космонавтами, артистами или академиками, я совершенно четко осознавал свою обыкновенность. Я знал. что таких, как я, встречается в среднем десять десятков на сотню. Что нет и не было никогда во мне ни талантов, ни даже каких-то отдельных способностей. И закономерным было то, что в свое время я закончил самый заурядный политехнический институт, стал обычнейшим из обычных дипломированным инженером и попал по распределению в этот абсолютно не выдающийся НИИ. И отсюда уже вся моя жизнь оказалась размеренной на этапы, каждый из которых был четко оформлен во внешние и временные границы. Сейчас я сидел над чертежами и спецификациями; что меня не напрягало, поскольку я этому научился и мог делать достаточно быстро и хорошо.

Я знал, что по прошествии некоторого периода сам собой сделаюсь старшим инженером вроде Мироненко и буду заниматься уже не отдельными изделиями, а проектами в целом. Если все пойдет нормально - а иначе и не может быть - то еще через какой-то промежуток времени я должен был стать начальником группы. То есть вообще ничего сам, только получать задания и распределять их между рядовыми сотрудниками - вроде меня нынешнего. Ну, а потом следовало ожидать, что я мог пойти выше. В заместители начальника отдела. И дальше, и дальше… Спокойно и без интриг, если все само собой повернется и ляжет под ноги. Я в этом не сомневался. поскольку был не хуже всех прочих. Не лучше, конечно, тоже - но это меня мало волновало.

Честно говоря, дальние перспективы меня не особо волновали. Ведь впереди у меня оставалась еще почти целая, только чуть-чуть прожитая жизнь.

А сейчас мне было всего двадцать четыре года, я лишь пару лет назад получил диплом, и меня не тяготили мои чертежи. Но вот моя жена Инна этого не понимала. И не пыталась, и даже не желала понять. Она-то как раз обладала не только способностями, но и вполне определенным талантом. Она была биологом; причем, пожалуй, стоило сказать именно Биологом с большой буквы. Будучи моей ровесницей, Инна окончила университет на год раньше меня, потому что с шести лет пошла в школу. Сразу же осталась в аспирантуре и, не дожидаясь положенных трех лет, успела защитить кандидатскую диссертацию. Но на этом не остановилась; ей была невероятно интересна собственная работа, она без напряжения уезжала на все лето в экспедиции, в любой момент срывалась в командировки. И бесконечно общалась на разных конференциях общается с коллегами - такими же упертыми талантами, как и она.

И она- то как раз постоянно мне твердила, что я за своими чертежами прожигаю жизнь, пустив ее на самотек. Вместо того, чтоб попытать себя в чем-то другом. Интересном, могущем захватить по-настоящему.

Я отшучивался. Она просто не хотела сознавать, что мы с нею сделаны из разного теста, хоть и жили четыре года под одной крышей. Что я, в отличие от нее, был совершенно обычным и мог довольствоваться самой простой жизнью.

И у меня не имелось никакого желания менять эту жизнь в угоду каким бы то ни было неясным перспективам. Которых в общем-то и не было.

Уйдя после обеда с работы, я отправился по магазинам. Мне срочно требовались запасные струны для гитары: вчера, осмотрев инструмент, я обнаружил, что на третьей порвалась оплетка. В принципе струна совсем еще не умерла. Но в колхозе, где играть придется по несколько часов каждый вечер в течение целого месяца, оплетка рассыплется на мелкие кусочки и начнет дребезжать. От такой игры не будет удовольствия никому. Ни мне, ни слушателям. Да, я не мог признаться, что игра на гитаре была одним из моих самых любимых занятий. И важной побудительной причиной, толкающей меня в колхоз. Хотя возле костра отсутствовала нормальная акустика, голос сразу уносился в пустоту и быстро гас, не достигая настоящих высот звучания, но все-таки не было большего удовольствия, чем ночная игра. Именно там, среди друзей - как прежних, так и вновь обретенных - я чувствовал, что оправдываю свое земное существование. Ведь именно гитара для меня была единственным средством выражения той малой малости, которая, вероятно, во мне все-таки присутствовала, выделяя из общей массы.

Пристрастие к определенному виду струн, как я давно уже заметил, было индивидуальным для каждого гитариста. Я терпеть не мог ни стальных, ни нейлоновых, ни простых латунных ни даже мягких, тянущихся за рукой серебряных струнах. С юности я привык к простым медным. Более того, никогда не впадал в полный, исчерпывающий меня исполнительский транс и не чувствовал настоящего момента истины, который приходил, когда я пел, играя именно на медных струнах. А они в последнее время куда-то исчезли. Мне пришлось впустую обойти несколько кварталов, а потом даже проехать автобусом до нового универмага, прежде чем удалось их отыскать. Но зато повезло по-настоящему: я купил полный аккорд в круглой пластмассовой коробочке, причем - что особо ценно! - с двумя запасными третьим струнами как наиболее быстро выходящими из строя. Теперь я был спокоен: в колхозе можно не бояться за свои струны. Сами сборы не заняли у много времени. Я скинул с верхней полки стенного шкафа свой потрепанный рюкзак, вытряхнул из него какую-то прошлогоднюю труху, а потом развернул его огромную пасть и быстро покидал туда все необходимое.

Окажись сейчас дома Инна, она бы, конечно, собрала меня сама: разложила бы одежду аккуратными кучками на диване, потом так же аккуратно переместила все в рюкзак. Сегодня же я был одни и, опьяненный свободой действий, просто похватал вещи с полок и покидал их, скомкав, не складывая и не сворачивая. Два старых свитера, старые джинсы с полустертой, но еще не сдающейся кожаной нашлепкой "Levi's", несколько пар носков, две клетчатые китайские рубашки - старые, еще отцовские, но хорошие, треснутую пластмассовую мыльницу, рваное полотенце, еще какую-то мелкую ерунду. Все было именно такое, как берется в колхоз - наполовину сломанное, рваное, заштопанное и потерявшее товарный вид. Я собрал все необходимое и с удивлением обнаружил, что мой огромный походный рюкзак переполнен настолько, что не затягивается и даже не завязывается. Да, права была Инна, аккуратно складывая каждую вещицу.

Вывалив все на пол, я переложил свои пожитки заново. Я ведь тоже с детства умел делать все очень точно и аккуратно, только иногда вот так распоясывался, пытаясь устроить хаос на пустом месте. Теперь рюкзак оказался наполовину пустым. Это было гораздо лучше. Я достал гитару, переложил ее из роскошного белого чехла с блестящими "молниями" в простой походный, на пуговицах. Вытащил из шкафа штормовку, но обнаружил на ней огромную дыру. Вспомнил, как напоролся на сук еще прошлой осенью, когда всем отделом ездили на огурцы, а Инне с тех пор не было времени привести мои вещи в порядок… Витиевато выругавшись, я взял вместо штормовки старый армейский китель с грязно-красными сержантскими лычками, который в свое время привез с институтских сборов.

Вот теперь все было готово к отъезду.

Я подумал, что, возможно, стоит позвонить родителям и напомнить, что меня не будет с городе целый месяц. Но тут же сообразил, что мама обязательно испортит мне настроение какими-нибудь замечаниями, которые у нее никогда не задерживались - и звонить не стал. Я находился уже в приподнятом, радужном состоянии, и не хотел выходить из него даже на полчаса.

2

К административному корпусу я приехал раньше необходимого: в этом году в первую, двухнедельную смену из нашей группы никто не поехал, и мне предстояло получить на складе спальный мешок. Но оказалось, что оба мешка - и себе, и мне - уже взял Саня Лавров. Я вышел к центральному подъезду, куда всегда подавали автобус - действительно, Лавров уже меланхолично покуривал там, развалившись на мешках.

- На себя оба записал? - спросил я.

- Ага, - кивнул он, выпуская из носа струйку дыма. - Какая разница? На вот, садись…

К девяти часам начал подтягиваться народ. Я страшно обрадовался, увидев издали кудрявую голову своего друга Славки. Это было истинным подарком судьбы. Он тоже замахал руками, разглядев меня. Мы обнялись при встрече, хотя не виделись максимум дней десять. Компания понемногу собиралась. Я поморщился, узнав легендарную Тамару - слегка располневшую красотку, рассказы о достоинствах которой будоражили всю мужскую часть НИИ. Если в них содержалась хоть доля правды, то ее появление в колхозе было не самым приятным фактом. Потому что разврат на природе подобен эпидемии. Пока все ведут себя пристойно, можно жить. Но стоит кому-то одному начать загул, как поднимается общая волна, и команда распадается на пары, ищущие уединения, и не остается никакой общей компании. И такому как я, едущему не за приключениями, а просто отдохнуть и развеяться, становится очень скучно.

Я засмотрелся на Тамару - и не сразу заметил, как мне улыбается Катя из бухгалтерии.

Увидев ее, я почувствовал, что сердце забилось неверно и радостно. Катю я знал давно, с первых дней работы в НИИ. И она безумно, ненормально, просто фантастически мне нравилась. Я понимал, что это не красит женатого человека, но ничего не мог с собой поделать. Тем более, что в чувстве моем к ней не имелось мыслей об обладании ею как женщиной; я знал, она замужем, а это понятие было для меня свято - нет, она привлекала меня чисто платонически. Как красивая картина или нежный, только что распустившийся цветок… Или странная, не до конца ясная, но чем-то завораживающая песня. Меня влекло к этой Кате до такой степени, что приезжая в главный корпус, я всегда старался найти причину посетить расчетную группу бухгалтерии: даже не обязательно чтобы поговорить с нею, а тихо постоять у дверей, глядя, как она сосредоточенно перекладывает бумаги на своем столе… Иногда мы встречались на редких общеинститутских мероприятиях и даже общались при этом уже совершенно по-приятельски. Но Катя, конечно, ни сном ни духом не ведала, что за буря поднималась у меня в душе при звуках ее голоса или случайном прикосновении ее руки. И даже при виде ее фигурки где-нибудь в актовом зале… В колхоз мы поехали впервые. И вообще я вдруг понял, что не видел ее давно - и даже узнал не сразу. То есть узнал, конечно - но внутренне, своим непроходящим влечением к ней, а отнюдь не визуально. Катя состригла свои длинные черные волосы, сделав коротенькую мальчишескую прическу, которая, как ни странно, шла к ее небольшой плотной фигурке - хотя, впрочем, на мой взгляд ей пошло бы даже ходить обритой наголо… И если бы не очки, то она оказалась бы копией одной французской киноактрисы. Чьего имени я не помнил, но которая мне очень нравилась.

- Здравствуй, Катерина! - улыбнулся я. - А ты-то что тут делаешь?

Вроде замужем, а все равно в колхоз шлют?

- И не вроде уже… Но, видно, кадров не хватает. Я не одна-смотри, вон еще одна такая.

Я оглянулся - действительно, неподалеку прохаживалась высокая и стройная, какая-то напряженно подтянутая черноволосая молодая женщина, на правой руке которой сверкало под утренним солнцем обручальное кольцо.

Неподалеку стояла еще одна, красно-каштановая, почти рыжая, с идеально сложенной фигурой и пронзительными светло-зелеными глазами. А ноги у нее были такими, что оторвать от них взгляд мне удалось не с первой попытки. Пока я, стыдясь и укоряя себя, на них смотрел, то вспомнил, что хозяйку их откуда-то знаю. По крайней мере, я ее где-то уже видел - может, на демонстрации… Хоть в нашем НИИ работали три тысячи сотрудников, но за два года многие примелькались, а уж таких девушек у нас было не много. Причем она не отличалась ни чрезмерным размером бюста, ни длиной своих потрясающих ног, ни талией в тридцать сантиметров… Просто присутствовала в ее фигуре такая потрясающая соразмерность всех частей, величин и параметров, что она казалась символом полного совершенства. Ну конечно, - вспомнил я наконец. - Не на демонстрации. В прошлом году, на выборах, где мы оба оказались агитаторами. Она, кажется, тоже была инженером, только работала в другом корпусе. И звали ее то ли Викой, то ли Ликой.

Еще среди отъезжающих была одна незнакомая, невысокая и довольно тощая девица, примечательная лишь тем, что ногти ее сверкали пронзительным перламутровым лаком с блестками, а на голове красовался немыслимой величины - и надо думать, неимоверной твердости - залакированный начес, точно собралась она не в колхоз, а на дискотеку. К тому же ей наверняка не исполнилось и двадцати лет. Остальными были ребята.

В начале десятого, похоже, собрались уже все. Вскоре подошел автобус, и это означало хорошее предзнаменование: в прошлом году мы до половины второго ждали тут автобуса, который застрял где-то по пути из гаража. Мы быстро погрузили свои вещи, забаррикадировав ими наглухо всю заднюю площадку. Маленький толстый шофер принялся яростно материться, что мы перекрыли ему задний обзор, и велел перегружать.

- Найди место, и сам перегружай хоть до развязывания пупка, - спокойно ответил ему бывалого вида парень лет тридцати в выгоревшей до белизны штормовке и маленькой кепочке, сдвинутой на нос - судя по всему. старший нашей смены.

Шофер поругался еще немного, но понял, что спорить бесполезно.

Инцидент был исчерпан; мы сели по местам и тронулись в путь. Среди ребят, кроме нашего Саши Лаврова да моего друга Славки, никого знакомых не оказалось. Правда, двое сразу бросились в глаза. Один крепкий, с торчащими, как у кота, рыжими усами и сверкающей из-под них золотой фиксой, понравился мне открытым лицом и каким-то приятным, дружеским взглядом.

Второй наоборот - сразу не понравился. Не знаю уж, и чем - просто не понравился, и все. То ли темными очками, как у итальянского молодого фашистика, то ли вызывающей прической под мушкетера и жиденькой бородкой, то ли какой-то неуловимой порочностью, проступавшей сразу во всех его чертах.

Его провожала девушка, вернее - молодая женщина с ребенком в сидячей коляске. Судя по тому, как он прощался с нею, жена. Однако этот факт не помешал ему сразу же, как автобус отъехал от корпуса, крепко облапить свою соседку, самую молоденькую из девчонок.

Мы уселись со Славкой. Я хорошо представлял район, куда нас везут. Езды туда было часов пять, если не больше. Славка быстро заснул, и я тоже начал придремывать, уткнувшись лбом в стекло. Автобус не спеша выехал из города, миновал мост и покатился по гладкому шоссе, раскачиваясь, как корабль. Кто-то из парней включил магнитофон, но на него зашипели со всех сторон: в утренний час еще хотелось спать, а разнородность компании пока не располагала к общению. Я все-таки старался бодрствовать: сон в трясущемся автобусе всегда плохо действовал на меня потом. Но спать хотелось ужасно. После аэропортовского поворота к аэропорту автобус свернул с асфальта и, трясясь каждым своим сочленением, запылил по грунтовке. Такая дорога предстояла уже до самого конца. Кругом тянулись спокойные, тихие поля, разделенные кое-где слабенькими перелесками. А слева, в синеющей дали, виднелись далекие горы…

Я не выдержал и закрыл глаза.

А когда проснулся, автобус уже не трясся. И даже не двигался. Он стоял на месте - и даже вроде бы на прежней дороге, среди тех же глубоко наезженных, глинистых колей.

Неужели мы так быстро добрались? И я не почувствовал ни разбитого переезда через железную дорогу, ни даже переправы на пароме?

- Что - приехали уже? - зевнув, спросил я у Славки.

После такого сна, как и следовало ожидать, я чувствовал себя рассыпанным на отдельные винтики.

- Да нет, похоже, приплыли, - покачал головой Славка. - Мотор заглох.

Протерев глаза, я выглянул наружу. Парень в кепочке и выгоревшей штормовке, которого я мысленно уже давно назначил командиром, ходил вокруг автобуса и о чем-то спорил с водителем. Я прислушался.

- Говорю же тебе - движок!! - очевидно, в десятый раз надрывно кричал коротышка-шофер. - Перегрелся карбюратор - и кранты!

- Так заводи его, - спокойно отвечал командир.

- Аккумулятор только посажу, а толку…

- А ты ручкой, ручкой его.

- Говорю же тебе, - шофер хватался за грудь, точно хотел вывернуть себя наизнанку. - Не заведется он. Ни ручкой, ни ножкой, ни хреном собачьим! Я же этот движок лучше, чем ты свою жену, знаю!

- Заведется, - упрямо настаивал командир. - Крутани пару раз - куда он денется.

- Не заведется!

- А мы попробуем… Ну-ка, ты вот, - обратился командир к Лаврову. - Сядь за руль и газуй, когда я буду крутить.

- Ну сейчас он даст жару, - усмехнулся Славка. - Интересно, заведется, или нет?

- Нет, конечно, - ответил я с неизвестно откуда взявшейся уверенностью.

- Кто бы ни был этот герой в кепке, шофер свою машину в самом деле лучше знает.

Хозяина оттеснили в сторону. За руль сел наш Саша, а командир принялся яростно крутить рукоятку.

Автобус сотрясался так, будто ехал по шпалам. Двигатель грохотал, звенел, журчал, иногда даже жалобно всхлипывал - но ни разу не подхватил.

Выругавшись и обтерев потное лицо кепкой, командир отшвырнул ручку.

- Ну что??!!! - набросился на него шофер. - Говорил же тебе, едрит- разъедрит: не трогай, не заведешь! Постоял немного и сам бы завелся. А вы, умники ученые, свечи залили! И теперь вообще ждать, пока обсохнут!

- Зачем ждать? Выверни да продуй, вот и вся недолга.

- Да ну его, неохота возиться… Воздухан снимать, руки пачкать, опять же ключ у меня не помню где, - как-то странно возразил водитель.

- Сами обсохнут, пусть постоят немножко.

- Неохота? Мало ли что кому неохота. Бабушке тоже было неохота выходить за дедушку, потому как ей нравился молодой парень…Тебе неохота - сам выверну. Давай ищи ключ, быстро! - командир взялся за капот, намереваясь его открыть. - Ну-ка, отпусти защелку. Шофер вздохнул.

- Это… Не надо открывать. Он того… не открывается у меня.

- Не понял?!

- Не открывается, - шофер смотрел себе под ноги.

- Гребнись, попа, об асфальт… То есть как - не открывается?!

- Обыкновенно. Заклинило его, и все… Я уже сам пробовал, пока ты спал…

- Так какого же хрена ты, сука, с таким капотом выехал?! - неожиданно заорал командир. - Ты что - на базар за картошкой собрался? Забыл, что нам двести километров пилить?!

- А мне… Да я… Когда утром в гараже смотрел, вроде бы не заклинетый еще был. А сейчас… От жары, наверное, повело…

- А с хрена у тебя еще не потекло? Ну-ка, отойди! - командир попытался засунуть под край капота заводную рукоятку. - Сейчас я его тебе мигом расклиню.

- Не трогай! - тонким голосом завопил шофер, раскинув руки. - Не дам ломать! Тебе-то как два пальца обласкать! Сейчас все изуродуваешь, а с меня вычтут.

- Я тебя сейчас самого изуродую. Как бог черепаху… Пусти по- хорошему!

- Не пущу-уу!!!- шофер вопил так, будто его собрались резать. - Товарищи, остановите его - он же народное добро портит! Вся компания уже лежала на сиденьях от хохота. На трезвый взгляд, ситуация не казалась комичной: автобус, заглохший среди полей вдали от цивилизации; капот, который предстояло взламывать прямо на дороге… Случись это ночью, зимой или хотя бы в плохую погоду - тогда уж точно было бы не до веселья. Но сейчас день только начинался, и летнее солнце еще не палило, и возбужденное предчувствие поездки вырвалось всеобщим смехом. Видя это, командир смаху швырнул заводную ручку в пыль.

- Ну и что теперь прикажешь делать, народный радетель? Ждать, пока твой капот сам раскроется? Может, помолиться над ним? Из мати в мать и через перемать?

- Зачем ждать, - серьезно возразил шофер. - Постоит движок, свечи обсохнут - горячие же цилиндры, испарится все со временем. Машина отдохнет немножко и заведется. Говорю же тебе - так уже не раз бывало. Если бы вы, хреноплеты, не начали крутить да газовать, давно бы уехали.

- И сколько же эти твои свечи будут обсыхать? - спросил командир. - Может, нам пешком идти, а ты нас потом с багажом догонишь, а?!

- А когда как. Когда минут пятнадцать, а когда и полчаса постоят, - водитель совершенно равнодушно пожал круглыми плечами. - Кто ж их знает, если залезть туда нельзя?

- Н-да…- командир смачно плюнул в пыль. - Дело было не в бобине - долбогреб сидел в кабине… Он вздохнул и полез обратно в автобус.

За эти несколько минут я успел по достоинству оценить его мастерский лексикон, в котором, похоже, к любой ситуации, имелось соответствующее красочное выражение.

*-*

Двигатель отдыхал три часа.

Сначала мы сидели на своих местах и пытались спать. Но незаметно поднявшееся солнце жарило уже так, что неподвижный салон превратился в духовку, и перед глазами начало дрожать знойное марево. Мы потихоньку потянулись на волю. Под солнцем оказалось еще жарче, но вдоль дороги все-таки задувал ветерок. Народ разбрелся кто куда. Мы со Славкой углубились в подрастающее кукурузное поле с намерением дойти до кромки леса и укрыться там - через минуту, догоняя, к нам присоединилась Катя. Однако на полпути нам послышались гудки, и мы повернули обратно. Никаких гудков, конечно, не было; они нам просто померещились в знойном воздухе, плотном от жужжания слепней - автобус по-прежнему стоял посреди дороги грудой мертвого железа. Но опять идти к лесу уже не было сил, и он казался слишком далеким. Мы просто спрятались в короткую автобусную тень и, как чукчи, опустились на корточки. Понемногу около нас сгруппировались и все остальные.

Командир опять не выдержал и в самых крепких выражениях потребовал, немедленно взломать замок и приняться за двигатель. Шофер упирался - кричал, что из-за помятого капота он потеряет тринадцатую зарплату. Командир угрожал, что по возвращении из колхоза напишет докладную об этих художествах, и он потеряет не только тринадцатую зарплату, но и все последующие. Тот божился, что буквально через десять минут автобус непременно заведется. Минуты утекали прочь, шофер время от времени безрезультатно пробовал заводить автобус. Теперь аккумулятор действительно сел и, наверное, даже в нормальных условиях пуск двигателя стал бы проблемой. Уже давно никто не смеялся. Горячее солнце перевалило через зенит и потихоньку начало катиться к западу. Тень медленно обходила автобус, и следом за ней на корточках переползала по кругу наша разморенная компания.

Кто- то начал ругаться. А кто-то мрачно посетовал, что с утра ничего не ел, а припасов до завтра не хватит.

И тогда командир решительно погремел под сиденьями, нашел монтировку и молча подошел к капоту. Шофер больше не кричал - только смотрел, как кролик на удава. Неторопливым, точным движением командир засунул конец железки в щель. Его спокойствие действительно завораживало. Командир обвел нас взглядом и крякнул, собираясь налечь на рычаг.

- Обожди, Сань, - медленно поднявшись, остановил его один из парней - широкоплечий здоровяк в чересчур тесной для его торса тельняшке. Командир вопросительно наклонил голову. "Моряк" неторопливо подошел и положил руку ему на плечо:

- Дай-ка я еще раз крутану напоследок, разломать ты всегда успеешь…

- Ну, попробуй, - устало согласился тот. - Только дохлое дело, все равно придется ломать на хрен и свечи выкручивать. Моряк неторопливо поднял из пыли рукоятку, обтер ее о свои джинсы.

- А ты, - сказал он шоферу. - Садись в кабину. Если схватит хоть раз, подгазуй немного. Но не раньше.

Шофер молча полез за руль. "Моряк" сунул конец рукоятки в отверстие и начал рывками проворачивать коленвал. Крутые бицепсы его желваками перекатывались под тельняшкой. Автобус трясся, пытаясь взлететь на воздух. Казалось, еще немного - и моряк рухнет без сил, оставив машину непобежденной. Но случилось чудо: двигатель чихнул раз, два, потом взревел, пустив из-под автобуса струю сизого дыма - и спокойно, как ни в чем ни бывало, застучал на холостых оборотах.

- По машинам! - рявкнул командир, хотя это было понятно без слов.

Не веря удаче, мы быстро попрыгали внутрь. Шофер гнал, как бешеный, и мы мячиками подлетали на сиденьях. Но все равно сон уже давно пропал.

3

Я был именно здесь в прошлом году, и поэтому сразу понял, когда за окном понеслись знакомые поля.

Дорога, петляя, выводила нас к цели. Мелькнул у обочины завалившийся набок, наверняка лет десять не крашеный указатель "Колхоз имени Калинина" с алюминиевым профилем неузнаваемого монстра. Вот побежал реденький перелесок, вдалеке показался полевой стан. Коротко прогремели под полом дрожащие доски железнодорожного переезда. На перилах платформы, утонувшей посреди заросшего ромашкой луга, сидело в ожидании электрички - которая ходила тут, насколько я помнил, два раза в сутки - несколько человек с корзинами. Потом, быстро слетев с разбитого вдрызг пригорка, дорога закружила меж высоких берез, затем размашистым полукругом перерезала деревню и снова вынырнула на волю, понеслась вдоль неширокой реки. Противоположный ее берег вздымался и нависал крутыми, поросшими кустарником обрывами. А вдалеке туманной грядой синели уже самые настоящие горы. Мелькнуло средь березового островка маленькое сельское кладбище с разваленным забором и дорога резко отвернула вправо к паромной переправе.

Автобус же, клюнув носом, съехал с насыпи и покатил по лугу, кренясь и раскачиваясь на невидимых ухабах. Луг был огромным. Трава, под корень выстриженная кровами, зеленела ворсисто, как ковер. Дальний конец его упирался в невысокий лесок. И там, около этого низкого, ненастоящего леса, что-то белело, а в вечереющее небо вертикально поднималась струйка синего уютного дыма.

- Лагерь!!!- завопил сзади кто-то, будто год не видел человеческого жилья.

И вся компания, уставшая и притомившаяся, сразу оживилась, зашумела и загалдела. Действительно, мы наконец приехал. Автобус пересек луг, развернулся у края перелеска и затормозил около палаток. Пошатываясь после качки и тряски, мы выбрались наружу, быстро выгрузили свои вещи и свалили их в огромную кучу возле автобуса…

Я осмотрелся. В самом деле, это был настоящий лагерь. Прошлым летом мы жили в деревне, прямо в классах брошенной на каникулы школы-интерната. Было тепло и сухо, только здорово досаждали клопы. Да еще местные парни, которые не пропускали ночи, чтоб не попытаться залезть в спальню к городским девушкам. В конце концов нам пришлось ввести нечто вроде ночных караульных дежурств - и те, кто шел на следующий день в вечернюю смену, держали оборону до утра.

В палатках - я не сомневался - будет холодно и душно. А утром наверняка еще и страшно сыро от близкой реки. Зато из насекомых тут угрожали только комары, которых нетрудно выкурить перед сном дымящимися зелеными ветками. А самое главное, удаленность от деревни позволяла надеяться на отсутствие ночных визитеров. Сам лагерь был оборудован основательно. Четыре палатки стояли полукругом вокруг большого, хорошо обжитого кострища. Неподалеку висел умывальник на столбе. И имелась даже специальная столовая - длинный, аккуратно огороженный по периметру штакетником навес с дощатым столом и скамьями, а в пристроенной рядом кухне курилась отлично сложенная печь с высокой кирпичной трубой…

Ребята из предыдущего заезда, которых нам предстояло сменить, устало сидели на рюкзаках - из-за злосчастного шофера они ждали нас лишних полдня. Поэтому передача лагеря произошла молниеносно. Водитель не вылезал из кабины и не глушил мотор, опасаясь, видимо, повторения пройденного. Мы быстро помогли отъезжающим закидать вещи в салон. Командир - он и в самом деле оказался старшим смены, которого заранее назначил партком - осмотрел хозяйство с прежним бригадиром, узнал про работу, кормежку и распорядок дня, забрал какие-то бумаги. И вот хлопнула дверь автобуса, и под восторженный рев отъезжающих он помчался по лугу, быстро исчезнув из виду в незаметной отсюда лощине. Потом появился снова: белой черточкой и облаком пыли на насыпи. Но это было уже так далеко, что нас не касалось.

И мы остались одни. Наедине с лугом, рекой, далекими горами и высоким небом.

На целый месяц - без писем и телефонных звонков. Командир приказал, чтобы все снесли свои припасы на кухню, поскольку получать продукты сегодня было уже поздно. И девчонкам предстояло сообразить ужин из того, что нашлось при нас. Покидав мешки и рюкзаки по палаткам, все рассыпались кто куда. Мы со Славкой пошли изучать окрестности.

Проселочная дорога, что тянулась вдоль поросшего ивами берега, была в сотне метров от лагеря. За ней сразу же шумела река. Бросала в глаза последние зайчики вечернего солнца и растревожено урчала, набегая на лесистый остров, острым клином вдававшийся в ее быстрый поток. На той стороне совершенно белой меловой горой вздымался противоположный берег. По нему, петляя от расселины к расселине, поднималась дорога с переправы.

Напротив острова к реке шел песчаный спуск со следами автомобильных шин.

- Похоже, и сюда частники на "Жигулях" добрались, - вздохнул Славка.

- Да нет, тут на "Жигулях" не проедешь, - ответил я. - Снесет к такой-то матери, это же по сути горная река. Разве что на "ГАЗ-66". Здесь вроде как брод бывает в засуху, в тот раз кто-то из местных мне говорил…

Мы вышли на дорогу и зашагали в сторону, противоположную той, откуда приехали. Проселок с полкилометра вился зигзагами, точно повторяя прихотливую береговую линию - остров тянулся бесконечной полосой, отделенный от нас лишь узкой, стремительной протокой - а потом резко отвернула влево и пошла в гущу деревьев. Мы прошли еще немного и увидели вдалеке крыши другой деревни.

- Так, эта сторона нам понятна, - констатировал Славка.

И мы повернули обратно, дошли до узкой тропинки, протоптанной нашими предшественниками, и снова оказались в лагере. Около столовой стоял дым коромыслом. Все уже собрались за длинным столом в ожидании ужина. Про который мы, увлекшись разведкой местности, как-то забыли.

Известная мне Тамара и девица с обручальным кольцом чем-то гремели на кухне. Судя по всему, даже чай у них еще не поспел. Зная, что на кухне в любое время всегда найдутся дела для двух неожиданно появившихся мужиков, мы со Славкой ретировались, пока нас не заметили, и пошли дальше.

Луг, на котором мы разместились, был таким огромным, что его хотелось назвать степью. Не хватало только ковылей; да еще мешали темневшие там и сям перелески. Наш маленький лагерь притулился к одному из них - реденькому и низкому, состоявшему сплошь из низеньких искореженных осин, вязов и еще каких-то деревьев, названия которых я не знал. В глубине его там и тут белели пушистые султаны лабазника. От Инны я знал, что этот лабазник растет исключительно в сырых, низменных и заболоченных местах. И точно, пройдя еще чуть-чуть, мы уткнулись в болото. Оно не выглядело страшным: те же кривые деревца, одиноко торчащие среди ядовито зеленой осоки, неестественно свежая трава да редкие черные прогалы воды, которая казалась бездонной, хотя, конечно, таковой не была. А за болотом лежал луг, еще больший чем наш: окаймлявший его лесок в вечерней дымке казался совершенно синим и невозможно далеким. Мы Славкой попытались пройти туда и сразу же провалились в болото. Славка по щиколотку, я - по колено, поскольку был выше ростом и шагнул дальше. Зато я бултыхнулся в чистую холодную воду, а он увяз в черной грязи.

- Ах ты, черт-то тебя побери, это же трясина, - ругался Славка, с трудом вытащив ногу из маслянистой и густой жижи.

- Да, Василий Иванович, - усмехнулся я, отряхивая с джинсов зеленую ряску - Хорошо, что не вляпались. Гиблое место. Не знаю, почему лагерь именно с этого краю разбили. Комарья вечером будет до гребаной матери…

- Это точно, - вздохнул Славка. - Придется заранее зеленых веток для костра напасти.

Все- таки, отряхиваясь и продолжая ругаться, мы пошли вдоль болота, надеясь найти узкое место и перескочить на ту сторону. Болоту, казалось, не будет конца, оно тянулось уныло, топко и непроходимо -но кончилось как-то неожиданно, опять сменившись привычным в этих местах низким перелеском. Мы полезли напролом, с треском круша сухие ветки, но не прошли и двадцати шагов, как снова уперлись в болото. Скорее всего, в то же самое. Судя по всему, оно тянулось бесконечно, отделяя наш луг от следующего.

- Ну и местечко…- протянул Славка. - Везде одно болото. И мы тут как болотные солдаты… Еще не хватало…

- Тсс! - прервал его я, внезапно услышав странный звук. - Что это?…

Мы замерли. Звук повторился - резкий, шелестящий, похожий одновременно на свист и на крик. Ему ответил такой же, только совсем близко.

- Сплюшка!!!- в восторгом прошептал Славка.

- Кто? - не понял я.

- Сплюшка. Сова такая маленькая. Слышишь - кричит: "сплю, сплю, сплю!"

Сова, или кто это был, крикнула еще раз - теперь мне показалось, прямо над нашими головами.

- Да вон она! - тихо проговорил Славка.

- Где?! - я вытянул шею, всматриваясь.

- Ниже смотри… Прямо перед носом…

Я повернул голову - и увидел сову на ветке в полутора метрах от нас. Сидела она вроде бы спиной к нам, но круглые глаза-плошки с немым вопросом смотрели прямо на меня.

Прежде я никогда не видел живую сову, хотя и бывал в разных местах. Мы обошли ветку кругом - сова следила за нами, поворачивая голову как на шарнире. Сова была небольшая, даже совсем маленькая - размером с кошку - она столбиком сидела на корявой ветке, и ее длинные, гладкие, прямо-таки стальные когти, торчавшие из обманчиво пушистых лап, крепко впились в шершавую кору.

- Смотри-ка, не боится нас совсем, - удивился я.

- Еще светло, и она нас плохо видит. К тому же у нее в природе нет врагов, и она вообще не привыкла бояться.

- Кажется, даже потрогать ее можно…

- Не советую, - возразил Славка. - Вцепится - палец запросто перекусит.

Я сорвал длинный стебель тимофеевки и пощекотал шершавым венчиком пеструю совиную грудку. Она вскинулась, щелкнула клювом, зашипела по-кошачьи, а потом хлопнула мягкими крыльями и бесшумно перелетела повыше. Ноги ее смешно свешивались вниз, словно не убранное в полете шасси.

- Слушай, здорово…- вздохнул я. - В первый же вечер увидели настоящую сову. А еще вчера пеклись в городе… Издали раздался протяжный металлический звон.

- Похоже, на ужин сзывают, - сказал Славка. - Вот теперь можно возвращаться.

- Не боясь, что там сунут в руки топор или пилу, - добавил я.

- Ну разве миску с какой-нибудь несъедобной дрянью. Но здесь такое можно пережить. И мы пошли выбираться из чащобы.

За ужином все наконец перезнакомились.

Всего нас приехало тринадцать человек - восемь ребят и пять девушек. Рыжую красотку на самом деле звали Викой. Ольга с обручальным кольцом, действительно была замужем, о чем сразу сама объявила. Молоденькой Люде оказалось в самом всего семнадцать лет, она этим летом окончила школу и устроилась секретаршей к начальнику Славкиного отдела. Приобретать профессиональные навыки ее послали в колхоз.

Командир в выгоревшей штормовке оказался Сашей. Тут же, за ужином, он распределил нас по сменам. Работать предстояло на агрегате витаминной муки - постоянно действующем сельскохозяйственном аппарате с непрерывным дневным циклом. Каждый день, без выходных, двумя бригадами по четыре человека в смену. В одной бригадиром был сам Саша, в другую он назначил Володю - худощавого, молчаливого и слегка седоватого парня лет тридцати. Обсудив все за и против, постановили менять смены через три дня.

Сашина бригада могла идти завтра только во вторую, поскольку с утра ему предстояло решить какие-то вопросы в правлении. Мы со Славкой записались к Володе: он понравился мне своей незаметностью, спокойствием и наверняка отсутствием склонности к не всегда разумным решительным действиям, которую я уже имел удовольствие наблюдать у командира. Оставалось найти для нас четвертого.

- Давай с нами, - предложил я Лаврову.

- Не…- он махнул рукой. - С утра сразу вставать… Неохота, лучше во вторую пойду.

- Я пойду с вами в первую, - вдруг вызвался тот парень, что с утра показался мне противным.

Мягко говоря, я этому не обрадовался; уж больно противной показалась его морда. А небольшой жизненный опыт подсказывал мне, что в действительно поганом человеке именно лицо обычно бывает наименее поганой его чертой. К тому же имя у него было скользкое, одно из не любимых мною - Аркадий. Под стать физиономии, думал я, глядя на него. Да нет, конечно, не в имени тут дело - просто он мне не нравился, и я ничего не мог с собой поделать. Мне просто ужасно не хотелось работать с ним в одной бригаде, но вариантов не было. поскольку все прочие оказались любителями поспать и не хотели в первый же день вставать спозаранку. Скрепя сердце я сказал себе, что ситуация от меня не зависит, что общаться с ним не буду вообще - ведь в бригаде у меня есть верный напарник Славка - и вообще мне с ним не детей крестить, а всего лишь проработать четыре недели на открытом воздухе, да еще в таком грохоте, где и слова лишнего будет не услышать…

В одном все-таки повезло: мы оказались в разных палатках. Кроме очевидного Славки, со мной устроились Лавров и Гена-Геныч, тот самый симпатичный усач с золотым зубом.

Во вторую смену, кроме двух Саш - которых сразу разделили на Сашу-К, то есть командира и просто Сашу - и Геныча, туда попал еще и Костя. Тот самый здоровяк в тельняшке, что победил автобус. Воодушевленный распределением прозвищ, да еще при наличии имени и тельняшки, народ сразу окрестил его мореходом. Девушек отправили на прополку в одну смену, с утра. И еще кто-то должен был готовить еду: колхоз обязался кормить нас днем на полевом стане, а для завтрака и ужина выделял продукты. Подкинутая кем-то из парней невероятно умная идея сделать одну из них поварихой на весь месяц вызвала бурный протест.

- Если хотите, сами кого-нибудь из мужиков выделяйте в повара на весь месяц, - за всех высказалась Тамара, грозно встряхивая своими мощными телесами.- А мы с удовольствием его собачью смену на любом агрегате по очереди отработаем.

Поднялся такой гвалт, что никто никого уже не слышал и не слушал.

- Ну все, пошла езда по кочкам!!!- заорал Саша-К, громко стукнув железной плошкой по столу. - Все. Решаем так… И кухонная работа была разбита на парные дежурства по три дня, как наши смены. Тут же возник очередной неразрешимый вопрос: как справедливо разбить на пары пять девушек - но тут встала секретарша Люда и, потупив вздернутый носик, заявила, что готовить вообще не умеет, даже к газовой плите близко не подходила, а уж к этой и подавно. Все посмотрели на нее с презрительной жалостью, кто-то из девиц радостно съязвил насчет счастья ее будущего мужа, но зато сразу определились поварские смены. Первыми взялись дежурить Тамара и Ольга.

После решения всех организационных моментов Аркадий сорвался с места и убежал к себе в палатку. Вернувшись, со стуком выставил большую химическую бутыль с прозрачной жидкостью. Я даже удивился, как она поместилась в его рюкзаке.

- Так, мужики, все ясно с вами, - поморщился Саша-К. - Значит, без этого никак нельзя обойтись? Хроники убогие…

- Ну, так начало нашей совместной трудовой деятельности, - ответил Аркадий, пощипывая свою гадкую бородку.

- Значит так. Если уже в самом деле душа в заднице горит - выпивайте все в первый день, - сказал командир. - Хоть до успячки допивайтесь. Но - чтоб потом ни-ни. Никаких эксцессов. Ясно?! Меня в парткоме предупредили. Поэтому давайте так: вы тихо, и я тихо. Идет?

- Какие могут быть эксцессы?! - усмехнулся Аркадий, отворачивая тугую крышку. - Что мы, алкаши, что ли… По сто грамм всего и будет. Давайте - быстро сдвигаем кружки!

Но никто не торопился.

- Ну чего вы телитесь? Давайте - испаряется же добро!

- А может, не надо? - нерешительно пискнул кто-то из девчонок.

- Надо, Федя, надо…- Аркадий категорически рубанул ладонью. - Вот ты чего отказываешься? - обратился он почему-то ко мне. - Все пьют, а ты не хочешь? Откалываешься от коллектива? Парткома испугался? Я пожал плечами.

- Аа… - усмехнулся он. - Ты, наверное, вообще не пьешь.

- Почему не пью? - возразил я, ощутив обиду, словно этот сморчок уличил меня в чем-то очень позорном. - Пью. Но не всегда. И… Не со всеми.

Сказав последние слова, я тут же спохватился: ведь их можно было понимать и так, что я отказываюсь пить с нашей только что сложившейся колхозной компанией, хотя имел в виду одного лишь Аркадия. Нависла неловкая тишина.

- Вот что, мужики, - вдруг сказал Славка. - Коли так пошло сразу, то давайте с самого начала и уговоримся: пьянство считать мероприятием добровольным и никого к нему не принуждать.

Все засмеялись, однако Саша-К согласился всерьез:

- Верно сказано. Пусть кто без этого не может - пьет. Но чтоб других не принуждать.

- Иди в свою палатку и соси спирт хоть до потери пульса, - добавила Вика. - А нам тут воздух не порть.

- Почему это я должен уйти? - возмутился Аркадий. - А не вы, к примеру?

- Потому что у вороны две ноги, и особенно левая, - ответил Саша-К.

- Хочешь - возьми плошку, налей туда своей вонючей гидрашки и лакай на четвереньках, - добавил я, уничтожая его до конца. - Потом мы тебя в реку бросим, когда будет достаточно.

- А тебе и не предлагаю, - окрысился Аркадий. - Ну ладно, мужики.

Идем в нашу палатку, раз дамы против. Кто со мной?

Он встал, держа бутыль подмышкой.

За ним поднялся фиксатый Геныч. Немного поколебавшись, к нему присоединился Лавров - что меня, надо сказать, сильно удивило. Посмотрев на Гену, к ним присоединилась Тамара. Поддернула свои отвисшие груди, едва прикрытые зелеными лоскутками купальника, и пошла, играя огромной мясистой задницей.

Больше желающих выпить не нашлось.

Посидев еще немного за дощатым столом, мы допили холодный чай, погрызли тающие остатки домашнего печенья. Потом Саша-К ушел на ферму разведывать насчет молока, а мы перешли на кострище.

Судя по всему, предыдущая смена любила отдохнуть вечером: место было оборудовано с любовью и знанием дела. Для самого костра выложили специальную площадку из кирпичей. Вокруг расположились доски-скамейки и несколько толстых бревен. Даже дров нам на первый вечер оставили в изрядном количестве.

Вкрадчиво и незаметно спустились сумерки. Загустели, словно вишневый кисель, но совсем еще не стемнело, и луна, робко всходящая над паромной переправой, была желтой и даже слегка красноватой. Мы не спеша разожгли костер. С болота веяло влажноватой прохладой - и конечно же, налетела туча комаров. Сидя у костра, мы яростно обмахивались ветками. Сухие дрова, как назло, горели ровным пламенем, пуская волнистую струю чистого жара, и ни единой струйки дыма не выбивалось из-под тяжело рассыпающихся поленьев. Я сходил в палатку, надел резиновые сапоги, натянул оба свитера на рубашку, а поверх еще и свой армейский китель. Одежда стала непроницаемой, однако руки остались беззащитными. Наконец кто-то догадался сунуть в костер сырую ветку. Сразу повалил густой дым, сизыми волнами завиваясь у земли. Мы закашляли, протирая глаза, однако комары отступили.

А потом вдруг стемнело, и воздух стал совершенно недвижим, и дым, раскрутившись, пошел вверх прямой ровной колонной. Но и комары тоже исчезли. То ли насытились, то ли просто улетели спать. И сделалось невыразимо хорошо. Так, как только может быть у тихого ночного костра в молодости, когда предстоящая жизнь кажется столь же бесконечной, загадочной и счастливой, как само раскинувшееся над головой настоящее, не городское, совершенно черное небо. Незаметно вернувшийся командир принес десятилитровую флягу с парным молоком. Мы пустили по кругу несколько кружек. Я быстро надулся так, что живот забулькал, словно грелка. За лесом прогудел поезд. Далекий и печальный, протяжный его голос длинным эхом пронесся над степью и рекой, медленно угасая во влажном ночном воздухе где-то у переправы.

Все молчали.

- Ну что, Женя? - вопросительно взглянул на меня Славка, - Наверное, пора…

Я и сам чувствовал, что пора. Достал из чехла гитару, слегка подстроил сбившиеся струны. Поудобнее устроился на толстом, высоком бревне. Передо мной сидели ребята. Парни и девушки, с которыми предстояло провести целый месяц. Я еще не узнал их толком, и даже не все имена впечатались в память. Но на их лицах плясали теплые отсветы костра, отчего они казались милыми, и уже почти родными. Я взял несколько аккордов, разминая пальцы. Новые струны звучали чистыми, колокольными тонами. И голос мой, кажется, был готов к работе. Закрыв на секунду глаза, я запел:

- Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у хрустальной сосны… Я очень любил эту песню. Хотя она была очень грустной, почти надрывной, как все песни про разлуку. Но петь ее сейчас было приятно и совсем не грустно. Ведь ни о какой разлуке не шла речь. Впереди был целый месяц - бесконечный, как будущее счастье… Народ слушал, даже не переговариваясь между собой. Песня, кажется, оторвала всех от себя и заставила наконец поверить, что мы действительно вырвались из города и оказались на воле. Вместе с чем-то еще, обещающим и куда-то зовущим.

Катя сидела напротив меня, рядом со Славкой - и не отрываясь, смотрела на меня. Мне бы, конечно, было приятнее, если бы она сидела рядом со мной, но зато так я мог видеть ее через огонь.

- Женя, а откуда ты взял хрустальную сосну? - спросила она, когда, допев, я опустил гитару, и последний звук второй струны медленно растаял в ночном воздухе. - Мене кажется, у Визбора вообще-то была янтарная.

- Да, обычно янтарная, какой же ей быть еще, - согласился я. - Но однажды я на одной записи слышал, как Юрий Иосифович сказал именно "хрустальная". Может, просто оговорился, думал в тот момент о чем-то другом.

- О рюмке водки, например, - вставила Вика.

Все засмеялись, но я продолжал:

- Хрустальная… Абсурд, конечно. Но мне так этот образ понравился, что с тех пою всегда именно так.

- Надо же… хрустальная сосна… Что же это такое может быть? - задумчиво проворила Катя.

- Может, инеем покрытая, - предложил я.

- Или оттепель была, дождь прошел, а ночью ударил мороз, и наутро она оказалась словно стеклянная, - добавил Славка. Все замолчали. Словно каждый пытался представить себе эту непонятную и очевидно не существующую в природе хрустальную сосну. А я запел дальше.

Я любил и, вероятно, умел исполнять песни на гитаре. И знал их неимоверное множество. Десятки, сотни, может быть, даже тысячу текстов и мелодий. В моем репертуаре было практически все: барды, романсы, эстрада разных лет - на любой вкус. Но я знал, что в первый вечер, когда меня еще никто не знает, надо показать что-то особенное. Заинтересовать собой сразу - и тогда на весь месяц мне будет обеспечено стопроцентное обоюдное удовольствие петь весь вечер перед друзьями у костра…

И сегодня я решил показать им не Окуджаву и не романсы, и даже не шлягеры. которым легко было бы подпевать - а одного лишь Визбора. Тем более, что я знал уйму его песен. И начав с известной, сразу перешел на другие - которые были практически незнакомы большинству людей, не собиравших записей специально для разучивания и исполнения. Пел я про парусник и про ледокол, и про другой ледокол, и про усталый пароходик, про космос и про встающий после пьянки город Иркутск, про рояль в весеннем лесу и про пули, которые пролетят мимо, и про женщину, которая больше нигде не живет…

Я чувствовал себя в ударе. И понял, что поймал нужную струю: народ слушал завороженно. Катя вообще не спускала с меня глаз, крепко схватившись, очевидно, от избытка чувств, за Славкину руку. Даже маленькая Люда, которой по возрасту совершенно не должны были нравиться эти песни, грустно смотрела в костер, ковыряя прутиком красные угли.

В этот вечер можно был петь бесконечно. Но я почувствовал, что с непривычки уже начинают болеть подушечки пальцев левой руки. И, кроме того, чутьем исполнителя - так, словно я и в самом деле был не случайным инженером, а настоящим профессионалом - я знал, что народ еще не устал и хочет песен еще, еще и еще. Значит надо завершать выступление именно сейчас. Чтоб замолчать, не востребованным до дна, удовлетворив не до конца. И не успеть сразу надоесть слушателям. И я решительно отложил гитару.

Несколько минут мы тихо сидели у костра, слушая его треск и шипение. Потом кто-то из ребят принес магнитофон и начались танцы. Народ уже, конечно, устал от всего суетного дня, но несколько человек все-таки вышли в круг. На кассете шло подряд много очень быстрых мелодий, и с каждой новой записью силы танцующих иссякали. Наконец на площадке у костра остались всего двое - Лавров и девица с кольцом. Ольга, так, кажется, ее звали.

Быстрый танец они танцевали непривычно: не просто выламывались друг перед другом, а держались за руки, и почти синхронные движения их были пластичны и не лишены грации. Но скоро устали и они. Магнитофон замолчал: в первую ночь стоило экономить батарейки. Мы еще некоторое время посидели у остывающего костра, молча поглядывая на рубиновые угли, а потом тихо разбрелись по палаткам.

*4*

Утром я проснулся от странных звуков.

Открыв глаза, я лежал несколько минут, не вылезая из мешка. Судя по всему, снаружи уже рассвело и даже взошло солнце: косой потолок палатки источал теплое янтарное сияние. И откуда-то неслись звуки, напоминавшие протяжный скрип, или свист. Я оделся и выбрался наружу. Было еще по-утреннему знобко; весь громадный луг казался серым от недавно выпавшей росы.

А звуки раздавались из-за перелеска - то чаще, то реже, одинаково протяжные и тревожно тянущие душу… Господи, да ведь это журавли!

- вдруг догадался я, вспомнив прошлый год. Как я сразу не узнал их щемящие крики? Они, конечно же, на большом лугу. Я быстро побежал туда. Болото преградило мне путь. Из-под ног выскочила лягушка, с размаху плюхнулась в черную воду, мгновенно и бесшумно исчезнув на дне. Журавли кричали все громче и призывнее, но я их так и не увидел - может, они были и вовсе не на том лугу, а где-нибудь еще дальше, за следующим перелеском: в сыром утреннем воздухе невозможно определить расстояние по звуку.

Постояв немного, я пошел обратно к лагерю. Мой след отчетливо темнел на серой мокрой траве.

На кухне уже хозяйничали Тамара и Ольга с кольцом. Обе были какие-то заспанные, с усталыми, синеватыми лицами, и в то же время какие-то разморенные - словно всю ночь гуляли. Да, похоже, в этой компании до гулянок доходит быстро, - подумал я. Я помог им растопить печь, потом отправился к реке. Вода оказалась совершенно черной и такой холодной, что от одного ее вида сводило зубы. Но я все-таки стащил свитер, зашел в струю, насколько позволяли сапоги и, замирая, умылся и даже немного поплескал на себя.

А солнце уже вовсю сияло над противоположным берегом; и роса сверкала, словно тысячи быстрых бриллиантов, и пора было будить остальных.

На гулкий звон ржавого лемеха, что висел на огромной черемухе возле кухни, народ начал выползать из палаток. А журавли все еще кричали. Громко и надрывно, словно хотели разбудить нас как следует.

- Слышишь? - спросил я сонного Славку.

- А что это?… - зевнул он.

- Журавли.

- Журавли?! - мгновенно проснувшись загорелся он. - Пошли посмотрим!

- Да я ходил уже… За болотом они, не видать ничего.

- Вечером туда слазаем! После работы.

- Вечером их уже не будет, я их повадки по прошлому году помню.

Лучше подождем, пока выйдем во вторую смену, тогда с утра за ними и отправимся.

- Заметано, - ответил Славка.

Мы не успели съесть безвкусное подобие каши, сотворенное нашими полуживыми поварихами, как к лагерю, оглушительно сигналя, подъехал разбитый грузовик.

- Эй, работники городские, мать вашу растудыт так и эдак!!!- заорал шофер, молодой кудрявый парень в цветастой рубахе. - Живо кончай жратву, на работу пора ехать!

- Остынь, а то радиатор, на хрен, выкипит, - ответил Саша-К. -

Сейчас, еще пять минут. Чай допьют и поедем. Мы же первый день, не думали, что ты так рано появишься!

- А я не могу ждать! - заерепенился тот. - Сказал садись - значит садись.

А то сейчас развернусь и уеду, и будете шесть километров до полевого стана пешком баздюхать!

Он опять загудел и нажал на газ. Двигатель дико взревел на холостом ходу. Славка закашлялся, поперхнувшись чаем.

- Давай-давай, - кричал шофер. - Это вам не в городе перед телевизором!

Через коленку вашу мать!! Еще полминуты, и адью!

- Какой ты скорый, а, - вдруг пропела рыжая Вика, вставая из-за стола. - Ты все остальное тоже так же быстро… Или хоть что-то не торопясь умеешь?

Она подошла к машине и, встряхнув дьявольскими своими волосищами, нежным движением погладила капот.

- Немного еще подожди.

Шофер замолчал, будто его выключили и выпучился на нее с разинутым ртом.

- А ты зайди пока к нам, молока вчерашнего выпей, - продолжала Вика, склонив голову и поводя плечами.

Груди ее шевельнулись, как живые, под чистой белой футболкой, надетой на голое тело.

- Не… Спасибо…- хрипло выдавил шофер, не спуская с нее горящих глаз. - Молока не надо. Я так подожду…

Мы быстро управились с невкусным завтраком и полезли в грузовик. Вика молча забралась к шоферу в кабину. Мы со Славкой подсадили в кузов девчонок - Катю и секретаршу Люду, - запрыгнули сами, и машина понеслась.

Саша- К, которому надо было с утра поймать председателя, Аркашка и наш бригадир Володя сидели на корточках в углу кузова, девчонки пристроились на каком-то тряпье. А мы со Славкой стояли в полный рост, держась за помятую кабину.

Когда машина пролетала ухаб, кузов подпрыгивал, словно желая оторваться от шасси и лететь своей дорогой - и сердце замирало, мгновенно облившись сладким ужасом. Встречный ветер бил нам в лица, трепал волосы, забирался мне под китель, обжигая утренним приятным холодком.

Колхоз, лето, дорога, ветер навстречу… Молодость.

В душе было радостно и свободно.

Шофер завез Сашу в правление, потом сгрузил девчонок на краю морковного поля и, наконец, доставил на полевой стал нас. Так началась наша работа.

*5*

За годы колхозного стажа - и в студенческие времена, и уже здесь, в НИИ, я сделался профессиональным сельхозрабочим. Потому что не осталось, пожалуй, такого вида сельскохозяйственной техники, которая была бы мне незнакома. Я работал на веялке, на стогомете и на молотилке, на измельчителе и даже на достаточно редком у нас картофелекопателе, и таскал мешки около гранулятора… Но почему-то больше всего мне нравился именно агрегат витаминной муки - то есть, сокращенно, АВМ, - на котором нам предстояло работать нынче. Не знаю, почему, ведь работу на этом агрегате не могла назваться легкой. Там всегда было жарко и пыльно, и стоял такой грохот, что к концу смены уши казались заложенными ватой. Но зато результат труда подлежал немедленной оценке.

К агрегату привозили машины или тракторные тележки свежескошенной травы - ее предстояло разгрузить вилами, потом тем же способом перекидать в бункер, похожий на ребристый кузов самосвала. Трава проходила длинный путь по транспортерам и внутренностям агрегата, кружилась невидимая в горячих струях циклонов и, пройдя несколько кругов в огромном вращающемся сушильном барабане, высыпалась из горловин раздатчика готовой травяной мукой. То есть просто-напросто мелко изрубленным, искусственно высушенным сеном. Оставалось только вовремя подставлять бумажные мешки.

Около барабана бывало жарко даже в прохладный день. Грохотал привод, предсмертно скрипели опорные ролики, завывал вентилятор, нагнетавший горячий воздух - и перекрывая все остальное, ревело за толстым стеклом соляровое пламя в камере сгорания. Возле горловин можно было просто сойти с ума от стука. Дико выла мельница - несколько железных дисков, между которыми измельчались в труху стебли сухой травы. Скрежетали и грохотали разболтанные приводы раздатчика-дозатора. Все крутилось, сновало вверх и вниз, нехотя ползли облепленные смазкой и травой цепи по маслянисто блестящим звездочкам. С непривычки казалось, что вся эта техника вот-вот взорвется или просто разлетится вдребезги, не оставив вокруг себя ничего живого. Потом постепенно наступало привыкание, и грохот казался не таким уж адским, и становилось ясным, что по крайней мере в нашу смену никакого взрыва не будет.

Однако все время приходилось оставаться начеку. Поскольку можно было в любой момент остаться без пальцев или без всей руки, а то и без головы - стоило лишь зазеваться или ненароком на что-нибудь облокотиться. Конструкторами, конечно, предусматривались различные защитные элементы, кожухи и ограничители, не позволявшие ничему лишнему попасть в опасную зону движущихся частей. Но все эти полезные, не влияющие на рабочие качества машины детали давно были потеряны, сломаны или просто утащены. Впрочем, я почти нигде не встречал на подобных аппаратах каких-либо сохранившихся защитных приспособлений.

Впрочем, если рассуждать здраво, то по-дурному убить может и дома разрядом тока из неисправной розетки…

Тем более, я эту технику знал и работать на ней не боялся. Наибольшей неприятностью на АВМ была сама мука, которая валилась непрерывным потоком из жерл дозатора: стоило замешкаться, убирая полный полуторапудовый мешок, как эта чертова горячая труха начинала сыпаться, как вихрь - застилая глаза, забивая нос и уши, кусачими колючками заползая под одежду…

Помимо нас, простых рабочих, АВМ обслуживали два техника, считавшихся квалифицированными - хотя при своем опыте я мог бы с ними поспорить. Один пожилой и толстый, в зеленой кепке, представился как дядя Федя. Второго, который был помоложе - точнее, не поддавался возрастному определению - мы звали просто Николаем. И находился при АВМ еще один мужик по имени Степан - средних лет, чуть косоватый, с огромными баками и вечной хитрой усмешкой на широком лице. Техники работали попеременно, Степан числился возчиком: лениво погоняя желтую кобылу, он каждый день с утра до вечера грохотал на раздолбанной телеге, отвозя готовые мешки от агрегата к навесу, где они согласно технологии оставались сутки на свежем воздухе, чтоб полностью остыть и лишиться опасности самовозгорания, а потом уже из-под навеса на склад. По прямой навес отстоял от АВМ на десяток метров, и теоретически мы могли обойтись без Степановой кобылы, перетаскивая их не спеша в течение смены на руках - но дорогу перегораживал гранулятор.

Огромное, мрачное сооружение размером с трехэтажный дом. Его полагалось монтировать рядом с АВМ, чтобы готовую муку тут же перерабатывать в гранулы, которые лучше хранятся, не слеживаются и не гниют.

Но здешний гранулятор, по сути, названия своего не оправдывал. А являлся, можно сказать, лишь полномасштабным макетом. Надо думать, что колхоз отвалил за него немалые деньги. Но агрегату не повезло, причем по-крупному. То ли денег все-таки не хватило, то ли мастера из "Сельхозтехники" с самого начала работ оказались пьяными в стельку, но гранулятор, смонтировали в неправильно: развернули по чертежу ровно на со восемьдесят градусов. Так, что приемный бункер, который по всем правилам должен смотреть на АВМ, всегда готовый принять свежую муку, очутился на противоположной стороне. И проклятую траву пришлось бы сначала возить телегой на гранулятор, а потом точно так же - и опять с неправильной стороны - отвозить гранулы под навес. Но кроме того, мастера перепутали еще и расположение кабелей в намертво забетонированных трубах под фундаментом. Так что правильно подключить все приводы к распределительному щиту через пульты не брался никто.

Да, похоже, особо и не пытался. Потому что за год, прошедший с моего пребывания тут, несчастный гранулятор не приобрел признаков жизни, зато существенно облегчился от ненужных деталей. С него исчезли все электродвигатели, которые под силу отвинтить и снять без подъемных приспособлений. И даже громадный полутонный мотор дробилки был поднят с толстых - в руку толщиной! - анкерных ботов и сдвинут на метр в сторону. Вероятно, его не утащили лишь потому, что не нашли применения в личном хозяйстве. Сорванные приводные цепи ржавели по всей округе, сквозь них дружно прорастали лопухи. Фундамент искрошился, кое-где просел, а кое-где вспучился, и из него невинно, словно так положено, торчали веселые ромашки. А на верху самого большого циклона, поднявшегося в небо метров на десять, свила себе гнездо какая-то птица.

Огромный агрегат медленно разваливался на части, напоминая скелет какого-нибудь мамонта. Но когда я спросил дядю Федю, почему его не демонтируют, на хрен, чтоб на загораживал дорогу - тот хитро усмехнулся и ответил, что машина свое дело служит. В том смысле, что при приезде всяческих комиссий председатель колхоза издали показывал, что у него, как и положено, работают в паре два сложных агрегата. Тем более, даже один АВМ производил столько грохоту и дыма, что с некоторого расстояния было уже не понять, сколько агрегатов функционирует в самом деле. И проверяющие верили и ставили плюсы в нужных графах.

Нам же из-за этого умирающего монстра приходилось по много раз за смену нагружать и разгружать Степанову телегу. В первый день работы дядя Федя суетился вокруг нас, наблюдая и поминутно дергая ненужными указаниями. Потом понял, что, как это ни странно, но мы - никчемные с точки зрения деревенского жителя городские инженеры - оказались знатоками агрегата, и успокоился. Тем более, что обслуживание АВМ не отличалось особой хитростью. Требовалось лишь загрузить бункер свежей травой, потом поднять его с помощью гидропривода - что я умел делать не хуже дяди Феди - и можно было в полном смысле слова загорать, пока вся порция не пройдет через сушилку и дробилку. Правда, требовали постоянного внимания горловины раздатчика, откуда сыпалась трава, но с этим вполне справлялся один человек.

Поэтому мы сразу начали работать по вахтам: в течение часа один стоял у горловин, а остальные загружали бункер. Не расслабляясь, конечно. без предела: стоило лишь зазеваться, как очередной приехавший шофер, которому все было до лампочки, мог за одну секунду свалить новую траву метрах в десяти от бункера. И эту кучу потом приходилось перекидывать вилами часа два. Однако уговорами и руганью можно было заставить любого водителя въехать на бетонное возвышение перед агрегатом и выгрузить свой груз прямо в бункер. После чего оставалось лишь подчистить просыпавшееся, поднять бункер и в самом деле отдыхать.

Загорать или лечь спать в старом автобусе без колес, что стоял за агрегатом и служил бытовкой и складом запчастей. А можно было даже сходить к недалекой столовой и выпить холодной ключевой воды из огромной бочки, что наполнялась насосом из пробуренной тут же скважины, а потом набрать трехлитровую банку, чтоб моги попить другие.

В первый же вечер Саша-К объявил, что работать нам предстоит по открытому наряду. То есть денег мы не получим, а нас лишь будут кормить обедом на полевом стане да выдавать продукты для ужина и завтрака, ну и еще молоко на ферме. Кто-то зароптал, но меня такой расклад не удивил и не огорчил, а даже обрадовал. В колхозе мне заплатили всего однажды. Семь рублей пятьдесят копеек за две недели труда. И за эти деньги - если их можно назвать таковыми - нам не давали жизни. Продуктов выделяли только чтоб мы не умерли с голоду - напоминая об оплате. Гоняли, как негров на плантации - напоминая об оплате. И так далее. Здесь же, судя по всему, нас не собирались попрекать копейками. Да еще по возвращении, если повезет, имелась надежда выпросить у начальства отгулов восемь. В нашей жесткой системе с турникетом и двумя злыми вахтершами, прозванными "сестрами Геббельс", это кое-что значило.

А если бы за работу заплатили хоть полтинник, об отгулах не стоило бы мечтать: об этом рассказывал Мироненко, который, как и я, в молодости имел богатый опыт сельхозработ. Однако норму выработки за смену с нас требовали. Она была, конечно, не такой уж большой но работать приходилось не для вида. Агрегат наш именовался "АВМ-0.65", что означало, что за смену при средних условиях из средней свежескошенной травы он мог давать в среднем шесть с половиной центнеров травяной муки. В пересчете на мешки это выходило сто семьдесят пять штук. И только тот, кто хоть однажды вкалывал на таком агрегате, способен оценить, много это или мало.

В первый день с непривычки работать было тяжело. К тому же нас тормозил Аркадий. Стоя на вахте у горловины, он двигался с такой ленивой медлительностью, что едва не половина муки рассеивалась в воздухе, пока он, недовольно кряхтя, отваливал полный мешок к куче готовых, а потом так же неторопливо подставлял следующий. За час его работы из дозатора на землю просыпалась огромная зеленая гора муки, которую раздул ветер. И все-таки за первую смену мы насыпали сто тридцать девять мешков - до нормы не хватило немного. Вечерняя смена, как мы узнали ночью, тоже не дотянула - они дали сто пятьдесят с чем-то.

На второй день после Аркашкиной вахты у раздатчика опять зеленела гора муки. Подошедший на смену бригадир Володя бросил к его ногам несколько пустых мешков и молча указал на прислоненную к стойке лопату. Аркадий пытался витиевато возразить- Володя оборвал его короткой и емкой фразой.

- Ладно, - вздохнул Аркашка. - Ссыплю… вот только схожу к бочке, немного умоюсь.

- *Сейчас* ссыплешь, - тихо бросил Володя. Аркадий опять хотел возразить, но бригадир смотрел на него молча и непреклонно. И, вздохнув, он принялся убирать. Стояние у горловин было вообще каторжной работой. А пересыпать муку лопатой с земли в мешок - на характеристику этого процесса у меня не доставало словарного запаса. Колючая травяная пыль стояла столбом, а Аркашка, голый до пояса, обливался потом. Через пару минут он стал зеленым, как ящерица, от облепившей муки, но покорно продолжал сгребать траву под мрачным взглядом Володи. Мы со Славкой сидели в тени автобуса на отломанном сиденье, и, как в бане, хлестали себя ветками полыни, отгоняя яростных слепней. Я видел, как мучается Аркадий со своей кучей травы, и мне вдруг стало его жаль.

- Может, поможем? - я вопросительно взглянул на Славку. - Хоть мешок ему подержим, что ли?

- Пошел он…- неожиданно огрызнулся мой добродушный друг Славка. - Сам навалил, сам пусть и разгребает.

И мы, как ни в чем ни бывало, продолжали париться полынью. Наконец Аркадий догреб свою траву и, с трудом разогнув спину, направился к нам. Но в этот момент Николай опустил бункер и непристойными жестами - поскольку никакой крик не долетел бы до нас сквозь грохот агрегата - велел идти загружать новую порцию свежей травы. Сломленный Аркашка покорно взял вилы и пошел с нами… Зато у раздатчика он больше не сачковал. Держал пустые мешки наготове возле себя. И уже до обеда мы выдали девяносто восемь штук. Всего же на второй день мы насыпали сто восемьдесят семь, перекрыв норму. Вторая смена тоже не прохлаждалась, однако нас они не догнали, дав сто семьдесят девять. За ужином Саша-К объявил, что уж завтра они нас точно обгонят.

- Посмотрим, - кратко ответил за всех нас Володя.

На третий день нам привезли несколько тележек особо тонкой травы, которая сохла гораздо быстрее обычной. Агрегат молотил, как зверь, перекрывая запланированную производительность, мы тоже от него не отставали - даже Аркадий, казалось, втянулся в общий азарт - и сделали двести три мешка! Удивился даже видавший виды дядя Федя. И опять, как ни старалась вторая смена, но победить нас они не смогла, насушив всего сто девяносто семь…

Работа, конечно, была тяжелой. Не говоря об изнурительных вахтах у раздатчика, даже просто бросать траву вилами в бункер тоже не казалось самым легким из развлечений. Особенно досаждали слепни, гудевшие вокруг нас густым роем. В первый день они замучили меня так, что я, невзирая на жару, натянул на себя рубашку. Но, как ни странно, от этого стало лишь хуже. Слепни набрасывались на меня, как озверелые, и я не успевал бить рукавицей по обжигающим вспышкам укусов. За обедом словоохотливый Степан объяснил, что слепней привлекает темный фон: ведь лошади и коровы темнее окружающей обстановки, поэтому работать голому должно быть спокойнее. После обеда я присмотрелся и понял, что вредные насекомые в самом деле не безразличны к цвету: на Славкины черные вельветовые брюки они слетались стаями. Прокусить толстую материю они не могли, поэтому просто сидели, облепив его ноги сплошным поблескивающим панцирем, так что было тошно смотреть.

У горловин всегда дул ветер от вентилятора, поэтому слепней там не было. Зато сыпалась травяная мука, которая колола и жалила не хуже. И еще имелся один особо несуразный фланец на изогнутом трубопроводе, о который я постоянно бился головой, нагибаясь за следующим мешком. В первый же день я набил здоровенную шишку и проклинал все на свете, но за обедом Володя признался, что с ним случилось то же самое. Славка и Аркадий были пониже нас ростом, поэтому они не страдали.

Кормили нас в прохладной столовой, где поварихой и раздатчицей работала свирепая суровоголосая баба неопределенного возраста, которую все звали тетей Клавой. Руки у этой тети были до локтей покрыты наколками, а материлась она так, что могла заткнуть за пояс любого из механизаторов, не говоря о нас. Но готовила, как ни странно, не очень плохо; ее обед, состоявший из одной огромной миски мутно дымящегося варева с плавающими на поверхности оранжевыми глазками маргарина, мы съедали моментально. Да и вообще сама нехитрая церемония обеда доставляла потрясающее, не достижимое в обычной жизни удовольствие. Не спеша уйти с агрегата, с каждым шагом ощущая, как за спиной остается его надсадный гул, а уши освобождаются от засевшей пробки. Отвернуть кран у бочки с водой и плескать студеную, только что закачанную из-под земли воду себе на спину, замирая от мучительного блаженства. Потом стоять в очереди к раздаче в толпе механизаторов, беззлобно толкаться за своей миской, и с непонятной гордостью чувствовать себя точно таким же - усталым, сильным, загорелым, натруженным… Потом взять еще три порции для девчонок, которые жались в стороне, стараясь не слышать звучащие кругом слова. Сесть за грубый стол под цветастой клеенкой у чисто выбеленной стены, с наслаждением жевать толстый ломоть хлеба… Описать все это было трудно. Так стоило просто пожить.

В первый день Катя села в столовой напротив меня, и я увидел ее руки - черные, изрезанные и перемазанные травой.

- Ты что же, без перчаток полешь? - спросил я.

- Да… Собиралась в суматохе, взять забыла. Да ладно - мне же не на арфе играть, в конце концов.

- У меня в рюкзаке есть перчатки, - сказал сидевший рядом с нею Славка. - Захватил на всякий случай. Если забуду, вечером напомни - я тебе отдам.

- Спасибо, мальчики! - улыбнулась Катя.

Вика, которая почему-то всегда садилась рядом со мной, вздохнула.

Люда не прореагировала.

*-*

Эта секретарша вообще оказалась странной девицей. С первых минут общения стало ясно, что она одновременно невероятно глупа и непомерно высока в мнении о себе. Было видно, что ее не волнует в жизни ничто, кроме своего залакированного начеса да тщательно накрашенных ногтей. Как ни странно, и прическа и ногти сохранялись у нее в неизменном состоянии. Вероятно, дело было не в перчатках и не в аккуратном купании; я не сомневался, что Люда проводит немало времени, каждый день по несколько раз обновляя свой внешний вид. Хотя я не понимал, зачем ей это надо. При всей своей терпимости, я просто на дух не выносил таких пустышек. И здесь в колхозе лишний раз не взглянул бы на эту Люду, если бы не одно обстоятельство, которое воздействовало на меня помимо воли.

В первый же вечер, когда после еды все разделись и пошли обновлять речку, оказалось, что у Люды*белый* купальник. Я даже решил, что она забыла в городе пляжный костюм и теперь бесстыдно ходит прямо в нижнем белье. Но присмотревшись - смущаясь двусмысленной ситуации, пытаясь отвернуться и все-таки будучи не в силах справиться с собой - я понял, что это именно купальник: цветные лямочки, тесемочки, и даже сверкающий, как натуральное золото, замочек в виде ромашки между ее худых лопаток говорили, что изделие предназначено для всеобщего обозрения. Но ткань его была не просто белой, а какой-то невероятно тонкой, просвечивающей, как папиросная бумага; я раньше такой никогда не видел. Спереди на Люду невозможно было смотреть, не краснея: обтягивающий ее материал ничего не прятал. А лишь подчеркивал круглые контуры ее сосков, и темное туманное пятно плотно скученной, наверняка очень пышной растительности в нижней части ее живота…

Это заметили сразу все. Саша-К хмыкнул, ничего не сказав. Володя пробормотал что-то осуждающее, а потом, отойдя подальше сплюнул и выматерился в полный голос. А Костя с Аркашкой буквально пожирали ее глазами.

Особенно привлекало их Людино купание. Купалась она тоже не как все: не плескалась и не ныряла, а медленно и величественно, словно королева на отдыхе, переплывала по кругу на спокойном месте, старательно держа над водой свой драгоценный начес. А неподалеку, делая вид, будто не смотрят на нее, тщательно бултыхались мужики, которые старались под любым предлогом оказаться поближе. Потому что в момент выхода из воды Люда оказывалась хуже чем голой. Мокрая ткань никуда не девалась, но, намокнув, делалась абсолютно прозрачной, открывая теперь уже абсолютно все подробности ее интимных мест. Любая другая девчонка, наверное, сразу бы переоделась во что-то более приличное.

Люда же не спеша вытиралась полотенцем и спокойно шагала с лагерь в своем непристойном купальнике. Парни, пристроившись с разговорами, шли рядом, жадно хватая глазами то, что постепенно пряталось под медленно просыхающей материей. Но так и не срывалось совсем. Сначала я думал, что эта маленькая дура ничего не соображает. Но потом стало ясным, что все прекрасно понимает и умеет этим пользоваться.

Природа обделила Люду сложением в сравнении с другими девицами; даже мясистая Тамара выглядела привлекательнее. Груди ее, хоть и совсем молодые, уже обвисли; худые ноги с острыми коленками не имели манящей женской округлости; бедра, вероятно, могли появиться лет через десять - равно как и задница - но пока тело ее, лишенное выпуклостей, было ровным, как у куклы. В обычной ситуации на нее никто бы не обратил внимания. Но прозрачный купальник делал свое дело, и Люда не оставалась обделенной. И пусть вокруг нее увивались отпетые хлюсты вроде Аркашки - она довольствовалась такими. Даже к костру, куда все приходили тепло одетыми на ночь, Люда являлась в купальнике. И садилась так, чтобы было видно ее убогое богатство.

Девчонка вызывала во мне отвращение, но не смотреть на нее я почему-то не мог; поэтому пересаживался так, чтобы ее вовсе не видеть. Или отворачивался в другую сторону и терпел, пока она, замерзшая и искусанная комарами, убегала одеваться. И самое главное - я не понимал, чего она хочет добиться. Просто привлечь внимание парней? Это казалось очевидным объяснением на первый взгляд.

Но в один из первых же вечеров произошел инцидент, который разрушил ясность. Был неимоверно тепло, а у меня с отвычки быстро устали пальцы, и танцы начались рано. Люда не успела натянуть трико - и пошла танцевать в купальнике. За ней наперебой ухлестывали Костя-мореход и Аркадий. Но если Костя, при всей его внешней грубости, все-таки не переходил грань деликатности, то для Аркашки предела не было ни в чем.

Пригласив Люду на медленный танец, он сначала просто обнял ее спину. Руки его постепенно опускались, пока не достигли худой Людиной задницы. Но и на этом Аркашка не остановился. Как-то весь опустившись - ноги, что ли согнув в коленях? - и сделавшись с нею одного роста, он скользнул вниз по ее прозрачным трусам и совершенно спокойно сунул ладонь ей между ног. Такого я не ожидал даже от Аркашки. Люда же ответила быстро и исчерпывающе. Остановившись и спокойно отстранившись от кавалера, она двинула его коленом в причинное место.

Удар, нанесенный резко, точно и с молниеносной быстротой, был вероятно, так силен, что Аркашка сложился пополам и уполз в своею палатку. И в этот вечер больше уже не танцевал. А в последующие даже не садился рядом с Людой.

Она же с прежней невозмутимостью каждый вечер присаживалась к костру полуголая.

Я абсолютно ничего не понимал в женской психологии.

Запуск нашего агрегата был не минутным делом, остановка требовала еще больше времени: погасив факел, ждать, пока выйдут все остатки травы, иначе в неподвижном барабане сухие стебли могли потом вспыхнуть. Поэтому агрегат и работал с утра до вечера без передышки. Уходя на обед, мы грузили бункер под завязку, оставляя одного дежурного у раздатчика. А потом передавали грохочущий аппарат приехавшей второй смене.

Только забравшись в кузов грузовика, я начинал ощущать, как устало тело, как болят руки и колется мука, насыпавшаяся везде, куда только попала.

И каким наслаждением было, вернувшись в лагерь, бежать к реке и бултыхнуться в быструю струю. Ее течение не давало плыть даже вниз: за пару минут оно уносило на километры, дальше деревни. Приходилось купаться кругами: спустившись в воду выше лагеря, выбираться у песчаного брода, идти по берегу обратно и повторять ту же процедуру. Вода была чертовски холодной - такой, что после третьего заплыва было уже тепло вылезать на воздух. Но мы купались мужественно; бегали, орали, визжали, брызгались… Народ выдерживал не больше трех-четырех заходов. Сначала сдавались девчонки, потом Аркадий, и наконец даже стойкий Володя. Мы со Славкой держались до конца. И лишь почувствовав, как изнутри поднимается холодная дрожь, мы выбирались из речки и стремглав неслись к лагерю, пытаясь согреться на бегу. Там ждала сухая одежда, махровое полотенце, чистые носки… Натертая кожа горела огнем, и тело охватывала приятная легкая истома, и верилось наконец, что еще один трудовой день закончен, а впереди - бесконечный, как сама жизнь, вечер. Наполненный розовым светом заката, запахом свежего дыма, звонкими звуками гитары и нехитрыми танцами на траве…

*6*

**В первый же вечер выяснилось, что кто-то из нас должен идти на ферму за молоком.

- Саша-командир велел часов в десять отправляться, - сказала за ужином Тамара. - Это недалеко отсюда. Говорит, километра два в один конец.

- Я знаю, - сказал я. - Мы прошлом году тоже за молоком на ферму ходили. Правда, не отсюда, а из деревни. Ближе получалось.

- Пошли, тогда сегодня мы сходим, что ли? - предложил Славка.

- Давай, - согласился я. - Обновим парное молоко… Давай, Тамара, справку от председателя…

В десять часов, прихватив две пустые десятилитровые фляги, стоявшие на кухне еще с той смены, мы двинулись в путь. Вечерело. Воздух пока держал теплый солнечный свет - но само солнце клонилось к закату. Большое, круглое и красное, висело оно за нашими спинами, над черными деревьями острова. Мы не спеша шагали по серой колее, пробитой грузовиком по лугу. Потом поднялись наверх около паромной переправы и зашагали по пыльной дороге.

Вечерняя дорога, которой не казалось конца, лежала перед нами. Красное солнце осталось позади, быстро падая в расселину между островом и высоким правым берегом. А перед нами над дорогой, над дрожащей в далекой сумеречной дымке деревней, и даже над густо лиловеющей цепью неблизких гор, перекинулась полоса облаков. И солнце, прощаясь, красило их в нежный розовато-сиреневый цвет.

- Смотри, какое чудо эти облака, - почему-то тихо сказал я. - Какой удивительный цвет…

- Как черносмородинное мороженое, - вздохнул Славка.

- Черносмородинное? А где тебе его доводилось пробовать? Неужто в нашей дыре его где-то подают?

- Нет, конечно. В Москве как-то раз. В командировке.

- В командировке…- повторил я. - В командировке - боже мой, какое гнусное слово. Командировка, командир, начальник, план, аттестация, работа… Как далеко вся эта гадость сейчас. Звонок будильника, турникет, охота за свободным вкладышем…

- Ругань начальника, - продолжил Славка. - И очередь у кассы за несколькими трешницами.

- И у кассы тоже… Ничего этого теперь нет. Словно ничего и не было - ни телефонных звонков, ни давки в автобусе. Ни-че-го. Никакой этой мышиной возни. Нет и не будет целых четыре недели. Ничего, кроме этой вечерней дороги. И сиреневой дымки заката, и свода облаков, нависших малиновой аркой над нами, и звука наших шагов в теплой пыли, и тихого позвякивания крышек на пустых флягах…

- Красиво говоришь, Женя, - улыбнулся Славка. - Ты, случаем, стихи не пишешь?

- Стихи? Да нет, даже не пробовал никогда. Жизнь - она, знаешь, как-то больше все прозой диктует…

- Да, прозы хватает… Вот, например, перед самым отъездом начальник мне ласково сказал… А! - он ожесточенно взмахнул рукой, прерывая сам себя. - Ну его к едреной матери. Всех и все - к едреной матери… Не хочу ни о чем даже вспоминать. Ты прав - ничего не надо, пусть ничего больше сейчас не будет. Только твоя вечерняя дорога.

- "Вечерняя дорога", а сам материшься, как кучер, - усмехнулся я.

- И это верно, - вздохнул Славка.

Ферма раскинулась невдалеке от дороги, чуть ближе деревни - почти сразу за кладбищем.

Мы прошли по скользким деревянным мосткам, проложенным по жидкой грязи, ровным слоем заливавшей скотный двор, и остановились у грубо склоченной будки, где помещался холодильник. Надсадно ревел дизель, питающий током доилку; под низким навесом мычали, толкались и вздыхали бурые коровы. Пожилая доярка, внимательно повертев в узловатых руках нашу бумажку с размашистой подписью председателя, налила молока.

- Выпьем, что ли, парного? - предложил я, когда мы вышли за ворота.

- Давай на дорогу отойдем, там воздух почище.

Мы поднялись на насыпь и встали около какой-то изгороди. Я откинул крышку фляги и протянул Славке. Он сделал несколько глотков и поставил ее на землю.

- Пей, не стесняйся, - сказал я. - Все равно останется, двадцать литров на тринадцать человек - это залиться можно.

- Не хочу больше, - Славка покачал головой. - Я вообще-то молоко не очень люблю.

- А я - так очень…

Молоко было теплым, сладковатым и полным того особого, ни с чем не сравнимого запаха, какой бывает только у парного. Я пил долго, чувствуя как теплые струйки текут по подбородку и капли падают в мягкую дорожную пыль. Оторвался я от фляги лишь когда понял, что больше в меня просто не войдет.

- Ну и силен же ты пить, - покачал головой Славка.

- А ты думал? Все, теперь каждый день буду сюда ходить. Никому не уступлю право хлебнуть первым прямо на дороге. Будем ходить вместе?

- Будем, - улыбнулся Славка. - Может, и еще кого-нибудь с собой возьмем.

Я как- то не задумался над его последними словами. Мы подхватили ношу и зашагали к лагерю. Солнце уже скрылось за островом, и теперь небо на западе горело розовым светом, делая совершенно черным зубчатый силуэт леса. Мягко пружиня своей еще не остывшей пылью, дорога вела вдоль реки, мимо парома -к лагерю, который показался вдали, смутно белея палатками, между которых уже резвился неяркий в ранних сумерках огонек костра…

Потом мы опять сидели у огня и пели. Костер, заваленный зелеными ветками, щедро дымил, разгоняя комаров. Я исполнял совершенно автоматически, витая мыслями где-то далеко и высоко. И спокойно рассматривал своих колхозных товарищей. Тамара сидела с Генкой, а Саня Лавров - с окольцованной Ольгой. Я заметил еще вчера, что они везде - и в столовой, и у костра - садятся вместе. Неужели наша компания уже начала делиться по парам? Костя-мореход, судя по всему, ни с кем делиться не собирался: он занял место между Викой и Людой и уделял внимание обеим сразу. А Аркадий пристроился к Кате. Люда его отшила, причем весьма болезненным способом; к Вике он, вероятно, не решался приближаться на расстояние удара, Ольга и Тамара были прочно заняты. Катя же подходила: она казалась свободной, безобидной и беззащитной. Не обращая никакого внимания на сидящего с другой стороны Славку, он придвинулся к ней тесно и шептал что-то на ухо с таким видом, будто их давно и крепко что-то связывает. Катя глядела на огонь, и красные отсветы плясали в стеклах ее очков. Я смотрел, и мне было неприятно, что Аркашка за ней ухаживает. Странно, но я ощущал в себе нечто вроде ревности. Хотя на каком основании имел право испытывать подобное чувство? Между Катей и мной ничего не было и не могло быть; я вообще не собирался ни с кем сходиться в колхозе. Но тем не менее факт имелся налицо: что Катя нравилась мне настолько, что соседство любого мужчины с нею приносило неудовольствие. Любого, кроме Славки - он в счет не шел, так как являлся моим лучшим другом. И, кроме того, я знал его слишком хорошо и не сомневался, что он-то к Кате приставать не собирается…

Так я пел и играл, думая о каких-то неожиданных и странных вещах и даже не заметив пролетевшее время. Принесли магнитофон и начались танцы. Мне не хотелось ни дергаться, ни обниматься под музыку, и я пошел на кухню пить молоко. Оно уже совсем остыло и даже загустело сверху чистыми сливками. Я налил себе в алюминиевую кружку и опустился за стол.

Кругом стояла темнота: ведь, наверное, было уже около двух. Постепенно глаза привыкли к мраку, и я различил очертанья навеса, темные букеты цветов в больших банках- их девчонки нарвали на лугу и расставили еще днем по столу - оставленные кружки, миску с хлебом, забытый кем-то транзисторный приемник… Плотный черный воздух словно поглотил в себе музыку, еле доносившуюся от недалекого костра, и отчетливо слышались обступившие меня ночные звуки. Протяжно крикнула сова на болоте. Раз, потом еще - отрывисто и резко, - словно кого-то поймала и радовалась этому. Подал голос сверчок около кухни, под забором в примятой траве. Прошуршала возле изгороди то ли мышь, то ли змея. И откуда-то из-за перелеска вдруг раздался тонкий перезвон колокольчика: видимо, на большом лугу, или даже еще дальше, паслись в ночном лошади… Когда я вернулся к костру, народ сидел вокруг костра. Магнитофон играл из травы песню про лаванду, под которую танцевали всего две пары. Гена с Тамарой просто топтались на месте, очень крепко обнявшись. Лавров с Ольгой действительно танцевали. Они выделывали невероятно красивые, гладкие и скользящие движения. Со стороны казалось, что Саша ловит Ольгу, вырывающуюся из его рук - а она, хоть и ускальзывает, но позволяет себя поймать. Это было грациозно и даже как-то трепетно.

Кроме того, я вдруг заметил, какие у нее прекрасные, ровные, невероятно длинные ноги. Ольга мне совершенно не нравилась, но все-таки, как любой нормальный мужчина двадцати четырех лет, теоретически неравнодушный к женскому телу, я иногда исподтишка рассматривал и ее. Подобно всем другим девицам, по лагерю она ходила практически голая, лишь едва прикрывая необходимые места весьма откровенным оранжевым купальником. Хотя прикрывать было нечего:

Ольгино тело не выделялось ничем особенным; полураздетая, она обратила бы на себя мужской взор лишь в обществе полностью одетых женщин. Рядом с такой же полуголой, но великолепно сложенной Викой Ольга совершенно проигрывала. Однако сейчас, пусть и укрытые старым вылинявшим трико, ноги ее прямо-таки били по глазам. Казалась, вся Ольга состоит из одних только ног - которые, хоть это и звучит банально, росли у нее прямо из подмышек. А возможно, и не росли - просто, танцуя с Лавровым, она показывала себя совершенно иной, чем днем в обычной жизни.

Я вспомнил, как Сашка однажды говорил, что занимался в ансамбле бальными танцами. Узнав об этом, начальник его тонко и едко высмеивал, а Мироненко, принципиально не признающий никаких развлечений, кроме походов и грубого спорта, выразился даже, что мужчина, занимающийся танцами, есть не мужчина, а нечто неприличное. Саня тогда обиделся, и я безуспешно пытался его защитить. Но никогда не видел, как он танцует. И даже не представлял, что это так здорово. И все-таки, на кой черт ему сдалась замужняя Ольга? Взял бы лучше Вику, она все-таки свободна, - думал я. Тот факт, что, вероятно, только Ольга из всех умела по-настоящему танцевать, мне даже не пришел в голову.

Я посидел у костра с полчаса. Постепенно все разошлись. Последней, пожелав нам спокойной ночи, исчезла в темноте Катя. Мы со Славкой остались вдвоем. Пары продолжали танцевать, не чувствовали усталости.

- Полезли и мы спать, что ли? - предложил я.

- Пошли. Только… Только я еще на речку схожу, - ответил Славка.

- Ладно, тогда до утра, - сказал я.

Засыпая, я слышал, как от костра доносится тихая музыка. Как ни странно, она не мешала, а наоборот, подхватила и понесла куда-то - в остаток ночи, который можно было отдать сну.

Журавли, видимо, облюбовали соседний с нами луг.

Их протяжные крики разбудили меня и на второе утро, и на третье. И я опять вскакивал раньше всех и бежал к реке умываться. Правда, помощи на кухне больше не требовалось: там уже вертелись Геныч с Лавровым. Будто и вовсе не ложились спать. Наверное, так оно и было - и позавтракав, они заваливались спать до своей вечерней смены. Впрочем, меня не касалось, кто когда спит. И с кем - тоже.

Шофер приезжал по-прежнему рано, но уже не гудел и не зубоскалил. Тихо вылезал из кабины и замирал около столовой напротив сидящей Вики. Стоял, пока мы завтракали, не спуская с нее глаз, как загипнотизированный. Когда она бросала на него мимолетный взгляд, он краснел и отворачивался.

Мы по- прежнему ездили в кузове, а Вика забиралась в кабину. Не знаю уж, чем они там по пути занимались, но грузовик ехал очень медленно. Так, что мы со Славкой стояли в полный рост, не держась за борта, чем вызывали буйный ужас девчонок. И были этим горды, как два молодых петуха. Впрочем, мы и были молодыми. Все быстро сделалось привычным.

Дорога через деревню, небольшая встряска на железнодорожном переезде, заезд по узкому проселку на поле, где пололи девчонки, потом к нам на АВМ.

Горячий вихрь смены, прерванный передышкой обеда. Обратный путь, речка, холодная вода, мигом смывающая усталость. Вечерняя дорога на ферму, неспешный разговор со Славкой, горячие капли парного молока. Ночной костер, песни, танцы, короткий и крепкий сон… И снова будили меня журавлиные крики. И опять ждала холодная вода, завтрак под прохладным утренним навесом, грузовик и работа…

Три дня утренней смены пролетели молниеносно. И пришел наш черед идти в вечернюю.

По этому случаю мы со Славкой не ложились часов до четырех. Напевшись и натанцевавшись, разошлись спать все. Попросив напоследок спеть еще раз про милую со словами о хрустальной сосне, ушла Катя. Позевав и молча поглядев на тускло играющие угли, ушли Вика с Людой. С исчезновением лиц женского пола заскучал и уползли спать сначала Аркадий, потом Костя-мореход. Прихватив магнитофон, исчезли в направлении кухни Геныч и крепко ухватившая его Тамара. Ушел на привычную - как уже все знали - ночную прогулку по дороге до кладбища и обратно Саша-К. Скрылись куда-то даже Лавров с Ольгой - то ли улеглись в свои мешки, чтоб выспаться перед утренней сменой, то ли отправились гулять на реку.

А мы все сидели и сидели у остывающего костра. Он уже не грел; только оранжевые головни, оставшиеся от поленьев, светились янтарем, да перебегали по ним красные протуберанцы. Мы смотрели на небо. Оно было высоким и ясным, до краев заполненным звездами.

- Вот, смотри, - Кассиопея, - пояснял Славка, большой специалист в области звездочтения. - Вот Персей. А вон там, присмотрись… Видишь - светлое пятнышко? Это и есть та самая туманность Андромеды… Я следил за его указаниями, запрокинув голову, а глаза мои закрывались, не в силах бороться с усталостью и сном. Я вдруг почувствовал, что если сейчас же не пойду спать, то свалюсь прямо тут, на земле. Славка же, обрадованный ясными звездами был готов бодрствовать еще неизвестно сколько…

Я поднялся, опершись на его плечо и пошел к палатке. У самого входа что-то зашуршало, кто-то выдвинулся мне навстречу, обдав душистой волной. Я вздрогнул от неожиданности.

- Жень, это я, Вика…- прошептала темнота.

Я и сам уже понял, что это Вика: в неясном свете звезд смутно блеснули ее волосы, которые невозможно было спутать ни с чьими другими.

- Вы завтра со Славой с утра куда-нибудь собирались? - неожиданно спросила она.

- Нет… А что? - удивился я.

- Да ничего особенного… Просто я хотела утром сходить на большой луг за лесом… Мне… мне полыни надо нарвать…А одной как-то неуютно далеко от лагеря… Может, сходим вместе, если тебе все равно куда идти?

- Хорошо, - сонно ответил я; мне и в самом деле было все равно, куда завтра идти. - Договорились. Схо-одим…

- Отлично, - тихо проговорила Вика и, коснувшись моей руки, быстро исчезла во мраке.

Я так и не понял, откуда она появилась, ведь вроде бы давно ушла спать. Получалось, что она ждала меня специально для того, чтоб договориться о завтрашнем походе за полынью… Или и не ждала вовсе, а просто случайно поднялась среди ночи, выбралась из палатки, услышала, как я иду, и решила поговорить. Как будто предстоял договор о какой-то серьезной вещи…

*7*

Несмотря на то, что утром мне не нужно было ехать на работу, я так и не смог проспать дольше обычного.

Опять ни свет ни заря начали свой концерт журавли. И, разбуженный их протяжными тревожными криками, я не выдержал. Поднялся, пробежал к реке, поплескал на себя воды. Заглянул на кухню, где хозяйничали уже Катя с Викой.

Катя улыбнулась, увидев меня. Вика всплеснула руками:

- Зачем ты встал, Женя?! Спал бы да спал еще, мы вам завтрак оставим.

- Да по привычке, - ответил я, почесывая начинающую отрастать бороду. - Давайте помогу вам тут что-нибудь… Завтракал я с утренней сменой. Шофер опять приехал, едва мы сели за стол. Сегодня он был при полоном параде: в зеленой солдатской рубашке с золотыми, яростно начищенными офицерскими пуговицами. Опять стоял у машины, пожирая Вику влюбленными глазами. Народ уже разделался с завтраком, выпил по второму стакану душичного чая - настоящий кончился за два дня - и забрался в кузов. Шофер неподвижно смотрел на Вику, ожидая только ее. Когда же узнал про пересменку и понял, что сегодня она с ним не поедет, то разом как-то сник, будто из него выпустили воздух, молча забрался в кабину и рванул так, что из-под колес взметнулось облако пыли. Стоящие в кузове отчаянно забарабанили по кабине: кого-то не хватало. Шофер затормозил и дико засигналил. Из девчоночьей палатки выскочили растрепанные Лавров и Ольга- я даже не заметил, когда они успели уединиться. Пока они бежали, спотыкаясь и перепрыгивая через палаточные растяжки, шофер гудел, не отпуская кнопки.

Наконец все оказались в сборе, и грузовик, громыхая кузовом, умчался вдаль. Вика проводила его долгим взглядом и, невнятно усмехнувшись, откинула назад свои дьявольские волосы. Из нашей палатки на четвереньках выполз сонный Славка.

- Что… Что такое? - спросил он, яростно зевая и щурясь на солнце. - Что горит?!

- Не что, а кто, - усмехнулась Вика. - Мой ухажер сегодня без меня остался, только и всего.

Катя укоризненно, как мне показалось, посмотрела на нее, но промолчала. Славка, пошатываясь, прошел на кухню, заглотил горячую кашу, выпил чаю и вроде бы наконец проснулся. Мы помогли девчонкам отнести посуду к речке для мытья, потом вернулись в лагерь, выволокли из палаток спальники и развесили для просушки тяжелые отсыревшие вкладыши.

- За полынью пойдем? - почему-то тихо спросила меня Вика, вернувшись в лагерь.

- Договорились же! - ответил я. - Все четверо сейчас и пойдем…

Но Славка вдруг заявил, что они с Катей уже решили переправиться сегодня на другую сторону реки.

- Когда это ты успел договориться? - искренне удивился я, заметив, как усмехнулась Вика.

- Так вчера… То есть сегодня ночью, перед тем как спать разошлись, - ответил он. - Не помнишь разве?

- Аа, да… - протянул я, хотя, убей, не помнил, когда это мы договаривались ехать на тот берег. - А что там делать?

- Там земляники на горе - завались…

- Что-то я сомневаюсь…- покачала головой Вика. - По-моему, она уже давно отошла.

- Мне Степан вчера говорил, ее там полно еще, - авторитетно заявил Славка.

- Что за Степан?

- Да возчик наш с агрегата. Косой такой мужик с баками, в столовую вместе с нами обедать ходит. Не помнишь, что ли?

- Там много мужиков, - равнодушно пожала плечами Вика. - И, как мне кажется, все они косые…

- Нет, в самом деле, там, наверное, здорово, - возразила Катя. - Надо же изучить новую местность!

Я чувствовал себя слегка растерянным. Мне ужасно хотелось быть с Катей - все равно, на том берегу, или на этом, идти за земляникой или без цели бродить по лугам. Лишь бы она шла рядом, лишь бы видеть ее и слышать ее голос… Вика смотрела на меня молча и, как мне казалось, испытующе.

- А мы вот с Викой собрались за полынью, - сказал я. - На луг за болотом. Пошли лучше все вместе туда! А на тот берег завтра поедем.

- На тот луг все равно не пройти! А мы уже собрались переправляться, - совершенно неожиданно для меня заупрямился Славка, точно поход за земляникой на тот берег был событием, к которому он готовился неделю и теперь не мог отложить на один день.

Вика продолжала смотреть на меня.

Мне хотелось все переиграть и ехать на тот берег. Вика, конечно, мне нравилась - она просто не могла не нравиться нормальному мужику.

Но я не испытывал к ней того невнятного влечения, которое тянуло меня к Кате. Проще - и приятнее всего - было бы взять и поменять свои планы, сказать Вике, что с ней за полынью пойдем завтра, а сейчас собраться и ехать на тот берег. Но каким-то странным чувством я понял, что Вика ждет моих слов так, будто от них зависит нечто серьезное, страшно важное для нее. И я не мог отказаться от обещания, данного ей ночью

- Ладно, - махнул рукой я. - Разделим экспедиции. Вы поезжайте на тот берег, мы исследуем этот. Потом обменяемся впечатлениями. К моему удивлению, Славка воспринял весть о моем отказе идти с ними совершенно равнодушно. Реакции Кати я вообще не видел, потому что она ушла на кухню развешивать по гвоздям вымытые кружки. Славка ушел в палатку. Я остался сидеть за столом.

- Ценю мужчин, которые не отказываются от данного ими слова, - тихо сказала Вика, склонившись ко мне.

- Даже по такому пустяку? - почему-то не очень весело засмеялся я.

- Вся жизнь складывается и таких пустяков, - не приняв шутки, ответила она. - Так когда пойдем?

- Хоть сейчас…

И мы собрались и пошли, больше никого не приглашая.

*-*

Когда мы добрались до края нашего луга, я хотел ломиться прямо через болота, где мы однажды уже пытались переправиться со Славкой, но Вика повела меня куда-то в сторону: оказывается, она уже знала здешние места. Мы продрались через спутанный кустарник мелколесья, потом взяли вправо и через пару минут нашли почти сухое место, где от болота осталась лишь небольшая канава, которую было легко перешагнуть. Разведя руками одуряюще ароматные заросли лабазника, мы вышли на залитый солнцем, прогретый простор большого луга.

- На обратном пути надо будет кашки набрать, - сказала Вика. - Пусть в столовой стоит и пахнет…

- Это не кашка, а лабазник, - машинально поправил я.

- А ты откуда знаешь? - искренне удивилась она.

- Знаю вот… У меня жена биолог. Специалист по дикорастущим растениям. Она меня давно всем названиям научила.

- Надо же… А чем она занимается?

- Диссертацию пишет вообще-то. А в данный момент, так же, как и я, на природе. На сопках Манчжурии. В экспедиции, на все лето. Сказав про Иннину экспедицию, я ожидал привычных слов типа "и ты не побоялся отпускать жену на все лето одну", или чего-то прочего в этом роде, сдобренного нехорошими усмешками, к которым я давно привык. Однако Вика не откомментировала факт отсутствия Инны, и я впервые подумал, что она, кажется, гораздо умнее, чем можно было ожидать с первого взгляда, стереотипного для красивой и привлекательной женщины.

Размышляя об этом, я шел рядом с Викой. В воздухе висел многослойный звон кузнечиков; плыл плотный аромат разнотравья. На середине луга виднелось несколько кривых, растущих кучкой черемух, а кругом, сколько хватало глаз, раскинулось травяное море. Зеленое, кое-где слегка желтеющее, пестрое от разных цветов. С одного края трава была выкошена и под солнцем нежно золотилось успевшее подсохнуть сено.

- Ну и где твоя полынь? - спросил я, осмотревшись.

- А, там вон, - Вика неопределенно махнула рукой.

- Ладно. Собирай, а я пока вон на сене полежу… Что-то я устал сегодня и не выспался.

- Иди, полежи…- она усмехнулась непонятно чему. - Можешь поспать пока. Я пошел к манящей кучке сена.

- Жень! - крикнула вслед Вика. - Ты не против, если я позагораю тут…

- Загорай, пожалуйста! - не оборачиваясь, ответил я, успев удивиться, почему она спрашивает разрешения.

Сено оказалось мягким и душистым. Я ухватил огромную охапку, бросил ее в тень и лег на спину. Над головой синело небо, на фоне которого листья черемухи и мелкие ягоды казались совершенно черными. Шумел луг, гоня душные, жаркие волны цветочного аромата. В ненастоящей, бесконечной высоте надо мной проплывали мелкие обрывки облаков. Я закрыл глаза.

Я, уснул и, кажется, даже спал какое-то время. Потому что проснулся от горячих лучей солнца, упавших на меня из-за передвинувшейся тени. Я вскочил, не сразу соображая, как тут оказался. Потом вспомнил: да, мы с Викой пришли на луг за полынью… Вика… где она?

- Вика! - позвал я, не видя ее. - Ты куда пропала?

- Здесь я! - раздался голос из-за деревьев. - Проснулся уже?

Я обернулся и едва не упал. Вика приближалась, осторожно переступая босыми ногами по колючей стерне. При этом на ней не было абсолютно ничего: ни футболки, ни даже зеленых трусиков от купальника. Теперь я понял, что она имела в виду, спрашивая у меня разрешения "позагорать"…

Вика шла медленно, совершенно не стесняясь своего голого состояния. Я потерял дар речи. Она и одетой выглядела так, что страшновато было смотреть дольше необходимого. А сейчас… Рыжие волосы, подхваченные солнцем, горели, как пламя. Все ее тело покрывал достаточно плотный загар, и на его фоне ослепительно и бесстыдно сияли нетронутые солнцем груди. Довольно внушительные, но в то же время не обвисшие от собственной тяжести, а смотрящие прямо перед собой. С коричневыми, необычайно огромными сосками - торчащими вызывающе из своих больших, очень ровных кружков. Мягко покачиваясь при каждом ее шаге, они медленно надвигались на меня, и я стоял, как завороженный, боясь шевельнуться, словно под прицелом ружейных дул… А ниже… ниже сверкал узкий - побритый с краев, что ли? - островок огненно рыжих волос, где чуть выпуклый живот, заканчивая свою разрешенную для обзора часть, сбегал к тому месту, откуда начинались ноги и таилось самое тайное, желанное и невыносимое в женщине… Смотреть*туда* я просто боялся. В свои двадцать четыре года я имел очень скудный сексуальный опыт: Инна оказалась у меня едва ли не первой и уж точно последней. Несмотря на то, что я считался общительным и веселым человеком, с женщинами я бывал достаточно робок. И - стыдно признаться! - еще ни разу в жизни не оказывался днем, на природе, в подобной ситуации. Даже не представлял раньше, что обычная девушка может взять и раздеться догола среди бела дня перед посторонним, в сущности, мужчиной. Без всяких причин и побудительных мотивов, а просто так, потому что ей самой этого вдруг захотелось. Я не знал, как себя вести, и стоял молча, глупо, как деревянный истукан. Вика приближалась ко мне, странно улыбаясь и глядя в глаза. Вот до нее осталось несколько шагов, вот уже меньше метра, вот еще меньше… Напрягшись всем телом, я не двигался, ожидая непонятно чего. Вика подошла вплотную. Я скорее догадался, чем почувствовал, как тугие соски ее требовательно коснулись моей кожи. Вика не остановилась; она сделала еще полшага, и теперь я уже точно ощущал, как мягкая и почему-то прохладная, несмотря на жаркий день, масса ее груди расплющилась и прямо-таки растеклась по моему телу. Я стоял, опустив руки по швам. Это было ужасно глупо, но я не собирался отвечать на внезапную провокацию со стороны Вики. А она была, конечно, невероятно хороша. Заглушая ароматы луга, ко мне потек одуряющий запах ее свежего, разгоряченного, молодого женского тела. Вика положила руки мне на плечи. Ее ладони были сухи и горячи.

Я напрягся, что было сил - но мужская сущность моя, не слушаясь разума, мгновенно отозвалась на ее прикосновение; желание, нежеланное мною, захлестнуло меня, и даже на миг закружилась голова. Я попытался отодвинуться, но Вика не отпускала, прижавшись ко мне сверху донизу, так что скрыть устремления моего непослушного тела оказалось совершенно невозможным.

Я молчал. И Вика тоже молчала. И внимательно смотрела на меня. В ее глазах - светло-зеленых, почти прозрачных - не было ни насмешки, ни разочарования. Только напряженный, выжидающий интерес. Наконец, выдержав некоторое время, Вика слегка отдвинулась. Я крепился, но все-таки не удержался и на мгновение опустил взгляд, чтоб еще раз увидеть ее грудь.

- Я тебе совсем не нравлюсь? - тихо спросила Вика.

- Нет… Почему же…- хрипло ответил я, с трудом владея голосом. - Очень нравишься… Разве ты не…

- Да уж, - она усмехнулась спокойно, на мгновение жарко прижавшись ко мне голым животом так, что у меня перехватило дыхание. - Тебя нельзя не почувствовать…

Я не прореагировал.

- Так почему же? - проговорила она, проведя ладонью по моей груди. - А?…

- Я женатый человек. И…

- А разве это имеет какое-то значение? - серьезно возразила она.

- Здесь и сейчас?… Или… Или ты все-таки меня совсем не хочешь?

- Хочу, - честно признался я. - Но… Но не могу так.

И, сделав решительный шаг назад, сел на кучу сена; в таком положении, по крайней мере не так заметно было терзающее меня желание. Вика стояла надо мной. Я видел все ее тело - живое, теплое, источающее запах безумств. Совершенно непривычное, незнакомое ощущение переполняло меня, готовое смести преграды рассудка и плеснуть наружу. Тем более, что, если вспомнить мизерное количество женщин, которых я познал, то никто - и Инна в том числе - не могли сравниться с Викой во внешнем совершенстве… Но я знал, что желание придет и уйдет, удовлетворенное, оставив после себя лишь стыд перед женой, которой я никогда не изменял и не собирался этого делать. Перед Инной и… и почему-то даже перед Катей, которая сейчас бродила где-то по земляничным полянам со Славкой. Я перевел дыхание и отвернулся от Вики.

Постояв немного, она опустилась на сено рядом со мной. Почти по-турецки. Так, что между ног ее все раздвинулось и из густых, блестящих рыжих волос отчетливо высунулись коричневые - точно такого же цвета, как соски - складочки кожи. Они у Вики были почему-то непристойно длинными и без всякого стеснения торчали между молочных ляжек. А внизу, уже в самой ужасной и манящей тени, можно было угадать приоткрывшуюся влажную тайну ее плоти… Но это не казалось бесстыдным - в отличие от маленькой Люды в ее прозрачных трусах. Попробовав один раз и потерпев неудачу, Вика не пыталась меня больше соблазнить. Несмотря на вызывающую позу, - так в реалистических русских романах описывались проститутки - она не выглядела развратной. Просто сидела, как ей было удобно - голая и свободная от предрассудков, абсолютно меня не стесняясь. Точно даже отвергнутое, предложение заняться сексом уже сблизило нас настолько, что все условности отпали. И ноги она не сдвигала лишь потому, что ей, вероятно, доставлял удовольствие гуляющий*там* слабый и теплый ветерок.

- Да…- проговорила она через некоторое время, глядя на меня.

- Что - "да"? - спросил я, бессильно пожирая глазами ее грудь, против воли разглядывая ее великолепные соски.

- Я… я поражаюсь тебе.

- А что во мне особенного?

- Сам знаешь… - она встряхнула головой. - Любой другой мужик на твоем месте…

И на одну секунду - на какую-то малую секунду, когда меня отпустил внутренний контроль! - кто-то другой во мне подумал: а как хорошо бы… Как хорошо бы было, если б меня не держали бесконечные, самим собой поставленные блоки. И если бы я мог, подобно девяносто девяти процентам нормальных мужчин, сейчас уверенно повалить Вику на сено и овладеть ею… Да какое там "овладеть" - это она сама предлагала себя; не овладеть, а просто войти в нее, настойчиво и нежно, и быть с нею вдвоем, оказаться единым целым посреди этого луга под огромным и голубым, загибающимся с краев небом - вдвоем и воедино, укрытыми от всех узорчатой тенью черемуховых листьев. Быть с женщиной так, как только следует быть, и как я не был - и, вероятно, не буду - уже никогда в жизни…

Эти мысли, совершенно неожиданные и посторонние, промелькнули обвалом, пытаясь обрушить все прочное, стройное, уверенное здание моего взгляда на жизнь и себя в ней.

- Значит, я не настоящий мужик, - стараясь говорить спокойно, ответил я, переведя глаза на ее аккуратный, круглый, слегка втянутый пупок - единственную точку, куда можно было глядеть безопасно. - Если так.

- Нет… Просто ты не такой, как большинство. Я…

Она замолчала, стряхивая травинки со своих коленей.

- Знаешь, Женя - ты действительно необычный человек. С тебя можно святого писать.

- Святого?

- Ну да. Ты же в самом деле ведешь себя, как святой.

- А это хорошо или плохо? - зачем-то спросил я.

- Не знаю, - Вика пожала круглыми плечами. - Смотря как посмотреть на это…

- В смысле?

Меня вдруг заинтересовал наш разговор; еще, кажется, ни разу женщина не разговаривала со мной обо мне. Тем более в таком состоянии, как сейчас. Я даже забыл, что она сидит передо мной совершенно голая, и Вика, похоже, тоже. Впрочем, ею это было задумано сразу.

- Ну… Мне просто кажется, что тебе самому трудно жить.

- Это почему же?

- Потому что ты ограничиваешь себя в нормальных желаниях… Да-да, - Вика покачала головой, слово заранее отметая возражения. - Что я - не женщина, не вижу, чего тебе на самом деле хочется… Как любому нормальному человеку. Но ты поставил себе запрет и ограничил себя…

- Я не ограничиваю себя, - возразил я. - И вовсе не страдаю.

Просто я так устроен. Я не хочу изменять жене. Ни с кем. Даже с тобой, хотя ты мне очень нравишься.

- Ну я же говорю - святой, - Вика рассмеялась. - На женщин внимания не обращаешь. Работаешь, как зверь… Вместо того, чтобы на природе отдыхать и предаваться приятным развлечениям, как некоторые.

- Ты разве видела, как я работаю?

- Сама не видела. Но слышала, что ребята про тебя говорят. Мне это тоже удивительно. Зачем тебе все это - нормы, подсчет мешков… Неужели тебе не наплевать, сколько мешков травы ты насушишь, и так далее?

- Не знаю…- я в самом деле ни разу над этим не задумывался. - Просто… Просто я здоровый молодой мужик. У меня крепкие мускулы, мне легко работать. Ты не поверишь… Но мне иногда доставляет удовольствие тяжелый грубый труд. Я словно чувствую себя сильным и способным на многое… Хотя со стороны это кажется ерундой.

- Да уж… Женя - я в это не поверю ни в жизнь. Ты просто пытаешься доказать что-то себе самому. Хотя доказывать ничего не нужно. Потому что и так видно, что ты человек. Не какой-нибудь Аркашка…

- Ну уж, - польщенно усмехнулся я. - Скажешь тоже - "святой", "человек"… Я самый обыкновенный.

- Не-а… Ты не обыкновенный, поверь уж мне. Жена с тобою, наверное, очень счастлива.

- Не знаю, - ответил я. - У нее надо спросить.

Я подумал, что в последнее время Инна, кажется, более счастлива со своей диссертацией, но, конечно, ничего этого не сказал.

- Одного не понимаю, - вдруг проговорила Вика. - Чего ты в этой Катьке нашел?

- Я? Нашел?! - переспросил я, пораженный крутой сменой темы и тому, что Вика, оказывается, заметила мое платоническое влечение к Кате.

- Ну да. Я же не слепая - все вижу. Как ты стараешься около нее оказаться, и как смотришь на ее, когда поешь, и вообще… Я промолчал. Мне не хотелось говорить о своих чувствах к Кате.

Потому что мне казалось: эта тема слишком трепетна, чтоб ее обсуждать.

- Зря ты, Женя, силы тратишь…Она не видит ничего и ты ей не нужен…

- Я и не говорю, что кому-то должен быть нужен, - возразил наконец я. - С чего ты взяла? Жене я своей нужен, и мне этого достаточно. А тут…

- И с тобой она бывает лишь потому, что дружок твой постоянно около тебя, - продолжала Вика. - А так видел бы ты ее.

- Какой дружок? - искренне удивился я.

- "Какой-какой"…- передразнила Вика. - Славка твой ненаглядный.

- А причем тут Славка?

- Притом, - она вздохнула. - Господи, какой же ты глупый, однако… Как и все святые, впрочем.

Я молчал.

- Они же каждую ночь до утра гуляют. Ты что - не замечал?

- Да ну… Откуда ты взяла…

- Взяла уж… Сегодня, например. С кем она пошла - с тобой сюда, или с ним за реку?

Мне было нечего возразить.

- Так-то вот… А ты к ней…

- Но мне-то что, - с деланным равнодушием протянул я, хотя слова

Вики насчет Кати и Славки что-то больно перевернули во мне. - Я - ничего… Полынь-то твоя где? - спросил я, обрывая этот разговор.

- Да на черта она мне сдалась! Я не за ней сюда пришла.

- Не за ней… А зачем же? - глупо удивился я.

- С тобой хотела побыть… И поговорить, дурачок!- засмеялась Вика, медленно поднимаясь с сена.

- Ну ты даешь! - искренне восхитился я, впервые в жизни столкнувшись с такой женской хитростью.

- Даю, - засмеялась она. - Только не всем. И некоторые не берут…

Зайдя сзади, она прижалась по мне, опять обжигая меня мягким и непозволительным прикосновением. Обняла, прижалась щекой, щекоча своими волосами. Я молча поймал ее запястья и осторожно сжал их, словно хотел передать ей нечто, невыразимое словами.

- Женя… - прошептала она, положив голову на мое плечо. - Ты такой хороший… Если бы я…

- Что "если бы"? - уточнил я, послушав ее молчание.

- Да нет, ничего… - пробормотала Вика. - Не слушай меня… И забудь все, чего я тебе тут наговорила.

Я молчал, зачем-то прижимая к себе обнимавшие меня руки.

- Возвращаться пора… - вздохнула Вика. -Пойдем мою футболку искать, я ее швырнула где-то, уже не помню… А то в таком виде в лагерь не вернешься.

- И трусы, кстати, тоже, - добавил я.

- Абсолютно верно, - согласилась Вика. - Без трусов меня туда просто не пустят.

Славка и Катя вернулись из-за реки позже нас. Никакой земляники они, естественно, там не нашли. Косоглазый Степан то ли наврал, то ли просто перепутал время, когда видел эту землянику.

Однако никакого огорчения на их лицах я не обнаружил. Напротив, они казались довольными и умиротворенными. Славка шутил и смеялся даже больше обычного.

Глядя на них, я вспомнил слова, сказанные Викой. Мне это было не очень приятно. И дело заключалось не в ревности; я не мог ревновать Катю, тем более к своему лучшему другу Славке… Однако в душе у меня остался какой-то неприятный осадок.

*8*

Вечерняя смена не шла ни в какое сравнение с дневной.

По идее она должна быть оказаться даже не такой изнурительной: все- таки зной спадал, солнце клонилось к закату. Но с самого начала смены я чувствовал усталость. Потому что хоть и не работал днем, но полдня мотался по жаре. Сейчас больше всего мне хотелось отдохнуть в холодке, а не работать. Голова гудела, налитая знойной тяжестью. Завтра все утро буду отсыпаться, как Аркашка с Володей, -думал я, оттаскивая какой-то чрезмерно тяжелый мешок с горячей мукой. - Даже на завтрак не встану…

Неимоверно досаждали комары. Гораздо более злые, чем слепни, к тому же подлетавшие неслышно в грохоте привода. Маленькие и желтые, они отличались от тех, что вились каждый вечер вокруг костра. И кусали они больней, чем самый крупный овод. К тому же, едва начало смеркаться, Николай включил прожектор на столбе возле распределительного щита. На свет комары слетелись тучей. После часа вахты на мешках все тело горело, превратившись в один сплошной укус. Я с невыразимым облегчением отошел от горловины, передав очередь Володе.

У бункера было легче. Тем более, что к вечеру привезли три тележки чрезмерно длинной, неизрубленной травы, которую приходилось дополнительно пропускать через измельчитель. Угрожающего вида красный агрегат, стоявший справа от бункера. Стоило бросить в него охапку травы, как он загребал, перемалывал в ревущей утробе и с воем выплевывал из кривого хобота длинную зеленую струю. Подносить траву к измельчителю было гораздо ближе, чем кидать в бункер; а Николай нацелил хобот так удачно, что готовая масса распределялась равномерно. Такая работа казалась почти приятным развлечением. Но Аркадий непрерывно и мрачно чертыхался. Час Володиной вахты пролетел быстро. Мы едва успели загрузить бункер во второй раз, и Славка, взяв банку, пошел за водой на скважину - несмотря на вечерний час, нам, как всегда, хотелось пить. Я взглянул на часы: в нашей бригаде я наблюдал за ходом времени - и тронул Аркашку за плечо.

- А я ногу вилами ушиб, - спокойно заявил он, глядя на меня ясными даже в темноте глазами. - Не могу у мешков стоять, мне полежать немного надо. Подождем, пока Славик вернется, он Вовку и сменит.

- Славка не скоро вернется, знаешь же! А Володю менять надо. Ладно, хрен с тобой - придется опять мне идти.

- Почему ты пришел? - возмутился Володя. - А где этот хрен бородатый?

- Говорит, ногу ушиб - стоять не может… Иди отдыхай, я поработаю.

Володя молча пожал плечами, уступая мне место. Аркашка лег на кучу травы и не поднимался до конца смены. Мы пахали втроем. Меняли друг друга уже через полчаса, потому что стоять у раздатчика по часу не хватало сил. Казалось, сама техника в этот вечер была против нас. Отсыревшая трава застряла в поднятом бункере. Пренебрегая не для нас писанными правилами техники безопасности, Славка взял вилы и полез в стоящий торчком кузов, балансируя на тонкой перекладине над грохочущем подавателем. Потом перегрелся барабан и его заклинило на роликах: трава оказалась тонкой, а Николай не уменьшил вовремя подачу солярки в камеру сгорания. Пришлось останавливать весь агрегат, чтоб он остыл и лишь потом запускать снова.

Затем опять застряла трава в бункере, и опять пришлось разгребать - теперь это делали уже мы с Володей.

И так продолжалось до полуночи. Первая смена веселилась за ужином: они дали сто девяносто мешков. Мы же, как ни старались, на шесть мешков не дотянули даже до нормы.

Когда мы вернулись в лагерь, то, казалось, у меня не хватит сил даже перевалиться через борт грузовика Но я все-таки взял полотенце и поплелся к реке. Быстренько разделся и замер у кромки воды, дрожа перед ее заведомо лихорадочным холодом. Но вода оказалась на удивление теплой. Ласковой, как парное молоко. Словно это была уже другая вода, другая река, другой перекат…

Я уцепился за большой круглый камень, лежавший на дне, и дал течению вытянуть себя вдоль берега. Теплые струи тихо обтекали тело, смывая вечернюю усталость.

Чуть ниже, за ивами, что росли под перекатом, слышались веселые голоса, визги и смех. Слова тонули в шуме воды - но я их все-таки узнал: это были наши девчонки.

- Эй, девчонкии!! - крикнул я, подняв голову над водой. - Купаетесь?

Вопрос был самым дурацким, но голоса сразу затихли, будто кто-то выключил звук.

- Ой… Кто тут?! - через пару секунд отозвался испуганный голос Ольги. Я угрожающе завыл.

- Женя, ты что ли? - неуверенно прокричала невидимая Катя.

- Я самый!

Девчонки закричали все разом что-то неразборчивое, а потом опять раздался голос Кати:

- Жень, слушай… Не плыви сюда, ладно?

- А что вы там делаете? Золото моете?

- Нет, серебро, - со смехом ответила Тамара.

- Понимаешь! Мы тут! Это самое!…- крикнула Вика.

- Да что он - не мужик, не поймет, что ли?! - Тамара захохотала. - Голые мы тут купаемся, голые!!!

И опять зазвенел над рекой многоголосый смех.

- Так ты не плыви сюда, ладно? - озабоченно повторила Катя.

- Ладно! - крикнул я. - Я и не плыву вовсе. А на дне лежу! И не вижу вообще ничего!

- А мог бы и посмотреть, между прочим, - посетовала Тамара.

- Тем более, тебя вряд ли чем удивишь, - с серебристым смехом добавила Вика. - Как мне ка-ажется… От ее голоса и слов меня бросило в жар.

Девчонки снова завизжали, было слышно, как они колотят по воде руками.

Вот и разберись с женщинами, думал я, покачиваясь на быстрой струе. Казалось бы, разделись - так и плескались бы себе тихонько, не привлекая внимания. Но нет - надо обязательно кричать на всю округу, что они именно голые, привлечь внимание мужчины, а потом заявить, чтобы он не вздумал подсматривать. И если бы я, нарушив обещание, тихонько к ним подплыл, они подняли бы шум до луны, но неизвестно чего больше - испугались бы или обрадовались. Честно говоря, в какой-то момент меня посетило желание сплавать-таки к ним и напугать своим внезапным появлением. Тем более, что как правильно отметила Вика, удивить меня ею было уже невозможно. Тамаре, судя по всему, тоже понравилась бы такая моя выходка. Вероятно, и Ольга пережила бы ее. Но… Но среди них плескалась Катя. Подсматривать Катину наготу казалось мне недопустимым- настолько глубокой и чистой выросла моя привязанность к ней. Я даже в купальнике ее стеснялся рассматривать - в отличие от всех прочих девиц… Это могло показаться смешным - и так оно и было - но все складывалось именно так…

Все- таки против воли я вслушивался в призрачно несущиеся над водой голоса. Мне показалось, я снова различил смех Вики. Я вспомнил нашу недавнюю прогулку, и мне стало жарко. Но в глубине души я не сомневался, что поступил правильно. Иначе бы потом весь остаток колхоза сожалел и на Вику не мог смотреть без раскаяния…Вода полностью меня оживила. Шагая от реки к лагерю я чувствовал себя так, будто успел где-то даже поспать У костра, как обычно, уже собрался весь лагерь. И даже гитара моя лежала наготове. Играть больше никто не умел -только Саша-К чуть тренькал, но при этом так стеснялся свой неумелости, что хватало его на одну песню. Поэтому народ пока танцевал. Аркадий сразу ушел в палатку и не показывался на глаза. Может, у него и правда нога болит, - подумалось мне, и зря мы на него бочку катили… Володя посидел у костра минут десять-пятнадцать, обхватив колени руками и тяжело положив на них голову, потом пошел спать, А еще минут через десять - видимо, переждав для верности - вылез Аркашка. Здоровый и бодрый, и тут же потащил Катю танцевать. Вот сучок, - со злостью подумал я. - Бригадира, значит, боится, а мы со Славкой не счет. Словно мы негры, обязанные за него вкалывать… Я хотел поделиться этой мыслью со Славкой, но он куда-то исчез.

Наверное, ушел пить молоко или тоже завалился спать. Народ устал от быстрых танцев; Костя-мореход поменял кассету. В темноте зазвучал голос Джо Дассена. И откуда только нашлась тут такая старая запись? Я слушал, и душа моя наполнялась томительной, темной тоской. Грустью старой, уже почти умершей памяти. Когда я учился еще на первом курсе - а Инна, соответственно, на втором, - я приходил к ним в университет на вечера. Целыми вечерами напролет мы танцевали с нею под одного лишь, по много раз повторяемого Джо Дассена… В нашем институте уже тогда начали входить в моду дискотеки - исчадие нарождающегося компьютерного века - но в университете по старинке все еще чередовались обычные быстрые и медленные танцы. Танцевать я никогда по-настоящему не умел - о чем можно было сожалеть теперь, глядя на изящные па, которые запросто выделывали Лавров с Ольгой. Но переступать с ноги на ногу в такт вкрадчивой мелодии мог, а когда рядом, смутно белея во мраке золотистыми волосами, переступала моя будущая жена Инна - то ничего лучшего мне и не желалось. Сейчас мне почему-то было больно и грустно вспоминать то время, хотя лет прошло вроде бы совсем немного… А народ танцевал вокруг костра.

По- прежнему жадно не расставились Тамара с Геной и Ольга с Саней. Мореход приглашал то Вику, то Люду -видимо, так и не мог между ними выбрать: Вика, несомненно представлялась более аппетитной, но Люда, в силу своей молодости, оказывалась более доступной. Даже Саша-К, отбросив солидность, топтался среди других пар со свободной из девиц. Я хотел было потанцевать с Катей, но ею неотступно овладел Аркадий. Он крепко и по-хозяйски притискивал ее к себе, Катя упиралась локтями в его грудь, отталкивая его. Или мне это показалось? Да нет, не показалось. Танец кончился, Катя выскользнула из его объятий и быстро пошла мимо костра в темноту. Но музыка, не делая передышки, заиграла опять. Аркашка догнал ее на ходу. Судя по всему, Кате не хотелось танцевать. Вообще или с Аркашкой - вероятно, все-таки именно с ним. Он опять облапал ее, как свою собственность, а она опять отталкивалась, но все-таки танцевала. Этот хлюст уже переходит все границы, думал я, глядя на согнувшуюся Аркашкину спину. Врезать бы ему по морде, что ли? Просто так, для профилактики… Да нет, конечно - мое-то какое дело, в конце концов? Я отвернулся, глядя в огонь, и вдруг встретился глазами с Викой, которая сидела на бревне напротив меня. Во мне вдруг колыхнулось желание пригласить ее на танец, обнять и прижать к себе, и вдруг зачем-то ощутить ее рядом… Я встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Музыка смолкла. Катя решительно оттолкнула Аркашку и убежала в сторону кухни.

Через пару секунд началась следующая медленная песня. Постояв в нерешительности, Аркашка склонился к Вике. И вдруг мне стало нестерпима сама мысль, что сейчас этот гаденыш точно так же схватит ее, Вику, которая недавно предлагала себя мне, и от которой я - возможно, будучи все-таки наивным дураком - отказался, храня святую верность своей жене…

- Ну что, Каша, в рот тебе дышло, - непринужденно сказал я, поднявшись и заступив ему путь. - Ножка-то твоя, видать, прошла уже, а?

Аркадий не ожидал от меня такого выпада. Он даже остановился, переводя взгляд с меня на Вику и обратно.

- Так ножка-то твоя не бобо? - повторил я уже громче.

- Если ты беременна, то это дело временно, - невпопад ответил за него Саша-К, не знавший подоплеки разговора, но желающий ввернуть веское слово. - А если не беременна - то это тоже временно. Я грубо засмеялся, глядя в Аркашкины глаза.

Вика встала и выключила магнитофон.

- Э-эй, ты что?! - закричал мореход, продолжая крепко сжимать бедра маленькой Люды. - Что там случилось?!

- Магнитофон перегрелся, - резко ответила Вика, протягивая мне гитару. - Пусть лучше Женя споет.

- Да я устал, - попытался отказаться я; меня не устраивало, что мною обрываются танцы. - Пусть лучше народ танцует!

- Хочет народ танцевать? - строго спросила Вика, глядя в темноту.

Все молчали, чувствуя, как назревает внезапный конфликт.

Только Люда попыталась что-то пискнуть, но я даже не разобрал слов.

- А*я* хочу танцевать! - крикнул Аркадий, отталкивая Вику от магнитофона.

- Завтра ты у меня на агрегате потанцуешь!!! - заорал я, хватая его за руку. - Мать твою за обе ноги!!!

- Цирк уехал, клоуны остались, - вмешался Саша-К, уловив, что непонятное дело принимает серьезный оборот. - Аркадий, садись. Евгений, играй. Я заказываю первую песню.

Конфликт был потушен волей командира. Но игра сегодня мне как-то не давалась: то ли мучила злоба к Аркашке, то ли действительно устал. Хотя в сущности все оказывалось прозрачным: мне просто было*некому* петь. Катя так и не вернулась, как не появился и Славка. Вика, немного послушав, куда-то убежала: ее, насколько я успел понять, песни вообще абсолютно не трогали, и она попросила меня петь лишь для того, чтобы избавиться от Аркашкиного внимания. Три сидевшие у костра пары занимались только друг другом. Один Саша-К тихо смотрел на огонь - то ли слушал, то ли думал о чем-то своем, витая далеко отсюда.

И еще, даже во время пения в некоем тайном уголке моего сознания неприятно шевелилась подсказанная Викой мысль, что, возможно, не случайно Славка и Катя оба отсутствуют у костра… В общем, сегодня я оказался не в форме. Поэтому, спев всего одну песню, я отставил гитару в сторону.

Геныч с Тамарой молча растаяли в темноте.

- Ладно, спокойной ночи, - сказал, поднимаясь, Саша-К. - Пошел и я до кладбища прогуляюсь…

- И мы, пожалуй, тоже, - пробормотал Лавров.

- Пойдем и мы погуляем, что ли, - предложил мореход Люде, сжимая ее со всей мощью нерастраченных сил.

Люда ничего не ответила - как мне показалось, он просто поднял ее с бревна и унес с собой.

И я остался один. Костер тихо потрескивал своими последними огоньками: никто давно не подбавлял в него топлива. Я сидел и не понимал, о чем сейчас думаю. Мне было хорошо в одиночество у ночного огня, и в то же время почему-то очень грустно. Следовало идти спать, но я почему-то медлил. Прогорели дрова, тихо исчезло пламя. Поляна погрузилась во мрак. В обступившей темноте резко проявились звуки. Я поднял голову: прямо надо мной на черном небе наискось тянулась мутновато-белая полоса млечного пути. Звездная дорога, которую никогда нельзя увидеть в подсвеченном фонарями городе…

От кухни мимо костра тихо прошелестели две тени. Я не стал окликать, не стал даже вслушиваться, кто это идет, боясь узнать, Викину правоту насчет Кати и Славки. В принципе меня это не могло волновать; я не осуждал Катю и тем более Славку, но почему-то знал, как неприятно будет мне удостовериться в том, что моя платонически возлюбленная Катя - на деле всего лишь самая обычная женщина и, подобно всем, гуляет по ночам.

Это Геныч с Тамарой, - твердо сказал я себе. Я поднял с бревна гитару. Она уже успела остыть, на лакированной поверхности деки собрались мелкие капельки ночной росы. Этот вечер не мог назваться удачным…

На следующее утро было пасмурно, по небу ползли низкие рваные тучи, то и дело принимался накрапывать дождь. С утра, позавтракав, мы глухо спали по своим палаткам, набирая упущенную норму. Потом опять вяло сидели на кухне, нехотя слушали хрипнущий магнитофон, лениво переговаривались. Володя и Аркашка резались в подкидного дурака. Катя со Славкой, раздобыв где-то листок клетчатой бумаги, играли в морской бой. Вика молча читала толстую растрепанную книжку. Мне не хотелось играть ни в дурака, ни в морской бой, ни даже на гитаре. Не хотелось вообще ничего, и на работу ехать - тем более. Меня вдруг одолела темная, ненастная апатия. Я думал об Инне - почему-то представил, что у нее сейчас светит солнце, и ей хорошо и приятно в летней биологической компании. И вдруг понял, что уже не помню, когда в последний раз слышал ее голос. Или получал от нее: письмо раньше она писала мне время о времени, отправляя почту с оказией в ближайший районный центр. Наверняка и сейчас она тоже могла бы отправить мне письмо даже с Дальнего Востока, ведь экспедиция, без сомнения, снаряжала посыльных в какой-нибудь город. Но, видно, было не до меня: диссертация захватила ее всю… От мыслей о жене мне стало грустно и пусто на душе. Я смотрел на весело смеющихся Катю и Славку, которые, судя по всему, действительно наслаждались обществом друг друга даже над листком морского боя, и мне делалось все грустнее. Я отвернулся, смотрел на мокрый луг, и мне не верилось, что еще вчера мы шли по нему, залитому солнцем до краев…

А ближе к вечеру ударил настоящий ливень. Не придется нам нынче работать, думал я: АВМ не имел навеса, и под дождем на нем не работали, поскольку мокрая мука быстро загнивала в мешках. Но к приезду грузовика дождь прекратился. Когда мы приехали к агрегату, уже светило солнце и дядя Федя, матерясь, разжигал давно остывшую форсунку. У первой смены был такой довольный вид, будто они весь день спали на куче мешков под бункером: скорее всего, это соответствовало действительности. На площадке высилась гора непереработанной травы. Сильно мокрая, она уже начала "гореть": зеленая масса дымилась и обжигала ноги через сапоги. Мы принялись за работу напряженно и споро. Аркашка не отлынивал, но так ругался каждую минуту, что без него дело пошло бы, наверное, быстрее.

- Слышьте, мужики, - сдвинув набок кепку, виновато сказал дядя Федя, когда мы трое - Славка, Володя и я - отдыхали на подножке автобуса. - Придется вам сегодня чуть подольше поработать, а то трава за ночь перегорит вся к такой-то матери. Вы как насчет этого, а?

Мы со Славкой промолчали, а Володя ответил за всех:

- Надо, так надо.

Прекрасное и беспощадное слово "надо". Надо, так надо, и все ясно. И мы пахали, вкалывали, ломили… Какие еще слова годились, чтоб охарактеризовать нашу работу? Как надо, раз было надо… Сырая трава сделалась чертовски тяжелой, и Степан, уже собравшийся уезжать, посоветовал нам включить измельчитель. Как-никак, он стоял на полпути к бункеру. Масса и так была достаточно мелкой - жуткий аппарат ревел практически на холостом ходу, прогоняя через себя травяную кашу. Страшно, как загнанный зверь, иногда захлебываясь сырым вязким месивом - но все-таки без устали кидал в бункер зеленую кашу.

После двухсотого мешка мы сбились со счета. И дали еще, наверное, штук пятьдесят. Шофер приехал, как обычно, в одиннадцать часов, но на площадке оставалась трава, и мы продолжали работать. Аркашка подошел к Володе и хотел сказать, что пора ехать в лагерь - Володя тихо послал его, и он умолк. Мы устали, как сволочи, но не ощущали ничего, словно открыли второе дыхание. Нами овладел злой азарт горячей работы, настоящей битвы. Битвы за траву. За травяную муку. За корм - а значит, за мясо и молоко. За жизнь… И мы вламывали так, будто делали главное, единственное и последнее дело своей жизни.

Шофер терпеливо ждал. Около часу ночи остатки травы ушли из бункера и дядя Федя торжественно завернул кран, прекращая подачу солярки. Агрегат грохотал еще минут пятнадцать. Потом остановились визгливые цепи, замер огромный барабан; падая на басовую ноту, умолк вой дробилки. И на нас обрушилась тишина. Необъятная, хрустальная тишина, пробиваемая лишь тонким стрекотом сверчков. Погас прожектор. И только тут мы почувствовали, как адски, нечеловечески устали. Мы дотащились до грузовика, растолкали мертво спавшего шофера и с трудом перевалились через борт…

Машина ехала сквозь черноту ночи по неровному проселку, гоня перед собой желтое световое пятно. Мы уже не стояли и даже не сидели на корточках - а лежали, прислонясь к ребрам. На ухабах кузов подкидывало и мы бились обо все, что торчало. Но боли не чувствовалось. Не чувствовалось вообще ничего, только свинцовая тяжесть усталости.

Дорога, переезд, деревня, кладбище, паром… В лагере у костра шли танцы. Кто-то радостно закричал, увидев грузовик, кто-то даже выбежал навстречу. Мы ничего не видели кругом себя. С закрытыми глазами вывалились из кузова, приняли на кухне по паре кружек остывшего молока - больше ничего уже не хотелось - и повалились по палаткам. Костер, песни, танцы, ночные разговоры - все это было сегодня не для нас.

Я, правда, боролся с усталостью лишних пять минут: дополз до реки, чтоб немного освежиться. Но едва ступил в воду, как понял, что сейчас же немедленно усну и течение меня унесет… Я окунулся пару раз, смывая с себя пыль, добрел до палатки, упал поверх спальника: сил забираться в него уже не осталось - и мгновенно уснул тяжелым, пустым сном рабочего человека…

Меня, как обычно, разбудили, крики журавлей. Я выбрался из палатки. Было так рано, что не еще поднялись даже поварихи. Мне не хотелось возвращаться в душную сырость. Журавли кричали совсем близко, маня своей иллюзорной доступностью. Я вспомнил, как в первый день мы собирались смотреть их со Славкой. Теперь, судя по всему, ему было уже не до журавлей и не до наших с ним тихих прогулок. Вика, как ни досадно, оказалась права, они с Катей существовали лишь вдвоем друг для друга. то грустно. И мы с ними так и не успели сходить за журавлями. И я решил пойти один. Тем более, теперь я уже знал путь на большой луг, а они кричали, судя по всему, именно там, где несколько дней назад передо мной сияла белоснежная Викина грудь. Так давно, словно в прежней жизни.

Я нашел ту тропку, по которой вела меня Вика. И, разведя пышные султаны лабазника, оказался на твердой земле большого луга. Там, чуть дальше черемухи, под которой я спал, на стерне стояли журавли. Их было четыре. Большие серые птицы топтались, переходя с места на место, кланялись длинными шеями, взмахивали и хлопали крыльями. И непрерывно, попеременно кричали. Громко, протяжно и тревожно. Точно спорили между собой, выясняя важный вопрос. Ни разу в жизни я еще не видел журавлей так близко. В небе, конечно, наблюдал. И на земле слышал, но подойти к ним не удавалось. Пригибаясь в нескошенной траве, я осторожно двинулся вперед. Журавли танцевали по-прежнему, вроде бы не замечая меня и не проявляя признаков беспокойства. Но когда нас разделяло метров двести, птицы легко и неожиданно снялись с земли, описали широкий круг над лугом, медленно набирая высоту, и скрылись за лесом. Они не умолкли на лету; постепенно затихая, их крики неслись ко мне после того, как они исчезли из виду…

Я поднялся, отряхнул с себя траву. Над головой сияло небо. Голубое, пронзительно ясное и обещающее жаркий день. Лишь несколько случайных облачков, заблудившихся в утреннем просторе, медленно ползли над лугом, лесом, над рекой и горами, над всей землей. И надо мной, только что увидевшим журавлей.

9

Через три дня пришла пора заступать в утро. Все вернулось к тому, с чего начиналось. Опять гремели на кухне Тамара и Ольга со своими полевыми кавалерами. И, как всегда, ни свет ни заря прикатил шофер. Кроме зеленой рубашки и золотых пуговиц он надел еще и армейскую стеганую шляпу с эмблемами.

Но при посадке случилось непредвиденное: Вика отказалась ехать в кабине. Для шофера, судя по всему, это был удар судьбы, нанесенный в спину. Мы уже стояли в кузове, а он все суетился вокруг Вики, тщетно ее уламывая. Она стояла неподвижно, глядя куда-то поверх его роскошной шляпы, взявшись за перекладину борта - и утреннее солнце огненными рыжинками плескалось в ее волосах. Шофер распахнул дверцу, что-то лопоча про цветы, приготовленные для нее - Вика тряхнула волосами и молча подняла вверх белые руки. Мы с Володей мигом втащили ее в кузов: несмотря на свои формы, она оказалась совсем легкой.

Обезумевший от досады шофер гнал, как безумный- машина неслась, не сбавляя скорости на ухабах, забытая дверца яростно хлопала на ветру. Мимо мелькали деревья, изгородь, кладбище, ферма, кривые дома деревни. Разлетелись из-под колес ошалелые гуси, едва успел отпрыгнуть на обочину голенастый теленок.

Из- за поворота прямо в лоб, вылетел громадный, как дом, зеленый "КрАЗ", груженный песком. Наш разбитый "зилок" резко вильнул вправо, накренившись и угрожающе чиркнув задними колесами по обочине. Мы повалились на дно кузова. Я очутился сверху и видел, как пышущий жаром "КрАЗ" проскользнул в нескольких сантиметрах от нашего борта. Лишь чудом мы избежали столкновения и чудом не перевернулись. Все произошло так быстро, что народ не успел по-настоящему испугаться. "КрАЗ" тяжело затормозил позади нас, из кабины вывалился маленький пожилой мужичок и, остановившись на середине дороги, яростно замахал кулаками. Наш водитель даже не притормозил.

- Ну, Виктория, завтра пойдешь на работу пешком, - заявил Володя, потирая ушибленное колено. - А то ты нас всех подвергаешь смертельной опасности.

- Я не Виктория, я просто Вика…- ответила она и вдруг неожиданно по- девчоночьи всхлипнула.

*-*

На АВМ мы оказались даже раньше дяди Феди. Набрали пустых мешков, навалили их пухлой кучей под транспортер бункера - почему-то именно это место считалось наиболее комфортным - и вповалку легли спать. Но едва я уснул и даже увидел какой-то сон, как меня выдернули в явь стук копыт и негромкие матюги.

- Эй, мужики, тудыт-растудыт, вставайте…- дядя Федя тянул меня за ногу. - Запускать сейчас будем.

Поеживаясь от утреннего недосыпа, мы вылезли на свет. Дядя Федя пошел грохотать железками. Степан критическим взглядом окинул площадку. Около горловины стояло штук пятнадцать вчерашних мешков. Мы быстро покидали их в телегу и отправили под навес.

- Вот что, - быстро проговорил Степан, сощурив свой и без того кривой глаз. - Вы тут пока работайте, а я поеду в кузницу, в…-он невнятно пробормотал название какой-то деревни. - Лошадь перековать надо…

Прыгнув в телегу, он огрел вожжами свою рыжую кобылу и был таков. А мы приступили к работе. Лежавшую со вчерашнего вечера кучу подсыхающей травы разделали быстро. Площадка опустела; такое случилось впервые. Славка аккуратно сгреб последние остатки травы, я включил гидропривод, поднял бункер и застопорил его в верхнем положении. Теперь следовало спокойно и со вкусом передохнуть, пока не придет время менять Володю у раздатчика. Сидя на подножке автобуса, за грохотом агрегата мы не услышали, как подъехал трактор "Кировец" с двумя тележками. Из-за бункера мы заметили его слишком поздно. Тележки стояли далеко - я вскочил и побежал, чтоб заставить тракториста развернуться и подъехать ближе.

Но он меня опередил: свалил траву, где было ему удобно, пыхнул синим выхлопом и уехал, на прощанье высунувшись из кабины и ухмыльнувшись белозубой рожей

- Вот сукин кот, - сплюнул я и погрозил ему кулаком.

- Урод, - выругался Славка. - Точно не свою гребаную траву для своего же троегребаного колхоза привез, а нам тут надо развлекаться… Но сделанное не подлежало исправлению; пришлось браться за вилы и спешно перекидывать необъятную кучу на несколько метров в сторону. Иначе следующий водитель мог сгрузить траву вообще метров за десять, и нам пришлось бы ее таскать до вечера.

- Травка-то опять тонкая, - вздохнул я, перекидывая почти невесомые охапки.

- Ну и что? - пожал плечами Аркадий. - Тонкая, толстая - не все ли одно?

- Перегреется в барабане, заклинит ролики, а то загорится - опять придется останавливать, целый час уйдет.

- А тебе не один хрен? - Аркашка сплюнул. -Пусть хоть весь этот поганый колхоз сгорит, меня как-то мало колышет. Наконец мы все перекидали, опустили бункер и снова набросали его доверху. Славка давно стоял у горловины. Аркашка завернулся в мешки и лег спать под транспортер. Дядя Федя тоже дремал на раскинутом брезенте за автобусом. Мы с Володей сели на скамейку и обмахивались от слепней ветками полыни. Славка хорошо управлялся с мешками. После него была очередь Аркадия, и лишь потом предстояло идти мне - идиллия, да и только…

- Смотри-ка, - вдруг поднял голову Володя. - Что за чертовня?!

Я взглянул и ахнул: из тонких выхлопных труб, служащих для отвода жара, в небо упругими клубами валил густой дым. А из горловин, окутав с ног до головы невидимого уже Славку, летела сплошная чернота…

- Ах ты, черт-то возьми, - я вскочил и побежал будить дядю Федю.

Он поднялся. спросонок даже не сразу сообразив, в чем дело. Увидев черный дым в небе, разразился яростными, не слыханными мной матюгами и, спотыкаясь, кинулся перекрывать подачу топлива. Огонь за толстым стеклом погас, но дым валил, как мне показалось, еще сильнее.

- Видать, в циклоне загорелось, едри ее под колено, - покачал головой дядя Федя и, обежав агрегат, полез по качающейся железной лестнице на верхушку главного циклона.

Сдавленно бранясь, он долго возился с неподдающейся защелкой, а когда наконец откинул крышку люка, то изнутри с такой силой полыхнуло веселое оранжевое пламя, что он кубарем скатился наземь.

- Степа-аан!!! - страшно заорал он. - Степан, мать твою так, растак и распроэтак - давай шланг!!!!

- Нет Степана! - крикнул я. - Уехал он!

- Там… за автобусом… под бочкой… Слева шланг, - прохрипел дядя Федя.

Володя сидел ближе. Услышав дяди Федины вопли, он соскочил со скамейки и вытянул из травы серый резиновый шланг, сложенный на конце и зажатый расщепленным сучком. Дядя Федя схватил его и направил на огонь, но вода потекла тоненькой струйкой, не доставая до верха.

- Ах, е-мое, воды в бочке нет, - выругался он. - Беги врубай насос!!!

Я бросился к бочке, едва не столкнувшись лбом с Володей, нашел насос и ткнул черную кнопку выключателя. Ничего не произошло, только огонь ревел, набирая силу - как на большом, настоящем пожаре.

- Там щиток, - кричал дядя Федя, яростно размахивая тоненько писающим шлангом. - На заборе, мать его в качель… Только ручку крути сильнее!!!

Мне понадобилось некоторое время, чтоб повернуть именно посильнее разбитую эбонитовую ручку, торчавшую из распределительной коробки, примотанной проволокой к забору. Наконец мотор ожил и затрясся на разбитой станине, высасывая воду из скважины. Что-то протяжно всхлипнуло, забулькало и я услышал, как в пустую бочку упруго хлестнули первые струи. Дядя Федя орал по-прежнему. Насос гнал воду, но шланг валялся, как раздавленная макаронина. Раздвинув траву, я увидел, что от насоса идет сеть хитро переплетенных трубопроводов, с углами и пересечениям, и двумя мертвого вида вентилями. Моих инженерных знаний все-таки хватило, чтоб понять, как подать воду из насоса прямо в шланг. Тотчас из-за циклона, опадая на солнце радужными брызгами, взметнулся фонтан. Дядя Федя, как заправский пожарный, хлестал водой. Огонь быстро захлебнулся, а из люка повалил густой белый пар. Остро запахло баней.

- Да…- сказал Володя. - Погорели бы они тут без нас к нехорошей матери…

- Ух…- дядя Федя снова заломил конец шланга, поправил сбившуюся на лоб мокрую кепку и опустился на ступеньку лестницы. - Потушили… Дым в небе растаял. Но из горловин все еще валила черная, как ночь, сажа. К нам подошел Славка, с головы до ног покрытый гарью и похожий на негра.

Мы заставили его раздеться догола и тщательно отмыли из шланга. Потом накачали полную бочку воды, свернули все пожарное хозяйство и наконец выключили насос.

- А Степан-то где? - вдруг хватился дядя Федя. - Мать его за обе ноги…

- Он лошадь ковать уехал, - ответил Славка. - В кузницу.

- В задницу, а не в кузницу! - дядя Федя стукнул кулаком по колену. - Знаю я эту кузницу… У евойной сватьи именины сегодня. К Филимонихе он поехал в соседнюю деревню за кислушкой, вот куда… Эх, едрит… и как же его упустил? Теперь сегодня не дождешься его, а может, и завтра тоже. Похмеляться будет, как порядочный человек.

- А что, увлекается? - спросил Володя.

- Знамо дело…- вздохнул дядя Федя.

- Ну вот, - едко усмехнулся Аркадий. - Он будет пьянствовать, а мы - работать. Как и положено в этой стране.

За обедом мы рассказывали девчонкам о пожаре, не жалея драматических подробностей и усердно сгущая краски. Вика с Людой смеялись, а Катя всерьез испугалась, представив душераздирающее зрелище сажи, хлынувшей на Славку из горловины. А потом вдруг грянул дождь. Он подкрался незаметно и застал нас врасплох. Начался как мимолетный ливень, затем ослаб и пошел вяло, грозя затянуться до вечера. Дядя Федя остановил агрегат, и мы забились в автобус. Дождь стегал по мутному окну. Мешки, выработанные за утро - девяносто с лишним штук - мокли под дождем, быстро темнея бумажными боками.

- Эх, мать-перемать…- сокрушенно покачал головой дядя Федя. - Размочит ведь вдрызг, все на хрен пропадет. И Степка, брандахлыст, уехал - на горбу такую массу разве в навес переволокешь…

- Давайте брезентом укроем, - предложил Славка.

- Не хватит брезента. Да и он быстро промокнет. Сколько раз председателю говорено - надо крышу строить над раздатчиком. Тогда бы и в дождь работать могли, и ржавел бы меньше. А ему все по хрену… Володя выругался сквозь зубы и, надвинув на голову воротник серой застиранной куртки, куда-то ушел. Я проводил его взглядом. Он обогнул агрегат и зашагал по разбитой дороге к машинному парку. А дождь лил, не переставая. Один из мешков осел и завалился набок. Мы со Славкой и дядей Федей все-таки выскочили наружу, растянули брезент - его хватило меньше, чем на половину мешков. Славка сокрушенно качал головой. Нам было жалко. Продукт собственного труда на глазах обращался в прах.

И вдруг прямо из дождя, как мне показалось, вырос грузовик. Из кабины выскочил насквозь мокрый Володя.

- Откуда?! - удивленно спросил дядя Федя, указывая на машину.

- От верблюда… Давай, быстро загружать надо, он до навеса подкинет.

Шофер подал грузовик задним бортом прямо к раздатчику. Володя стоял в кузове, а мы со Славкой быстро подносили мешки. Сначала они казались совсем легкими, я хватал их по два и легко швырял наверх, не дожидаясь Володиных рук. Потом, когда количество приблизилось к третьему десятку, они стали тяжелеть. Я уже не мог брать два мешка и поочередно кидать их одной рукой. Скоро не смог и двумя - подтаскивал мешок к машине, приваливал к кузову и толкал снизу, помогая Володе поднимать. Но без остановки таскал эти мокрые, теплые еще мешки. Аркашка работал тоже, но очень медленно и неторопливо. Поэтому основная масса пришлась на нас со Славкой. Мешков по сорок, а то и больше. Через пару минут эти их же пришлось сгружать под навес и расставлять рядами. Но эта работа казалась совсем легкой.

- Ну молодцы, мужики, - сказал дядя Федя, оглядывая спасенный продукт. - Спасибо вам, выручили… Даром, что городские. Дождь не прекращался, агрегат стоял беззвучный и бездвижный. И мы вернулись в автобус.

И как ни странно, хотя руки мои болели до плеч, а ноги подкашивались от яростной работы, на душе было легко. Не знаю даже, почему. Наверное, я просто испытывал то, о чем смутно пытался сказать Вике на лугу. Я чувствовал себя мужчиной. Здоровым, сильным, способным на многие дела. Ведь это именно я, инженер Евгений Воронцов, только что перекидал сорок мешков по полтора пуда - целую тонну груза! - своими привычными к рейсфедеру руками… Мы в изнеможении лежали на сиденьях. Дядя Федя куда-то исчез.

- Смотрю я на тебя, Женя, - вдруг сказал Аркашка. - И диву даюсь.

Носился ты, как одесский амбал в порту. Причем со скипидарным фитилем в заднице.

- Не всем же прохлаждаться, - спокойно ответил я. - Кому-то вкалывать надо. Для равновесия в мире.

- Вкалывать, скажешь тоже! Нам тут вовсе не обязательно пупок рвать!

Я промолчал. Перед Викой я еще мог как-то оправдываться в своем поведении. Но уж никак не перед этой вошью.

- Так дождь же, - заговорил Славка. - Все промокло бы и сгнило. И наша выработка псу под хвост.

- Ну так и пес с ней. В конце концов, я научный работник, а не колхозный механизатор. И мое дело не на АВМ пахать!

- Не на АВМ пахать? - переспросил молчавший до сих пор Володя. - А скажи на милость, чем ты на работе занимаешься?

- Чем? Я в научно-исследовательском секторе работаю.

- Все мы в секторах, - отрубил бригадир. - А лично ты, твоя работа? Ты какую пользу людям приносишь?

- Наука. Я наукой занимаюсь. Кандидатскую, между прочим, делаю.

- А ты уверен, что твоя кандидатская, докторская и любительская нужны кому-то кроме тебя? - молчаливого бригадира прорвало, и он словно решил высказаться за всю неделю. - Ты никогда не думал, что за весь год своей научной…

Слово "научной" Володя выделил с нескрываемой насмешкой -…Научной работы пользу людям ты приносишь лишь в течение месяца. Именно здесь и на этом вот АВМ?

Лично я не считал, что научные работники бесполезны. Тем более, при словах о диссертации сразу подумал об Инне: ее научная работа уж точно была на благо людям. Я и о себе не сомневался, что мои инженерные знания все-таки помогают общему прогрессу. Но спорить с Володей не стал, поскольку Аркадий вызывал во мне личную, тошнотворную неприязнь.

- Научные работники нужны, - вместо меня возразил Славка. - Но тем не менее, пока экономическая система не позволяет обходиться без нашего труда, мы обязаны ездить в колхоз. Это не нами заведено. Так требует жизнь.

- Жизнь будет требовать, пока требование выполняется, - неожиданно твердым, жестким и совершенно не похожим на себя тоном ответил Аркашка. - По сути дела своей так называемой помощью мы поддерживаем существующую порочную систему. Мы вкалываем руками, а колхозники берут трактор и едут в город за водкой. Тот же ваш Степан - слинял с утра, и дел ему мало. Потому что знает: всегда найдется сознательный гражданин вроде нашего Жени, который его работу выполнит и перевыполнит. Если бы мы хоть раз забастовали и отказались сюда ехать- живо бы они у себя в деревне порядок навели. И каждый бы работал на своем месте.

Мы молчали, не зная, что ответить на в значительной мере справедливую Аркашкину речь. Мне вдруг подумалось с внезапным удивлением, что, оказывается, даже такое ничтожество может иногда говорить и дельные вещи. Он хотел что-то добавить, но махнул рукой и отвернулся к окну. Точно понял, что отношение к нему уже сложилось и говорить с нами о важных проблемах бесполезно. Там уже кончился дождь. И между туч весело проглянуло солнце.

- Эй! - весело закричал откуда-то появившийся и, кажется, уже слегка поддатый дядя Федя. - Агрегат пускаю. Пошли дальше работать! Мы встали с сидений.

- У меня нога болит, - заявил Аркадий. - Та, которую я вилами ударил.

Не могу больше сегодня стоять. Ступать больно.

Володя взглянул на него с матерным выражением лица, но промолчал.

Остаток смены мы работали втроем.

*10*

После ужина Славка и Володя потащили девчонок на луг играть в волейбол. Мне не хотелось бегать по мокрой от дневного дождя траве - да и вообще, честно говоря, вовсе не хотелось двигаться, - и я присел с гитарой у пустого кострища.

Приятно, конечно, играть и петь, когда тебя слушают. А особенно если слушают внимательно, заказывают, подпевают и просят повторять. Но когда не слышит вообще никто - тоже неплохо. И вообще, честно говоря, игра для самого себя всегда служила мне одним из самых больших удовольствий. Ведь это было здорово - остаться наедине с инструментом, когда пальцы начинали работать сами по себе. Когда, думая о чем-то постороннем, я принимался выводить какую-нибудь известную мелодию, а она, разрастаясь, постепенно превращалась в нечто новое, не слыханное мною и неповторимое в других условиях. Мне казалось, что гитара жила своей жизнью моих руках, а руки словно становились ее частью… Я наслаждался летевшими из-под пальцев звуками и ощущением подвластности инструмента. И одновременно удивлялся, как это удавалось; ведь я никогда не учился игре специально, просто слух улавливал ноты, а руки создавали мелодию.

Я сидел на бревне, трогая струны. Наслаждаясь этим вечером, темнеющими окрестностями и самой своей молодостью, вечной и обещающей…

На память приходили обрывки полузнакомых песен. Отрывочные строки, плывущие на кусочках мелодий - нечто очень личное и совершенно тайное, чего я не открывал никому. Даже Инне - впрочем, в последние годы она стала после равнодушной к моей игре и песням, которые так любила раньше.

Для такой невнятной игры требовалось полное одиночество, и его так сладко было испытывать здесь. На кухне, по моему разумению, никого не было, да и в палатках тоже. И я очень удивился, услышав из столовой какие-то бормотания, потом грохот деревяшек и звон падающей посуды. Наверное, две крысы не поделили горбушку хлеба - но откуда тогда взялись голоса?

Так или иначе, момент интимного уединения был утерян.

Я с сожалением отложил гитару и отправился на кухню. Из-под навеса навстречу вышел Аркашка. Одна половина морды у него была красной, словно он долго спал в одном положении. Так, - подумал я. - Кажется, кое-что проясняется. Столовая хранила следы потасовки. Несколько кружек валялось на полу, из опрокинутой банки с цветами разлилась лужа, и капли воды глухо стучали в пыли, стекая в щели между досками стола. А в углу на скамье сидела Катя.

Волосы ее были растрепаны, футболка перетянута на один бок, очки лежали на столе. Она сидела, прижавшись щекой к столбу и сцепив перед собой руки, и неотрывно смотрела вдаль. Я все понял. Молча подобрал кружки, поставил банку, долил в цветы свежей воды из фляги. Потом прошел за стол и сел напротив Кати. Она молчала, глядя в сторону.

- Скучаешь? - мягко спросил я.

Катя не ответила. Только одернула футболку и посмотрела на меня. Только сейчас, без очков, я заметил, что глаза у нее голубые-голубые, словно незабудки. И в незабудках этих, как роса, стояли слезы.

- Послушай, Катюш, знаешь что? - предложил я, коснувшись ее руки.

- Что?… - встрепенулась она, выдергивая ладонь, словно перед ней по- прежнему сидел Аркадий.

- Пойдем с нами вечером на ферму за молоком, а? Со Славкой и со мной?

- На ферму?…

- Да, на ферму. За молоком. Полчаса туда и полчаса обратно. Дорога успокаивает. Пойдем?

- Со Славой?

- Ну да. Мы с ним вдвоем каждый день туда ходим.

- Пойдем… Только я вам зачем нужна? Вы же без моей помощи молоко дотащите.

- Ни зачем. Просто так. Для единения с природой. Будешь идти рядом и веселить нас.

- Ладно, - улыбнулась наконец Катя. - Согласна, буду веселить. Когда вы идете?

- Часов в десять.

- Хорошо. Я сейчас, наверное, вздремну. Разбудите, когда соберетесь, ладно?

*-*

Вечерняя дорога купалась в пыли.

Небо было высоким и чистым-пречистым., без единого облачка. Солнце опускалось за нашими спинами, и длинные тени, извиваясь по ухабам, быстро бежали впереди нас. Еще около кладбища мы услышали гудение дизеля.

- Катюша, подожди нас у изгороди, - сказал я, когда мы подошли к ферме. - Там ужасно грязно.

- Нет, я с вами, мальчики! Не хочу одна оставаться. Вдруг бык какой- нибудь выскочит!

Мы получили две полные фляги, не спеша вышли на дорогу и остановились у обочины.

- А теперь что будем делать? - спросила Катя.

- Теперь будем торжественно распивать вечернее молоко, - ответил Славка. - Право первого глотка отдаем тебе. Мы держали тяжелую флягу, а Катя пила через край, наклонив ее к себе.

- Ух…- Катя перевела дыхание, оторвавшись от фляги. - Давненько не пила я столько парного молока… Красный диск солнца медленно исчезал в расселине между горами и островом. От него исходило розовое свечение, призрачный цветной туман, обволакивавший все вокруг: остров, горы, речку и дорогу, и нас троих, стоящих на ее обочине.

- Как здорово, мальчики…- вздохнула Катя. - Каждый день буду с вами ходить, если не прогоните…

*-*

У вечернего костра все было по-прежнему. Я играл, пел, народ слушал и подпевал. Я специально сидел в самом дыму, чтобы не мешали комары. Славка устроился рядом, Катя заботливо обмахивала его зеленой веткой.

Когда я отложил гитару, начались танцы. Катю Аркашка уже не приглашал. Он вообще не танцевал - видать, помнил-таки про свою больную ногу.

Катя танцевала со Славкой. Я старался не смотреть на них, чтоб не увидеть тайные признаки какой-то особой близости, о которой намекала Вика: странное дело, но ее брошенные вскользь и не принятые всерьез слова заползли-таки в мою душу. И время от времени жалили меня изнутри. Я смотрел на Геныча, облапившего свою Тамару, на изящно скользящих Лаврова с Ольгой. И вспоминал сегодняшнюю сцену в столовой. Почему Аркашка - это пресыщенный бабник, который не может продержаться без женщины месяц,- почему он полез именно к Кате? Предпочел ее и гораздо более соблазнительной Вике, и даже Тамаре. Которой, судя по всему, все равно с кем и как, и от которой ему бы обломилось наверняка? Когда-то я слышал разговор двух парней в курилке, что будто бы любая замужняя женщина старается отказаться от поездки в колхоз. А уж если поехала, то для одной цели. Потому что она уже не девица непорченая и не невеста на выданье; ей не грех в колхозе развлечься, тем более, что следа не останется, а от нескольких раз на куски не развалится, лишь получит удовольствие… Наверное, и Аркашка думал так. Гадкая и подлая психология. Хотя, с другой стороны, как я мог судить о психологии вообще? О женской тем более - при моем скромном опыте по женской части? Наверняка такие рассуждения в моих мыслях, прочитай их кто-нибудь, выглядели бы смешно. Но я был так устроен - и это поняла, кажется, даже Вика, когда безуспешно пыталась меня соблазнить. Я подумал об Инне. Меня вдруг посетила мысль, что я не знаю ее коллег. Как я раньше об этом не задумывался - ведь она же там совсем одна, в этой своей экспедиции. И, может, вокруг нее тоже увивается какой-нибудь хлюст вроде Аркашки…

Нет, конечно. Моя жена - не Катя. Она достаточно жесткая и самостоятельная женщина, чтоб отшить любого. Даже не пощечиной, а просто словом. И все-таки, все-таки… Хорошо бы был в экспедиции кто-нибудь нормальный, кто бы смог защитить Инну в самом крайнем случае…

Я посмотрел на Аркадия, уныло разгребавшего угли с края костра, и кулаки мои сжались. Вообще-то я никогда в жизни не дрался. Но этого двинул бы по морде с удовольствием. Прямо сейчас… Давай, - подумал я. - Попробуй, еще раз Катю тронь. Так я тебе бороду-то твою на сторону сверну. Я тебя, как бог черепаху…

*-*

Следующим утром Аркадий вообще отказался выходить на смену. Перед завтраком подошел к Саше-К, демонстративно хромая, и заявил:

- У меня нога болит. Сильно. Большой палец. Я его ушиб и теперь, судя по всему, нагноение началось. Не могу работать, - и добавил требовательно. - Ты отпустишь меня в город в больницу?

- Отпустишь, не отпустишь…- Саша пожал плечами. - Я не сторож твоей ноге.

- Нет, так я могу уехать?

- Езжай хоть на Северный полюс, если бензина хватит.

- Это так. Но ты мне справку подпишешь, что я тут отработал?

Саша- К ничего не ответил. Молча пожал плечами и пошел бриться; он так и не стал отпускать колхозную бороду.

- Так значит, ты отказываешься подписывать мне справку? - нажимал Аркашка. - Тогда я из города больничный привезу. Но сюда могут прислать комиссию по проверке техники безопасности.

- Да не отказываюсь я, чтоб тебе было хорошо! - рявкнул Саша-К. - Ни подписывать, ни подкакивать. Катись куда хочешь. Только здесь воздух не обедняй кислородом!

Аркашка довольно ухмыльнулся, скрылся в палатку и тут же вынырнул с уже готовым рюкзаком. Видать, сложил его еще с вечера. Поспешно, будто кто-то собирался его удерживать, надел на плечи, перекрутив и даже не расправив лямки, и быстро зашагал к дороге.

- Эй, Аркадий!! - крикнула вдогонку Тамара. - ты хоть позавтракай вместе со всеми!

- В городе позавтракаю! - ответил он. - А то не успею на утреннюю электричку.

- Куда ты ломишь, успеешь еще сто раз, - возразила Ольга. - Посиди, уедешь со всеми на грузовике, с твоей-то ногой идти! Я даже зубами скрипнул от такой заботы об Аркашкиной ноге. Он махнул рукой, ответив что-то невнятное, и быстро пошел прочь, не забывая при этом хромать.

- Да и хрен с ним, - скривился Володя. - пусть пешком прется, если хочет.

- Бешеной собаке семь верст не крюк, - подытожил Саша-К.

- Ну и характер… - вздохнула Катя. - Нога болит, а он все равно идет.

- Ничего у него не болит, кроме языка… и морды, - покачал головой я. - Неужели ты поверила?

- Сачок он паршивый, - добавил Славка. - Ему просто работать надоело.

- Нет, мальчишки, зря вы так на него, - запротестовала Катя. - он не такой плохой, просто самолюбивый и немножко пижон. И нога у него, наверное, в самом деле болит. Вон, смотрите, как хромает.

- В пределах прямой видимости лагеря, - съязвил я. - Как из глаз скроется, все рукой снимет.

- Если знаете, что прикидывается, зачем тогда в город его отпускаете? - с усмешкой спросила Вика.

- А на хрена этот полудурок нам тут нужен? - сказал Володя.

- Мы без него втроем сработаем лучше, чем с ним вчетвером, - Славка. - От него польза со знаком минус.

- Ну, как знать…- вздохнула Катя. - и все-таки мне кажется, вы напрасно все на одного ополчились.

Я молча пожал плечами и принялся за подгорелую рисовую кашу. Аркашка растаял в зеленой дали. И черта с два поймешь эту женскую логику… Позавчера он лапал ее в столовой, получил пощечину - а сегодня она его перед нами защищает…

Вскоре приехал грузовик. Весь обшитый золотыми пуговицами шофер опять безнадежно зазывал Вику в кабину, и опять мы на руках втащили ее в кузов. Однако сегодня он уже не гнал. Видать, смирился - ехал медленно и как-то безнадежно.

Выезжая из деревни, мы заметили впереди путника, одиноко бредущего по пыльной обочине.

- Смотрите, ребята, - сказала Люда, когда до него оставалось метров двести. - Это же Аркаша!

- Да не может быть! - Катя недоверчиво поправила очки, держась за трясущийся край борта. - Не мог он так далеко уйти со своей ногой!

- Он самый, - громко сказал Володя. - А нога у него, как видишь, уже прошла.

Услышав шум мотора, он обернулся. Точно, это был Аркашка. Узнав машину, тут же тщательно захромал. Володя пробормотал что-то нецензурное.

- Вот скотина, - вздохнул Славка.

Машина обогнала Аркашку. Я бросил взгляд на Катю - она молча посмотрела на меня. Усмехнувшись, я грохнул пару раз по уже изрядно помятой крыше кабины. Грузовик остановился.

- Че надо?! - хрипло крикнул шофер, высунувшись из окна.

- Наш человек наш на дороге, - ответила за всех Люда. - На станцию идет. Надо забрать.

- Не могу в кузов, - сказал Аркашка, выставив ногу и глядя на нас совершенно ясными глазами.

- Давай сюда залазь! - шофер распахнул дверцу.

Аркадий не спеша скинул рюкзак - сначала с одного плеча, затем с другого, забросил его на сиденье, медленно полез в кабину. Наконец хлопнула дверца и грузовик тронулся. Мы хранили молчание, точно этот хлыщ мог услышать нас сквозь грохот кузова. На переезде медленно тянулся рыжий товарный поезд. Скрипнули тормоза, Аркашка выбрался наружу, взял рюкзак на плечо и зашагал вдоль пути к платформе. Поезд гремел по расхлябанным шпалам, не желая кончаться, и мы стояли. Прошкандыбав десяток метров, он обернулся и помахал нам рукой.

Никто не ответил.

- Слушайте, парни, - негромко сказала Вика. - Я бы на вашем месте устроила ему темную. Как в детском саду.

- Поздно, Маша пить боржом, когда почка отвалилась, - неожиданно ответил Славка, нахватавшийся, видимо, острот у Саши-К. Володя мрачно сплюнул за борт.

*-*

**Работать втроем оказалось совсем иным делом, чем вчетвером. Даже если четвертый такой никудышный тип, как Аркашка. Хотя теоретически на АВМ можно управиться даже вдвоем, если один будет все время стоять у горловин, а второй - непрерывно загружать бункер. Но именно теоретически; мы поняли это в первый же час работы. Принимать мешки, конечно, оказалось без разницы: одному их трех или из четырех. Но зато двое справлялись на бункере медленнее, а уставали быстрее. И в итоге получилось, что передышек практически не осталось. Мы крутились и прыгали, как грешники на сковороде, но не могли войти в нужный ритм, и работа казалась авралом. К обеду в мыслях осталось единственное желание: лечь. Лечь куда-нибудь в уголок, завернуться с головой от шума - и спать, спать, спать… Славка умаялся не меньше моего. Только молчаливый бригадир держался, не подавая виду. Дежурить в обед выпало именно ему, и мы со Славкой побежали побыстрее заглотить миску хлебова и вернуться на смену.

Как всегда, поплескались у бочки с водой, слегка смыв усталость. На скамейке перед закрытой еще столовой сидели понурые Катя, Люда и Вика. Они были такие усталые, маленькие и несчастные, обожженные солнцем и жестоко искусанные слепнями, что мы через силу приободрились перед ними.

А после обеда работа пошла легче. То ли трава оказалась тяжелее и агрегат заработал медленнее, то ли солнце умерило свою ярость, или просто мы наконец привыкли. И даже забыли, что нас всего трое. Подсчитав мешки, поняли, что до обеда вместо обычных девяноста насушили меньше шестидесяти.

- Да, мужики, сегодня нормы нам не дать, - покачал головой Славка.

- Опозоримся перед вечерниками, - добавил я.

- Не будет этого, - отрубил Володя. - Чтобы мы из-за этой гниды бородатой норму не выполнили? Как будто он и в самом деле нам работать помогал? Не бу-дет. И норму мы дадим. Мы вгрызлись в работу, и наверняка справились бы, не помешай нам внешние обстоятельства.

Я стоял у раздатчика, когда услышал, что шум агрегата изменился. Чего-то стало не хватать в разнородной, но по-своему стройной музыке его грохота, визга и скрежета. Я обернулся - огромная туша барабана неподвижно стояла на своих роликах. Черт побери, - подумал я. - Опять авария; каждый день на этом агрегате что-нибудь случается… Бросив мешок, я побежал искать дядю Федю.

Он уже возился у щита управления.

- Что там? - крикнул я.

- Это я привод выключил! - прокричал в ответ дядя Федя.

- А зачем?!

- Солярка кончилась, на хрен. Давно уже, и барабан остыл. Сейчас самые остатки пройдут - и все вообще вырубаем. Он повернул еще одну рукоятку, и стало еще тише: умокла дробилка.

Подошли ребята.

- Слушай, а где эта хренова солярка? - спросил Володя.

- Да в хранилище, где ей быть?

- А хранилище?

- На дороге.

- На какой именно?

- Да как с большака свернуть к полевому стану, там справа сначала амбар недостроенный без крыши, потом болото - пожарный водоем, значит. А за ним аккурат хранилище.

- Так, может, взять бочку и съездить за соляркой? - предложил Славка.

- Бочку, е-тво… Смеешься, - дядя Федя покачал головой. - Знаешь, сколько ее надо? Вон, смотри откуда трубопровод идет, - он кивнул в сторону огромного резервуара, установленного на железной раме поодаль от агрегата. - Тут бочкой за неделю не навозишь. Цистерну на тракторе надо звать.

- Да…- вздохнул Славка. - Жаль.

- Ну, ребята…- покачал головой дядя Федя. - Сколько лет работаю, никогда городских таких сознательных не видал… Ладно, ложитесь спать, а я насчет солярки поеду.

Он взял Степанову телегу и уехал, грохоча и подпрыгивая на ухабах. А мы остались без дел. И странная вещь: утром все мысли бились об одно -лечь да поспать. А сейчас упала тишина и мы остались без работы, но вдруг чего-то стало не хватать. И спать расхотелось. А делать было абсолютно нечего. Володя вынул из кармана колоду карт и мы сели рубиться в подкидного дурака, позвав четвертым Степана, который остался без кобылы и без дел. Сначала он отнекивался, утверждая, что городские его мигом обдуют и разденут - но тем не менее первым в дураках остался я. Потом Володя, потом опять я, потом Славка и снова Володя. И так мы сменялись по кругу, а Степан неизменно выходил из игры первым. И при этом хитро щурился косым своим глазом. Навряд ли он играл так уж хорошо. Скорее всего, просто очень ловко жульничал, но поймать его мы не смогли. Так продолжалась до тех пор, пока ему не пришла особо плохая карта и, играя без козырей, он сел в дураки. Это расстроило его неожиданно сильно - он заявил, что играть больше не хочет, так как голова болит, и куда-то ушел.

Нам тоже надоело играть и мы наконец легли спать. И проспали до конца смены: солярку привезли уже в шестом часу.

*-*

У костра Катя опять сидела рядом со Славкой, обмахивая его веткой. С другой стороны примостился Костя. Не знаю, что заставило его изменить Вике и Люде - но почему-то он переключил внимание именно на Катю.

Едва я запел что-то трогательное, он тут же положил ей руку на плечо.

Катя ее стряхнула. Мореход подождал несколько минут - и повторил попытку. Катя что-то сказала ему и опять высвободилась. Костя улыбнулся и облапил ее уже обеими руками. Костя-мореход - это, конечно, был не хлюпик вроде Аркашки. Обхвати он меня своими ручищами - на знаю, сумел ли бы я вырваться. А уж Катя и подавно. Славка ничего не замечал, подпевая мне: Кате удавалось все-таки обмахивать его веткой. А Костя сидел с такой блаженной физиономией, будто впервые в жизни обнимал женщину. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Точно у меня на глазах тискали не маленькую очкастую Катю - а мою единственную и любимую жену Инну…

Я закончил песню и пнул бревно, лежавшее с краю. В черное небо метнулись змейки искр.

- Дрова прогорают, - сказал я, отложив гитару. - Надо новых принести.

- Я сейчас! - с готовностью поднялся Славка.

- Сиди, - ответил я. - Я еще молоком горло промочу…

Натыкаясь на кусты, что росли вдоль дорожки и днем были совершенно незаметны, а ночью так и норовили выдрать клок из одежды, я прошел к кухне, где валялась загодя нарубленная куча дров.

- Эй, мореход! - крикнул я. - Иди-ка сюда, мне лесину не поднять.

- Чего? - нехотя откликнулся он от костра.

- Лесину, говорю, перевернуть помоги, мать твою! Ты же здоровый, как бугай, а у меня сил не хватает.

Я слышал, что Костя поднялся, зашуршал по траве, чертыхнулся, напоровшись, как и я, на колючие кусты. Я напрягся, ожидая его из темноты.

- Ну и где же твоя лесина? - зевнул он, подходя ко мне. - Откуда ты ее нашел? Я вроде с утра все дрова распилил и переколол…

- Нет лесины, крысы ее съели, - тихо ответил я. - Разговор у меня к тебе. Мужской.

- Мужской?… Это уже интересно, - добродушно ответил Костя.

- Вот что. Слушай, Константин, я хочу тебе сказать… - я нащупал и крепко сжал его локоть. - Не лапай Катерину, а?

- Катерину?! - искренне поразился он. - А что, это тебя так волнует?

- Волнует.

- А ты случайно не влюбился, а? В твои-то годы?! - он добродушно засмеялся и по своей обычной манере положил мне руку на плечо.

- Не влюбился. Но прошу тебя, - я посмотрел в его слабо отблескивающие глаза. - Не трогай ее. Прошу. Как мужчину.

- А она что, твоя?

- Не моя. Но и не твоя. И нечего тебе ее лапать. Не на ком тренироваться, что ли? Полно же девиц. Хоть Люда, хоть Вика. Или вон возьми да Тамару отбей у Геныча для спортивного интереса, тебе это раз плюнуть… Но Катю не трогай… Ясно? Костя промолчал; он, кажется, так и не осознал серьезность ночного разговора.

- Ладно, - сказал я, сбрасывая с плеча его руку. - Бери дрова и пошли обратно.

Костя так ничего и не ответил. Мы молча вернулись к костру и уселись каждый на свое место. Никто ничего не понял. Я снова поднял гитару и запел. Мореход глазом не повел, словно не было никакого разговора - однако Катю он больше не трогал.

*11*

На следующий день работать втроем было уже не так тяжело. Вероятно, мы приноровились и стали более экономно тратить силы. Хотя и сама работа оказалась более легкой: с утра привезли длинную тонкую траву, и мы гнали ее через измельчитель.

И опять, кидая охапки в скрежещущую пасть, я благоговейно ужасался его неистовой мощи. Стебли травы, камыш, толстые - чуть не в руку! - стволы репейника мгновенно превращались с сырой прах, вылетающий из страшной машины. Мы со Славкой работали, как заведенные; посередине бункера быстро выросла зеленая гора. Подошел дядя Федя - он почему-то работал два дня подряд, видно Николай взял выходной - одобрительно выматерился и потянул длинную проволоку, разворачивая хобот, чтоб травяная каша летела прямо на движущуюся ленту транспортера. Он не сразу поймал нужное место, и тугая зеленая струя ударила поверх борта, долетев до автобуса и рассыпавшись на скамейке.

- Шайтан-машина, - одобрительно протянул Славка.

Норму мы перекрыли на семь мешков.

*-*

- Как наша вечерняя дорога? - спросил я Катю за ужином. - Идем?

- Обязательно. Сегодня же последний день вашей утренней смены.

- Ну и что? - я махнул рукой. - Через три дня опять пойдем в утро. Мы прожили здесь всего девять дней, осталось целых три недели. И впереди еще много утренних смен. И много вечерних дорог. А, Славка?

- Точно, - кивнул он, прихлебывая чай с душицей.

И вечером мы опять пошли на ферму.

Говорят, ни в природе ни в жизни ничего не повторяется. Но сегодня в точности повторилось все, как было вчера. Вечерняя дорога, розовое сияние за спиной, тающие вдали горы. Уютный гул доильного дизеля, теплая тяжесть фляг, падающие в серую пыль капли. И Катя была рядом со мной. Точнее, я был рядом с нею. С кем была она - на этот вопрос я уже затруднялся ответить; рожденные Викиными словами и укрепленные собственными наблюдениями, во мне росли подозрения. И хотя я пытался убедить себя, что Катя уделяет внимание в равной мере Славке и мне, но было ясно, что вектор ее притяжения -выражаясь с инженерной точки зрения - направлен на Славку. Я отмечал это время от времени и тут же говорил себе, что мне все равно, ведь я не собираюсь ничего начинать с Катей, у нас не роман и у меня даже не влечение, а простая человеческая привязанность… И… И вообще все ерунда в сравнении с тихим величием вечерней дороги, которая несла нас откуда-то куда-то. Как вчера, как в прошлый раз, в поза позапрошлый. И как будет завтра, и послезавтра, и послепослезавтра… То есть не послепослезавтра, а через четыре дня, когда мы со Славкой снова будем свободны вечером Но от мысли об этой не зависящей от меня бесконечной повторимости мне вдруг стало грустно на душе.

С небывалой и незнакомой, острой, пронзительной и пугающей меня ясностью я вдруг понял, что в последний раз иду по этой вечерней дороге. В последний раз погружаюсь ногами в ее мягкую теплую пыль и слышу домашнее бульканье молока в нетяжелой фляге. Но почему в последний?! Наша колхозная поездка не подошла даже к середине. И никто не собирался урезывать норму отпуска молока, и ферма не закрывалась на ремонт… И ничего этого никуда не уйдет. Ферма, молоко, дорога и ежевечерне гаснущее над ней розовое небо и медленно остывающая пыль, и роса, оседающая каплями на траве обочин…*Это* все останется неизменным, поскольку не может измениться в принципе. А вот меня тут уже*не будет.* Сейчас я пройду дорогу в последний раз - и больше уже*никогда* не смогу ощутить ее в себе и себя в ней… Мне стало холодно. К чему, отчего пришло внезапное предчувствие потери… Потери - чего? Дороги, вечерней компании или чего-то большего? Самого себя?

Было жутко в молчании додумывать эту неожиданную и холодную мысль. Я оглянулся на друзей, ища в них поддержки, надеясь с их помощью вырваться из своего черного предчувствия. Но они были далеко, и не со мной, а друг с другом. Болтали о чем-то своем, весело и совсем не замечая меня, шагающего рядом. Тем более, не чувствуя той чудовищной вселенской грусти и тоски предчувствий, что вдруг придавила меня к земле.

Рядом с друзьями, я был один.

Один, совсем один… Один и навсегда.

Мне стало страшно. Одиночество приблизилось к мне и стало более реальным, чем тихий летний вечер и ждущий меня костер…Я пристально взглянул на Катю, внутренне надеясь, что она почувствует, уловит мое состояние, и поможет выйти из него…

А вечерняя дорога казалась по-прежнему мягкой и безмолвной. Небо висело над ней чистым прозрачным сводом. Солнце медленно уходило за остров, глухо шумела река. Все было как обычно. И лишь мое внезапное состояние не укладывалось в этот идиллический покой, и я изо всех сил пытался его стряхнуть, но этого никак не получалось…

- Какая благодать, - вздохнула Катя, наконец обратившись ко мне.

О боже, как благодарен я был в этот момент самому звуку ее голоса, мгновенно рассыпавшего черный купол отчаяния и вернувшего в обычную, мягкую, теплую действительность…

- Благодать…- безмятежно продолжала она. - Никогда еще в колхозе я так не наслаждалась жизнью.

- А что - вдруг предложил Славка. - Это можно будет легко повторить.

Поехали на будущий год опять. В этот же колхоз, в эту же деревню. Подгадаем время, чтоб оказаться той же компанией… ну в смысле, мы… трое? А?

- На будущий год? - задумчиво перепросила Катя.

- Ну да, на будущий. Надо только заранее в парткоме узнать, какая разнарядка и когда начнут посылать. И записаться именно сюда в это же самое время.

- Не знаю…- Катя пожала плечами и как-то полусмущенно, полугрустно улыбнулась. - На будущий год, наверное, я уже окажусь молодой мамой, и забот у меня будет полон рот. И уж точно не до колхоза…

- Так вот, Станислав, - назидательно усмехнулся я, ощутив совершенно недопустимый и необъяснимый, но очень болезненный укол ревности от мысли, что Катя не только замужем, но и еще даже и будет беременна от какого-то мерзавца…

Именно мерзавца - по одной лишь, иррациональной, но веской причине, что*он*не был*мной*.

- Вот так, друг мой - никогда не связывайся с семейными женщинами. У них нынче одно, а через год другое, а в самом деле вовсе третье. При этих моих словах Славка и Катя странно переглянулись. Или мне лишь показалось?

- Да, - как-то фальшиво улыбнулся Славка. - Это верно. То ли дело я.

Свободный человек, вольная птица. Хочу - в колхоз поеду, хочу - в горы, а захочу - вообще возьму отпуск за свой счет и махну на Дальний Восток. В экспедицию, кем угодно, хоть разнорабочим… А была б жена - сказала бы: надо культурно отдыхать, и все такое прочее. И даже в колхоз, кстати, тоже одного бы не отпустила.

- Ну почему же? - возразила Катя. - Женю-то вон отпустила!

- Я не в счет, - подначил ее я, ощущая внезапную, переполняющую все мое существо радость света, вернувшегося после схлынувшей тьмы. - Я ее сам в экспедицию отпустил. На целых три месяца. Так что мы квиты. И мое дело правое.

- В экспедицию?! - удивленно переспросила Катя. - На три месяца?

- Ну да. Она же у меня биолог. Я, кажется, говорил. А у них такая специфика: как полевой сезон, так экспедиция.

- На три месяца… - она задумчиво покачала головой. - И ты…

Извини,

Женя, что задаю такой вопрос, но… Ты не… не опасаешься… Как бы это сказать… Ну, в общем, ты уверен, что…

- Она мне там ни с кем не изменит? - помог ей я.

- Ну да, - кивнула Катя и покраснела.

- А что, - я искоса взглянул на нее. - По-твоему, все супругам изменяют, когда одни остаются?

- Ну нет… Не все, конечно, но все-таки…

- Ты-то своему мужу здесь со всеми подряд изменяешь?

Мне показалось, что я сказал что-то не то: Славка вздрогнул.

- Нет вообще-то, - Катя совсем смутилась и у нее даже плечи покраснели.

- Ну так вот. Жены разные бывают. И я верю, что Инна именно такая.

Верю ей, поэтому спокойно отпускаю. Верю потому, что люблю. А она верит мне тоже. Раз любит.

- Интересная философия, - покачал головой Славка.

- Никакая это не философия. Просто если не веришь любимому человека

- значит не любишь его ни грамма. Значит, вообще вместе жить незачем.

- А ты, оказывается, максималист, - снизу вверх и неожиданно серьезно посмотрела на меня Катя. - Я и не подозревала.

- Вовсе нет. Просто считаю, что Любовь и Вера - родные сестры.

Вместе с третьей - Надеждой…

- Об одном попрошу тебя, друг мой Аркадий: не говори красиво! - перебил меня Славка.

- Какой, к черту, Аркадий? - не поняв, возмутился я. - При чем тут этот полудурок?

- Да ни при чем он, - захохотал Славка. - Это Тургенев. Иван Сергеевич. Классиков надо знать, Женя…

- А ну тебя на фиг со своими классиками, - отмахнулся я, так и не поняв его каламбура, поскольку книжек не читал не просто давно, но и вообще, и само напоминание о Тургеневе не вызвало во мне никаких ассоциаций.

Мы помолчали некоторое время. Но я даже не обиделся на Славкину дурацкую шутку; мне хотелось довести до конца свою мысль, и я продолжил:

- И вообще, если уж на то пошло, бояться отпускать от себя - глупость. Бессмысленная трата нервов. Если человек задумает пуститься во все тяжкие, то сумеет это сделать, живя с тобой в одной постели и даже работая в одном секторе. А если не захочет - то останется верным даже в Антарктиде, командуя дивизией голых женщин.

- Дивизия голых женщин в Антарктиде? - усмехнулся Славка. - Оригинально-с! Но как там изменять?! У них же все замерзнет насмерть!

- Ну и фантазия у вас…- укоризненно посмотрела на нас Катя. - Жуть!

- Виноваты, больше не будем, - поклонился я. - Просто хотел сказать, что измена - это не просто искушение в одиночестве.

- Послушай…- сказала Катя и опять потупилась, точно хотела прояснить какой-то очень важный для нее вопрос. - Можешь, конечно, не отвечать, это очень лично… Но как-то всплывает. Женя, а ты… Ты сам как ко всему этому… ну в общем, понял к чему - относишься?

- Отрицательно! - для крепости я рубанул воздух, загремев пустой флягой, ведь мы шли еще только на ферму. - Хоть и рискую показаться несовременным.

- И что? Тебе никогда… - Славка замялся. - Никогда, абсолютно никогда, даже при виде очень красивой женщины…

- Конечно, хочется, - честно перебил я, взглянув на Катю и одновременно пронзительно вспомнив Вику на лугу. - Я живой человек, а не засушенный индийский монах. И всегда найдется женщина, чьи физические достоинства чем-то лучше, чем у моей жены. Хоть чем-то, но существенно. Но ведь потом найдется женщина, которая совершеннее этой. И так далее,- до бесконечности. И можно утонуть в погоне за все новым совершенством и не находя его, а лишь растрачивая себя… Но… Но надо ставить себе ограничения, только и всего. Потому что так надо.

- Но кто и где сказал, что именно так*надо*? - спросил Славка.

- Никто нигде не говорил. Просто я сказал это для себя. И все.

- Значит, от измены удерживают только ограничения? - насмешливо, как мне показалось, уточнила Катя. - Долг, совесть и всякая другая пионерская чепуха?

- Почему же? - возразил я, чувствуя как резанули слух последние два уничижительных слова в устах Кати, до сих пор практически боготворимой мною, но кажется, мало отличавшейся от образа, бегло обрисованного Викой. - Это, конечно, все есть. Но главное - не долг и не совесть. Главное - любовь. Такая, что сама ставит тебя выше мелких удовольствий. После которых будет только гадко на душе.

- И что? - сменив тон, очень-очень тихо спросила Катя. - У тебя в самом деле есть такая любовь, Женя?

- Да, есть, - твердо ответил я и остро, настойчиво подумал об

Инне; где- то она сейчас была…- Есть. И именно такая.

- Я рада за тебя, - еще тише сказала Катя.

- Я тоже, - кивнул я.

Славка промолчал, на этот раз удержавшись от дурацких цитат. А я, вдруг улетев отсюда прочь, думал об Инне И в самом деле верил в свои слова. По крайней мере, в тот момент. Верил в мысли о своей далекой, давно уже не виденной жене. Верил в любовь. Которая сильнее мелочей и которая будет греть меня… Как заходящее, но еще очень, очень теплое солнце над вечерней дорогой.

*12*

Работать втроем в вечернюю смену, изнурительную саму по себе, мы ехали с внутренним содроганием. Однако она оказалась не такой уж и страшной. Даже желтые комары досаждали меньше: наверное, уже не могли пробиться ко мне сквозь бороду, щедро отросшую за десять дней. Вообще борода в колхозе - хорошая штука. Бриться не надо, и комары не мешают. Правда, нынче во всей компании бородачами оказались только мы с Володей. Саша-К гладко брился- он вообще отличался подчеркнутой подтянутостью, в любой момент на него было приятно взглянуть. Лавров и Геныч сначала начали отпускать бороды, но на второй или третий день уже скоблились у прикрепленного к умывальнику зеркальца: должность полевых любовников ко многому обязывала. Мореход, как и любой бабник, брился и даже одеколонился регулярно. Славка держался неделю. Потом явился на завтрак с гладкой физиономией.

- Предатель! - сказал ему я.

Он только засмеялся. И я тут же поймал на себе насмешливый, что-то подсказывающий взгляд Вики…

У меня отросла уже неплохая черная борода, при моих каштановых волосах, у Володи лезла сединой. Судя по всему, и он сегодня чувствовал себя неплохо с комарами. Славку же они допекали вовсю: он едва успевал отвешивать себе пощечины свободной рукой.

- Вот тебе твоя неземная красота, - усмехнулся я. - Говорил тебе, не брейся. Славка только отмахнулся.

Правда, проработали мы недолго. Максимум два часа - потом вдруг что- то грохнуло, и равномерно лязгавший транспортер бункера заработал гораздо тише - почти бесшумно. Приглядевшись, я заметил, что он и вовсе не остановился: большое приводное колесо не крутилось. Я оглянулся - Николай уже бежал к пульту.

- Что такое? - я подошел к нему.

- А…- он утер лицо кепкой. - Кранты, мужики. Праздник вам пришел.

На сегодня отработались. А, может и на завтра тоже.

- Почему?

- Приводная цепь на хрен полетела. Сейчас остатки травы прогоним и глушим моторы.

- А что теперь делать? - спросил Славка. - Новую ставить будете?

- Ну ты скажешь тоже! - захохотал Николай. - Откуда она, новая-то?

Все запчасти давно кончились. Ремонтировать надо. Он выключил форсунку. Барабан погрохотал на холостом ходу, потом через несколько минут остановился. Смолк свист вентилятора в циклоне, почти сразу упал вой дробилки. Лишь устало постукивал привод раздатчика. Но наконец стих и он. Стало непривычно, режуще тихо. И даже показалось, что в ушах застряли ватные пробки.

- В чем дело? - к нам подошел заляпанный мукой Володя, ничего не услышавший и не понявший в грохоте.

- Цепь накрылась, - ответил Николай. - Звено полетело.

- Ясно… И что теперь: клепать или варить?

- Варить…

- А сварщик есть?

- Есть, а то как? В кузнице на полевом стане.

- Туда ее надо нести?

- Зачем нести? У них аппарат есть маленький, привезут сюда, провода от щитка протянут и дело с концом.

- Так надо, наверное, за сварщиком в кузницу сходить? - предложил Славка.

- Поздно уже, - махнул рукой Николай. - Он, наверное, уже дома пьяный лежит. Завтра с утра дядя Федя пойдет.

- А зачем до завтра ждать? - пожал плечами Володя. - До конца смены четыре часа, даже больше. Может, домой к нему сгоняем?

- Можно, конечно. Но он так просто из дому не выйдет. Даже если еще и не вдрызг пьяный. Ему надо пообещать стакан водки. Тогда, может, поднимется. У тебя водка есть?

- Нет вообще-то.

- Вот и у меня нет. Так что, мужики, шабаш. Ступайте домой.

Подошел заспанный Степан. Он с обеда валялся на мешках под грохочущим транспортером, а теперь проснулся от внезапной тишины. Узнав, в чем дело, он страшно обрадовался и даже предложил подвезти нас до деревни.

- Сам уж едь на своей тарахтелке, - отказался Володя. - Всю задницу на ней отобьешь по вашей дороге. Мы лучше пешком пойдем. Путь до лагеря отсюда был неблизкий, километров семь. Чтоб хоть немного его сократить, мы срезали угол, свернув с полевого стана прямо на ромашковый луг, раскинувшийся вдоль железной дороги. Прогретый воздух слоился волнами терпкого, горьковатого аромата; желто-белые цветы хлестали нас по сапогам, осыпая душистой пыльцой. На шоссе мы вышли уже за переездом, но все равно нам оставалось идти и идти. Мы не спеша шагали по пыльной обочине, надеясь поймать попутку. Но как назло, все машины сейчас почему-то ехали навстречу. На обогнал только желтый молоковоз, в который некуда было проситься.

- Откуда тут цистерна? - удивился Славка. - Я ее уже видел на том берегу. А с нашей фермы вроде молоко на грузовике возят.

- Как раз на том берегу совхоз, - ответил я. - Где настоящий молокозавод.

За разговором дорога незаметно ложилась под ноги. Тем более, мы не успели по-настоящему устать. По этой дороге мы ездили каждый день - но только сейчас оценили в полной мере, насколько она разбита. То и дело попадались ямы, кое-как засыпанные щебнем, глубокие колеи, пробитые во время дождей. Удивительно, что шофер ухитрялся ездить тут, не переворачиваясь. На пути лежала деревня. Там дорога стала простор невообразимой. На выезде была раскатана целая площадь, потому что у поворота гнила огромная лужа. Наверное, под ней в глубине сочился родник - обычное явление для этих мест - и лужа не высыхала никогда; по краям ее слоями громоздились горы черной грязи и щебня щебнем, которым ее регулярно пытались засыпать. Посреди, в зеленовато-черной жиже, лениво бултыхались две неимоверно грязные свиньи.

- Деревенская идиллия, - покачал головой Славка.

- Россия, мать ее за обе ноги… - ответил Володя.

- Неужели нельзя взять и один раз нормальную дорогу сделать?

- Можно, - кивнул я. - Если захотеть. Когда мы были тут в прошлом году, на пару дней ездили работать в совхоз на тот берег. Как раз туда, где молокозавод есть. Там все иначе. Над АВМ навес, дома в деревне чистые. И дороги, как в городе. Везде асфальт.

- Асфальт? - недоверчиво покачал головой Володя. - Не может быть.

- Может. Совхоз сам деньги заасфальтировал. Пригласил на одно лето трест "Армянстрой" - и все.

- Какой-такой трест? - не понял Славка.

- Ну, армян-шабашников, - пояснил Володя. - не знаешь, что ли?

- Нет, что-то не встречал.

- Есть особые бригады, и почему-то из одних армян, - пояснил я. -

Ездят по всему союзу со своим дорожным оборудованием на "КамАЗах". Гудронная печка у них есть. Раскидывают где хочешь асфальтовый завод. Сами песок находят, щебень и гравий, полотно подсыпают и даже каток у них небольшой есть, для сельской местности хватает. Асфальт варят и кладут. Где скажешь, там и проложат. Хоть через лес. Хоть через реку вон.

- Дерут, наверное?

- Думаю, не без этого. И я бы на их месте тоже драл. И ты тоже. Я видел, как они вламывают - не чета нашим деятелям в оранжевых жилетах, что целую неделю одну колдобину на трамвайном переезде замазывают. Солнце жарит, они полуголые, битумом перемазаны, печка раскалилась докрасна, ревет, как газовая турбина, рядом с ней не то что работать - стоять невозможно, смотреть страшно. А они ведь не только варят - надо сначала дорогу выгладить, щебневую подушку насыпать, снивелировать и вывести правильный профиль, обочины обработать, иначе после первой же зимы к чертям все развалится., как у нас на Кольцевой. Адская работа, говорить нечего.

- А кто платит?

- Совхоз.

- Совхоз? - недоверчиво усмехнулся Славка. - Дороги разве совхозу принадлежат?

- А черт его знает. У нас все принадлежит не тому, кому следует. Но какая разница, ездят-то по ним совхозовские. Значит, за свои нужды деньги платили. Сделали армяне на славу - я сам видел, как девчонки в клуб на каблуках бежали. Ты можешь такое представить в этой клоаке?

- Так что же эти себе так же не сделают?

- А, эти… Совхоз и колхоз разные вещи. В принципе у колхоза самостоятельности больше. Они могут себе небоскреб построить на свои деньги. Но все от руководителя зависит. А здешнему председателю все до фонаря. Так же, впрочем, как и всем им тут. Кислушку поваривают - вот и решение всех проблем.

- Да если бы и не до фонаря? - вставил Володя. - Откуда деньги, у них тут и денег нет. Ты посмотри по сторонам - это же нищета! В кинохронике довоенная деревня богаче выглядит! Избу себе не могут обшить да покрасить, заборы все везде свиньями подрыты! Он в сердцах махнул рукой.

- А почему так? - спросил Славка. - Земля-то богатая, чернозем.

- Земли мало, - я пожал плечами. - Еще руки нужны. И голова. У негров в Африке не только земля, но даже бананы на пальмах. Вот и бегают до сих пор без порток. А сколько земля даст, если сварщик без стакана водки звена не заварит? К тому же тут, наверное, еще и народу не хватает.

- А вот это уж ерунда, - возразил Володя. - Народу тут в избытке.

- Не может быть, - сказал я. - Откуда может быть в деревне избыток, если в каждой газете пишут, что не хватает на селе рабочих рук и ног и прочее?!

- Пишут одно, а слышат другое. Мне дядя Федя рассказывал. Тут укрупнение прошло. Стукнуло кому-то моча в голову, и пустили лозунг: укрупнять, в такую мать… Несколько мелких колхозов взяли и в один большой слили. Эта деревня,- в здешнем колхозе. И та, что ниже нас по течению - тоже. И еще две есть, за полевым станом в ту сторону. Раньше каждый ковырял себе помаленьку, теперь всех объединили. Народу стало много, а делать нечего. Дядя Федя говорил - молодых вообще насильно в город гонят, потому что они тут от безделья пухнут.

- Как от безделья? - не поверил Славка.

- Да вот так. Взять. к примеру, наш АВМ. Один на весь колхоз, и то через пень-колоду работает. Сколько людей на него можно поставить, чтоб по выработке хоть какая-то зарплата получалась? Четверых, пятерых. Дальше некуда, потому что копейки выйдут.

- Так нас-то зачем сюда возят? - развел руками Славка. - Что получается: им делать нечего, а мы здесь работаем? Парадокс.

- Выходит так, - хмуро сказал Володя.

- И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится нашей мудрости, Горацио…- вздохнул я.

- Тем более в стране, где все делается не естественным путем, а с прямо противоположного конца, - добавил бригадир.

*-*

В лагере никого не было, кроме Саши-К, который сидел за столом, сдвинув кружки и плошки, и сосредоточенно заполнял какие-то растрепанные справки и сметы. Да еще Ольга - почему-то без Лаврова -лениво погромыхивала на кухне.

- Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах, - отметил Саша-К факт нашего чрезмерно раннего прихода.

- АВМ накрылся, - коротко объяснил Володя.

- Надолго? Или вообще насовсем?

- Хрен его знает, товарищ майор… - пожал плечами Володя. - Звено у цепи полетело. Варить надо, а когда заварят - неизвестно. И на вашу смену завтра, думаю, тоже хватит.

- Н-да, пошла звезда по кочкам…- буркнул Саша-К и снова уткнулся в свои бумажки.

- Что за агрегат там у вас, - вдруг заговорила Ольга, высунувшись в окошко раздачи.- Чего только уже не было?! И горел он, и перегревался, и застревал, и заедал, и теперь эта самая… как ее цепь… Того и гляди он вообще взорвется! И…

- Типун тебе на язык, - строго оборвал Володя, метнув на нее такой уничтожающий взгляд, что Ольга мгновенно исчезла в кухне.

- Да уж, верно, - согласился Саша-К. - То понос, то скарлатина.

Потому что все уже давно на ладан дышит. В самом деле, хоть бы в наш заезд ничего серьезного не произошло…

- А где все, кстати? - спросил Славка.

- Упоролись купаться за нижнюю деревню. Говорят, там песчаный пляж. Задницу удобно шлифовать.

Мы выпили по паре кружек вчерашнего молока с хлебом, потом Володя ушел к себе в палатку.

- Теперь и окунуться можно, - предложил я.

- Иди, - кивнул Славка. - А я сначала на болото схожу.

- А зачем на болото?

- Да так… В общем, надо. Хочешь, вместе пойдем.

- Да нет, я что-то утомился. Лучше пойду искупаюсь.

- Ну ладно, - вздохнув, Славка полез в палатку за сапогами.

Ходил он долго. Я уже успел выкупаться, вернулся в лагерь и по вечерней

- хотя до вечера еще оставалось время - привычке присел с гитарой у костра. Услышав тихую игру, из палатки выбрался Володя, подошел и молча сел рядом на доски. Наконец появился Славка. Он был до колен перемазан болотной жижей, а в руках нес нечто, обернутое штормовкой.

- Что там у тебя? - окликнул я. - Сову, что ли, поймал?

- Да нет, не сову…- Славка покосился на Володю. - Пошли в палатку, покажу.

- Чего в палатку идти, - усмехнулся Володя. - Я и так вижу, что там у тебя цветы.

Славка слегка покраснел и вытащил неимоверной величины букет красных, словно осколки рубина, диких полевых гвоздик.

- Откуда такая красота? - изумился я.

- На болоте есть сухой островок. Я давно приметил. Там их видимо- невидимо.

- Кому нарвал-то? - равнодушно поинтересовался Володя. - Катьке, что ли, вашей?

- Да не все ли равно кому, - уклончиво ответил Славка, пропустив мимо ушей слово "вашей". - Хоть бы и ей. Что тут особенного?

- Да мне-то что…- Володя пожал плечами. - Просто так… Раз у нее день рождения, так и отметить можно, все отрядом.

- Какой день рождения? Почему? - не понял Славка. - Откуда ты знаешь?

- Не я, а ты. Зачем цветы собрал, разве не ко дню рождения?

- Нет конечно. Просто так нарвал.

- Просто так?! - теперь Володя смотрел с искренним и заинтересованным непониманием. - А зачем просто так цветы дарить?

- Вот, - усмехнулся я. - Времена меняются, и не пойми в какую сторону.

Дожили до жизни. Положить женщину в постель можно просто так. А чтобы подарить ей цветы, нужна причина… Прогресс, одним словом. Володя молча пожал плечами, поднялся и ушел в столовую. Мы со Славкой быстро пробрались в девчоночью палатку. Он положил цветы на Катину раскладушку - я почувствовал ставший уже привычным укол ревности, увидев, что он безошибочно знает, которая раскладушка именно Катина. И тут же очередной раз вспомнил слова Вики и опять подумал, что она была права…

Но я подавил все в себе и даже помог Славке аккуратнее прикрыть букет штормовкой.

*-*

А потом настал вечер. Из-за нашего раннего возвращения мы со Славкой вполне могли опять сходить на ферму за молоком. Но девчонки вернулись с вечерней смены как обычно: поздно и усталые. Идти вдвоем без Кати нам почему-то не хотелось. И мы остались в лагере. Я провожал глазами Геныча и морехода, без всякого удовольствия потащившихся с пустыми флягами на ферму, и вдруг подумал, что сегодня судьба хотела дать мне шанс*еще раз*ощутить под ногами вечернюю дорогу, сломать черное ощущение, пришедшее позавчера. И тем самым уничтожить нечто, зловещим предчувствием тронувшее меня тогда… Да нет, какое черное, какое предчувствие?! Я и сам не знал, что на меня напало.

Но я уже не мог отогнать эти внезапные, темные мысли. Такое со мной было впервые в жизни. Шел обычный вечер, я сидел у костра в кругу друзей. В уже почти родной компании - и в то же время испытывал абсолютное одиночество. Все были разбиты по парам. И Катя, сидевшая неподалеку от меня, снова была занята Славкой, по привычке обмахивая его от комаров. А те, кто сидел в одиночестве: Саша-К, Володя и даже Вика - были тоже отъединены от меня чем-то непонятным, но ощутимым. Чем-то, не дававшим сегодня слиться с друзьями в песнях и ощутить волну принадлежности себе самому и всем одновременно. Это сосущее чувство одиночества захлестнуло меня с такой силой, что, сыграв несколько песен, я понял, что не хочу и даже вовсе могу больше играть и петь… Ребята требовали еще песен, но сославшись на боль в пальцах, я отложил гитару. Принесли магнитофон и начались танцы. Обычные прыжки и топтания вокруг костра. И только Саша-К сидел, приложив к уху приемник и что-то выискивая на волнах. А потом вдруг резко выключил магнитофон. Народ возмутился, но командир вывернул на полную громкость свой маленький транзистор, и мы поняли, что он нашел передачу "После полуночи" - или, как тут же не преминула уточнить Тамара, "для тех, кому не с кем спать". Все обрадовались и вернулись к костру. Потому что приемник играл одну за другой очень хорошие, в основном забытые мелодии.

Услышав известную песню про паромщика, Лавров с Ольгой неожиданно пошли танцевать. Это был какой-то еще не виданный мною, плавный, но одновременно дикий и необузданный танец. Они извивались в странных, сладострастных позах, касаясь телами, временами даже, кажется, целовались быстрыми скользящими поцелуями, и Ольга падала на руки Сане, трепетно и горячо выгибаясь. Они словно занимались сексом на глазах у всех под музыку и поучали от этого острое, непонятное зрителям наслаждение.

Глядя на них, я чувствовал в себе прежнюю, нарастающую грусть осознанного одиночества. Я пытался подумать об Инне, которая сейчас, возможно, тоже страдала от одиночества и думала обо мне - но получалось плохо. Не видев свою жену почти месяц, я знал, что до конца лета нам осталась привычная разлука, и вдруг со страхом понял, что не могу сейчас представить ее лица…

Я поднялся и тихо ушел на кухню, сел на холодную дощатую скамью. Песня невнятно долетала сюда. Я слушал отрывочные слова про звезды над рекой, прохладные поля и журчание воды за паромом - и тоска давила меня нарастающей тяжестью. Все кругом было именно так. Падали сквозь черное небо звезды в замершую степь, упала прохлада на луга и тихо притаившийся перелесок, шумела река на недалеком перекате - словно хотела предупредить меня о чем-то - и пронзительно дрожал на за ней желтый огонек над будкой паромщика… Только я вдруг понял, что мои берега ему не соединить, что все хорошо кончится для кого-то другого, а над мной нависло нечто черное, как ночное небо над беззащитной степью. А счастье давно уже осталось на противоположной стороне…

Что - хорошо кончится, если для меня еще ничего и не начиналось? Что черное, кроме ночного неба, могло нависнуть надо мной?! Почему счастье осталось на том берегу?! Я не знал, но все это было именно так. Я тихо вышел из столовой, обошел лагерь, чтобы кто-нибудь не заметил и не потащил обратно к костру, и тихо проскользнул в свою палатку. Спальник был влажным от вечерней прохлады. Снаружи гремел магнитофон: передача для полуночников кончилась, и ребята продолжили обычные танцы - а совсем рядом за брезентовой стенкой что-то шелестело в мрачном лесу. Я свернул брюки и привычный армейский китель, подсунул их, как обычно, под голову, и опустился на скрипучую, продавленную до земли раскладушку.

*13*

**Со сварщиком все вышло даже гораздо дольше, чем предчувствовал Николай. Привести его на АВМ дяде Феде удалось лишь после обеда. Первая смена весь день спала, играла в карты и тихо одуревала от безделья.

Но косилки не зависели от сварщика и от самого агрегата. Они пушили траву без остановки, тракторные тележки методично привозили ее и сваливали нам. Когда мы приехали на работу, у бункера громоздилась гора размером с дом, и наверху, словно телеантенна, торчали воткнутые вилы.

Володя посмотрел на кучу, покачал головой и виртуозно выругался. И началась битва. Чтобы облегчить загрузку, мы опять включили измельчитель. Кидали траву втроем - даже Степан; вероятно, дядя Федя прочистил ему мозги за недавний отъезд "в кузницу". Однако заставить агрегат работать сверх производительности было невозможно никакими силами. К одиннадцати часам на площадке стояло двести с лишним мешков, а куча вроде и не уменьшилась.

То есть нет, конечно; она существенно убыла - но все-таки оставалась очень большой.

- Тут еще часа на три, а то и на четыре, - тоскливо сказал Славка, ровняя вилами край.

- Ну что - будем пахать до победного, или оставим подарок утренникам?

- спросил я.

- Как начальник скажет, - пожал плечами Володя. - В принципе пахать в три смены мы тут не нанимались.

- И сварщик шлялся черт знает где тоже не из-за нас, - добавил я.

Мы продолжали молча кидать траву в бункер. Подъехал грузовик и тихо встал в стороне. К нам подошел дядя Федя:

- Умаялись, небось, мужики?

- А то, - буркнул Володя.

Я промолчал.

- Ладно, шабаш. Сегодня сухо, до утра не сгорит.

*-*

Вернувшись в лагерь, я сразу пошел на речку. Силуэты ив на острове и горы противоположного берега сделались совершенно черными. Небо чуть светлело внизу тревожной синевой, а выше налилось первозданной чернотой, и вода в реке была тоже абсолютно черной. Лишь слегка взблескивала на перекате, словно рыбий бок, да дрожала длинным отражением огня под будкой паромщика.

- Пошли купаться голыми! - предложил Славка.

- Голыми? Ты что - у девиц научился?

- Да нет, просто так. Усталость, кстати, лучше смывается. Надо момент использовать: кругом темень и рядом никого. И мы полезли в речку голыми. Вода, как всегда, оказалась теплее, чем от нее ожидалось. Мы плескались очень долго. Но когда вернулись в лагерь, грузовик еще темнел возле кухни. Проходя мимо, я заметил темные силуэты и неясную речь. Один был шофер - я узнал его по деревенской скороговорке. Он куда-то звал невидимую собеседницу. Кого именно, я понял сразу. Как ни странно, не испытывая никаких чувств, я все-таки ощущал присутствие Вики даже на расстоянии и в полной темноте…

Мы переоделись. Я привычно натянул два свитера и китель, взял гитару и пошел к костру. Танцы уже прошли или еще не начинались - во всяком случае, все сидели у костра и терпеливо ждали песню. Я услышал, как громко хлопнула невидимая дверца, нетерпеливо заскворчал стартер, взревел мотор, и машина умчалась, растаяв в черной пустоте луга.

Вика вернулась к костру и села рядом с Костей. Он, как обычно, тут же облапал ее, но Вика не сопротивлялась. Она была тихой и какой-то непохожей на себя. Он обмял ее плечи, исследовал бока и бедра и уже, как я невольно отметил, скользнул точно нечаянно пару раз, проверяя не убежал ли куда-нибудь ее бюст и сохранилась ли прежняя упругость - она сидела смирно. Похоже, напряженно думала о чем-то своем.

Катя, как всегда, сидела рядом со Славкой, хотя обмахивать его не было необходимости: комары исчезли до следующего вечера. Исчез и дым, искры крутились над костром, чистыми огненными спиралями уходя в небо.

Шум двигателя первым услышал Володя. Выпрямился, прислушиваясь, и вгляделся куда-то за мое плечо. Я обернулся, не переставая играть. По степи приближались желтые круги фар. Их заметили все, и песня оборвалась на полуслове.

- Что… это…- испуганно прошептала Вика.

- А вот и первые индейцы, - мрачно сказал Саша-К.

Машина подъехала к столовой, громко развернулась и покатила прямо на нас, ломая кусты. Загремели разваленные дрова, со звоном покатился умывальник - грузовик приближался. Что-то затрещало, хлопнул оборванный шнур палатки девчонок, стоявшей у самой кухни. И наконец грузовик остановился в полутора метрах от нас, горячо дыша радиатором слепя нестерпимо ярким в ночи светом. Рев мотора внезапно умолк, и сделалось совсем тихо, только трещали дрова в костре. Потом кто-то тяжело спрыгнул с борта - ничего не было видно из-за сплошной стены света, направленного прямо на нас. Наконец из темноты появились, чернея неровными силуэтами на фоне фар. Одна, две, три… Славка тихо присвистнул.

Перед грузовиком стояли пять здоровенных фигур. Одна посередине была чуть поменьше и выделялась нелепым сооружением на голове - я узнал шофера в неподражаемой шляпе.

Все хранили молчание.

Шеренга двинулась к нам. Вика пискнула и спряталась за чью-то спину. Костя-мореход не спеша встал, оправив тельняшку, и медленно поднял доску, на которой сидел. Рядом поднялся Володя. Стоявший возле шофера верзила вынул руки из карманов и медленно потер друг о друга кулаки. Тишина звенела растущим напряжением. Встал Славка и, взяв за плечи Катю, отодвинул ее куда-то в темноту. Пришельцы сделали еще шаг.

От наших отделился Геныч.

Я понял, что сейчас нечто произойдет. Точнее, не "нечто", а именно вполне ясно, что - и ничего хорошего для нас из этого не будет. Надо решаться. Иначе…

Геныч напрягся, словно желая что-то сказать и не находя слов. Я нарочито медленно отложил гитару, еще медленнее встал и шагнул навстречу деревенским. Судя по всему, они этого не ожидали. Самый здоровый верзила напрягся, как бык. Сейчас ударит - спокойно, как о постороннем, подумал я и, кашлянув, произнес насколько было возможно спокойным голосом:

- Чайку не хотите с нами выпить?

Парень молчал, медленно поднимая кулачищи.

- Я вас приглашаю, мужики - присаживайтесь с нами чай пить!

- Чего?… - хрипло переспросил стоящий с правого краю лохматый блондин, чьи спутанные кудри светились вокруг него, словно нимб.

- Чаем хотим угостить. Свежим, по-городскому заваренным.

Ночные гости молчали, ошарашенные неожиданностью.

- Что стоишь, как не свой, - я довольно-таки развязно потянул шофера за рукав. - Садись к костру, друзей зови. Сейчас организуем.

- Ладно, чуваки, пошли присядем, что ли? - в полной растерянности произнес он.

Парни медленно приблизились и по-деревенски опустились на корточки у огня. Первые, самые опасные секунды были выиграны. Я быстро пошел на кухню. Лихорадочно раздул огонь в еще горячей печи, заглянул в закопченное ведро. Чаю там было достаточно. Кто-то схватил меня сзади за рукав. Я обернулся, готовый нанести удар в темноту - и с удивлением увидел маленькую Люду. Обхватив меня двумя руками, она прижалась небольшим своим, мелко дрожащим телом, и сквозь свитера и куртки я почувствовал, как сбивчиво бьется ее сердечко. Совершенно неожиданно мне стало ее жалко, я простил ей похабный купальник и даже ощутил в себе желание ее защитить. Абсолютно мне безразличную - но все-таки защитить вместе с остальными.

- Ты что? - спросил я.

- Женя, мне страшно…- прошептала Люда.

- Мне вообще-то тоже не весело, - усмехнулся я. - Еще бы полминуты, и… Скорее бы уж чай закипел.

Я прислонился к забору и почувствовал внезапную дрожь в ногах. Драка еще может начаться, ничего окончательно не улажено… И что-то нечеловеческое, звериное, жесткое, еще висело над нашим маленьким лагерем, брошенным в бесконечности черной враждебной степи.

- Я так испугалась, знаешь…- продолжала Люда. - Я подумала, они нас бить приехали.

- Они именно бить и приехали, - ответил я. - Только не вас, а нас.

- А нас -*что*? - тихо спросила Люда и мне показалось, что в темноте я увидел ее расширившиеся от ужаса зрачки.

- Не будем об этом, - сказал я, взяв ее за плечи и легонько встряхнув. - Сейчас чаем их напоим, и все… Поможешь мне с кружками? Люда уже не могла говорить- только судорожно кивала мне в ответ.

Драка все-таки не началась.

Когда мы с Людой вернулись, неся дымящиеся кружки, парни по-прежнему молча сидели у костра. Из наших остались тоже одни ребята: девчонки куда-то попрятались. У костра сидели два полукружья: пятеро мрачных чужаков а напротив, через огонь, шестеро наших.

Со мной получалось семь против пяти - формально мы перевешивали. И казалось, можно было подраться. Правда, я по-настоящему драться никогда не умел, так уж сложилась моя детская и подростковая судьба. Славка и Саня Лавров тоже: танцор Лавров был слишком утонченным, чтоб молотить кулаками по чужим челюстям, это видно по его танцам, а Славка, как выяснилось в колхозе, оказался вообще несостоятельным с мужской точки зрения; я бы, например, не потерпел, чтоб меня, словно изнеженную девицу, обмахивали веткой от комаров… Саша-К, без сомнения, уже вышел из возраста, когда хорошо дерутся. Геныч - тот бы смог, он и пытался начать драку единственным из нас. Мореход силен, как буйвол, но умел ли он бить куда следует? Вот Володя - наверняка классный мастер: он абсолютно все умел делать точно и превосходно, без лишних слов. Но эти пятеро все как один, должно быть, каждую получку привыкли кулаки чесать и обладали необозримой практикой.

И отделали бы они нас…

Все это я думал, а парни пили чай. Хлебали, шумно втягивая воздух, по-деревенски неторопливо. И в абсолютном молчании. Допив, аккуратно составили пустые кружки на доску, шофер что-то тихо сказал - и вся пятерка, не проронив слова, погрузилась обратно в машину. Дальний свет фар погас. Зарокотал мотор. Погремев деревяшками, грузовик задним ходом отполз от костра и исчез в темноте. Так, словно его и не было.

Я вытер со лба выступивший пот.

- Чего это ты им услуживать полез? - вдруг набросился на меня

Геныч. -

Они же махаться приехали. А ты - "чайку", "кофейку"… Тьфу!

- А тебе очень хотелось?

- Ну так и помахались бы. А то скажут теперь - городские слабаки.

Даже стукнуть нас побоялись всемером против пятерых…

- Ну, так беги и догони их, - насмешливо предложил Володя. - Они недалеко отъехали. Может, еще успеешь. И они согласятся помахаться лично с тобой.

- А что?! - набычился Геныч, и фикса его угрожающе засверкала, поймав отблеск костра. - И догоню! Не хрен тут…

- Уймись, - оборвал его Саша-К. - Если шило в заднице зашевелилось - беги на берег вон к тем дубам!

- Там нет дубов, - совершенно серьезно возразил тот.- Только ивы.

- Нет, ты именно к дубу иди. Разбегись как следует и трахнись башкой.

Может, верхушка закачается!

Геныч обиженно молчал.

- Помахался бы сейчас, - продолжал Саша-К. - В твоей силе никто не сомневается. Но сегодня их было пятеро, а завтра бы вся деревня примчалась. Не пугай ежа голой задницей.

- Женщины! - прокричал мореход. - Можно выходить. Отбой тревоги!

Девчонки вылезли из палатки, испуганно поеживаясь. Снова расселись у костра. Костя врубил магнитофон.

- А где…- оглянувшись, заговорил Саша-К.

И при первых же звуках его голоса я совершенно внезапно и неожиданно ощутил, как тревога пронзает, пробивает навылет, не оставляя ничего, кроме факта:*Вики не было у костра!*… Это потрясение, молниеносно родившее ужасающую в своей возможности догадку, хлынуло отовсюду и накрыло меня холодной, тяжелой волной. И я забыл, что мне в общем нет никаких дел до Вики, забыл про Катю, про свою жену Инну, про всех других женщин на свете… Просто вдруг почувствовал, как она дорога мне, как единственна и неповторима, и что ее, обманув, тайком похитили у меня…

Саша- К продолжал говорить. Не слыша ничего и не сознавая, что делаю, я метнулся к кухне. Лихорадочно расшвырял порушенные грузовиком дрова, отыскал отлетевший в сторону опор. Хорошо отточенная сталь холодно и спокойно блеснула, отразив слабый звездный свет. Зажав оружие в руке, я помчался в ночь -вслед уже невидной машине… И лишь пробегая мимо столовой и подсознательно отметив доносившиеся оттуда всхлипы, вдруг пришел в себя и остановился. Меня пробил жар и одновременно холод, я мгновенно осознал глупость своей затеи, даже если Вику в самом деле увезли… И всю всеобщую чушь происходящего.

Но… Но радость открытия, что с*нею* ничего не случилось, затопила все мое существо. И я понял, что сейчас я - это не я… Что я готов сейчас броситься к ней и… и даже взять ее… Овладеть этой женщиной нежно, но настойчиво и с полным правом. Раз уж - отчасти благодаря моему вмешательству - она только что не досталась кому-то иному…

Я вошел под навес. В углу чернела съежившаяся фигура. Было абсолютно темно, но я разглядел рыжие, неповторимые, не сравнимые ни с чьими иными и такие любимые сейчас волосы… Бросив топор, звонко ударившийся о невидимый столб, я подошел к Вике. Сел рядом и молча обнял ее плечи.

- Женяаа…- еле слышно прошептала она, неизвестно как узнав меня, и уткнулась лицом мне в ухо, и я почувствовал, как по моей шее текут горячие быстрые ручейки…

- Ну что ты, Вика… - я осторожно гладил ее волосы. - Все кончилось, они уехали. Пойдем обратно к костру.

- Я знаю… Только мне… Мне стыдно туда идти. Я ведь знаю. Я во всем виновата. Это ведь из-за меня все произошло…

- Да не переживай. Ничего плохого не случилось.

- Но мне так стыдно. Я ведь баловалась с этим шофером. И не заметила, как все обернулось всерьез…

- Да брось ты переживать. Ведь все же обошлось!

Вика тихо подрагивала, ничего не отвечая.

- Все обошлось, - повторил я. - А что эти типы приезжали - ничего страшного.

Я готов был говорить что угодно, несомый волной внезапно нахлынувшего счастья, что с Викой ничего не случилось, она жива и здорова… Не помня себя, я прижимал к себе ее дрожащее тело. И шептал всякие глупые, нежные и успокаивающие слова.

- В былые времена из-за таких женщин, как ты, на дуэлях гибли. А тут всего-навсего пятеро парней приехали и попили чаю у костра… Пойдем, там уже все танцуют.

Вика молчала, тихо приникнув ко мне.

- Ну пойдем… ну я тебя на танец приглашаю…

Вздохнув, она поднялась. И мы пошли к костру.

*-*

Ночь висела плотным покрывалом.

Мы уже вдосталь напелись и натанцевались и понемногу стали расползаться. Народ медленно исчезал по палаткам и темным углам. Мне было неприятно видеть, как Славка пойдет провожать Катю: это стало у них уже привычкой в последнее время, - поэтому я встал раньше и пошел на кухню.

Девчонки уже закрыли и поставили в укромное место флягу, убрали кружки, которые каждую ночь высоко подвешивали на вбитых в стену гвоздях, опасаясь крысиной лихорадки. Мне пришлось повозиться, наощупь громыхая в чернильной темноте; но я особо не спешил, желая протянуть время и не видеть эту парочку своих друзей… Наконец я отыскал и то другое, выпил молока и тоже пошел спать. К моему удивлению, костер горел ярко, словно в него только что подбросили новые дрова, а возле огня возился Лавров, разобрав сиденья и укладывая доски ровным рядом.

- Чего это ты делаешь, Саня? - спросил я.

- А? - Лавров резко обернулся, будто его неожиданно уличили в чем- то противозаконном.

- Слушай, я тебя хотел спросить… - сказал я, не желая его смущать. - То есть вчера еще… Что за танец вы с Ольгой под "паромщика" танцевали? Так здорово было смотреть…

- А…- лицо Лаврова одновременно просияло и сделалось грустным. - Это была румба… Латиноамериканский танец любви.

- Отлично танцевали… - повторил я.

- Да какое там… Музыка была приблизительная. И без костюмов…

Знаешь, какие в румбе должны быть костюмы? партнерша практически голая, все тело видно и даже еще больше, чем если без одежды… Ты даже не представляешь, какое это зрелище - настоящая румба… Лавров вздохнул.

- А откуда ты все эти танцы знаешь и умеешь?

- Да… - Лавров опять вздохнул и сделался совсем грустным. - Я же танцором когда-то был.

- В каком смысле? - не понял я.

- В самом прямом. Занимался в студии, когда еще в институте учился. Я ведь не здесь учился, а в Москве. Там настоящая танцевальная культура. Выступал, на конкурсы ездил…

- Неужели так серьезно было? - переспросил я, удивившись, что, работая с Лавровым больше года, оказывается, ничего о нем не знал.

- Очень серьезно, - тихо ответил он. - Объяснять долго, но я имел класс "А" - то есть был мастером спорта по бальным танцам. Мне оставалось еще год потанцевать, заработать международного мастера, и тогда бы я мог уйти в профессионалы.

- Как - "в профессионалы"? - переспросил я.

- Зарабатывать танцами на жизнь. Мог бы остаться, например, в Москве в каком-нибудь эстрадном ансамбле. Танцевать, получать от этого удовольствие и деньги одновременно. Причем немалые, потому что хорошие ансамбли с хорошими танцорами ездят на гастроли за рубеж…

- А ты был хорошим танцором? - прямо спросил я.

- Да, - Лавров скупо кивнул. - Можешь мне не верить, тем более, что проверить нельзя, а то, что ты видишь у костра, это лишь остатки, да к тому же ты и не судья, чтобы оценить… Но поверь, звание мастера спорта заработать непросто, и я был очень хорошим танцором. И мог бы…

- Мог бы? А что для этого было нужно?

- Институт бросить на последнем курсе. И полностью уйти в танцы.

Потом, когда уже получил зондеркласс, можно было вернуться и закончить последний курс заочно, или еще как-нибудь.

- А что получилось? - спросил я, неожиданно втянутый в серьезный разговор с Сашей.

- Да ничего. Родители институт бросить не позволили. Они ведь у меня оба инженеры. И заставили идти по своему пути. Пришлось оставить танцы и кончать институт… И теперь сидеть в этом нашем поганом НИИ… В то время, когда мог бы танцевать. И быть счастливым… Последние слова Лавров произнес с таким страдальческим надрывом, что мне стало не по себе. Я сам никогда не испытывал никаких подобных эмоций и не мог даже представить, что человек моего возраста, спокойно работающий в нашем НИИ, может быть несчастливым…

- А вернуться в танцы теперь нельзя?

- Нет, - твердо ответил он. - Танцы это спорт. Потеря времени уничтожает все.

Я молчал. Внезапное ночное признание Лаврова ошарашило и смяло меня.

- И теперь я в общем конченый человек, - горько усмехнувшись, подытожил он. - И мне остался лишь наш НИИ. Где я и умру.

- Ну… - пробормотал я, уже пожалев, что затронул эту тему. -

Может, жизнь как-то у тебя еще наладится и переменится.

- Нет, - жестко ответил он. - Жизнь моя сломана. И в ней ничего не переменится. И мне, в сущности, уже все равно… Лавров отвернулся и принялся укладывать доски.

Я почему- то не уходил.

- Вот, - он взглянул снизу вверх. - Решил, что сегодня буду на воздухе спать. Тепло, а в палатке духота. Сейчас спальник вытащу и завалюсь…

Я внимательно посмотрел на него. Доски он укладывал широко, и, похоже, собрался тут спать не один. Черт побери, неужели они собрались прямо в лагере, на виду у всех, перед палатками?! Я этого не понимал.

Мне захотелось сказать ему еще пару слов, давно уже вертевшихся у меня на языке. Я понимал, что, возможно, это не мое дело и слова ничего не стоят и вообще нечего лезть в чужую жизнь. Но почему-то сейчас, проникнутый сочувствием к Лаврову, я решился.

- Послушай, Саня, - тихо сказал я, присаживаясь на край его дощатого логова. - Извини, что сую нос в не свое дело, но хочется дать тебе один совет…

- Какой? - так же тихо спросил Лавров.

- Простой. Брось ты к чертовой матери этот роман с Ольгой. Он не доведет тебя ни до чего хорошего. Неужели ты из-за танцев так серьезно к ней привязался?

Я ожидал чего угодно. Что он меня выматерит или даже бросится с кулаками. Или просто скажет, что это не мои проблемы. А он неожиданно просиял, худое и грустное лицо его осветилось изнутри, точно он давно ждал этого разговора и хотел признаться хоть кому-то:

- Не в танцах дело… Вообще-то танцует она неважно. Так, научилась кое-чему в местном доме культуры. Но не это главное. Я люблю ее и она любит меня. Понимаешь?! Когда вернемся в город, мы поженимся!

- Поженитесь?!

Это слово, к которому я привык относиться очень серьезно - я и на Инне своей женился всерьез! - звучало как-то странно и призрачно здесь в колхозе, около костра, среди все позволяющей и ничего не обещающей природы…

- Да. Это уже решено, - твердо ответил Лавров.

- А ты знаешь, что она уже замужем вообще-то?

- Ну и что? Невелика важность. Оля разведется и выйдет замуж за меня.

- Это она так решила или ты?!

В принципе для меня это было без разницы. Но мне вдруг стало жалко грустного Сашку Лаврова. И я решил выяснить все до конца. Так, словно своими дурацкими советами в самом деле мог ему помочь.

- Я решил. То есть мы вместе. Мы теперь всегда будем вместе…

И он довольно внушительно оперся на свои доски. Разведется с мужем, мы поженимся, мы всегда будем вместе… Ну что можно ответить на такую речь? Я вздохнул.

- Слушай, Лавров, - сказал я. - Я не буду строить идеалиста и говорить, что ты разрушаешь чью-то семью. И что в двадцать три года, когда лучшая и основная часть твоей жизни все-таки еще впереди, вряд ли стоит начинать любовь с такой истории. Не буду… Но взгляни на это с такой стороны… Не боишься ли ты, что человек, который способен кого-то однажды бросить, потом так же бросит тебя самого?

- Кто кого бросил? - не понял Лавров.

- Да Ольга твоя ненаглядная. Мужа своего она бросит ради тебя? Точно так же и тебя бросит, когда время настанет.

- Но она меня любит! - жарко возразил Лавров. - Любит - понимаешь ты это слово, или нет?!

- Она и мужа своего любила, когда выходила за него. Не за приданое же пошла… Теперь тебя встретила - разлюбила. Еще пару лет пройдет, кого-нибудь нового встретит - и с тобой все то же самое повторится.

- А и хрен с ним… То есть со мной, - с внезапной, прямо-таки убившей меня безнадежностью ответил Лавров. - Моя жизнь все равно пошла под откос. Она кончена, еще не начавшись, и абсолютно бессмысленна. Так пусть хоть такая любовь в ней на какое-то время будет. И он посмотрел на меня, опять снизу вверх, с такой высасывающей душу тоской, что у меня перехватило горло.

Я покачал головой и молча пошел спать.

Засыпая, я слышал невнятные звуки медленных и тягостных танцев. Видимо, Лавров с Ольгой наслаждались друг другом в одиночестве у пустого костра… Мне было жаль Сашку - и в то же время я вдруг испытал отчаянный укол зависти…

*14*

Утром меня опять разбудили журавли. Ни свет, на заря. Что-то особенно рано они начали кричать. Я выпростал руку, взглянул на часы. Еще не было и пяти. Наверное, даже Катя с Викой не начали хозяйничать на кухне. А мне и подавно можно было спать, тем более что на работу предстояло идти только вечером. Но сон пропал. По крайней мере, на какое-то время. Я понял, что надо выйти из духоты палатки и глотнуть свежего воздуха. Я решительно выбрался из мешка и сунул ноги в сапоги.

Кругом стояла влажная предутренняя тишина. Природа, казалось, не просто спала, а вовсе умерла. Тишина была абсолютно безжизненной, и даже не верилось, что окружающий мир когда-нибудь зашевелится и наполнится звуками… Было так безмолвно, что я слышал стук собственного сердца.

У столовой виднелись следы ночного нашествия: дрова были развалены и раскиданы, кусты переломаны, будто сквозь них ломился медведь, далеко в стороне валялся помятый умывальник. Девчоночья палатка скособочилась: ночью так и не собрались подвязать заново оборванный шнур.

Костер, как ни странно, еще теплился красными змейками, перебегавшими по седым головешкам. И кое-где даже угадывалось прозрачное, невидимое в утреннем свете пламя. Около него на разложенных досках в самом деле валялся спальник и там кто-то спал. Но не Лавров… Я невольно подошел и наклонился. И увидел Ольгу. Ей, наверное, стало жарко от близкого огня: она высунулась из спальника по пояс. И спала, вся разметавшись; голова ее запрокинулась на вытянутых руках, влажные губы дышали ровно, в закрытых глазах стояли таинственные волнующие тени. И я, впервые увидев ее по-настоящему, вдруг понял, что она вызывающе и отчаянно красива - к не так, открыто, как Вика, а совершенно по-иному, полна горькой, почти трагической, зовущей и ускользающей красотой. И я понял Лаврова, уцепившегося за эту женщину, с которой в первый момент соединила случайная общая страсть к танцам. Рассматривая томительные черты ее лица, я даже не сразу заметил, что Ольга спала голой… По крайней мере, в верхней половине: над грубой холстиной спальника тепло сияло ее тело. Оно не слишком загорело, однако некоторые совершенно белые части резко бросались в глаза. И я отметил, что у Ольги, оказывается, есть грудь, а не только ноги, как мне думалось раньше. Конечно, с Викой она не конкурировала; прелести Ольги оказались небольшими и почти плоскими, как перевернутые фарфоровые чашки. Но тем не менее это были настоящие женские груди, и не рассмотреть их я не мог. Они спали вместе с хозяйкой, вольно развалившись под своим весом, показав на поверхности чуть различимую сеть тонких голубоватых жилочек - в нынешнем колхозе я увидел больше, чем за предыдущую жизнь и, кажется, стал уже экспертом в области молочных желез…

А вокруг очень светлых и почти неразличимых на коже, собравшихся пупырышками от холодка - и наверняка твердых… - сосков краснели звезды, аккуратно нарисованные губной помадой. Увидев это, я просто ошалел. Сначала подумал, что Лавров с нею так развлекался; слышал где-то, что особо изощренные типы разрисовывают своих любовников во время занятий сексом. Потом понял, что, наверное, это не так: будь звезды делом рук Лаврова, от них остались бы лишь смазанные следы; ведь невозможно представить, чтоб разрисовав Ольгину грудь, Лавров больше ни разу к ней не прикоснулся. Скорее всего - и наверняка именно так! - Ольгу раскрасил из хулиганских побуждений кто-то из девиц, вставших утром и увидевших ее расхристанную, мертво спящую. Да, конечно, это проделки зловредных девчонок.

Посмотрев еще несколько секунд на непристойно оголенную Лавровскую подругу - и, признаться честно, с трудом переборов в себе внезапное искушение потрогать ее разрисованную грудь!…- я осторожно вернулся к себе в палатку. Чтоб кто-нибудь не проснулся невзначай и не заподозрил именно меня в авторстве росписи. Но все-таки кто же мог ее так разрисовать? - думал я, лежа в своем спальнике. - Помада была не красная и не розовая, а темная, почти коричневатая… Кому она могла принадлежать? В колхозе никто из девчонок косметикой не пользовался, тут было слишком грязно, пыльно и жарко. Но в день отъезда к главному корпусу, насколько я помнил, явились накрашенными все. Так у кого была именно такая помада?… У кого?… Я попытался вспомнить и, конечно, не смог; слишком мало я вообще обращал внимания на женщин, чтоб запоминать еще и оттенки их помады.

И все- таки -это надо же такое придумать… Бесстыдно и в то же время здорово… С мыслями о совершенно невообразимых делах, творящихся в нашей приличной колхозной компании я и уснул опять.

*-*

Вторично меня разбудил гонг, сзывающий утреннюю смену на завтрак. Я быстро оделся и выбрался на свет. У костра все оказалось в идеальном порядке, доски на кирпичах лежали прежним ровным кругом. Словно и не было ничего. Ни ночного разговора с Саней, ни утренней Ольги…

За завтраком я бросал на нее косые взгляды. Она вела себя абсолютно естественно; ни малейшим жестом или звуком не выдавала своей растерянности по поводу того, что сегодня проснулась вся в звездах… Может быть, девчонки и ни при чем, а она сама любит такие развлечения; просто я, встав раньше обычного, случайно подсмотрел? Или, возможно, она так танцевала у костра, когда все спали: голая, с разрисованной грудью. Говорил ведь вчера Лавров что-то насчет вызывающих костюмов в этой самой румбе… Грузовик стоял возле столовой, но шофер не высовывал носа из кабины. То ли окончательно охладел к Вике, то ли устыдился ночного визита.

Народ вяло шаркал ложками с своих мисках, еще не проснувшись до конца. Я посидел вместе со всеми, съел кашу и выпил чаю. Потом смена укатила на работу и мы остались вдвоем с Володей, тоже неизвестно для чего поднявшимся в несусветную рань. Потом вылез Славка, я попил чаю еще раз - теперь уже не торопясь, с ним и девчонками-поварихами. Затем все разошлись по делам. Володя вспомнил, что у него в рюкзаке должна быть коробочка со снастями и пошел собираться на рыбалку. Катя с Викой отправились на речку мыть посуду, и Славка ринулся им помогать; теперь он уже совершенно открыто сутками напролет увивался вокруг Кати, ничем не отличаясь от Лаврова или Геныча. Я мог тоже отправиться на речку, но мне было как-то грустно около них. Не хотелось быть возле Кати, отдающей все свое внимание моему другу Славке. Как не хотелось ловить на себе сочувственные усмешки Вики, до которых она была горазда. И я остался в лагере, предоставив Славке возможность отдуваться за двоих с тасканием ведер и посуды. Тем более, что и здесь было чем заняться. Прежде всего, я вытесал и вбил новый кол для умывальника, потом связал порванный шнур и выпрямил девчоночью палатку, наконец собрал дрова в аккуратную кучку. Их оказалось совсем мало. Видно, Лавров и Ольга ночью не скупились на топливо. Стоило сходить за дровами. Мне никто не давал точных указаний, просто в лагере существовал такой естественный и неукоснительный порядок: остающиеся с утра обеспечивают всех дровами; иначе и быть не могло. В принципе это было лучше делать вдвоем: среди инструментов имелась двуручная пила, да и тащить спиленные стволы одному было тяжело. Но Славка, похоже, надолго остался с девчонками у реки. Поэтому я взял только лесорубский топор с длинной ручкой и пошел на в лес один.

Задача не казалась легкой. Потому что за десять дней около лагеря и на ближайших болотах весь сушняк был уже спилен, срублен, перетаскан и сожжен дотла нами и предыдущей сменой. В поисках подходящих стволов я пошел вдоль леса по дороге, дойдя почти до нижней деревни. Там луга опять разделились болотом, я перебрался через него, почти не испачкавшись, и сразу нашел три здоровых сухих дерева. Сейчас, конечно, очень кстати пришлись бы и Славка, и двуручная пила. Но делать было нечего, я сам определил свою дорогу. Поэтому выбрал то из деревьев, которое казалась потоньше, и начал рубить его топором. Без практики работа шла гораздо медленнее, чем того хотелось. Тогда я догадался, что выбрал хоть и тонкое, но самое твердое дерево. Я бросил его и принялся за второе. Повозившись со вторым, я решил - может, третье окажется податливее? Проклиная все на свете, я помахал топором еще несколько минут, пока не понял, что все три дерева одинаковы, и сил, затраченных на возню с каждым, давно хватило бы, чтоб срубить одно. Ох, как я зол был в этот момент на Славку, оказавшегося примитивным бабником и упершегося на речку с девчонками вместо того, чтобы идти со ной в лес. Я злился на него так, будто пошел за дровами один не по собственной инициативе… Движимый злостью и раздражением я незаметно обработал одно из деревьев до такой степени, что его уже можно было свалить. И точно, как следует нажав на ствол, я услышал треск и едва не упал на землю вместе с побежденным деревом. Ободренный удачей, я столь же яростно расправился с оставшимися двумя. В принципе даже одного дерева оказалось бы достаточно. Но если я приволоку в лагерь все три, то это будет очень солидный запас дров.

Трудно сказать, что двигало мною: хозяйственная забота о лагере, или желание доказать кому-то - точнее, женскому угоднику Славке - что я и без него справлюсь с любым дедом, поскольку способен один работать за нескольких. Но довольно быстро и без особых проблем я сумел перетащить все три дерева по очереди через болото на сухую луговину, которая тянулась вдоль дороги.

Теперь, конечно, наиболее разумным было сходить в лагерь, привести Славку - а возможно, и Володю тоже - и втроем быстро дотащить стволы до лагеря.

Но я был упрям даже на как осел, а как целых сто ирландцев. Схватив за комель - ветвями назад, по классическому правилу трелевки - самое тяжелое из срубленных деревьев, я протащил его метров двести. Потом вернулся за вторым. Затем за третьим. Стащив все три в одно место, присел отдохнуть.

И опять подумал о том, что теперь стоит позвать Славку. Но тут же мои мысли перекинулись на Катю, то есть на них двоих. Я поразился, что смогла сделать между нами одна женщина. За каких-то десять дней, совершенно незаметно превратив в своего ухажера, она фактически оторвала от меня человека, которого я считал в институте своим лучшим и верным другом. Впрочем нет, я был не прав. Славка не особо изменился; он, вероятно, всегда был таким, просто я ничего не замечал. Это я переменился к нему - как сейчас, например, словно из вредности, обращенной на себя самого, я предпочитал возиться с дровами один, нежели отрывать его от женщины. Да и отношение мое к Кате тоже играло роль. Ведь я не мог не признаться хотя бы себе, что она мне здорово нравилась. И не окажись рядом чертова Славки, то, возможно, все время в невинных прогулках, беседах и спорах она проводила бы именно со мной, а не с ним. Но я тут же вспомнил слова Вики насчет заранее спланированной ими поездки и понял, что мои "если бы" просто смешны…

Потом я взглянул на все со стороны, и понял, что в корне не прав, ругая Славку и Катю. Ведь у нас с Катей ничего не было и не могло быть - исключительно потому, что я сам не создан для мимолетных колхозных и опускных романов. Что я не могу так легко сходиться и расходиться с людьми, как, например, добродушный и симпатичный, но по сути абсолютно безмозглый, как инфузория, Геныч. И тот факт, что Катя привлекла меня - он ведь тоже достаточно неоднозначен. Задумавшись, чем же она мне понравилась, я вдруг трезво понял, что - ничем… Ну, поговорили с нею несколько раз откровенно по дороге за молоком в присутствии того же Славки. Ну слушала она меня у костра, так ведь не одна слушала; даже развратная и невероятно грубая Тамара светлела лицом, когда я пел, и каждый вечер - вернее, каждую ночь - несколько раз просила меня повторять ее самую любимую незамысловатую песенку про звезду, упавшую на ладошку. Я сам что-то увидел в Кате, создал сам себе ее идеальный образ, который родил смутное влечение. Тем более смутное и тем более безопасное, что, ограниченный собственноручно поставленными блоками относительно верности жене, семейной жизни и так далее, я мог совершенно спокойно увлекаться любой женщиной, не боясь того, что наши отношения перейдут в простой флирт, не говоря уж об отягощающем романе. А что привлекло меня в Кате как в женщине?

Я торчал на жаре, сидя на неудобных, колючих, суковатых стволах, и напряженно размышлял о себе и Кате. Так, словно от этого что-то зависело. Маленькая, трогательная, в очках… не скажешь даже, что красивая. Но, как мне казалось, абсолютно воздушная и такая же чистая в отношении противоположных полов, как и я… И суждения ее - отрывком услышанные, но домысленные в подсознании - представлялись исключительными, интересными, важными, волнующими для меня… А получилось так, что я ей не нужен, а нужен Славка. И совсем не для такого невинного общения; оно ее вообще не интересует, судя по всему… Господи, сколько можно думать об одном и том же… Хватит, наконец. Ни до чего хорошего я все равно не додумаюсь, сидя тут один на срубленных деревьях в то время, когда Славка и Катя прекрасно проводят время.

Я вздохнул и снова принялся за работу. С этими стволами, подтаскивая их по одному от одной намеченной точки к другой, обливаясь потом, давая себе минутную передышку и снова упираясь дальше, я провозился до полудня.

Лишь когда перетащил их вдоль берега до тропинки, ведущей от реки уже прямо к лагерю, мне на пути попался Володя - злой и невероятно матерящийся, оборвавший несколько снастей и не поймавший ни одной рыбы. Увидев меня с тремя деревьями. он выругался еще витиеватее в адрес Славки, "прохлаждающегося с бабами", и вдвоем с ним мы довольно быстро переволокли дрова в лагерь. Там стояла тишина.

Славки и Кати не было видно.

Вика загорала на вытащенном из палатки спальнике - как всегда, слегка прикрывшись для приличия узким полотенцем. Мы свалили дрова около кухни, оставив приятную возможность пилить и колоть их утренней смене. Или Славке, когда он наконец вспомнит о чем-то, помимо своего увлечения. А сами вытащили спальники и, накрывшись простынями от слепней, улеглись до приезда грузовика.

*-*

Работа вечером казалась сущей каторгой. Травы, наверное, привезли не больше, чем вчера. Но она была такой толстой и тяжелой, что агрегат захлебывался, не успевая перерабатывать. К тому я устал, как собака, еще днем, - перетаскивая проклятые дрова - и сейчас находился в совершенно нерабочем состоянии. Мука сыпалась еле-еле. Зато желтые комары налетели такой тучей, что оказалась бессильной даже моя борода. Я чесался; лицо мое распухло, как подушка.

Чтоб ускорить дело, мы опять пустили измельчитель. Так нам самим казалось быстрее, хотя, возможно, на самом деле и не давало никакой экономии во времени.

В разгар нашей смены к АВМ на раздолбанном "УАЗе" вдруг подъехал Саша-К вместе с председателем: судя по всему, он оформлял очередные бумаги и решил посмотреть наш рабочий процесс. Посмотрев на Славку, суетившегося около измельчителя, командир разразился руганью:

- Ты чего как беременная институтка? Траву кидаешь, будто навозы серебряными ложками разгребаешь! Кто так вилами работает, мать твою?!

И вырвав орудие из Славкиных рук, стал показывать, как, по его мнению, следует делать.

Отправляя в шнек неимоверно огромную порцию травы, Саша-К зазевался и не успел вовремя отдернуть вилы. В мгновение ока их затянуло внутрь. Рукоятка, словно дубина, мелькнула в воздухе. Раздался скрежет, что-то ужасно лязгнуло в утробе машины, и вся она зашлась мелкой дрожью. Я прыгнул к щитку и нажал красную кнопку "СТОП". Измельчитель медленно затих, не сразу останавливая бег разогнавшихся маховиков, и только после этого нам удалось вытащить из него вилы. Железные зубья - каждый толщиной в мой палец! - были аккуратно срезаны наполовину. На этот раз Саша-К удержался от острот. Молча забрался в председательский "УАЗ" и укатил дальше.

- Пришел Кутузов бить французов, - сквозь зубы пробормотал по обыкновению мрачный Володя. - Дай дураку стеклянный хрен - н и хрен разобьет, и руку порежет…

Я отметил, что наш бригадир в лучшие минуты красноречием своим мог бы заткнуть за пояс и Сашу, и кого угодно - и пошел в автобус за новыми вилами для беспомощного Славки.

*-*

Когда, усталые и измотанные насмерть, уже после полуночи, мы вернулись в лагерь, я сразу побежал к реке. На ходу раздеваясь, покидал наземь пропыленную одежду. Сегодня вода почему-то казалась прохладной. Я зацепился за корягу, дал течению вытянуть тело и лежал так неведомо сколько - неподвижный и безразличный ко всему, как лягушка. Почувствовав наконец, что кожа покрывается мурашками, не без труда вскарабкался на берег, кое-как оделся и поплелся к лагерю, мечтая тихо проскользнуть в свою палатку и лечь спать… Но этого не удалось. У весело горящего костра уже сидел весь народ. Но почему-то было тихо, танцев еще не начинали. А на моем привычном месте, лежала приготовленная для меня гитара.

- Эй, Женя!!! - радостно крикнул Саша-К - Заждались тебя! Давай скорее к инструменту!! Я председателю пожалуюсь, чтоб тебя не смели позже десяти часов вечера задерживать на этом чертовом агрегате! Я поклонился, садясь на свою доску.

- Маэстро! - закричал Лавров, и грустное лицо его озарилось внезапной радостью. - Наконец-то мы дождались маэстро!!!!

- Дождались! - хлопая в ладоши, повторила Ольга.

- Думали, ты уж нас бросил! - кричала Тамара.

- Или в речке утонул, - сверкнув фиксой, уточнил Геныч.

- Женя, нам без тебя…- пробормотала маленькая Люда. - Скучно!

- Давай скорее! - добавила Катя. - Я "Милую" хочу!

- И я тоже, - присоединился Славка.

- А мне что-нибудь про женщин и любовь! - сказал Костя.

Володя молча вскинул обе руки, показывая радость от моего появления.

- В общем, давай, Женя, - тихо, но так, что было слышно всем, подытожила Вика. - Что-нибудь нежное. "Любовь и разлуку", например…

Я был просто смят такой встречей. В горле моем вдруг зашевелился ком. Вроде бы давно привык, что ребята каждый вечер ждут моих песен, но, кажется, впервые за все время это признание и ожидание было выражено так открыто и явно. Я был нужен, без меня уже не могли обойтись. Без меня и моих песен…

И мне вдруг пришло в голову: неужели, несмотря на годы, потраченные на учебу в институте, на нынешнюю жизнь в НИИ, заполненную каждодневной и бесперспективной в общем-то инженерной рутиной - неужели несмотря на все это единственным и точным моим предназначением, единственным оправданием моего существования на свете была эта, в общем неквалифицированная, любительская игра на гитаре, да песни, исполняемые столь же дилетантским, непоставленным голосом?

Стоило лишь подумать об этом, словно посмотрев на себя со стороны, как во мне опять шевельнулась сосущая тоска, поселившаяся в душе последнее время. Так, будто я в самом деле был сторонним наблюдателем и знал откуда-то, что и это не вечно, и что не всегда я буду играть и петь, и растворяться своими песнями в слушателях… Встряхнувшись, я отогнал эти глупые мысли: откуда и по какой причине могло явиться самое предчувствие конца? Ничего никогда не случится, и я*всегда*буду играть и петь, и меня всегда будут слушать и просить еще и еще, и это счастливое состояние, повторяясь регулярно, никогда меня не покинет…

Я взял гитару, встал и поклонился. Горло все еще сжимал комок.

- Ребята… - я замолчал и прокашлялся, не в силах владеть собой. - Ребята, милые… Куда же я от вас денусь? Как я буду жить без вас… Мои песни - только для вас. Вам без меня скучно, а мне без вас…

Я не договорил, боясь на словах впасть в дешевую патетику, которой не выносил. Никогда, никогда, никогда это не уйдет…

- Есть заказы! - прокричал Саша-К. - Репертуар стандартный, повторенный в самых любимых местах. "Домбайский вальс", "В ритме дождя", "Ледокол", "Конфетки" и все такое прочее. "Милую", конечно. И "Галицийские поля" - это уже для меня отдельно… Я взял несколько аккордов, разминая уставшие пальца и наслаждаясь внезапным и всегда словно в первый раз испытанным ощущением рождающейся музыки. Песни были давно известны, пальцы сами бегали по струнам, прижимая и отпуская их; я играл, как автомат. Точнее, во мне сейчас существовали два человека.

Один старательно прижимал лады, перебирал струны и клал на музыку слова - а второй слушал, смотрел и даже размышлял. Кругом собрались ребята и девчонки. Милые, родные, ставшие неотъемлемыми от меня за это время лица.

Славка был рядом со мной. Подпевал не всегда в тон, хотя громко и старательно…

Рядом с ним сидела Катя. Одной рукой крепко держалась за его руку, другой обмахивала его от дыма. И при этом слушала меня и подпевала тихо и точно, и оправа ее очков блестела красными стрелками огня.

Володя всегда слушал в одной позе. В жизни малоразговорчивый, у костра он за весь вечер не ронял ни слова. Обхватив колени руками и опустив седоватую голову, смотрел на огонь, похожий на большую и мудрую собаку или даже на волка…

Геныч тоже глядел в костер, и фикса его сентиментально сверкала из-под рыжих усов.

Навалившись на его плечо и по-бабьи подперев щеку, Тамара беззвучно шевелила губами, повторяя за мной слова. Костя-мореход устроился лучше всех. Вытянувшись на досках, положил голову на Викины ноги.

Она не обращала на него внимания - подпевала вполголоса, глядя только на меня.

А Костя, витая в блаженстве, одной рукой держал ее гладкие коленки, а второй - и как только смог дотянуться! - щупал сидящую рядом секретаршу Люду.

Лавров и Ольга сидели крепко обнявшись - отчаянно и как-то обреченно, точно Ромео и Джульетта, знающие, что впереди ждет их лишь чернота и смерть, и надо пользоваться моментом истины у вечернего огня, чтоб любить друг друга и вдыхать воздух жизни… И, замыкая круг, с другой стороны от меня пристроился Саша-К в своей обычной белой кепочке, сдвинутой на самый нос. Он смотрел с легкой полуулыбкой, и на лице его блуждало блаженное выражение. Он очень любил песни…

Я снова посмотрел на Катю. Она пела и в песне отдавалась мне - это было несомненно. Однако по тому, как нежно и твердо сжимала она Славкину руку, как озабоченно махала веткой, отгоняя комаров, я видел, что вся она всем своим сердцем принадлежит именно ему. Ему и больше никому. Я подумал об этом, не прерывая песни, и вдруг понял. что стал к ней совершенно безразличен. Куда-то ушло мое прежнее увлечение, пропала платоническая тяга к этой маленькой женщине, и она стала мне чужой. Ну не совсем чужой, конечно; она осталась для меня такой же родной, как и все остальные около костра. Но - не более. И, как ни странно, это открытие меня не огорчило. А лишь просветлило душу новым, удивившим и слегка напугавшим меня внезапным осознанием предела. Непонятного, необъяснимого, неизвестно чему положенного - но именно*предела*; именно это слово искрой пронеслось в моем сознании. Я продолжал петь уже не для одной Кати - для всех в равной степени.

Будучи изощренным исполнителем, я прекрасно мог определять свою цену в каждый момент. И отметил, что сегодня нахожусь в таком ударе, какого не испытывал давно. Даже в этом колхозе, даже в самые первые дни, когда я был слепо увлечен очкастой Катей и старался исключительно для нее. Сегодня я превзошел самого себя: пальцы мои рождали сложнейшие сольные проигрыши между куплетами, и голос мой звенел громко, чисто и сильно, как не звучал давно. Закрывая глаза и уносясь куда-то далеко отсюда, я вспоминал ночной разговор с Лавровым и осознавал, что, кажется, подобен ему. Что в самом деле, проводить годы за кульманом в НИИ - это ошибка моей судьбы. Нечто, происходящее помимо моей воли и вроде как не со мной. А настоящий я именно здесь и сейчас, и только в этом смысл моей жизни. Только в этом. Только…

Я летел над ребятами, над нашим костром, летел над темным лугом и обступившим его перелеском, над степью и далекими горами, над всей землей и над прохладной пустотой космоса… Летел в абсолютной свободе вселенского одиночества: нужный всем, но предоставленный лишь себе самому. Ледяное ощущение полнейшего, космического одиночества в этой ночи было столь сильным, что мне вдруг подумалось, совершенно абсурдно: умри я сию секунду - и никто этого даже не заметит…

Славка вдруг встал, подошел к Косте и шепнул что-то ему на ухо.

Мореход кивнул, и Славка скрылся в темноте у палаток. Я пел дальше. Очень любимую мною песню про товарища, которого призывал оставаться спокойным. Опять появился Славка, снова сел к костру, держа в руках магнитофон.

- Что, танцы пора устраивать? - спросил я, оборвав игру.

- Нет, что ты! Пой дальше! - замахал руками Славка. - Просто тут проводок отошел еще вчера, хочу исправить, пока не забыл. А то танцевать трудно будет…

- И вообще… - вдруг добавил Костя. - Ты здорово поешь сегодня.

Давай- ка все на бис.

- В самом деле, Женя, - сказала Катя, вдруг остро и прямо посмотрев на меня. - Так хорошо, как сегодня, ты еще ни разу не пел. И я запел дальше. И действительно стал повторять песни, которые уже исполнял. Потому что чувствовал: сегодня я их сделаю, как никогда прежде. Легкость в пальцах, как ни странно, лишь нарастала. И мне казалось, что я могу играть бесконечно. Славка отставил магнитофон и молча слушал меня.

Не помню, сколько времени уже было, когда я наконец почувствовал усталость, а голос вдруг охрип сразу и как следует. Я отложил гитару, отметив, что сегодня наконец порвалась и начала дребезжать тонкая оплетка третьей струны и завтра вечером ее надо будет обязательно заменить. У костра нависла звонкая тишина.

- Спасибо, Женя…- тихо проговорила Вика. - Это было классно…

- Я старался, - усмехнулся я. - Только было и почему так грустно? Ты словно прощаешься со мной. Сегодня пел, и завтра буду петь, и послезавтра. У нас еще много вечеров впереди… Просто я устал. И сегодня концерт завершен. А сейчас - дискотека!!! Я весело выкрикнул слова из известного анекдота, хотя мне почему-то в самом деле было очень грустно на душе. Начались танцы. Я сидел у костра, и душа моя витала далеко отсюда. Через некоторое время исчезли Лавров и Ольга - видимо, отправились куда-то заниматься любовью. Поднялся и ушел на ежевечернюю прогулку перед сном Саша-К. Три пары танцевали, три человека сидели у костра. Володя по-прежнему глядел на огонь. Вика вытянула напротив свои ноги, неимоверно красивые даже в толстых тренировочных штанах. Я смотрел на ребят, и мне не хотелось, чтоб кончался это вечер у костра, эта ночь, эта наша колхозная смена…Эта моя молодость.

Потом Вике надоело сидеть, и она пригласила Володю. Он коротко отказался. Вика взглянула на меня, потом поднялась и тоже исчезла в темноте. И странное дело, как только она ушла, мне вдруг стало невыразимо пусто на душе.

Я смотрел на Катю и Славку. Они обнимались крепче, чем требовал танец. Катя положила голову на его плечо, и он прижался к ней всем телом. Видя их, я ощущал, как меня покидают иллюзии. Женщина, которая платонически нравилась мне. И мой друг, которого она оторвала от меня…

Невозможно было это наблюдать, хотя несколько минут назад в холодной отрешенности я сам констатировал факт, что Катя мне абсолютно безразлична.

Я встал и отошел от костра.

И физически ощутил, как сгустилась, сжимая меня со всех сторон, плотная тьма. Костер горел совсем рядом, но красный свет его не мог пробить мрак.

Я прошел метров тридцать вслепую, натыкаясь на кочки, потом обернулся - огонь скрылся за палатками, лишь взлетающие искры сверкали в чернильной непроглядности неба. Но еще слышалось глухое погромыхивание музыки. И было понятно, что хоть стою я среди кромешной тьмы, но все-таки в нескольких шагах горит костер, где танцуют мои друзья. И значит, я не один. Не один… Внезапно совсем рядом, буквально под ногами раздался стон - тихий, томительный, зовущий в себя… Кто-то занимался любовью прямо посреди луга, отойдя за столовую. Я отвернул в сторону и пошел прямо к болоту. Тьма смежалась за спиной, словно вода. Вот уже и музыка угасла, и даже искр стали не видны. И я остался один на один с ночью, черным лесом на краю луга и черной тишиной. Но нет… Не было никакой тишины. Временами что-то шуршало в траве. Проползала змея, или просто распрямлялась трава, примятая днем? Да и темнота стала не такой слепой. На западе горизонт казался едва прозрачным, на его фоне отчетливо рисовался край леса. Я поднял голову: в невыразимо высоком небе лениво мерцали звезды. Через черный купол наискосок тянулась какая-то светлая полоса. То ли непомерно длинное облако, то ли дым от заводской трубы… Да господь с тобой, - остановил я сам себя. - Какие трубы в такой глуши?! Это же Млечный путь! Беловатая лента мелких и слабых, головокружительно далеких звезд. В городе он не виден никогда, потому что экранируется отсветами огней. А здесь он висел надо мной, потерянным среди черного луга.

…Я бы новую жизнь своровал бы, как вор - я бы летчиком стал, это знаю я точно… И команду такую - "винты на упор!" - отдавал бы, как бог, Домодедовской ночью…

К чему вспомнилась эта песня?! Ах да - там же дальше про звезды… Под моею рукой чей-то город лежит, и крепчает мороз, и долдонят капели. И постели метелей, и звезд миражи озаряли б мой путь синеглазым апрелем…

Звезд миражи… Какие старые, добрые слова. Впрочем, там еще про новую жизнь - а это к чему мне?…

Я пошел дальше. Дальше, еще дальше, совсем далеко. И вдруг уперся в болото. Оно лежало низко, прямо под ногами, страшно черное даже ночью, и от него веяло нехорошей силой. Я остановился у самого края, ощутив вкрадчивую мягкость трясины. В темноте фосфорически белели смутные султаны лабазника. Ночью он пах еще острее: тяжелый, тревожный аромат плыл волной, кружа голову и маня к себе - в черноту и неизведанность ночного болота. Все спало кругом, кроме него. Оно жило своей особенной жизнью. Из глубины, из-за чахлых, невидимых в ночи перекрученных деревьев доносились зловещие звуки. Шелест осоки, гулкое постукивание веток друг о друга, вздохи и всхлипывания, что-то булькало, что-то очень тоненько позванивало, что-то шуршало… Я ощутил как по спине ползут мурашки. Меня охватил страх. Неожиданный, первобытный страх - заложенный природой генетический ужас человеческого существа перед мраком ночи, перед неподвластной ему стихией. Словно все силы неведомого зла собрались в этот час посреди черного болота - именно там, откуда, призывно белея, манили своим дурманом пушистые цветы лабазника… Что за чушь лезет в голову? Силы зла, дикие страхи… Я усмехнулся, попытался засмеяться вслух, как положено человеку двадцатого века - голос звучал хрипло и по-чужому. Что-то прошуршало в траве и громко плюхнулось в невидимую воду. Я вздрогнул. Хватит, пожалуй, испытывать нервы - пора отсюда уходить. Я двинулся обратно, стараясь все-таки не оборачиваться к болоту спиной. Оно дышало прерывисто и тяжко, словно обещало что-то невыразимое в глубине своей черной трясины… Я поднял глаза к небу. Млечный путь висел ясно и спокойно. Но он был далеко, а болото близко. И звезды не могли спасти меня от ночного ужаса и одиночества, слабого света их не хватало даже на то, чтоб осветить траву под ногами.

Мне стало тоскливо и еще более одиноко. И почему-то опять зашевелилось в душе предчувствие какой-то близкой беды. Да нет, наверное, это просто задурманил голову приторный аромат лабазника… Я поспешил к лагерю. Назад, к костру и ребятам. Назад. Только назад ли? Может, в сторону? Нет, все-таки назад. Я двигался прямо, насколько это представлялось возможным в сплошном мраке. Сюда я добрался быстро. Значит лагерь остался недалеко. Следовательно, путь назад тоже должен быть недлинным… Но я шел уже несколько минут, но огонь не появлялся. Я вернулся к болоту, принял слегка в сторону и опять пошел вперед.

Лагеря на прежнем месте не было.

И я понял, что заблудился. На лугу, который днем просматривается из конца в конец! Что за черт?! Мне стало смешно. Колдовство болота? Болота… При одном воспоминании о его черной хляби, затаившейся где-то за спиной, - а может и не за спиной вовсе, а как раз впереди, куда я держал путь…- мне опять стало неуютно. Да нет, конечно. Это не страшно, а просто смешно - заблудиться в радиусе трехсот метров. Я огляделся. Кругом лежала все та же непроглядная тьма, с проступающими кое-где еще более темными силуэтами одиноких деревьев. Местность казалась незнакомой. Что за бред… Теперь я уже не мог понять, где лежит чертово болото, в какую сторону надо шагать, чтобы снова не упереться в трясину. И я даже не помнил, как именно висел надо мной Млечный путь по дороге сюда, чтоб сориентироваться по звездной арке… Я не знаю, сколько и куда я шел - как вдруг впереди задрожал желтый огонек. Это горел фонарь паромщика на том берегу. Но почему он светил по левую руку, хотя должен быть по правую? Я понял, что в темноте сильно уклонился в сторону И теперь пошел прямо на ясный огонь. Впереди поднялась темная насыпь. Я поднялся, ступил на дорогу. Кремнистый путь блестел передо мной - как удивительно точно отмечалось в одном из моих любимых романсов… Дорога, река, огонь паромщика… Слева далеко впереди, в темной чаше луга, лежал лагерь. Я вгляделся, пытаясь рассмотреть хоть слабый отблеск костра.

Луг лежал в низине, абсолютно черный и неживой, невозможно было различить даже границы перелеска. А низко над горизонтом, появившись непонятно откуда, висела луна. Огромная и почти красная, какую не увидишь высоко на небе. Света от нее не было, тревожно маячащий диск лишь напоминал о движении ночного времени. Но теперь я знал, что надо пройти до переката - я не сомневался, что среди ночи нельзя пропустить его шум. Потом спуститься вниз, двигаться по возможности прямо, и тогда я уж точно наткнусь на пропавший лагерь.

Я шел медленно и осторожно: ночью дорога была более неровной, чем днем. Я то и дело спотыкался, рискуя упасть и разбить руки. Луна поднималась быстро. Когда справа раздалось наконец ворчливое бормотание переката, она висела уже высоко в прозрачно черном небе. И была уже не такая большая и совсем не красная. Круглая, белая, нагая и бесстыдная, она висела, маня развратной наготой, бросая легкий призрачный свет на равнину. Вдалеке уже, кажется, угадывалось нагромождение смутных теней лагеря. Едва не сломав шею, я спустился на луг и пошел прямо, пытаясь ориентироваться по луне. До лагеря оставалось не более двухсот метров, но я так и ничего и не увидел, пока с маху не налетел на кучу дров возле кухни. Костер совсем прогорел, поэтому его не было видно.

Над ним висела тишина.

Призрачными и ненастоящими казались холодные доски вокруг большой кучи золы, по которой перебегали редкие красные протуберанцы. Пустой лагерь навеял на меня жутковатое ощущение - будто и в самом деле, пока я блуждал вокруг болота, все куда-то исчезли, оставив лишь внешнюю оболочку брошенного лагеря…

Нет, из одной из палаток какой-то шорох и скрип. Лагерь был жив, его опустошили невнятные ночные страхи…

Вздохнув, я прошел на кухню, нашел молочную флягу, зачерпнул молока себе в кружку. Прошел в столовую и сел в дальний конец навеса. На угол, откуда была видна луна и слегка серебристый луг. Не знаю, почему я не шел спать. Голова была пуста и легка. Не хотелось ни спать, ни чего бы то ни было еще. Было тепло, как днем - и, возможно, еще теплее. Казалось, можно было сидеть тут до утра. Облокотившись о неровный стол, медленно прихлебывая молоко из алюминиевой кружки и отмечая неспешное движение ночного светилая…

Я, наверное, все-таки задремал. Потому что вздрогнул, услышав голоса. которые, как показалось, звучали прямо над моим ухом. Очнувшись, я понял, что разговаривают снаружи, просто в пустой тишине каждый звук казался осязаемо близким. Говорили двое. Я сразу узнал Тамару и Геныча. И догадался, с какой целью они тут бродят среди ночи.

- Ну что, прямо здесь, что ли? - с усмешкой спросила Тамара.

- А что? Все спят. Никто не увидит… И здесь удобно…

Я услышал, как они, спотыкаясь, задевая пустые ведра, вошли в кухню.

Скрипнул разделочный стол, потом что-то зазвенело на плите.

- Да нет, не так…- пробормотала Тамара. - Мне здесь сесть некуда… Всю задницу обдеру… Ни пса же не видно…

- Пошли в столовую, - предложил Геныч. - Там стол широкий.

Я напрягся в ожидании, размышляя, что делать: оставалось лишь быстро перескочить через забор, когда они будут сюда заходить. Хотя в принципе я мог находиться где угодно, мое присутствие оставалось их проблемой, но все-таки мне не хотелось сталкиваться с ними нос к носу.

- Да нет, там совсем тесно, - возразила Тамара. - Давай уж лучше здесь… Сейчас я устроюсь покрепче…А ты просто в меня сзади войди…

- Это можно, - засмеялся Геныч. - И даже очень здорово…

Раздалась возня, вздохи и совсем неразличимые шепоты. Я знал, что сейчас будет происходить; мне было противно слушать,-и в то же время я не мог этого не делать. Про порнографические фильмы я лишь слышал, и при чьем-то половом акте никогда не присутствовал. И сейчас меня захлестнуло совершенно непотребное любопытство, с которым я не мог справиться…

А на кухне дело шло полным ходом. Реплики перемежались протяжными всхлипами поцелуев.

- Вот так… Так мне удобно…- бормотала Тамара, и я слышал, как она возится, что-то откуда-то сдвигая. - Теперь давай… Где он у тебя там… А…

- Сейчас… Сейчас загоню…

- Ну давай, только не промахнись…

- Попал, кажется…

- Попал да не туда, чтоб тебя! - вскрикнула Тамара. - Ты что - не видишь, куда суешь?!

- А ты - видишь что-нибудь! Что-то никак не могу ее найти…

- Ладно, разведи у меня там руками, я сейчас сама вставлю… Вот…

Нашла…

- Да… Сейчас…

- Да стой, волосы же попали! Подожди, сейчас выправлю… Вот теперь хорошо… Пошел, кажется… Аа…

- Ох…- застонал Геныч. - Попал и пошел…

- Аах… Как приятно, - промурлыкала Тамара каким-то изменившимся, не похожим на нее голосом. - Глубже, поглубже давай…

- Да некуда глубже…Я уже уперся…

- Задницу! - раздраженно вскрикнула она. - Задницу мою раздвинь на две половинки подальше и толкай еще! Глубже, по самое не хочу! Ничего не видя, но все слыша и представляя, я чувствовал, как у меня кружится голова. Я зажал уши, но все равно издали доносились их прерывистые голоса.

- Можешь ведь, когда хочешь…

- Классно… Так мокро у тебя там…

- Ох… Давай, не спеши, не дергайся. Поглубже вводи… И помедленнее…

- Сейчас тебя надену так… Что у тебя изо рта высунется…

- Оох…

Как назло, проем, служивший калиткой, находился далеко от меня, причем у самой кухни. И теперь, когда они устроились, перестали топтаться и греметь, проскользнуть незамеченным не представлялось возможности. И получилось бы, что я, как последний извращенец, специально затаился в столовой послушать их половой акт. Поэтому осталось одно: сидеть тихо, слившись с темнотой, и надеяться, что рано или поздно они уйдут.

Но они, похоже, не торопились. Довольно долго я слышал лишь вздохи, влажные ритмичные шлепки от соприкосновения голых тел да натужное сопение Геныча.

- Ген… Ген… - снова подала голос Тамара. - Возьми меня

*там*… Губки мне сожми посильнее…

Геныч пыхтел, не говоря ни слова.

- Нет, за грудь меня возьми… Да не одну, а за обе - у тебя же две руки, е-мое!!!! За обе сразу… Двумя руками и сожми покрепче…

- Т…так, что ли? - прохрипел Геныч.

- Так, так… Еще крепче…Соски, соски захвати и сдави посильнее… Тебя что, блин, всему учить надо?!

Некоторое время продолжались только постанывания.

- Нет, возьми обе одной рукой… Возь…ми… Сможешь… Соски в кулак и дави… Дави… Сильнее… А вторую туда…туда… сожми мне губки опять… Натяни на себя потуже…

- Так, что ли?

- Так… Оооооаааййааа…- внезапно дико и хрипло, совершенно по- звериному простонала Тамара и тут же оборвала себя: - Вот блин, сейчас весь лагерь перебудим… Ты титьки-то мои не забыл?

- Да неудобно мне так, - проворчал Геныч.

- Ладно, отпусти их, пусть болтаются… Возьми знаешь как… Возьми меня за поясницу и двигай по себе… туда-сюда… Сам стой, не шевелись, только меня двигай, понял? Бери меня и дрочи, как хочешь!

- Подрочу, а что… Ох, какой кайф… Слушай, а ты тяжелая!

- А я сама себе там сожму… Ааай…

- Оох…- неожиданно вскрикнул Геныч.

- Это я тебя пожала немного. Приятно?

- О…чень… Давай еще, жми крепче…

- Вот, вот так… Всего тебя сейчас вовнутрь себе затолкаю… А ты знаешь что? Ты мне задницу сдвинь. Чтоб внутри все сжалось и плотнее стало… Вот так…

Я не хотел, но жадно ловил их выкрики, удивляясь, что, оказывается. вот так можно заниматься сексом… Мы-то с Инной хоть и любили это дело, но проводили половой акт абсолютно молча. Как будто занимались чем-то неприличным и, возможно, даже запретным, и боялись привлечь чье-то было внимание - хотя жили вдвоем и никто не мог нас услышать.

- Том… Я когда кончать буду, выдерну… Ты в рот возьми!…

- Возь…му, если успею… Я ведь те…бя знаю… Только ты не кончай, подожди еще чуть-чуть…

- Скоро буду…

- Подожди… Не останавливайся и не вынимай… Оох…- стонала Тамара. - Геночка, миленький, потерпи еще немножко…

- Н…не могу уже!…

- Ну еще немножко… Я сейчас, сейчас, сей…час кончу. Мне… немножко оста…лось…

Выкрикивая эти слова, Тамара задыхалась, точно бежала в гору.

Скрип стал чаще и сильнее.

- Н-не могуу!!!- вдруг заревел Геныч. - Все… Аааааа!… В рот…

Скорей…бе…ри…

Что- то обрушилось с грохотом.

- Да где он у тебя, где… Ах, блин, вот… Все не успела…

Тьфу, уже полилось… Ладно, сливай сюда…

- Ааа… Ооох…Иии… Ааааа…- стонал он все тише и прерывистей.

- Давай, давай… Эй, стой, что ты делаешь! - вдруг закричала Тамара своим обычным сварливым голосом. - Куда ты размазываешь! Ты что - хочешь, чтоб внутрь попало?! Хочешь, чтоб я от тебя залетела, да?

- Хорошо…- расслаблено выдохнул Геныч. - Классно с тобой…

- "Хорошо", - с внезапным раздражением передразнила она. - Тебе-то хорошо, собачья рожа! Вынул и спустил! А мне весь кайф сломал! Неужто трудно было еще полминуты продержаться?!

- Трудно…- виновато ответил он. - думаешь, я не держался… Как ты меня взяла, да стала сжимать - я тут же едва и не кончил. Я и так старался…

- Генка ты, Генка, козел усатый, - вздохнула Тамара, приходя, очевидно, в себя. -Что ж ты, дурак хренов, всего десять резинок с собой взял? Ты что - в пионерский лагерь за веточками ехал, или как взрослый человек в колхоз?!

Геныч молчал.

- Ну ладно, - смягчилась она. - Ну-ка, дай… Ого, так ты все-таки кончил, или нет?! Он же у тебя и не опал вовсе! Ты, похоже, еще на многое способен. Иди вымой свое хозяйство, как следует. Попробуем еще раз повторить… Может, успею кончить вперед тебя. Иди - мойся на речку. Как следует мой - с мылом и не один раз! Понял?

- А ты?

- А я сейчас за тобой пойду. Вот только воды попью…

Что- то опять загремело и захрустело. В столовую белой тенью скользнула Тамара, принялась шарить над окошком, отыскивая свою кружку на гвозде. В одной лишь накинутой на плечи куртке, болтающая у пояса отвисшими, как пустые мешки, грудями с отвратительными, словно гниль, бесформенными черными сосков, она тяжело дышала и до меня доносился горячий запах самки, только что принимавшей самца. Останется ли к концу этой смены хоть одна девица, которую я не наблюдал в натуральном состоянии? -подумал я. Меня передернуло от отвращения при виде совокупившейся женщины - и одновременно пронзило жгучее желание овладеть ею самому. Войти в нее яростно и наслаждаться ощущением недавнего присутствия другого мужчины… Напившись, Тамара вышла. Жуткие белые ее ягодицы медленно растворились в темноте Я сидел ошеломленный. Оглушительное желание сейчас же, немедленно овладеть женщиной - причем все равно какой! - казалось, схватило изнутри все мои внутренности и жестоко скрутило в том месте, которое принято скрывать от посторонних. Меня бил озноб и волнами плыл жар. Я хотел Тамару, я хотел кого угодно, я*хотел* и ничего не мог с этим поделать…

Никогда прежде я не испытывал такого наваждения, как этой ночью. Или, может быть, я слишком долго не занимался сексом? Успокаиваясь, я попытался подсчитать время… Выходило, что Инна уехала в экспедицию почти за месяц до моего колхоза, а перед этим мы тоже не помню когда играли в постели: за последний год научная работа и мысли о будущем настолько завладели моей женой, что она охладела практически ко всему остальному…

Тамара смутно стояла перед глазами. И еще я вспомнил кого-то, тихо совокуплявшегося прямо на лугу. Утреннюю Ольгу, спящую умиротворенно со звездами на груди… И ощутил острейшую, никогда прежде не испытанную в жизни тоску.

Я знал, что у меня ничего этого не будет. Ничего - ни быстрого и дикого полового акта на природе посреди уснувшего лагеря, ни мимолетного контакта со случайной понравившейся женщиной, ни даже звезд, нарисованных в порыве страсти губной помадой на первом попавшемся месте… тьфу черт, да что мне эти звезды-то дались! Поднявшись и пройдя к кухне, я зачерпнул воды и стал медленно пить, пытаясь успокоиться.

Чушь это все. Чушь: я женатый человек, у меня нормальная семья, и мне не нужно никаких развлечений на стороне…И не я ли уверенно рассказывал обо этом Кате еще пару дней назад?! Да - я мог рассказывать об этом по дороге с фермы. Разводить отвлеченную философию на мелкой воде. Но сейчас только что видел настоящую женщину, горячую после занятий любовью, превратившуюся в один огромный орган чувств и снова ждущую самца - любого, хоть меня самого… И теория рухнула и рассыпалась…

Я вздохнул. И все-таки обидно, чертовски обидно… Мне исполнилось только двадцать четыре года, но я был устроен так, что сам отсек себе возможные удовольствия в жизни. И по сути дела, не имел ничего скучной семейной жизни, которая практически сошла на нет. Ведь разве нормально, что каждым летом Инна пропадает в своих бесконечных экспедициях? Именно летом, когда ожившая природа требует физических удовольствий… Получилось так, что я сознательно выбрал себе жизнь, практически лишенную естественных радостей. И, возможно, выбор не был верным - если впервые увиденная человеческая самка, вызвала во мне такую бурю желаний… Которых не должно быть у нормального, адекватного человека… Новая жизнь… Надо же.

Но моя жизнь уже твердо определена. И в ней ничего нельзя изменить…

Почему я вдруг подумал об этом сейчас? Бесстыдная ли Тамара тому причиной? Или вчерашний ночной разговор с Лавровым? Пусть не о женщинах, но все равно о смысле жизни, об ошибках и невозможности их исправить.

Даже если так, даже если так - что я могу сделать, чтобы изменить свою жизнь? Хоть в малом, хоть в большом все определено и рассчитано на много лет вперед. Я буду работать в НИИ, ни шатко ни валко, поднимаясь постепенно от простого инженера до начальника группы, сектора, отдела… Я не лучше других, но и не хуже, и у меня это получится. Одновременно Инна станет защищать свои диссертации, достигать научных степеней. Мы будем жить в своей квартире, довольные своей неторопливой и насыщенной неторопливыми событиями жизни. Серьезной и продуманной. Но я не буду никогда счастлив так, как бываю в минуты подобные сегодняшнему вечеру, когда моя душа парит со звуками, рожденными моими пальцами… И нет из этого выхода, и так будет всегда.

Странно - начав размышлять о женщинах, я вдруг пришел опять к своей гитаре и своей жизни вообще…

Но стоит ли что-то в ней менять? Не приведут ли перемены только к худшему? То, что у сейчас есть, более-менее налажено. Если бы я решил что-то изменить, то разрушить все можно быстро, а создать новое? Хотя нет, моя жизнь настолько прочна, что с ней ничего не может произойти. Даже ели я того захочу сам. Даже… Я не успел додумать эти тягостные мысли.

Снаружи послышались шаги, шорох травы и хруст веток. Эти возвращаются сюда…- подумал я и стремительно вышел из столовой. Еще одного испытания чужим сексом мне было уже не выдержать. Но едва увидев медленно двигающийся силуэт, понял, что испугался зря.

- Это ты… - тихо констатировал я.

- А это - ты?

- Как видишь…

Наш диалог был столь смешон своей полной бессодержательностью, что мы с Викой рассмеялись. Что-то невнятное мелькало между нами, если мы могли узнать друг друга по необъяснимым признакам в кромешной тьме. И вообще, увидев ее голой - не подсмотрев тайком, а вполне открыто видя и даже общаясь - я уже не мог относиться к ней, как прежде. Что-то опасное, тайное и томительное стало отзываться в моей душе рядом с этой женщиной.

- Классно, - засмеялась она. - Похоже мы с тобой в последние ночи только и делаем, что ловим друг друга в столовой…

- Да уж, - засмеялся и я.

- Ночь любви, - сказала Вика, кивнув в строну реки, где недавно исчез белый силуэт Тамары. - Видел?

- Слышал, - вздохнул я. -Я тут сидел и задремал, когда они явились, и мне было уже уйти…

- И ты получил удовольствие? - спросила Вика. - То есть нет, прошу прощения! Святым*такие* удовольствия противопоказаны.

- Нет, почему же… Полезно было кое-что новое для себя узнать…

А ты почему бродишь? - спросил я, желая переменить тему.

- По тому же самому, - ответила Вика. - Из-за этой дуры, целки- невредимки.

- Кого-кого? - не понял я.

- Да Людки, кого же еще…

- А чем она тебе помешала?

- Костя ей ноги раздвинул наконец. В нашей палатке, ясное дело. А она, как ни странно, девушкой оказалась…Впрочем, именно такие обычно и бывают старыми девами. Ну, в общем, не может этим заниматься при посторонних.

- А что… Не девушка может?

- Женя, Женя…- Вика укоризненно покачала сверкнувшими под луной волосами. - Откуда ты свалился? Ты что - никогда к девушкам в общежитие не ходил, что ли?

- Честно?… Не ходил… Так уж получилось. Таков уж я уродился.

Святые иными не бывают…

- Ох, Женька…- она на секунду прижалась к моему плечу. - Какой ты… Просто чудо, что такие есть. Когда глядишь на тебя, начинаешь верить, что мир станет немного лучше…

- Да уж… А сегодня в самом деле, похоже все взбесились, -сказал я, вспомнив неизвестную парочку, на которую я наткнулся среди луга.

- Луна, что ли на них так действует?

Вика тихо засмеялась, ничего не ответив.

- А ты, кстати, что время зря теряешь? - я решил, что мне пора идти в атаку. - Почему одна в такую ночь? Неужели от всех отбилась?

- И не говори… Выбирателей было хоть отбавляй… Один шофер чего стоит! И Костя мореход, прежде чем с Людки ее неподражаемые трусы снял, целый час пытался со мной это сделать…

- Костя неплохой мужик, - зачем-то возразил я, вспомнив, как по моей просьбе он отстал от Кати. - У него…

- Все мозги в пипиське остались, - завершила вместо меня Вика.

- А разве это плохо? - усмехнулся я. - Неужели лучше быть, как ты говоришь, "святым" вроде меня?

- Иногда лучше, - вздохнула она. - От человека ведь все зависит… А эти…Не нужны они мне все, на хрен. Надоели. Я молчал, чувствуя снова вернувшееся желание. Я хотел Вику -прямо сейчас, такую, как есть. И в памяти моей, обжигая и дурманя, шевелилось воспоминание о ней… Я сидел, вцепившись в край скамейки, не давая себе встать и сделать лишний шаг.

- Слушай! - Вика засмеялась, переходя на свой обычный шутливый тон.

- Мы с тобой так похожи друг на друга. Я кошка, которая гуляет сама по себе. А ты -кот, который вообще ни с кем не гуляет! Смех ее зазвенел серебристо под серебряным лунным светом, одновременно завораживая и отрезвляя.

- А вообще, Женя, - заговорила она серьезно, и я снова восхитился ее способностью молниеносно менять тон разговора. - Спасибо тебе большое…

- За что? - искренне изумился я.

- За твое отношение ко мне, которого я вовсе не заслуживаю.

- За какое отношение? По-моему, ничего особенного!

- Ну конечно! Ты же каждую девицу бежишь вызволять, вооружившись топором против пятерых деревенских жлобов!

- Каким топором?! - мне было одновременно приятно и неловко. - Тебе показалось все!

- Да уж, конечно, показалось, - передразнила меня Вика. - В общем - спасибо тебе. За все. Что было. И что будет… Она замолчала, сидя рядом со мной на дощатой скамейке. В сущности, я видел только ее смутный силуэт, лишь в глазах чуть отражался свет почти незаметных звезд. Да по рыжим волосам иногда перебегали лунные блики. Но я ловил ее запах - чистый, свежий запах желанной мною женщины… Да. желанной: кто-то другой, вдруг проснувшийся во мне, хотел ее. Хотел неимоверно и уже не абстрактно, а именно ее - рыжеволосую Вику,*мою* Вику, почти отдавшуюся мне на солнечном лугу… Протянув в темноту руку, я нашел ее бедро и сжал чуть выше колена. Вика вздрогнула, и дрожь ее передалась мне; нога ее была одновременно тугой и мягкой, очень теплой даже сквозь толстые брюки и страшно манящей к себе…

- Вика…- осторожно позвал я, решаясь и не будучи в силах решиться.

- Что?…- тихо переспросила она.

- Знаешь… Я… Ты… Ну, в общем…

Вика молчала, ожидая от меня слов или действий.

- Мне кажется, ты…

- Знаешь, Женя, - вдруг совершенно серьезно перебила она. -

Сейчас не время… Уже поздно. Давай… давай все завтра, хорошо? Завтра…

- Завтра…- эхом отозвался я. - Лишь бы было навсегда двадцать первое июня, лишь бы следующий день никогда бы не настал…

- Ты о чем это? - не поняла она.

- Да так… Песню вспомнил. Есть такая, только я ее редко пою…

- Завтра и споешь, - усмехнулась Вика.

- Да, конечно… Завтра. Все будет завтра, - ответил я.

Мой внезапный порыв куда-то делся, желание спало, и было уже стыдно за все, что минуту назад проносилось в моих мыслях. И я был рад, что Вика - кто бы мог подумать…- не приняла мои необоснованные притязания и отказалась быть со мной в эту ночь. Я в очередной раз поразился ее женской проницательности. Она словно поняла, что сейчас я хотел не конкретно ее - а распаленный подслушанным половым актом, забылся и возжелал любую попавшуюся женщину. Что она просто подвернулась мне сейчас, а наутро я бы сам обо всем горько жалел и раскаивался, и стыдился бы посмотреть ей в глаза… Или все-таки я хотел сейчас именно ее?

Разбираться было поздно. Вика уже встала со скамейки.

- Завтра… А сейчас… Наверное, Костя Людку уже оприходовал, и мне можно идти спать…

Тихонько засмеявшись, она исчезла в темноте. И я опять остался один. Наедине с собой в этой странной, дурманящей ночи. Откуда-то из-за палаток, доносилась возня, стоны и хрипы и шелест поцелуев. Ночь любви продолжалась. Я вздохнул и полез в палатку.

Откуда- то неподалеку неслись тихие, возбужденные, накаленные страстью голоса. Я не стал вслушиваться, кто там и с кем. Мне было все равно. Главное, что там был не я и не мог быть в принципе…Впрочем, особо сильно я в этом и не нуждался -по крайней мере, всю жизнь я убеждал себя так, и что изменилось именно сейчас? Я залез в спальник с головой и закрыл глаза, призывая сон. Кто-то где-то целовался, раздвигал кому-то ноги, кто-то разрисовывал звездами голую грудь… Мне ни до чего этого не было дела. Потому что я был отдельно от всего. Я был один. Опять один - среди этой ночи. И, возможно, на всей земле… Завтра - точнее сегодня - предстояла утренняя смена. И неважно, милый друг, все, что было накануне - все, что нам преподнесет глубина и высота…Следующий день настал уже давным давно. Спать оставалось не более трех часов…

*15*

Наутро трава была покрыта серой, словно пепел, росой. Лучи нехотя поднимавшегося солнца сверкали в ней россыпями настоящих бриллиантов. Как ни странно, после почти бессонной ночи во мне царила удивительная, незнакомая легкость. Я просто не чувствовал своего тела.

Я пробежал к реке, оставляя за собой широкий темный след на траве, поплескался в ледяной струе и мне стало еще легче. Хотелось петь, кричать, прыгать по мокрому лугу… Хотелось жить. Народ подтягивался к столу. У всех был выжатый вид. Вероятно, "ночь любви", действительно оказалась насыщенней предыдущих. На Тамару мне казалось неловко смотреть после всего, что я слышал и видел в этой вот самой столовой. Секретарша Люда вообще не вышла к завтраку. И на работу мы собрались вчетвером. Я почти с удовольствием съел подгорелую и несоленую Ольгину кашу, выпил жиденького чаю.

Грузовик тихо подъехал к столовой и остановился без звука, как в немом кино. Шофер из кабины не высовывался. Мы залезли в кузов и поехали на полевой стан.

Все сидели в разных углах, прислонившись к бортам. Катя и Славка обнимались уже без всякой утайки. Я отвернулся, чтобы их не видеть; зрелище Кати принадлежащей моему другу, несмотря на всю иррациональность, больно покалывало сердце. Может быть, я ощущал подсознательную зависть себя, полностью тут одинокого, к им - нашедшим друг друга? Или почему-то еще? Или что я в самом деле, как усмехался Костя, влюбился, сколь глупым ни казалось это явление? Во всяком случае, мне хотелось, не расплескав с утра, сохранить в себе светлое настроение, пришедшее с первыми лучами солнца. Я встал в полный рост и ухватился за кабину. Так ехать было достаточно опасно. Ветер свистел навстречу, обжигая и выбивая слезы, трепал волосы, пытался сорвать с меня расстегнутый китель. На ухабах пустой кузов подскакивал так, что, казалось, готов оторваться от рамы и вперед грузовика. Иногда я сам отрывался от кабины и летел в воздухе, лишь в самый последний момент успев снова за что-нибудь уцепиться. Душа уходила в пятки и взлетала куда-то высоко, меня переполняло чувство собственной молодости и собственных надежд, несмотря ни на что. И я, кажется, запел…

- И по тундре, по шир-рокой дороге,

Где мчится поезд "Вор-ркута-Ленигр-рад"!!!…

Ветер вырывал слова и уносил их далеко назад, к самому лагерю.

- Мы бежали с тобою от жестокой погони…

Боковым зрением я вдруг увидел развевающиеся волосы Вики.

- Нас с тобой не застигнет пистолет-автомат!…

Балансируя на прыгающем дощатом дне кузова, она подошла ко мне сзади и, не удержавшись, повалилась на меня. Я почувствовал прикосновение чего-то упругого к спине - я сразу понял, что это, и помимо воли, сладкое ожидание чего-то еще вздрогнуло и разлилось по моему телу… Пытаясь не упасть, она обхватила меня - совершенно неожиданно, не понимая себя, я поймал ее руку и удержал в своей. Она обняла меня второй рукой, и я вдруг ощутил ее тонкие сильные пальцы под рубашкой прямо на своей груди…

Желание, давно уже шевелившееся во мне, едва она оказывалась рядом, рванулось и отвердело в один момент, и я чувствовал его силу всякий раз, когда подлетал вместе с кузовом и ударялся самым неподходящим местом о край переднего борта. Мне было больно и почему-то смешно одновременно. Вика прильнула ко мне уже изо всех сил, и теперь мы летели по воздуху уже вместе… И я вдруг понял, что это - конец. Конец прежнему и разумному Евгению Воронцову. Что завтра наступило. Что сопротивление самому себе бесполезно - и нынешней ночью она станет моей… И плевать я хотел на свою порядочность, на самого себя и собой же выставленные барьеры.

Мне было так хорошо, как никогда.

*-*

Не знаю, что чувствовали другие, но мне казалось, мы вгрызлись в работу, как умирающие от жажды в спелый арбузный ломоть. АВМ гремел, мука сыпалась густым потоком, мы еле успевали таскать мешки. Травы навезли много, завалив ею всю площадку - и по сложившейся привычке мы включили измельчитель, чтоб не кидать охапки далеко. Измельчитель то ревел натужно, перемалывая траву, то заливался свистом на холостых оборотах, выплюнув кашу и ожидая следующей порции. До обеда оставалось около часа, когда Славка прокричал, что отгрузил сотый мешок. Здорово, подумал я. Значит, за смену дадим штук двести тридцать. Без всякого Аркашки.

Перед самым обедом, когда я стоял у раздатчика и, отмахиваясь от слепней, держал надорванные края полупустого мешка под горловиной, около автобуса появилась Катя. Вероятно, девчонок повели полоть на ближайшее к нам поле, и она не смогла хоть на минутку не проведать своего ненаглядного.

Они с Володей стояли на загрузке. Измельчитель ревел, тугая струя травы била в воздух, зелеными брызгами разлетаясь по сторонам. Я заметил, что много просыпалось на землю: хобот машины был неправильно развернут и бил навесом поверх бункера. Следовало его поправить, но я не мог оторваться от своих мешков, а кричать сквозь грохот агрегата не имело смысла.

Катя дошла до автобуса и, увидев банку с искристой прозрачной водой, принялась пить. Я смотрел на нее и против воли, против своих установок и против здравого смысла ощущал, как все-таки дорога мне она; как люблю я ее маленькую легкую фигурку, и короткую стрижку, и даже очки, делавшие ее личико порой не в меру серьезным. Напившись она подняла банку над головой и помахала в воздухе, показывая ее Славке. Мне тоже хотелось пить; тяжелый рабочий пот струился по моей груди, а внутри все ссохлось от жары… Но Катя не замечала меня; она видела одного лишь его и спешила только к нему. Шла, улыбаясь, и в руках ее, словно сам по себе, плескался водяной солнечный зайчик, дразня меня…

Она проходила мимо меня, как вдруг за спиной, далеко за бункером, раздался адский грохот, сразу перекрывший и вой дробилки и скрежет барабана. Я обернулся - из хобота измельчителя вместо травяной каши летела длинная полоса искр…

…Доли секунды сделались часами. Я уже знал: что-то случилось, и сейчас -*в этот самый момент*- произойдет нечто еще более страшное, что оборвет и подломит всю жизнь, скомкает этот солнечный, не дошедший до середины, так радостно начавшийся день. Утренний ветер, мягко прижавшаяся ко мне Викина грудь и свежий запах ее волос - все было так недавно, но уже осталось далеко позади, отрубленное от меня этим ужасным железным скрежетом…Момент растянулся немыслимо, я видел происходящее со стороны, и подспудным, шестым или восьмым чутьем никогда не воевавшего солдата понял все. Вернее, осознал и восстановил иллюзию. Начался обстрел, и Катя неминуемо*и совершенно точно*попадет под него, и она слишком далеко от меня, чтоб вытолкнуть ее с линии огня…

Это все пронеслось во мне, никак не фиксируясь, а лишь отдавшись в мышцах командами вспыхнувшего подсознания. А я уже длинно летел в прыжке наперерез Кате, делая все возможное, но еще в воздухе чувствуя, что не успеваю… Констатируя бесполезность своей попытки, я успел вытянуть правую руку и заслонить ее лицо… В тот же миг - или долей секундой раньше? - что-то просвистело надо мной и грянулось где-то об землю, подняв облако пыли. Взрыва не последовало… Граната?! Схватив Катю в охапку, я бросился на землю, откатываясь вместе с нею в сторону - совершенно автоматически, никогда прежде не пробовав этого делать… И тут же, возвращая в реальность и одновременно подтверждая, что все*не сон,* взметнулся голос Славки. Еще какой-то железный гром и леденящий душу вопль:

- *Измельчитель выключиииии!!!…*

В промежуток между этими событиями что-то касательно ударило меня по руке. Падая, я видел боковым зрением, как отлетела в сторону банка и медленно, как показалось, развалилась на льдистые осколки, потом еще медленнее ударил вверх и неподвижно осыпался фонтан воды. А я лежал, всем потным, грязным телом навалившись на Катю и двумя руками закрывая ей голову… Как поступил бы на настоящей войне под настоящим обстрелом…

И вдруг все стихло. То есть, конечно, АВМ продолжал скрежетать. Но все-таки стало тихо, потому что больше не было ужасного грохота, и измельчитель свистел, останавливаясь, на холостых оборотах…

- Женя! Женя!!! Что там?! - послышался испуганный голос Славки.

Не сразу выходя из оцепенения, я приподнялся- сначала на локтях, высвобождая Катю.

Она лежала на земле. Вся сжавшись и крепко зажмурившись. И молчала.

- Катя…*Катюша, что с тобой*?! - холодея от ужаса, вскрикнул я.

Вскочил, схватил за плечи, без труда поднял ее легкое, вдруг обвисшее тело.

- Ой…- она открыла глаза. - Со мною ничего… Просто испугалась…

- Извини, что я тебя так грубо повалил, - сказал я, чувствуя внезапное, головокружительное облегчение оттого, что она жива и с нею ничего не случилось.

Подбежал Славка, бестолково мельтеша, причитая и размахивая руками. Я не обращал на него внимания - я смотрел на Катю, точно видел впервые.

- А что это… было? - спросила она, глядя на меня снизу вверх голубыми и совершенно беспомощными глазами.

- Не знаю еще. Но что-то было… А очки твои где?! Неужели я их разбил?!

Я нагнулся и увидел Катины очки, отлетевшие далеко в пыль. Обдул стекла, осторожно надел на нее.

- Катя!!!- вскрикнул Славка. - У тебя кровь!!!

- Ты ранена?! - я снова схватил ее за плечи.

- Я?… Вроде нет. А где?

- Вот, - теперь и я увидел кровь на ее виске. - Вот, тут…

Катя потрогала, посмотрела на свои пальцы, потом на меня - и вскрикнула, поднеся ладони к щекам:

- Аааа!… Женя!!!! Да у тебя вся рука в крови!!!

Я вспомнил об ударе и взглянул на свою правую руку. Поперек трех пальцев: указательного, среднего и безымянного - шел косой разрез, будто я не глядя рубанул по ладони тупым топором. Из рваной раны текла кровь; только сейчас, придя в себя после горячки, я услышал, как остро режет все мое существо внезапная боль.

- Чем это тебя так?!…- в ужасе спросил Славка.

- Не знаю…- хрипло пробормотал я, чувствуя, как начинает кружиться голова, а к горлу подступает тошнота.

Началась суета. Появился дядя Федя, что-то сдавленно бормотал лишенный присутствием Кати возможности кратко выражать свои мысли. А я стоял и смотрел отстраненно. Слава богу, все обошлось, ничего страшного не случилось. Мои пораненные пальцы - сущая ерунда; крови было не много, и боль казалась терпимой.

Я еще не мог пережить в себе промелькнувшие секунды. Откуда взялось совершенно нереальное ощущение обстрела, снарядов, линии огня?… Впрочем, однажды я бывал под пулями, хотя… Но все-таки - что же произошло?!…

- …Ножи, мать их так, и этак и через протак…-сдавленно ревел дядя Федя, что-то выискивая в пыли возле автобуса. - Треснули в барабане, чтоб им…

Он поднял тяжелый металлический обломок, облепленный травяной грязью, - который валялся примерно там, где Катя минуту назад пила воду из банки. Потом нашел такой же, чуть поменьше. И наконец подобрал третий, самый большой, килограмма на полтора - он валялся в нескольких метрах от нас. На нем не осталось пятен: кровь, наверное, выступила спустя секунду после удара - но я знал: это именно*тот самый* осколок… Я представил что прыгнул медленнее, не успел прикрыть Катино лицо… Меня передернуло и голова закружилась еще сильнее.

Мне все стало ясно: в измельчителе разлетелись ножи. Заточенные стальные бруски, что привинчены к бешено вращающемуся барабану… Катя стояла, молча глядя на мою порубленную руку.

- Этот ваш хитромудрый долбогреб в белой кепке, растак его и этак, - уже не стеснясь, матерился дядя Федя. - Вчера вилы туда захреначил. На них нож, зазубрился, потом треснул. И на холостом ходу кусок оторвался… Бить начало, следом другие пошли… Он подкинул на ладони кусок металла.

- Как бомбы жахнули, мать их… Убить запросто могло если б по голове кому попало…

- Вилы, фуилы!!! - злобно передразнил его подбежавший Володя. - Не перекладывай, дядя Федя с больной-то головы! При чем тут вилы! Всю вашу троегребаную технику давно пора по ресурсу списать к ешкиной матери. Это еще поразительно, что до сих пор ничего не произошло.

- Ладно, все целы, и то хорошо, - примирительно пробормотал дядя Федя.

Я молча показал ему свою руку. Кровь уже капала на землю. Дядя Федя беззвучно выругался. Славка судорожно сглотнул и в один миг сделался белым, как бумага. Володя скрипнул зубами.

- Надо йодом залить, чтоб заражения не было, - сказала Катя. - И поскорее. Где у вас тут аптечка? Дядя Федя непонимающе смотрел на нее.

- Аптечка где? - отрывисто переспросил Володя. - Бинты, и все такое?

- В столовой у Клавки было вроде что-то…- нерешительно ответил дядя Федя.

- Пошли! - Катя схватила меня за здоровую руку и потащила за собой.

Перед глазами дрожал туман. Рука саднила. И крови становилось больше; она горячими струйками стекала по пальцам и, казалось, я слышал стук падающих в песок капель. Я поднял ладонь повыше, надеясь остановить кровотечение. Изменив направление, она потекла вниз по запястью, под рукав рубашки, по локтю и ниже… Меня мутило все сильнее, точно я испугался вида собственной крови. Да что же за черт возьми, неужели я мог так раскваситься от несерьезной раны?! Я пытался успокоиться, но перед глазами все слоилось и качалось, а у ушах, вытесняя прочие звуки стоял медленный тягучий звон. Временами начинал меркнуть свет, как в кино перед началом сеанса - не зная ощущения, я догадался, что начинаю терять сознание и лишь усилием воли не давал погрузиться в беззвучную тьму, заставлял себя шагать по одуряюще горячей траве. Спотыкаясь и едва не падая, я шел за Катей, видел перед собой ее маленькую черноволосую головку, и не тронутую загаром шею, и вновь видел, что бы могло быть, если бы… Удушье отступало на миг, подавленное картиной несвершившейся реальности, но тут же возвращалось опять.

В столовой действительно белел на стенке ящик с красным крестом.

Но там не оказалось ничего, кроме аккуратно уложенных сине-розовых пачек "Беломора"

- А где медикаменты? - почти крича, спрашивала Катя. - Где бинты хотя бы? Не видите - человек ранен?!

- Медицина… Было все, было когда-то…- пожала плечами горластая тетя Клава. - Не помню, куда делось, наши-то ничем не пользуются, так все проходит. И ты чего орешь? Вон он какой здоровой у тебя! Три к носу - и до свадьбы заживет!

- А медпункт где у вас?! Или даже медпункта нет в вашем проклятом колхозе?!

- Почему нет? Все есть. Фершал есть. Не в этой, правда, деревне. А в дальней. Той, что за железкой. Вот у него вся медицина в порядке имеется.

- Имеются у него, как же… Вот что, - решительно сказала мне

Катя. -

Сейчас ты отправишься в лагерь. Найди мой рюкзак - у девчонок спроси - там мешочек полиэтиленовый в кармане. И йод, и бинты, и перекиси бутылка…

- Да у меня у самого все есть, - перебил я. - Только как я ребят вдвоем тут брошу?

- Ты что - сдурел?! Посмотри на свою руку! Ты же кровью истечешь!

Ее остановить надо! И обеззаразить!

Мне не надо было смотреть. Я сам чувствовал, как переполнив локтевой сгиб, кровь сползает ниже и затекает уже подмышку…

- Ну ладно…- согласился я.- Пожалуйста, сбегай к агрегату и скажи ребятам, что я не вернусь… А я в самом деле пойду в лагерь…

- Не пойдешь, а поедешь! Сейчас мы машину найдем!

Опять схватив, как маленького, Катя и поволокла меня к гаражу, где стояло несколько машин. Шофера, заранее съехавшиеся на обед, уже стояли в тени кузницы. Лениво болтали, курили, лузгали семечки.

- Товарищи! Довезите, пожалуйста, раненого до лагеря! - обратилась она к ним, глядя из-под косо сидящих, наверное поврежденных-таки падением очков.

Шофера смотрели, кто с удивлением, кто с любопытством, но никто ничего не сказал.

- До лагеря…- повторила она. - Это недалеко, возле парома.

- Сам дойдет, - ответил за всех один, здоровый парень в клетчатой рубахе, расстегнутой до пояса на безволосой, по-бабьи гладкой груди. - Чай, не в ногу ранен-то!

И вся компания беззлобно захохотала, найдя шутку очень удачной.

- Ну пожалуйста, довезите, - продолжала упрашивать Катя. - Рука ранена, не нога… Но ведь обработать скорее надо, а то заражение может начаться! Трава, земля…

- Хилые вы городские…- мужик постарше поморщился, старательно сплевывая прилипшую к нижней губе шелуху. - Ладно, после обеда довезу. По пути будет.

- Мы хилые?! Мы городские?! Которые на ваших раздолбанных агрегатах работаем?! - закричала Катя. - В то время, как вы в тенечке прохлаждаетесь!

- Наплевать на них, Катя, - тихо сказал я. - Сам дойду, я нормально себя чувствую…

- Человек кровью истекает! После обеда! Где ваше начальство! - Катя сжала кулачки, и в ее голосе прорывались слезы. - После обеда отвезут, слыхали такое! Гады вы тут! Гады все и сволочи! Слышите - сво-ло-чи! Бездельники проклятые! Как работать, всегда пожалуйста, а как ранило человека на вашей же технике - так и знать ничего не хотите?!

Шофера прекратили разговор и смотрели на нее с изумлением. Слезы катились градом по Катиному покрасневшему, запыленному лицу.

- Мерзавцы! Сволочи!… Живете за наш счет! Пьете тут…Всю совесть пропили! Небось и йод из аптечки тоже выпили! Алкаши проклятые!!! Негодяи!!! Знайте, я вам этого не оставлю так!!!

- Председатель…- вставил было кто-то из шоферов.

- Да имела я вашего председателя! Три раза так и этак и поперек гроба в белых тапках!!!

Катю била ужасная истерика. Она выкрикивала чудовищные слова, каких я даже не подозревал в ее употреблении.

- Знайте, я вам этого так не оставлю!! Я вам устрою… Я в газету напишу… И не в здешнюю паршивую газетенку!! В "Правду"! И вы еще пожалеете!!! Гады, гады, гады, сволочи фашистские… Она замолчала, икая от рыданий.

- Катя, Катюша…- я обнял ее за плечи, не ощущая своей боли и не понимая, что измазываю ее кровью. - Ну их на фиг. Пойдем… Пойдем отсюда…

Трясущаяся Катя повиновалась. В голове моей пульсировал жаркий звон, кровь щекотала тело, мир перед глазами двоился и троился. Трава стегала по ногам, становясь все выше- или это я, не в силах идти, склонялся к земле… Но я все-таки продвигался, таща за собой Катю. Точнее, опираясь на нее, но все-таки шел, сам не зная куда. Очнулся я лишь на АВМ. И вдруг успокоился: я вернулся к своим. Где я не один, где Славка защитит Катю, где можно спокойно… Из последних сил дойдя до автобуса, я лег на сиденье и закрыл глаза… Мне вдруг сделалось очень хорошо. Горячая кровь билась одновременно и в руке, и в голове, и во всем теле. Я оторвался от своей оболочки и поплыл куда-то над знойным маревом звенящей кузнечиками травы…

- …Женя!!!

Я с трудом и неохотой открыл глаза. Володя осторожно тряс мои плечи.

- Женя, вставай! Дядя Федя сходил за Степаном, он тебя в лагерь на телеге отвезет.

Не вполне соображая, что со мной делается и чего я больше хочу: спокойно лежать здесь на продавленном автобусном сиденье, или трястись на Степановой телеге в лагерь, где можно промыть и забинтовать рану - я встал на ватные ноги. Весь я стал ватным и бесформенным, и просто удивительно, как еще мог стоять без посторонней помощи…

Ни Кати, ни Славки поблизости не было. Володя принес несколько пустых мешков, застелил дно телеги, примостил нечто вроде изголовья, и бережно помог мне туда устроиться.

Мне стало неловко:

- Ну что ты со мной, как с тяжелораненым, ей-богу! Извини, у меня просто перед глазами все поплыло. Наверное, от шока. Или от солнечного удара. А так я вполне здоров. И мне стыдно оставлять вас тут…

- Ладно, ладно, - скупо улыбаясь, пробурчал Володя. - Пока я тут бригадир и распоряжаюсь. Езжай скорее в лагерь и обрабатывай свою руку.

- Еду, Володя, еду… И не волнуйся. Вечером буду здоров. А завтра на работу выйду как обычно!

Последние слова я прокричал уже на ходу.

Телега тряслась и подпрыгивала. Но я не чувствовал ни боли, ни неудобства. Мною охватило какое-то неестественное, лихорадочное возбуждение. Я три раза подробно рассказал сидящему спиной Степану мельчайшие подробности аварии, на что он всякий раз сочувственно кивал, хмыкал и коротко матерился.

Начав в четвертый, я вдруг ощутил страшную усталость и замолчал. И остаток пути лежал на спине, трясясь вместе с телегой, глядя в жаркое синее небо, где, показываясь то слева, то справа, то уходя куда-то из поля моего зрения, плавал пятнистый коршун с раздвоенным хвостом.

Сквозь грохот я слышал умиротворяющий звон кузнечиков. И еще - пульсирующую кровь. Чтоб она не вытекла вся до капли, я приподнял руку над собой, но долго не смог держать на весу. Тогда я опустил ее себе на грудь. И скоро ощутил, как кровь ползет по моему телу, медленно затекает под меня. Но тем не менее, ко мне возвращалось привычное равновесие.

Я вспоминал, как рыдала Катя, пытаясь найти попутную машину до лагеря - и с внезапной, объективной ясностью понимал, что истерика ее была рождена не страхом за меня, а лишь последействием шока. Что в сущности я сам безразличен ей настолько же, как Володя или даже вот этот Степан. Вот если бы ранен был Славка, она бы вцепилась в волосы кому-нибудь из шоферов и заставила немедленно ехать не то что в лагерь, а в районную больницу… Ну и что из того? Я не испытывал ни горечи, ни сожаления. Мне и это было все равно. Добрый Степан привез меня прямо в лагерь, помог выбраться из телеги у столовой и, сочувственно покивав, уехал.

Голова моя кружилась от долгой тряски на спине. Я огляделся. В лагере не виднелось души. Только надсадно звенели кузнечики, которых я почему-то не замечал до сегодняшнего дня. Нет, все-таки народ не вымер. В столовой я увидел Люду. Которая, почему-то стоя, что-то соскребала у с алюминиевой тарелки. Рядом на скамейке стояла кружка.

Увидев это, я почувствовал, как внутренности мои сжимаются от жажды. Ведь мне хотелось пить еще*до того*, как все случилось - и с тех пор я так и не добрался до воды…

- Люд, зачерпни мне воды, пожалуйста! - попросил ее я.

Она обратила ко мне бледное и, как мне показалось, заплаканное лицо, посмотрела сквозь меня отрешенно, словно сомнамбула, и снова принялась за кашу. Вероятно, не поняла моего вопроса, или все еще находилась под впечатлением того события, что ночью выгнало Вику из палатки.

Я молча зашел в столовую, здоровой рукой взял кружку и напился.

Потом принес из кухни ведро, отлил туда из фляги и вышел из-под навеса. Полив из кружки, смыл с раненой руки остатки травяной грязи и сгустки крови. И наконец, слегка содрогаясь, рассмотрел свою рану. Как ни странно, она оказалась не такой глубокой: кости остались невредимы и пальцы шевелились во всех суставах. Да и кровоточила в общем не слишком сильно - как и положено нормальной ране на руке. Просто я слишком долго ее не перевязывал, поэтому кровь успела затечь везде, куда можно и нельзя. И правая половина моей рубашки побурела и стала твердой, как панцирь.

Забыв Катины слова насчет перекиси в ее рюкзаке, я залез в свою палатку, достал йод. Корчась от боли, вылил почти всю бутылочку прямо на рану. Потом замотал бинтом. Когда я приехал сюда, кровь из пальцев уже лишь сочилась пузырьками. Сейчас, после того, как я помыл рану, быстро проступило свежее пятно. Я разорвал еще один пакет и намотал его поверх первого, сделав из руки огромную куклу. Осталось привести в порядок внешний вид. Я расстегнул рубашку. И тотчас услышал чей-то истошный вопль:

- Ааааа!!!!!!…

Я вскинул глаза. Передо мной стояла белая, как мел Люда. Уставившись расширенными от ужаса глазами и прижав руки к ушам, она пронзительно орала на одной ноте, и вдруг замолкла, точно отсоединили батарею - после чего упала в обморок. Я раньше видел такое лишь в фильмах и думал, что это искусственная режиссерская работа. Но сейчас все произошло именно, как в кино. Продолжая глядеть на меня в упор, не опуская рук от ушей и даже не закрывая рта, Люда вдруг обмякла всем телом, потом у нее медленно подогнулись колени и она, точно складываясь, не спеша опустилась на землю перед мной. И лишь в последнюю секунду глаза ее закрылись, как у дорогой куклы, а руки, потеряв жесткость, мягко отлетели в стороны. И вот она трупом лежала у моих ног, и я не знал, что делать: приводить в порядок в себя, или возиться с ней.

Я никогда не сталкивался с подобным и, честно говоря, изрядно испугался и даже забыл свою руку.

- А?!… Что?! Что такое? Что случилось?!…

На ходу натягивая зеленый лифчик от купальника и не сразу прикрывая лоскутами нужные места, из палатки выкарабкалась сонная Тамара.

- Ек-макарек…- всплеснула она руками. - Что с тобой, Женя?!

- Да вот, руку поранил немножко, - ответил я и виновато кивнул на бездыханное Людино тело. - А вот она увидела и…

- А ну ее на хрен, - спокойно отмахнулась Тамара. - Эта дура только и может, что реветь да в обмороки падать. И еще писькой своей через трусы размахивать…

Взяв у меня кружку, она зачерпнула из ведра и с размаху, широко и без всякого почтения плеснула Люде в лицо радужной струей. Та замычала, хлопнула глазами и сделала попытку перевернуться на бок.

- Оживет, - констатировала Тамара. - А вот с тобой что… Ты смотри- ка…Екарный бабай…

Она обошла меня кругом, тронула рубашку, покачала головой.

- Да, не зря Людка коньки откинула… Видуха у тебя как у жертвы кровавого воскресенья… Руку, говоришь, поранил? А почему рубашка вся в уделана?

- Руку, руку… А на рубашку натекло, пока сюда ехал, и вообще…

- Н-да… - Тамара осторожно, но твердо взяла мою перевязанную руку, осмотрела сверху и снизу. - Какое место?

Эта Тамара - серьезная, внимательно и явно понимающая толк в деле - не имело ничего общего с той срамной девкой, которую я видел на этом же месте минувшей ночью…

- Пальцы. Осколком… В общем, долго объяснять.

- Ну-ка пошевели…

Я повиновался. Боль пронзила меня, но кончики пальцев, торчащие из повязки, все-таки пошевелились.

- Ладно. Значит, не страшно, - вынесла заключение она. - А забинтовал хорошо? Обработал нормально? Перекисью помыл, йодом смазал? Может, развяжем, и я все тебе по новой сделаю?

- Хорошо забинтовал, не надо развязывать, - быстро ответил я, почувствовав, как вспотела спина от одной лишь мысли, что руку будут шевелить, мыть и завязывать обратно…- Все как надо сделал. Я же давно приехал…

Тем временем Люда пришла в себя и села на траве, подогнув ноги. Потом бросила на меня опасливый взгляд, вся передернулась, и, с трудом поднявшись, и куда-то ушла.

- Ну если перебинтовывать не надо, то давай тобой самим займемся.

Тебя обмыть надо… То есть, извини, - помыть; это покойников обмывают… А ты еще жив, слава богу, - Тамара улыбнулась своей грубой шутке. - И помирать тебе мы не дадим.

- Зачем меня мыть?

- Ну ты же под рубашкой тоже весь в крови… Давай раздевайся быстро.

- Как это раздевайся? - не понял я. - Совсем, что ли? Зачем?

- Можешь совсем, если хочешь, - усмехнулась она. - Вряд ли я увижу что-то новое… Давай рубашку снимай…

Точными, но аккуратными движениями она помогла стащить рубашку с раненой руки и присвистнула, оглядев меня:

- Е-мое… Вот это да… Ну, Женя… Я бы тоже, наверное, упала, если бы ты такой в палатку влез…

Я искоса взглянул на себя, и тошнота подступила к горлу. Половина моего тела была залита кровью - местами подсохшей, кое-где еще блестящей сгустками. Кровь алела на руке, на плече, подмышкой, на боку и даже на животе… Я бы никогда не подумал, что пустячная рана может столько дать.

- Так. Иди возьми себе чистую рубашку, эту я сейчас тебе в речке простирну, - не терпящим возражений тоном скомандовала Тамара. - Пока кровь не въелась…

Пока я ходил за рубашкой, шатаясь и не сразу находя нужные вещи, Тамара развила бурную деятельность. Притащила из кухни оцинкованный таз, который использовали для переноски грязной посуды, налила его ко краев, раздобыла относительно чистые тряпки, намылила их и, наклонив меня над тазом, принялась отмывать кровавые следы с моего тела. Увидев, что мне натекло за пояс, она беспрекословно раздела меня догола и стала мыть уже с головы до ног, не заботясь о том, каких моих органов и частей тела касалась при этом своими сильными ловкими руками. И меня это не смущало, поскольку обращалась она со мной как с малым ребенком: видимо, несмотря на любовь к сексу, она ко всем мужчинам относилась именно так. Тем более, не было сил отстаивать свою самостоятельность и мужское достоинство… За этим и застал нас откуда-то вернувшийся Саша-К.

- Женя, что случилось? - с тревогой спросил он, глядя на меня - забинтованного, окровавленного, и голого безвольно мотающегося в руках могучей Тамары.

- Да ничего особенного, - пробормотал я.

Вымыв наконец, она принялась аккуратно вытирать меня полотенцем - Нет, что случилось?

- В принципе ничего особенного. Я руку поранил, потом кровь натекла.

- Руку поранил?! - лицо Саши-К исказила гримаса физического страдания. - Как?

- Да так… Гнали траву через измельчитель, чтоб не перекидывать за сто метров. А у него нож развалился. На ходу, Ну, куски из хобота ударили. Как снаряды.

- И что - прямо по руке? - недоверчиво сощурился Саша-К.

- Да, прямо по руке, - ответил я, избегая подробностей, связанных с Катей. - так вышло, что я оказался на линии… огня. В общем, так.

- Везучий ты, Женя, однако…- вздохнул командир. - И как, сильно?

- Средне… Три пальца наискось.

- А кости?

- Вроде целы. Пальцы шевелятся. Удар был касательный. Если бы по прямой - точно, отрубило бы под корень. А так - только чиркнуло и кожу вспороло… Правда, болит здорово, хоть на вид и неглубоко. Тамара кончила меня обтирать, и я отошел на сухое место.

- Езжай-ка ты в город! - вдруг сказал Саша-К.

- Вот еще, - обиделся я, отвернувшись и натягивая трусы. - Что я - Аркашка, что ли? А что Тамара меня моет и одевает… Так это просто так…

- Да уж - просто так, ек-макарек…- проворчала Тамара. - Кровищи на нем было, как на колотом борове.

Развернув лицом к себе, она надела на меня чистую рубашку и стала ее аккуратно застегивать, как будто мне это было не под силу - хотя, впрочем, я вряд ли бы управился с пуговицами, орудуя своей намертво забинтованной рукой.

- Давай-ка все-таки езжай. Сходишь в поликлинику, пусть посмотрят.

- Да я завтра работать буду!!!

- Без правой-то руки?

- Да заживет она, увидишь! Вон, кровь уже остановилась, пятно не расплывается. А что болит - так, наверное, просто кость ушиблена. Ну уж если завтра заболит, тогда уеду.

- И все-таки… лучше бы ты прямо сейчас поехал. Пусть бы тебе хоть противостолбнячную прививку сделали!

- Да какой столбняк?! Мы же не в городе! Что я - в колхозе никогда не ранился?! Здесь чистая природа, никаких микробов… Электричка все равно вечером… Да и вообще - рука не задница, поболит - перестанет…

Я сострил, как мне показалось, очень удачно, по своему адресу и тут же отметил, что в течение нашего разговора Саша-К, забыв свою привычку, не употребил ни одного красочного выражения. И этот факт почему-то потряс и напугал меня гораздо больше, чем ноющие пальцы, туман в глазах и таз с розовой от крови водой, оставшийся после моего мытья. Но я подавил в себе этот секундный страх.

- Вот, на тебе две таблетки баралгина, - успевшая сбегать за аптечкой Тамара протянула мне блестящую облатку. - Прими и ложись.

- Слушаюсь, - бодро, как показалось, отрапортовал я раненой рукой. - Будет исполнено.

- Ты обедал, кстати?

- Нет вообще-то. Поранился до обеда, а дальше все уже куда-то не туда пошло…

- Все равно ты сейчас ложись. Может, уснешь хоть ненадолго, пусть у тебя боль снимет. Парни рыбу ушли ловить - Костя вроде какое-то место вчера нашел, где она плещется все время. Скоро вернуться уже должны. Может, наловят что, я поджарю или сварю. И, в общем, тебя разбужу…

- Спасибо тебе, Тамара, - сказал я, растроганный ее неожиданной заботой. - Ты настоящий друг…

- Да какой там друг, к хренам мышиным…- отмахнулась она. - Лучше бы ты не ранился вообще.

Вот это точно, подумал я; несмотря на чистую одежду, перебинтованную руку и почти успокоившуюся боль, я чувствовал себя как-то неуютно…

*-*

К вечеру рука успокоилась. Кровь уже не точно сочилась: пятно высохло, из красно-бурого стало коричневым. Да и боль отпустила. Правда, под повязкой что-то слегка ныло, но это напоминало последствия обычного ушиба.

Когда грузовик привез утреннюю смену, я даже пошел со Славкой купаться и плескался в реке, подняв раненую руку над водой. Катя посоветовала мне съездить в город и показать там руку.

- Нечего ехать, - возразил я. - На мне, как на собаке, все заживет. Вот увидишь, через пару дней, как обычно, работать буду. Она пожала плечами и отстала от меня; словно сам разговор о моей ране завела скорее для порядка. Сейчас я словно смотрел на нее совершенно прояснившимся взглядом и понимал, сколь безразличен ей в сущности как человек и как личность. Ну то есть не то чтобы вовсе безразличен, просто относилась она ко мне так же, как к любому из нас. Мое осознание этого ощущения было странным. С одной стороны, у меня не было прав надеяться, что она выделит меня из прочих. Но с другой, мое собственное отношение к ней, словно отражаясь, требовало чего-то и с ее стороны. Я злился на себя и ничего не мог поделать. После ужина все пошли на луг играть в волейбол. Я остался один у кострища. Зачем-то достал гитару, попытался играть торчащими из-под бинтов кончиками пальцев. Ничего путного, конечно, не получилось. Только рука заболела сильнее.

Вот как все вышло… - с неожиданным отчаянием думал я, глядя, как ловко Славка отбивает пасованные ему мячи. Ведь надо же было случиться, чтоб проклятые ножи разлетелись именно тогда, когда мы были под хоботом… То есть не мы, в сущности, а только Катя. Сам я стоял далеко и мне ничего не грозило…

Я задавил в себе эту мысль.

Но я смотрел на ребят, слышал их возгласы, и сердце мое грызла внезапная, нежданная тоска. Они беззаботно веселились, совершенно забыв обо мне. Они оставались рядом, но были сейчас неимоверно далеко, и никто, абсолютно никто, не думал, как грустно мне сейчас одному, оказавшемуся неспособным развлекаться вместе со всеми. Чувство безнадежного одиночества, без причин появлявшееся у меня в последние вечера, захлестнуло меня с новой силой. Я вдруг понял, что в самом деле остался совершенно один, хотя формально у меня есть жена и дом. Что Инна давно уже полностью ушла в свою науку, что с начала лета от нее не было ни звонка, ни письма, да и всю весну она провела в лихорадочном отчуждении, пропадая целыми днями в своем институте и готовясь к экспедиции. И здесь, в колхозной компании, по сути я имел лишь иллюзию компании, дружбы и взаимного участия: стоило произойти такой мелочи, как эта пустяковая рана - и стало ясным, что никому нет до меня дел, и жизнь потекла мимо… Я один, по мне топочут ночи, ночи, муки, муки - за спиной моей хлопочут ненадежнейшие руки…Даже эту песню я сейчас не мог сыграть хотя бы для себя.

*-*

- А кто сегодня пойдет со мной за молоком? - спросил Славка вечером, когда мы лениво попивали в столовой чай.

- Я могу сходить, - подал голос Володя.

- Зачем ты?! - возмутился я. - Я пойду, как обычно.

- А твоя рука? - возразила Вика. - Тебе же тяжело будет!

- Пойду! - я стукнул здоровым кулаком по столу. - Что я, какую-то флягу одной рукой два километра не пронесу?! Я здоровый мужик, и не надо делать из меня инвалида. И за молоком отправимся, как обычно. Мы, как всегда, пошли втроем. Казалось, тем самым я ломаю предчувствие судьбы, которая говорившей несколько дней назад, будто я иду по этой дороге в последний раз. Словно я хотел обмануть самого себя и кого-то еще.

Ближе к закату поднялся сильный ветер. По прозрачному, угасающему небу неслись быстрые темные облака. Уходящее солнце красило их нижнюю часть в цвет запекшейся крови… Мы шли по вечерней дороге, но ее со мной не было. Как не было покоя и умиротворения. Воздух дрожал тревогой и напряжением. Или, может, так казалось из-за моей руки, которая тянула книзу?

Я пожалел, что решил сегодня идти. Катя и Славка, увлеченные друг другом, то и дело заводили свой веселый разговор, состоящий из только им понятных намеков - и тут же, оглянувшись на меня, сбавляли тон. Я мешал им, и сам не получал никакого удовольствия от прогулки. Правда, до фермы мы дошли довольно быстро. Взяв молоко, я поднял флягу, чтоб по привычке напиться, но не удержал ее больной рукой. Славка замешкался, и мы чуть не лишились половины молока. Обратный путь оказался вовсе нелегким. Левая рука с непривычки быстро устала. Я попытался нести флягу в правой. Пальцы тут же пробило болью, противной горячей тяжестью, и пятно на повязке начало наливаться свежим цветом: видимо, опять пошла кровь. Значит, правая рука была выключена. Я опустил флягу на дорогу.

- Ваша правда была…- сказал я, утирая пот. - Не ходок я сегодня.

- Сейчас передохнем, - бодро ответила Катя.

- Дай, я обе фляги понесу! - предложил Славка. - Дай…

- Да ты что смеешься?! Просто немного устал… Сейчас, левая рука отдохнет, и пойдем дальше.

И я нес флягу всю дорогу в левой руке, которая уже онемела от непривычного напряжения. Когда мы спустились с насыпи на луг и были уже в виду лагеря, пальцы разжались и я понял, что больше нести не могу.

- Вот что, - я сел на флягу, чувствуя, что не могу уже даже стоять. - Вы идите, а я тут… С передышками дотащу как-нибудь.

- Мы Володю пришлем тебе на помощь, если он в лагере, - ответил Славка.

Как мне показалось, они были рады остаться одни. Я сидел, глядя вслед быстро уходящим фигурам моих друзей. Славка нес свою флягу без напряжения, они даже держались за руки. Им было хорошо. Мне было никак; даже время для меня остановилось… Облака сгущались. На западе они лежали сплошным черным слоем, словно остров оторвался от земли и всплыл в небо. Красное солнце, висевшее еще достаточно высоко, медленно погружалось в темную массу.

- Солнце в тучи садится, - сказал незаметно подошедший Володя. - Плохая примета. Завтра будет дождь.

У вечернего костра было тихо и очень тоскливо. Народ, привыкший к песням, грустно жался вокруг огня; танцевать не хотелось, поскольку еще не стемнело по-настоящему. Даже разговор не клеился. Мы перебрасывались короткими незначащими фразами, и в воздухе висело такое ощущение, будто с моим ранением наша компания распалась на множество кусочков. По-прежнему обнимались Геныч с Тамарой, все так же сидела Ольга, положив голову на плечо Лаврова, и мореход лежа на вытянутых Викиных ногах, держал Люду за коленку… Но Вика опустила голову и спрятала лицо в ладонях, и Володя смотрел огонь еще более хмуро, чем всегда. Даже Катя, сломав обязательную ветку, забыла ее назначение - изнеженному Славке приходилось самому отбиваться от комаров. Пустота висела над костром, и ее было нечем заполнить. Я смотрел на Вику. Вспоминал наш ночной разговор и мои мысли еще*сегодня*утром в грузовике по дорогу на работе, и томительные, запретные планы на эту ночь… Все это казалось имевшим место в прошлой жизни и не со мной. Странно - ведь ничего существенного не изменилось, но пустяковая рана на руке словно отрезвила меня и лишила вчерашнего куража. И сейчас мне не просто ничего не хотелось, а было даже стыдно о том вспоминать…

Когда сидеть молча стало невмоготу, включили приемник, но и там не нашлось ничего путного. Комары кусались совершенно нещадно, как ни разу до этого вечера - вероятно, в самом деле менялась погода. А дождь уже обкладывал нас со всех сторон, и где-то вдали беззвучно сверкали молнии.

Наконец Костя принес магнитофон, поставил самую популярную кассету с "лавандой", и начались танцы.

Как- то разом почувствовав неимоверную усталость, я отправился спать. Сон пришел на удивление быстро. Но среди ночи я проснулся: меня разбудила гроза, которая с такой силой бушевала за брезентовыми стенами палатки, будто решила испепелить весь наш лагерь. Сверху обрушивались раскаты грома, и молнии вспыхивали желто и жутко, пронизывая внутренность палаток неестественным свечением, и струи ливня хлестали по крышам, угрожая прорвать все и утопить нас, как мышат…

Я лежал на спине и глядел в мокрый брезентовый потолок, непрерывно озаряемый небесным огнем. Все спали, а я никак не мог снова уснуть. Мешала гроза, кидающая сполохи ночного света, пробивавшиеся даже сквозь закрытые веки. Мешал грохот дождя и храп соседей, которого я прежде просто не замечал. Но главное - мешала рука. Она болела несильно, но вкрадчиво, как обреченный зуб незадолго до своей гибели. То дергая, то отпуская, но не давая забыть себя.

Потом, ближе к рассвету, я все-таки уснул. Во сне у меня крошились и выпадали зубы. И одновременно кто-то тянул за руку, словно пытаясь вытащить из спальника и уволочь куда-то далеко. Туда, где ничего не болит и можно спокойно спать…

*16*

Утром рука почти успокоилась. Немножко ныла и потягивала книзу; но в это было несущественно. Кровь не сочилась, бинт покрылся прочной коркой, и я мог даже слегка сгибать пальцы.

По привычке я умылся на реке, стараясь не мочить руку, потом вернулся в лагерь, скользя по размытой ночным ливнем тропинке. Небо было низким, от туч - казалось, снова надвигается дождь. За завтраком Саша-К опять предложил мне уехать в город.

- Не поеду, - отказался я. - Рука уже заживает. Я на работу поеду, а не в город.

- С ума спятил, - вздохнул Славка. - Какой ты сегодня работник!

Вспомни, как вчера за молоком ходили!

- Так то вчера было. А сегодня я в норме.

- Брось, Женя, - покачала головой Вика. - Одумайся, посмотри на все трезво. Парни без тебя справятся.

- Не справятся, - угрюмо возразил я, чувствуя ее правоту, но будучи не в силах переломить линию своего поведения. - Вдвоем на АВМ хуже каторги. В общем, решено. Сегодня еду со всеми. Сколько смогу, буду вкалывать. Тем более, что скоро дождь и особой работы не будет. Володя молча пожал плечами.

- Дурная голова ногам покоя не дает, - сказал Саша-К. - Да и рукам тоже.

Зачем я рвался на работу, зачем лез на рожон, хотя чувствовал, что рука вовсе не зажила; что с такой раной нужно несколько дней покоя, даже если все пройдет без осложнений. Что я собирался доказать? кому?… Перед кем намеревался выглядеть героем? Мне было не перед кем красоваться; парни молча осуждали мой ненужный трудовой героизм, а из девчонок меня интересовала лишь Катя, лишь в ее глазах хотелось выглядеть лучше, чем я есть на самом деле. Но ее глаза давно смотрели только на Славку. Выходило, что я собрался мучить себя ради глупых амбиций?

Забираясь в грузовик, я привычно ухватился за борт правой рукой - и чуть не упал от боли.

Сейчас я мог бы отступить. Признать свою неправоту и остаться в лагере. И даже уехать в город в поликлинику… Но я уже не мог остановиться. Упорно полез в кузов, схватившись уже левой рукой. Чертыхнувшись, Славка помог мне влезть.

А рука продолжала болеть. Судя по всему, опять пошла кровь: пальцам стало тепло, хотя пятно не меняло цвета.

Конечно, можно и нужно было вернуться с самого полевого стана.

Однако я не собирался отступать. Работать было очень тяжело. Мешки приходилось таскать одной рукой, пальцы практически не слушались и почти не сгибались. Но я вспоминал Аркадия с псевдобольной ногой и злорадно усмехался от сознания, что я - мужик. Мужик, здоровый настоящий мужчина, а не хлюпик вроде него. Я думал так с идиотской гордостью, и в голове даже не мелькнуло, что я не мужчина, а дурак. Что ради непонятного бахвальства иду себе во вред. В то время, как Аркашка спокойно отдыхает в городе. А я надрываюсь в этом чертовом колхозе - где, как он говорил, никто из нас не обязан вкалывать…

Как назло, дождь так и не собрался, лишь попугав с утра. И работа выпала не легче обычной.

- Тяжело тебе? - спросил Славка, когда загрузив в очередной раз бункер, мы присели отдохнуть.

- Нормально, - отмахнулся я. - Ничего страшного.

Боль, почти не заметная во время работы, в минуты передышки сделалась невыносимой. И я пытался устроить руку, выбирая ей лучшую позу, укачивая, словно ребенка.

- Вижу, как "нормально", - вздохнул Славка. - Болит же!

- Болит…- признал я. - Ничего. Поболит и перестанет.

- Ну зачем ты работаешь? - он покачал головой. - Скажи, кому и чего ты хочешь доказать?

Я вздрогнул: он словно подслушал мои собственные размышления.

- Я? Доказать?! С чего ты взял? Ничего не кому не доказываю. Просто работаю, как нормальный мужик, и все.

- Да полно тебе… Что я - слепой? Все понимаю. Ты вспоминаешь, как сачковал Аркашка и хочешь показать, что ты не такой. И опять Славка, к которому в последнее время я стал уже относиться не как к своему другу, когда-то понимавшему с полуслова, а как к некоему Катиному придатку, попал правильно.

- Причем тут Аркашка? - я вспыхнул и тут же постарался это скрыть. - Я сам себе хозяин. Аркашка ни при чем.

- Женя, Женя…- Славка грустно улыбнулся. - Ну зачем ты так стараешься! Зачем всем доказываешь, что человек? Всем и так ясно. И мне ясно, и Катюшке, и Володе, и остальным девчонкам. и командиру нашему, и даже дяде Феде. Точно так же, как Аркашка с ногой ли, без ноги - кусок дерьма на палочке. И зачем ты теперь мушкетерствуешь?! Назло Аркашке пашешь, да?!

Мне нечего было ответить. Славка, был абсолютно прав в каждом слове.

- Умный ты мужик, но сейчас ломишь по принципу - "назло соседу сожгу свой дом". Брось. Все знают, что ты настоящий товарищ. И сочувствуют твоему несчастью. Бросай работу, возвращайся в лагерь, быстро собирайся и уезжай. Еще успеешь на электричку. Я молчал.

- Слушай! - он положил руку мне на плечо и с силой повернул к себе, стараясь заглянуть мне в глаза. - Мы с тобой*были* друзьями. Я тебя спрашиваю - друг я тебе или нет?!

Я вздрогнул. Во мне за доли секунды пронеслась нынешняя колхозная жизнь, вся эволюция отношений Славки с Катей и моего взгляда на него, все мои обидные мысли о "бывшем" друге, замешанные на подсознательной ревности и еще чем-то, столь же безосновательном… Я напрягся изо всех сил, чтоб не выдать ни чем этих своих, кажущихся постыдными мыслей. И ответил, стараясь глядеть прямо:

- Да. Ты мне друг. Был и остался. В общем, ты у меня и есть единственный…

Проговорив последние слова, я мгновенно ощутил головокружительное и несбыточное желание: ах, если б ничего этого*не было* - ни Кати в нашей команде, ни их со Славкой романа и моей глупой ревности, ни той минуты на АВМ… Смешно и глупо, как в детстве.

- Так вот как друг тебя прошу: прекрати себя мучить! Вдруг у тебя с рукой в самом деле что-то неладное?

- Что ты, Славка, - возразил я. - Что с ней будет - ты же не знаешь, какой я везучий! Чего со мной только ни бывало, и всегда обходилось! В третьем классе я делал клюшку из елки - помнишь, была мода у пацанов? Вершину загибал, конец обломился и отлетел. Царапина была у меня на глазу, но зрачок не задела, хотя месяц повязку носил. Потом когда кладбище возле авиационного парка ровняли, мы с друзьями туда ходили - кости из могил перебирали, какие-то гнилые огрызки гробов и еще всякую дрянь - искали сокровища и оружие. Я там руку поранил - и ничего. И в колхозе два года назад на доску с ржавым гвоздем наступил… Да, еще забыл - классе в пятом на лыжах с горы ехал, упал, палки вперед выставил - прямо в грудь; соскользнули, обошлось… И еще почти такой же случай. В стройотряде оступился и упал со стены прямо на арматуру, которая торчала из фундамента, - талон по ТБ спас. Помнишь, толстая такая красная картонка. которую с собой заставляли носить? Лежал в кармане, по нему арматурина скользнула и меня в сторону отбросило…

Я вспоминал случай за случаем, каждый из которых мог давно уже оборвать мое существование или сделать инвалидом - Славка слушал с какой-то не грустной, а просто жалобной улыбкой…

- И в том же отряде однажды - экскаватор траншею копал, кабель порвал ковшом, мы рядом стояли. Будь под током - шесть киловольт!

- от нас бы одни сапоги остались. Но на подстанции профилактика была накануне; в тот день должны были уже щит подключить, да забыли… А в другом отряде грузили краном поддоны от кирпичей на шаланду - здоровые такие, дощатые. Мы с другом в кузове стояли и поправляли. И вот когда куча уже выше меня ростом была, что-то перекосилось, или нижний подломился сбоку - в общем, все разом рухнули на нас. Мы успели отскочить, меня только по сапогу чиркнуло… Много всего в жизни было, да все обошлось. И на этот раз точно так же обойдется… Пошли дальше бункер загружать.

Славка ничего не ответил. Понял, что переубеждать меня бесполезно. Или просто исчерпался его порыв возиться со мной по старой дружбе. Так или иначе, мы продолжили работу. Я доработал до конца смены. Хотя раненая рука уже вообще не слушалась, пальцы онемели и отяжелели. Я упорно игнорировал свое состояние.

Меня держала гордость от сознания, что я держу вахту, несмотря на ранение. Я казался себе героем, заслоняющим последнюю линию окопов. Хотя по сути был конченым, последним дураком.

*-*

Вечером рука разболелась по-настоящему. Я просто не находил себе места. Тамара несколько раз давала баралгин, который вроде помогал на пару минут - или только казалось? - после чего боль набрасывалась с новой силой. В движении было легче, но стоило присесть или просто остановиться, как боль обрушивалась, поднимая все мое существо. Я смотрел на кончики пальцев, торчащие из-под ставшего серым бинта - они стали бледными, словно неживыми. И ничего не чувствовали - абсолютно ничего. Хотя шевелились исправно. Когда пришла пора идти на ферму за молоком, я туда даже не рвался. Мне было очень плохо, и я уже всерьез жалел, что дотянул до позднего вечера и пропустил электричку в город. Конечно, стоило уехать еще сегодня… Но я сам решил свою судьбу. Когда Славка и Володя принесли молоко с фермы, я по привычке приложился к нему первым. Но сегодня сладкое парное молоко показалось мне невкусным, почти горьким.

После заката народ собрался у костра. Я, как обычно, расчехлил гитару и сунул ее Саше-К. Но он застеснялся и, взяв несколько простых аккордов, отложил инструмент в сторону. Все сидели молча и смотрели на мою забинтованную руку - словно чудесным образом она могла мгновенно выздороветь и я мог снова играть. Можно было, конечно, попытаться просто спеть без аккомпанемента - но у меня начисто пропало настроение. Я и у огня сидел через силу - не давая себе в этом признаться, я чувствовал невнятный страх от мысли остаться одному хотя бы в своей палатке…

Вскоре начались танцы. Я посидел еще с полчаса, безуспешно пытаясь отыскать для руки самое удобное положение, но потом все-таки отправился спать. Мне показалось, что за день я намучился до такой степени, что сейчас усну, как убитый.

Но стоило мне лечь, как сонливость моя прошла. Или, может быть, виной был хрипнущий, но орущий через силу магнитофон? Снаружи звучал песня про горную лаванду. Про то, как лето нам тепло дарило, чайка над волной парила, только нам луна светила, и так далее… Дарило, парила, светила… Теплая река, шум волны на перекате, журавлиные крики. Было, было… Почему "было"? Будет! Нет, именно было. Вернее, есть и никуда не денется. Но - уже не для меня… Столько лет прошло, но помним я и ты… Сколько лет прошло с тех пор, как я сам, бодрый и веселый сидел у костра, играл на гитаре, потом с тихим снисхождением смотрел на танцующих… Сколько лет? Два дня?! Два дня. Именно так. Всего два дня… А что будет дальше?!… Лаванда, горная лаванда… Не видя, я отчетливо представлял, что делают сейчас под эту музыку наши танцоры. Как, Сашка сказал, называется танец? Какое-то почти морское слово… Тумба, мумба?… Румба - точно, румба. Я помнил, как томно Ольга скользила около Лаврова, наворачивая на себя его руку, а он с неимоверным изяществом делал движения свободной, красиво расставив пальцы… Как же, наверное, у него при этом болит рука…

Да что я, в самом деле?! При чем тут Лавров?! Это у меня она болит; это я весь превратился в одну огромную, ноющую руку… Музыка и мысли о ней не давали мне спать. Я положил на голову свернутую куртку, но звуки все равно проникали в меня и рождали во мне яркие, тревожные и страшно назойливые образы. Я пытался их прогнать, но они от этого делались только ярче и сильнее. Ворочаясь и скрипя разболтанными пружинами, я пролежал так неизвестно сколько - но уснуть не мог…

Наконец народ начал расходиться. Снаружи слышались смутные обрывки фраз, потом смолк и магнитофон. В каком-то странном полузабытьи я слышал, как кто-то проскользнул в нашу палатку и, стараясь не шуметь, зачем-то вытащил наружу спальник. Потом мимо палатки еще кто-то ходил, и мне показалось, что в смутном тумане до меня донесся голос Вики. Или это была Катя? Нет, наверное, все-таки Вика…Я подумал о ней, и мне страшно захотелось, чтобы она сейчас вспомнила обо мне, заглянула бы в палатку и взяла бы меня за руку или положила ладонь мне на глаза - может быть, тогда бы ко мне пришел покой и я бы наконец уснул… Но до меня никому не было дел, даже Вике; впрочем, скорее всего, ребята по простоте думали, что я уже сплю и не хотели мне мешать… И никто, даже Вика, не догадался просто посмотреть, сплю ли я и жив ли еще… Вика, Вика… Да что Вика, чем она мне обязана, чтоб проявлять заботу?! Ну сходили на луг, ну поговорили позапрошлой ночью зыбкими полунамеками, так ведь ни чем дело не кончилось… И таких дураков, как я, у нее - пруд пруди, это яснее ясного…

В конце концов разбрелись все, и снаружи опустилась полная, плотная, пустая тишина. И теперь я в самом деле уже мог спать. Но уснуть все равно оказалось невозможным; причина бессонницы крылась не в музыке и не в шуме. Рука болела так, словно ее рвали на мелкие кусочки. В пальцах что-то покалывало и дергалось, и казалось, что ладонь моя разбухает, увеличивается, заполняя собой весь спальник, всю палатку. И скоро уже не осталось меня самого - имелась только огромная, горящая, стонущая беззвучным стоном рука… Господи, как тут душно и жарко, - вдруг почувствовал я, - и запах какой-то противный - видимо, днем не проветрили. Я встал, кое-как оделся и выбрался наружу. Ночь висела тяжело и плотно. Костер еле теплился во мраке, возле него темнели две слившиеся фигуры. Из палатки девчонок, стоявшей дальше всех от моей, доносился очень тихий, но ритмичный скрип раскладушки. Я зачем-то прошел на кухню. Прямо из-за кучи дров раздалось чье-то горячее, придыхающее сопение, шорох одежды, невнятные стоны. В столовой тоже кто-то сидел, и судя по звукам, жадно целовался. Все совокуплялись там, где их бросила ночь. Жизнь продолжалась, что ей было до меня, измученного рукой. Не обращая внимания на парочку, я с грохотом отыскал флягу, через край отпил холодного молока. В голове полегчало, но рука болела с прежней яростной силой. И я решил бродить, пока не усталость не вызовет сон. Я пересек луг, поднялся на дорогу и пошел к ферме. За спиной сияла луна. Что-то в прошлые ночи ее не было… Да не же, была. Только тогда она была живая - нагая и развратная, зовущая к природному удовольствию, которому предаются сейчас все мои друзья. А сегодня она уже умерла и стала мертвой и холодной… Небо у горизонта едва светлело. Наверное, это рассеивались в прозрачном воздухе огни какого-то несуществующе далекого города. Над головой недобро молчали звезды. Изредка одна из них, срывалась со своего места и, прочертив огненный след, быстро уходила куда-то за луга и горы. Несмотря на это, рука болела, не переставая. Я дошел до кладбища, смутно белеющего во тьме своим редким, как скелет, забором, спустился туда, для чего-то принялся бродить в густой траве среди темных, покривившихся крестов. Страшно не было, было лишь больно - очень больно, неимоверно больно, каждый шаг отдавался резким ударом боли.

Я вернулся на насыпь. Дойдя до переправы, спустился к мосткам. Парома не было - наверное, на ночь его отгоняли на другой берег, к будке паромщика, Там, как всегда, теплился желтый огонек, длинной волнистой дорожкой отражаясь в неспокойной воде. Сон медлил; не хотелось даже думать про мокрый спальник, душный мрак палатки. У меня тихонько кружилась голова и кровь то отливала куда-то, то снова пульсировала в висках. Я шагал по дороге все быстрее: теперь казалось, что на ходу рука болит меньше. Не заметив я, оказался уже в нижней деревне. Дома спали, утонув в полном мраке, лишь смутно белея шиферными крышами. Услышав меня, где-то гавкнула собака. Ей отозвалась другая, потом третья, на другом конце. Через секунду вокруг перебрехивалось множество невидимых собак. Я направился в обратный путь. Спустился с дороги на мягкую траву луговины. Опять оказался около лагеря, неясно светлеющего под луной размытыми пирамидами палаток. Спать по-прежнему не хотелось, я даже не ощущал течения времени и пройденных расстояний, которые днем показались бы немалыми - словно находился в полном забытьи, временами отключаясь и шагая автоматически. Снова перейдя через дорогу, я пошел берегом реки. Она глухо урчала на перекате, но не могла заглушить боль в руке. Я вернулся к переправе, вышел на причальные мостки и остановился у самой кромки. Под ногами угрожающе и маслянисто бежала черная вода. А кругом сгустилась глухая и совершенно безнадежная ночь.

"Ночь стоит у взорванного моста, конница запуталась во мгле, парень презирающий удобства, умирает на сырой земле…" Откуда эти строки? И почему вдруг пришла на ум смерть? Смешно и несерьезно: думать о смерти, когда всего лишь немного ноет легко раненная рука… Но - ночь, река, мостки… Ночь стоит у взорванного моста. А если… Никогда прежде не испытывал я страха смерти - и вдруг сейчас, на пустынном берегу бездонной, как глаза мертвеца, реки, в воспаленной голове родилась такая мысль. Умирает на сырой земле… Это про другого писано - не про меня. Я не могу, не могу,*не могу* умереть. Не от этой дурацкой руки - я вообще никогда не умру. Умрут другие, а я буду жить всегда…

А если… если это не так? Если я смертен, подобно остальным? И через несколько секунд упаду, прямо с мостков в чернильную воду, и меня унесет быстрое течение. Далеко-далеко-далеко… И никто ни о чем не узнает. Потому что я один, рядом никого нет, лишь ночь стоит у взорванного моста…

Внутри поднялась горячая дрожь. Скорее в лагерь! Скорее туда, где я буду не один. Там друзья - они не бросят, не дадут пропасть, утонуть, растаять, раствориться, превратиться в ничто на радость этой равнодушной ночи…

Я вскарабкался на дорогу и не оглядываясь, медленно побежал к лагерю.

*-*

Не знаю, спал я или не спал, поскольку в сон не проваливался, а продолжал ощущать себя как бы наяву - а в спальном мешке на провисшей до земли раскладушке, под низким пологом палатки. И в то же время я что летел куда-то в бездонную пропасть вместе со этим самым мешком, раскладушкой и палаткой; мимо знакомых лиц, беззвучно шевелящих губами за невидимой стеной. Кто это был - я не знал; то ли колхозные мои товарищи, то ли другие, оставшиеся где-то далеко за границей прерванного общения, в институте, в школе или даже в детстве… Они уносились назад и одновременно оставались со мной. Я знал, куда лечу: вниз, навстречу страшной ночи, что стояла у взорванного моста. Оскалив желтые зубы, раскрыв пустые черные глазницы, молча ждала меня. А мост - это был вовсе и не мост, а моя рука… Больная рука с искореженными, торчащими в стороны безжизненными пальцами. Но зачем я растопырил пальцы, ведь так больнее? Нет, иначе нельзя - моста не отдавать, держаться, держаться до прихода наших танковых сил… Однако танки стоят у кузницы и водители не торопятся бросать их в бой. Значит, я должен спешить. Потому что на том берегу рыком ревел измельчитель. Два измельчителя, три измельчителя - нет, это уже батарея гаубиц изрыгает огонь, уставившись в небо задранными стволами… Они нацелены вроде бы мимо, но кориолисово ускорение, действующее в полете на снаряд, вращающийся в потенциальном поле силы тяжести, сносит его прямо на меня… Чтобы рассчитать это отклонение, нужно знать широту местности и заглянуть в четвертый столбец таблицы артиллерийских стрельб. Но у меня нет таблицы: ее украл и увез в город какой-то лохматый и бородатый мерзавец с ускользающим лицом - хотя непонятно, для чего она ему нужна… Впрочем не нужна она и мне: у меня нет орудия, и это не я веду огонь, а стреляют в меня…Но зачем - я же давно умер на сырой земле? Ах да, ведь за моей спиной стоят мои друзья. Беззащитные, ничего не знающие… Гаубицы лают, как ночные деревенские собаки, посылая в них снаряды. И я должен опередить их. Я растопырил руки; у меня образовалось много рук, я и сам не знал сколько именно - все как одна с изуродованными пальцами. По ним стекала кровь, и снаряды свободно летели насквозь, разя моих друзей. Да нет, это были просто тяжелые осколки с рваными зазубренными краями. Черные железные осколки - холодные и безжизненные, - но на каждом, как в фильме про войну, белел аккуратный кружок с маленькой свастикой.

А ночь продолжала стоять у взорванного моста, и из ее гнилозубой пасти одуряюще пахло горной лавандой…

*-*

Нет, пожалуй, в конце концов я все-таки уснул, поскольку, открыв глаза, вдруг обнаружил, что полог палатки налился сочным, ровным янтарным цветом, а все раскладушки рядом пусты. Голова кружилась и все куда-то плыло, но рука, как ни странно, не болела. Шатаясь, я выбрался наружу. Солнце сияло практически по-дневному. Я взглянул на часы - было уже около одиннадцати. Значит, я забылся под утро, и все уехали на работу, меня не растолкав.

Я прошел в столовую. Там сидел Саша-К, по обыкновению просматривая записи в тетради.

- Почему не разбудили? - возмущенно спросил я. -Почему без меня уехали?

- А, это ты, Женя…- он вздохнул. - Ты же всю ночь не спал. Бредил, кричал, к какому-то мосту рвался. Уже не знали, что и делать, но потом ты уснул, решили не трогать. В общем, смены пересортировали. В твою я отправил Костю, теперь будет три и три, справимся как-нибудь. А ты собирайся. Сегодня же уедешь в город. Это не просьба и не совет. Это приказ - я здесь командир и за смену отвечаю…

- Да ты знаешь, - сказал я, чувствуя, как странно пересохло во рту. - Самое удивительное, что рука у меня уже не болит. Честное слово.

- Покажи!

- Да чего ее смотреть? Ну на, пожалуйста, смотри. Рука как…

Я осекся. Кончики пальцев, торчавшие из-под бинта были желтыми, как у китайца.

- Блин, что это?! - испуганно спросил Саша-К. - Желтуха, что ли?

- Не знаю…- пробормотал я, впервые с самого начала почувствовав удар настоящего. нешуточного, а вполне серьезного страха. - Ничего такого прежде не видел…

- Ну что - опять будешь отказываться ехать в город? - сокрушенно покачал головой командир, не спуская глаз с моих бронзовых пальцев.

- Пожалуй, нет… - пробормотал я, чувствуя, как внутри меня разливается ледяной, ни разу в жизни прежде не испытанный страх.

- Значится так, - твердо подытожил он. - Я сейчас в правление пошел, потом на работу и до вечера уже не вернусь. А ты собирай рюкзак. Машина за вечерниками придет - тебя к электричке подвезут, я распоряжусь…

Я молчал.

- Дурень ты все-таки редкостный, - он вздохнул. - До чего доходил, надо ведь… Дай бог, чтобы не поздно оказалось… Я ничего не ответил. Мне было страшно.

*-*

**День прошел муторно. Рука действительно не болела, но что-то непрерывно тянуло внутри, не давая ни на минуту о ней забыть. Вся действительность воспринималась мной словно сквозь стеклянную стену, которая временами изгибалась, делая мир полностью неузнаваемым. Я слонялся по лагерю, пытаясь движением заглушить тяжесть. Без удовольствия выкупался, пил чай в столовой. На кухне хозяйничали Ольга с Тамарой, негромко болтая о чем-то своем, но меня они не трогали, и я был тому рад. Потому что мне было плохо, язык высох и одновременно распух, и я практически не мог говорить. Кроме нас в лагере никого не осталось: Лавров и Геныч, найдя клевное место, с утра ушли на рыбалку.

Я поминутно смотрел на часы. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось поскорее отсюда уехать.

Потом я сидел у холодного кострища, глядя на сизую золу. Не верилось, что вечером в костре плясало жаркое пламя, а около него собрались мои друзья, смеялись и танцевали. А еще несколько дней назад я сам ту играл на гитаре…

Мне стало невыразимо больно. Я знал, что вечером опять зажгут костер, и снова начнется веселье и танцы до утра. Но без меня. Меня сегодня у костра не будет. Да и вообще не будет больше тут… Нет, конечно: стоило надеяться, что мне вылечат руку за пару дней, и я успею вернуться сюда до конца смены… Мне хотелось убедить себя в этом, но получалось плохо.

Ольга с Тамарой тихо спрятались в палатку. Лагерь полностью опустел. Все вымерло, словно с моим отъездом тут прекращалась сама жизнь.

Одна лишь желтая чернобокая иволга сидела на высокой черемухе возле столовой, и посвистывала редко и грустно. Ехать, скорее ехать! Причем прямо сейчас - собираться и идти на станцию пешком. Потому что у меня не было душевных сил снова увидеть друзей и прощаться с каждым из них, встречая жалость и сочувствие… Ехать, точнее, идти надо прямо сейчас… Шесть километров до станции. Сумею ли я их одолеть, на солнцепеке в таком состоянии? Да еще с вещами?!

Плевать, - остервенело подумал я. - Времени полно, буду отдыхать по дороге. Главное - уйти как можно быстрее, чтоб ни с кем не прощаться и не травить душу ненужными терзаниями. Быстро и воровато я проскользнул в палатку и стал собираться. Вещи просто покидал в рюкзак кучей и утрамбовал сверху ногами. Потом стал упаковывать спальник. Одной рукой это никак не выходило: рулон получался слишком толстым и не лез в чехол. Помаявшись пару минут, я бросил все как есть. Черт с ним, - решил я. - Пусть использует кто-то из следующей смены. Потом все равно весь инвентарь загрузят в автобус и отвезут на склад. Пропасть не должен. А если пропадет - туда ему и дорога… Мне было все равно. Абсолютно все равно. А мне к тому же легче идти с меньшим грузом… Потом я взял гитару. Стоило прикоснуться к ней, как тоска пробила меня, и я чуть не заплакал. Гитару можно было взять. Она весила меньше спальника, и бросать ее тут не стоило. Но я подумал, что оставлю и ее - пусть хоть Саша-К немного играет, быть может, без меня он станет менее стеснительным. А самое главное… Мне вдруг подумалось, что она мне больше никогда не пригодится… Давя в себе такие мысли, я вылез наружу. С трудом надел рюкзак. Вещей было немного, но тяжесть его казалась ощутимой.

Может, все-таки не стоит идти пешком, мелькнула трезвая мысль…

А дождаться грузовика?

Нет, - отрезал я сам себе. - Если решил уходить, то надо скорее.

Пока есть силы… Может, попутку удастся поймать. Словно услышав последнюю мысль, на дороге, со стороны нижней деревни, показался зеленый "Зил-130". Медленно проехав мимо лагеря, он затормозил под высокими ивами недалеко от переправы. Может, побежать туда? - подумалось мне. - Попроситься до станции… Я вспомнил, как презрительно смотрели на меня шоферы у кузницы, но тогда им просто не хотелось ехать, а этим, возможно, окажется по пути… К тому же мне было так плохо, что сегодня меня не отказались бы взять. Но пройдя несколько шагов к дороге, я увидел, как с пассажирской стороны спрыгнул мужик, держа мешки и свертки. Шофер тоже вылез, они расположились в тени под деревьями и я отчетливо различил, как на расстеленной тряпке остро блеснули водочные бутылки. Это надолго, понял я, и повернул обратно. Девиц не было видно. В этом я увидел удачу. По крайней мере, никто не попытается задержать…

- Девчонки! - громко крикнул я воздух. - Счастливо оставаться! Всем привет и хорошей погоды! Я пошел на электричку! Из палатки послышался голос Тамары - перемежая речь руганью, она возмущалась, что я поперся один и не дождался хотя обеда. Но я уже шел прочь, не вслушиваясь и не оборачиваясь.

*-*

Дорога сама ложилась под ноги. Я спешил, пока еще были силы и оставался заряд решимости.

Пройдя луг, я взобрался на насыпь. Прошел мимо переправы.

Соединяет берега седой паромщик… Нет, для меня уже не соединит…

Я зашагал еще быстрее.

Миновал кладбище - днем совсем маленькое и запущенное. За ним следовала дорога на ферму. Тут мы со Славкой и Катей всегда пили первое парное молоко…

Из- за поворота показалась деревня.

Что- то слишком легко иду… -подумал я и в тот же миг ощутил усталость. Она словно ждала этого момента и навалилась разом. Больная рука потянула книзу, как ядро каторжника. А ноги невесомыми, и стало удивительным, что я не падаю.

И зачем только я не дождался грузовика? Может, все-таки стоило вернуться в лагерь? Или присесть в тень где-нибудь на дороге и перехватить машину тут? Это было здраво. Но я сам убежал ото всех - и теперь казалось несерьезным возвращаться или ждать. Теперь я шел очень медленно. Деревня тянулась без конца. Она совсем затихла. Ни кур, ни гусей не виднелось на дороге; даже в луже у поворота не было свиней. Только овцы с привязанными к шерсти красными, и белыми метками тихо валялись под кривыми заборами… Из-за одного, совсем ветхого и завалившегося, утонувшего в высоком бурьяне, вдруг послышался стук посуды, голоса и даже какая-то песня. Я невольно заглянул туда. Около серой прогнившей избы за вбитым в землю столом сидели четыре старушки в черных платках. Маленькие и жалкие, как галки. Я даже не думал, что в этой деревне такие водятся. И они тянули песню. Протяжную и ужасно жалостливую:

- …Жила-была юная фея,

В реке она часто купалась,

Но раз, позабыв осторожность,

В рыбацкие сети попалась…

Странная какая-то песня, - думал я. Я такой никогда не слышал. Юная фея, надо же… Остановившись, я вслушался. Но песня смолкла, словно ее и не было. Я оглянулся, пытаясь рассмотреть поющих старушек. Но из-за забора торчал только бурьян выше меня ростом; было совершенно очевидно, что сам двор так же зарос, и, возможно, даже дом заколочен… Так значит, мне все померещилось: старушки, похожие на галок, и песня? Мне стало холодно и одновременно жарко… Юная фея…

Или все- таки они сидели там, у разваливающейся избы за бурьяном? Я хотел вернуться и посмотреть. Постоял несколько секунд и пошел дальше. Я побоялся возвращаться. Не только из-за экономии сил. Просто я испугался, что никаких поющих старушек во дворе нет, а они мне*привиделись*. Это означало бы, что у меня уже начался бред… Я пошел быстрее, чтоб скорее покинуть место искушения. Но обернувшись, увидел забор в нескольких десятках метров от себя. Или это был уже другой? Такой же почерневший забор и такой же серый от пыли бурьян вокруг другой умирающей избы? Я больше даже не оборачивался -спешил вперед, торопясь скорее миновать деревню и выйти на шоссе. Там с одной стороны дороги начинался лес, падала тень, и мне должно было стать полегче…

Не помню, сколько я шел; счет времени давно потерялся. Но когда я поднял глаза, то опять увидел забор и бурьян. В том, что забор был тем же самым, я уже не сомневался, запомнив две причудливо выломанные доски. Я остановился, не понимая, в чем дело. Неужели я заблудился - что в принципе невозможно, поскольку единственная дорога идет извилисто, но без разветвлений? Или эта проклятая деревня всосала меня, заставляя кружить, сворачивать в одни и те же узкие проулки между глухих заборов… Или… Или это настоящий бред, и я вовсе никуда не иду, а стою на месте, и мне чудится, будто деревня движется мимо?!

Мне стало по-настоящему страшно. Я уже не понимал, наяву происходит все, что я вижу, слышу и ощущаю… Откуда-то послышался треск мотора. Из-за поворота вылетел мотоциклист и, волоча за собой шлейф едкой непроглядной пыли, просвистел мимо меня. Нет, значит, я в сознании и мир пока реален. Сейчас был встречный мотоцикл, но в принципе меня может нагнать попутка! Подобрать и подкинуть несколько километров дол платформы - не все потеряно, осталась надежда не застрять здесь навсегда, а попасть на электричку… Я приободрился и зашагал, уже не оглядываясь по сторонам.

И точно, через пару минут сзади раздалось громыхание автомобиля. Я обернулся и понял, что еще не повезло. Через деревню пылил знакомый желтый молоковоз с того берега. В кабине рядом с водителем сидели две толстощекие девки. При всем желании мне не могло бы найтись места.

Я шел, согнувшись под тяжестью рюкзака, который казался набитым кирпичами. Хотя вроде ничего, кроме свитеров да рубашек в нем не было; даже алюминиевую кружку свою я забыл на гвоздике в столовой. Снова услышав шум машины, я опять отступил к обочине и не глядя поднял руку. Меня обогнал красный "жигуленок" с полным семейством - мужчина за рулем, женщина рядом и ребенок на заднем сиденье. Несомненно, они просто не решились остановиться. Небритый, с замотанной грязным бинтом рукой я был страшен для постороннего глаза. Я потащился дальше. Теперь идти было совсем тяжело. Ноги двигались еле-еле, рука не просто тянула - казалось, что с каждым шагом я растягиваю привязанную к ней толстую резину, которая увлекает меня назад. И вот-вот не хватит сил противостоять натяжению, и я упаду и полечу куда-то обратно, в черную глухую пропасть.

Я почувствовал, как лоб покрывается холодной испариной. Меня начал бить озноб. Страшный, леденящий озноб, несмотря на жаркое солнце. Зубы стучали друг о друга, и я никак не мог подавить эту противную дрожь.

Деревня, окружившая меня, не думала кончаться. Я только-только достиг поворота, откуда выехал мотоцикл. То есть прошел за это время всего несколько десятков метров…

Я остановился. Дурак, - с предельной четкостью осознал я. - Зачем ушел один? К чему требовалась вся эта глупость? Глупостью было все - начиная с отвергнутой возможности уехать в город сразу же после ранения и заканчивая этим моим внезапным побегом. А теперь я миновал точку возврата, у меня не хватит сил вернуться назад… Оставался лишь один путь вперед. Правда, оставалась-таки возможность, что через несколько часов меня подберет грузовик, везущий вечернюю смену. Но оценив свое состояние, я понял что к тому времени могу упасть без сознания куда-нибудь под насыпь, где меня не заметят с машины…

Значит, надо постараться сберечь силы и продвигаться самому. На повороте росли три старых ивы. Две стояли прямо, образуя густую тень. А третья у самой земли лежала горизонтально, и лишь потом, изогнувшись под прямым углом, тоже шла вверх. Я шагнул туда и в изнеможении опустился на кривой ствол, прислонившись к другому спиной. Точнее, рюкзаком: я не стал его скидывать, зная, что вряд ли смогу надеть обратно. О, как хорошо оказалось сидеть в тени… Даже проклятая рука полегчала, словно расплавился и вытек копившийся там свинец. Все тело, казалось, парило в зыбкой невесомости, приносящей приятное легкое головокружение. Сладостное, непонятное, всеобъемлющее чувство. Тихое блаженство нового познания мира и самого себя в нем. Рука раздулась опять, но уже не была свинцовой - нет, она наполнилась легчайшим гелием, и увлекала меня ввысь, и я висел, как на воздушном шаре. Я видел дорогу и деревню, и наш лагерь, и всех ребят вокруг костра, который почему-то уже горел невидимым при свете пламенем. Мне стало жарко - до тошноты, до потемнения в глазах. Надо лететь выше, понял я - и рука сделалась больше, и я поднялся, но там еще сильнее палило солнце…

Я открыл глаза. Нет, я никуда не улетал - сидел на твердом, слегка покачивающемся стволе. Растворяясь в воздухе мириадами невидимых, но ощутимых брызг, с ивы тихо капала влага. Где-то опять звучала таинственная и грустная песня… Я встряхнул головой. Нет, это просто стучала кровь в моих висках.

И все- таки -жила-была юная фея… У нее тонкая и прохладная белая кожа. Почти прозрачная и чуть-чуть светящаяся… И зеленые глаза. И волосы тоже зеленые, и тоже тонкие и прохладные. И вся она тонкая и прохладная, и вообще около нее всегда приятно - прохладно и спокойно, и не болит голова. Особенно если она прикоснется ко лбу своими тонкими прохладными пальцами…Вот так, как сейчас… Я опять с усилием поднял веки, которые, оказывается, закрылись сами собой…Тонкая, прохладная, прохладная-тонкая… Слова были ощутимыми, живыми - более ощутимыми, чем передаваемые ими образы… Потому что она была здесь и стояла рядом, обдавая меня своей тонкой прохладой…

Снова начинается бред - теперь уже не только песня, но и сама фея?

Сверху доносился писк, негромкий но пронзительный и настойчивый: высоко в небе над деревней вился коричневый коршун. Наверное, тот же самый, что кружил над нами, когда Степан вез меня, раненого, в лагерь…

Да нет же, никакой это не коршун. Это гриф… Огромный мерзкий и вонючий гриф, пожиратель падали, который спокойно плавает в тугом от жара воздухе, ожидая моей смерти… Нет, не гриф - обычный черный ворон, тоже большой любитель мертвечины… Все!!! - я встряхнулся из последних сил. - Дальше сидеть нельзя. Чем дольше я тут, тем глубже погружаюсь в свой бред. Надо подниматься и идти.

Идти. Вперед. Там электричка. Она увезет в город. А там - спасение.

Оттолкнувшись спиной от дерева, я встал.

Страшно отяжелевший рюкзак тянул назад, не давая выпрямиться. Я сделал несколько шагов, балансируя непослушным телом. И понял, что вот сейчас уж точно упаду. И больше не поднимусь… Это был, конечно, не я. Кто-то другой, по нелепой случайности оказавшийся в телесной оболочке Евгения Воронцова, не знающий, что он - Евгений Воронцов, то есть я! - бессмертен, а значит, с ним не могло произойти таких ужасных метаморфоз… Я бессмертен, бессмертен, со мной ничего не должно случиться… Это не я, не я… Мне просто снится дурной сон - не может быть человеку так плохо, как мне сейчас, а*мне* и подавно не может: ведь я бессмертен, бессмертен… Бессмертен, конечно - в отличие от всех прочих, но… но сейчас вот-вот упаду… не успев проснуться и найти себя здоровым и свежим в чистой прохладной постели… упаду и, возможно, здесь же умру…

Я остановился. В рюкзаке не лежало ни одной ценной вещи: так, всякое отслужившее век старье, которому находилось применение лишь в колхозе или на овощебазе. И сам рюкзак был латаный-перелатаный, давно следовало купить новый, его тоже не стоило жалеть. Имелась, правда, одна столь же бросовая, но очень дорогая мне вещь: свитер. Старый, потерявший форму серо-бурый свитер неровной ручной работы. Его связала мне Инна - давным-давно, в прошлой жизни… Четыре года назад, когда она еще не ударилась в науку и оставалась обычной женщиной, заботливой женой, и ухаживала за мной.

И сделала то, что делает хоть раз в жизни любая нормальная жена: изготовила мужу теплый свитер. Он, конечно, давно износился, был многажды заштопан на локтях и у ворота, и уже нельзя было надевать его в приличное место, но я упорно не хотел с ним расставаться. Сначала всячески прятал, когда Инна, устраивая периодические разборки в шкафу, пыталась выбросить старые тряпки. В последнее же время, когда Инне стало практически все равно, что творится в доме и что надето на мне - вообще все равно, кроме своей диссертации - я берег его сам. Мне казалось, что в этом свитере, хранящем частицу самого счастливого начала нашей семейной жизни, мне теплее и уютнее, чем в любом другом, даже самом новом.

Расставаться с этим свитером казалось невозможным до боли. Но отстраненным сознанием я понимал, что с рюкзаком до электрички не дойти. И я скинул с плеча сначала одну лямку - чтобы падающая тяжесть поклажи не увлекла меня за собой - потом вторую. Рюкзак мягко плюхнулся в пыль, и мне сразу стало легче. Теперь мое тело ничего не весило. И я легко плыл по воздуху над землей, отклоняясь то вперед, то назад - куда тянула меня рука - но, сохраняя неустойчивое равновесие, продвигался к цели… Кровь грохотала во мне, отдаваясь тяжелым звоном, и я не сразу различил тяжкий гром мотора, настигающий меня сзади. Кто-то ехал, отчаянно газуя на первой передаче. Отступать на обочину я уже не мог, не имея возможности отклоняться от своего плавающего курса. Объедет, - отстраненно подумал я. - А если нет… То, может, это и к лучшему. Все равно уже нет никаких сил идти… Но все-таки я оглянулся. Ко мне медленно приближался тот самый зеленый "ЗИЛ", что остановился у реки возле лагеря. Ехал он неуверенно, виляя от обочины к обочине, ежеминутно рискуя соскользнуть или врезаться в дерево. Видимо, я ошибся в своих предположениях и мужики куда-то спешили, раз быстро приговорили свою водку и двинулись дальше.

Грузовик загудел длинно и тревожно. В последний момент еще теплившаяся во мне тяга к жизни пересилила: скатившись с дороги и едва не упав в канаву, я прижался к забору. Однако совершенно неожиданно машина затормозила - вздрогнув и резко осев своей тяжелой тушей, подняв облако пыли. Мотор заглох, и кругом сделалось совершенно тихо. Только отчетливо трещали кузнечики на невидимом лугу. Жар горячего железа обволакивал меня душной слоистой волной. Я стоял и тупо смотрел на пьяный грузовик. Я не знал, зачем он тут, и мне было все равно.

Дверца кабины неуверенно распахнулась, показалась длинная голая нога в пляжной тапочке… И на дорогу спрыгнула Ольга. Я опять потряс головой, отгоняя видение, потому что это, ясное дело, продолжался бред. Хотя с какой стати фея обрела форму Ольги на грузовике? Ведь я никогда не питал к ней абсолютно никаких чувств. Но это была Ольга. Именно она и никто другой. Не Вика, не Катя, не Тамара… Высокая и черноволосая, в неизменном оранжевом купальнике.

- Это… ты?- глупо пробормотал я, чувствуя, как тяжело ворочается язык в пересохшем рту.

- Как видишь, - спокойно ответила она.

- А ты… от…куда?

- Оттуда, - она махнула рукой в сторону лагеря. - Давай руку.

Забирайся скорее в машину, поедем на станцию…

- Так ты… - я верил и не верил; происходящее все еще казалось бредом.

- За мной, что ли, приехала?

- За тобой, за тобой, а то за кем же… Давай, помогу…

Ольга уверенно схватила меня за здоровую руку. Прикосновение ее было прохладным и приятным. Точно, как у той самой феи. Я не помнил, как сумел взобраться на высокую подножку и упал на горячую подушку сиденья. Внутри машины все плавилось от жара, но все-таки это была машина, которая*могла* довезти меня до станции. Но Ольга… При чем тут Ольга?…

А она уже вскочила в кабину:

- Слушай, там рюкзак на дороге валяется… Это не ты потерял?

- Я. Только не потерял, а сам бросил. Мне с ним было бы не дойти…

- Подожди, я сбегаю сейчас…

- Нет, - ко мне вернулось прежнее, идиотское мужское достоинство. - Я… сам… схожу.

- Сиди уж! Я быстро сбегаю… Просто я развернуться не могу на этой машине, руль слишком тяжелый… И задним ходом тоже не сумею сдать, не вижу ничего. Я сейчас! - прокричала Ольга уже снаружи. Я сидел в прокаленном грузовике, тупо разглядывая налепленные там и здесь переводные картинки и не мог понять: где я и что с мной происходит. Мне было лучше: то ли состояние мое перемежалось волнами, то ли я просто успокоился, увидев перспективу доехать до станции…

- Вот и я! -Ольга забросила рюкзак и уселась за руль, решительно хлопнув дверцей. - Теперь можем ехать.

- А откуда машина? - спросил наконец я. - Как они тебе ее дали?

- Я сама взяла.

- Угнала?!

- Не угнала, а взяла напрокат, - ответила она, повернувшись ко мне со светлой, не виданной мною улыбкой.

- А они…

- Не волнуйся. Они в дупель пьяные и спят, как сурки. До вечера проспят - там четыре пустых бутылки валялись… Не успеют очухаться, как я им машину верну.

- Ну ты даешь…

- А на всякий случай я записку оставила. Если вдруг встанут раньше времени.

- Губной помадой за зеркале? - плоско и пошло усмехнулся я, мгновенно вспомнив ее разрисованную помадой грудь и тут же отметив, что мне точно стало лучше, раз могу думать о таких вещах.

- Нет, на бумажке, - серьезно ответила она, не поняв шутки.

- Но почему именно ты?…

- Ну надо же было тебя спасать, в конце концов. Я сразу поняла, что ты недалеко уйдешь, хоть и потащился, как третьеклассник…А больше некому. Мужики рыбачат еще. Да и вообще толку от них… Ольга презрительно махнула рукой.

- Ладно, надо ехать. Только вот почему-то она заглохла у меня, - спохватилась Ольга, будто только сейчас заметив, что мотор молчит.

- Ты когда затормозила, на нейтралку не перевела.

Левой рукой, которая, слава богу, была здоровой, я взялся за рычаг переключения скоростей. Подергал туда-сюда, нашел свободное положение.

- Ну вот, теперь заводи, - сказал я.

- А как?

- Ключом, ясное дело.

- Так тут нет никакого ключа…

- А как ты у речки завела?

- Не помню. Просто взяла и все кнопки подряд стала нажимать, она вдруг сама завелась. Сейчас уже и не помню, что нажимала… Ольга взглянула на меня так жалобно и беспомощно по-женски, что я забыл о своем положении, о том, что эта женщина приехала меня спасать. Я снова стал мужчиной, и знал, что должен разобраться.

- Сейчас посмотрим и найдем, - сказал я как можно спокойней, хотя понятия не имел, как заводится этот раздолбанный "ЗИЛ", в котором не имелось даже ключа.

Прямо над баранкой был примотан изолентой здоровенный тумблер с красным шариком на конце. Я щелкнул - на приборной доске погасла единственная уцелевшая лампочка и медленно упала какая-то стрелка. Зажигание, понял я, хотя довольно смутно разбирался в подобных тонкостях. Я вернул тумблер в прежнее положение. И заметил, что под рулем, также обмотанная изолентой, болтается на двух переплетенных проводах большая черная кнопка - явно снятая с какой-то сельхозтехники. Наверняка это был стартер. Я нажал кнопку - под полом раздался длинный скрежет, мотор стрельнул дымом, потом заработал ровно и тяжело.

- Поехали, - удовлетворенно сказал я.

- Ну ты молодец…- пробормотала Ольга, двумя руками вцепившись в огромный, обмотанный все той же синей изолентой руль и напряженно глядя вперед. - Так здорово машину знаешь…

- Ничего я не знаю. Просто интуиция. А так я вообще даже водить не умею.

- Ты - не умеешь?! - поразилась она так, будто я признался в неумении читать или писать.

- Ну да. У нас в семье отродясь и машины не было… У меня родители учителя, - добавил я, почему-то смутившись. - И я к своему стыду ничего не знаю и не умею.

- Ну, это не твоя вина, - серьезно ответила Ольга, не отрываясь от дороги. - Как и не моя заслуга в том, что права есть.

- Нет, ты все равно молодец, - возразил я. - Редкая женщина справится с грузовиком.

Я похвалил ее от души, хотя ехали мы еле-еле: мотор ревел надсадно, поскольку Ольга боялась или не умела переключиться хотя бы на вторую передачу; руль жил своей жизнью, не поддаваясь ее тонким рукам, и огромный грузовик рыскал по дороге, то и дело задевая колесами траву обочины и угрожающе накреняясь. На рытвинах кабина взлетала вверх, и я бился всеми своими частями о железные углы, которых почему-то оказалось тут в избытке. И вообще казалось, что мы едем не на автомобиле, а на танке. Я надеялся, что нам не попадется встречных машин, ведь не умея водить сам, я не смог бы помочь в критической ситуации. Но мы все-таки перемещались гораздо быстрее, чем если бы я шел пешком… Выехав из деревни, где дорога стала шире и ровнее, Ольга оторвала одну руку от руля и быстро утерла пот. Глядя на нее, я опять подумал, до чего же хороша и красива эта женщина. Она не показалась таковой в первый раз, когда я ее увидел, потому что была переменчивой и всегда разной. Одной, когда страстно танцевала с Лавровым у костра; другой - когда спала, раскидав голые груди, около потухшего костра… И третьей - сейчас. Когда разгоряченная и яростная, словно какая-нибудь мифологическая валькирия, отчаянно гнала вперед непослушный грузовик с единственной целью прийти мне на помощь. Красота ее, в отличие от тех размалеванных кукол, что смотрели отовсюду с дурацких наклеек, была живой и почти мучительной. Сейчас я понимал Сашку - и сквозь дурман своего затуманенного восприятия завидовал ему… Мне вдруг захотелось дотронуться до нее, погладить ее черные волосы или просто коснуться плеча - но мне мешал лежащий на сиденье рюкзак; к тому же я боялся отвлечь Ольгу от дороги.

- Ох… - вздохнула она. - Здесь вроде полегче. А то на этом грузовике скорости не так, как на "волге" переключаются. И педали тугие, и руль тяжелый и вообще машина здоровая и я ее не чувствую совсем…

- Все нормально, - подбодрил ее я, улыбаясь сквозь снова нахлынувший жар. - Едем ведь. Ни о чем не волнуйся, и все будет хорошо… Мы доехали до станции быстрее, чем я предполагал.

Переключившись на нейтраль, Ольга шумно затормозила у переезда. Выскочила из кабины, помогла мне вылезти, вытащила рюкзак. Ноги мои едва держали. С трудом поднявшись на невысокий настил платформы, я сел прямо на доски, уже ничего не видя перед собой. На меня снова, медленно но неотвратимо, накатывала волна дурноты.

- Ну, я обратно поехала…

Я открыл глаза - Ольга стояла передо мной, вся овеянная горьким ароматом ромашек, ужасно высокая на своих невероятных ногах.

- Спасибо… тебе… - пробормотал я, делая попытку подняться.

- Сиди-сиди…- Ольга нагнулась и поцеловала меня в щеку. - Ладно, Женя, теперь все будет хорошо. Выздоравливай.

- Спасибо тебе…- повторил я, вслепую поймав ее руку и задержав в своей ладони, судорожно наслаждаясь прохладой, что перетекала в меня из ее здорового, не пораженного болезнью тела. Она опустилась ко мне. Потянувшись из последних сил, я прижался грудью к ее коленям, которые холодили даже сквозь рубашку. Брошенный грузовик грохотал на холостых оборотах.

- Спасибо… - сказал я в третий раз.

- Ну… Поеду я. А то вдруг эти хорьки в самом деле проснутся…

- Поезжай… только…- я снова почувствовал наваливающееся на меня смертное одиночество и против воли пытался задержать около себя хоть на полминуты эту женщину. - Только ты знаешь как проедь… Тут разворачиваться тебе трудно… Ты проедь еще с полкилометра, там влево уйдет дорога на полевой стан - помнишь ведь, каждый день по ней ездим… Ты по ней спустись немного. Там скоро будет ровное место без насыпи, дорога прямо среди луга пойдет. И ты сможешь развернуться и поехать назад… Поняла?

- Поняла… - тихо ответила Ольга. - Ну я поеду…

- Поезжай…- так же тихо ответил я, с трудом отрываясь от ее прохладной руки.

От прокаленных солнцем шпал одуряюще несло креозотом…

- Постой! - крикнул я вслед, когда она уже спускалась с настила.

- Если опять мотор заглохнет, помнишь, как заводить?

- Помню! Красную кнопку нажать… Пока! Выздоравливай! И возвращайся…

Ольга махнула рукой и, не оборачиваясь, побежала к грузовику. Вот она скрылась в кабине. Хлопнула дверца, заскрежетала переключаемая скорость, взревел мотор. "ЗИЛ" дернулся, осев сначала носом, потом кормой, потом тронулся и, окутанный пылью, медленно покатил к полевому стану.

Я смотрел ему вслед и вдруг с внезапной тоской осознал, что, кажется, за всю жизнь никто никогда так не рисковал ради меня, как эта совершенно чужая женщина, с которой за две недели тут мы не перекинулись и десятком слов.

Грузовик, уже едва заметный в сером облаке, притормозил перед ответвлением дороги, осторожно съехал вниз, а потом, проехав еще немного - аккуратно следуя моим указаниям - медленно закачался на невидимых ухабах, описывая широкий круг по полю. Я отвернулся и закрыл глаза. И сразу почувствовал, как опять кружится голова и перебивая друг друга, толкаясь и споря, плывут какие-то разрозненные обрывки снов, мыслей, образов. Фея, коршуны и грифы, горячее небо, холодный огонь костра… Все навалилось на меня с прежней силой, и я уже не мог противостоять, хотя угасающим остатком сознания еще понимал, что все это бред…

- … Женя! Женя, что с тобой?!

Инна… Инна узнала про мое ранение - видно, кто-то из ребят послал телеграмму из райцентра, и сначала прилетела на самолете, потом ехала сюда на электричке, потом пешком бежала обратно из лагеря, узнав, что я ушел… Инна приехала за мной и теперь в самом деле все будет хорошо…

Я очнулся, всплывая не поверхность яви. Ольга осторожно трясла меня за плечи. Тихий грузовик опять стоял поодаль.

- Это… ты… Сумела развернуться?…- я улыбнулся, по крайней мере, мне так чудилось. - Зачем опять остановилась…

- Мне показалось, ты без сознания, - ответила она. - И стало страшно бросать тебя тут одного.

- Да нет, поезжай, - возразил я, хотя был совершенно невероятно, нечеловечески, ужасно рад ее возвращению. - А то в самом деле у тебя неприятности будут.

- А, наплевать! - отмахнулась Ольга. - Машина цела. И что они со мной сделают? Максимум изнасилуют. Так я от этого больше удовольствия получу, чем они сами…

Криво усмехнувшись, она села рядом и прижалась ко мне голым плечом.

От него шла успокоительная прохлада. Я опустил на него голову.

- Боже мой, Женя…- вздрогнула Ольга. - Ты же весь горишь… У тебя такой жар!

- Да… Ничего страшного. Приеду в город, там пару уколов вколют. И все будет снова нормально.

Я говорил эти слова, а самому хотелось сбросить всю душную больную одежду и каждой своей клеточкой припасть к ее обнаженному, чудесному, холодному телу…

Словно слыша мои мысли, Ольга привстала, осторожно расстегнула рубашку и коснулась ладонью моей груди.

- О господи… Ужас… Ты весь такой горячий…А у нас даже воды нет, хоть какой-то компресс сделать, чтоб тебе полегче стало. Она сидела передо мной на корточках так близко, что я видел темные, пушистые интимные завитки, выбившиеся из-под ее оранжевых трусиков. Но это не возбуждало меня и не рождало мыслей об Ольге как женщине. Меня манили прохладой ее плотные и наверняка совершенно ледяные бедра. Я больше не мог сдерживаться.

- Можно?…- тихо спросил я.

- Конечно, - так же тихо ответила Ольга, поняв с полуслова.

С трудом приподнявшись, я лег животом на ее ноги. Ольга неожиданно и нежно погладила меня по голове.

- Женя, Женя… Ну почему такая несправедливость всегда на свете, а?

- Какая? - пробормотал я, испытывая блаженное, неописуемое облегчение.

- Такая. Что страдают всегда самые лучшие из всех, кому вообще не за что страдать…

- А откуда ты знаешь, что я именно самый лучший? - я осторожно перевернулся, чтоб остудить спину. - Откуда ты вообще знаешь, какой я есть? Мы же с тобой даже не разговаривали ни разу!

- Конечно не разговаривали, - грустно усмехнулась Ольга, глядя сверху из-под нависших черных волос. - Ты же другими увлечен был. Интеллектуалками, с которыми можно вести умные разговоры. А я…

- Ну ты, положим, тоже времени зря не теряла, - ответил я, чувствуя, что мне опять стало лучше.

- А… Ты про Сашку…- Ольга вздохнула. - Ну это так… Я для него полевая партнерша, не более.

- Как так? - я искренне удивился. - Он же мне… Он же сам говорил…

Что у вас… Что вы жениться решили после колхоза…

- "Решили", - невесело передразнила она. - Кто это решил… Он что хочешь мог наговорить… Король из Жмеринки, непризнанный гений танца… Да и не нужна я ему вовсе.

- А мне казалось - очень даже нужна, - серьезно возразил я.

- И ему так кажется. А нужна я ему лишь для того, чтоб мною у костра вертеть и перед другими красоваться - глядите все, какой я ловкий танцор, как у меня все получается. Больше-то не с кем.

- Даже так?

- Именно так. Впрочем, он ничем не хуже других. Все мужики точно такие же. Им лишь бы свою амбицию удовлетворить да еще по возможности перепихнуться в тот момент, когда захочется… и сможется. Вот ты -другой.*Настоящий*.

- Господи, да откуда ты все-таки знаешь, какой именно? Настоящий или искусственный.

- Я не знаю, а просто вижу. Женщине глаза все заменяют… К тому же я не такая дура, как прочие, хоть иные так не считают… Я попытался вставить слово, но она не дала говорить.

- Да знаю, что ты скажешь. Но ведь признайся, до сегодняшнего вечера ты меня воспринимал не иначе, как Лавровскую партнершу. И подстилку заодно, так?

Я промолчал.

- Знаю, что так. И не твоя в этом вина. Потому что я сама себя так веду.

Потому что мне все равно. И скучно и надоело все до чертиков. Потому что я вижу все насквозь… Ты ведь знаешь, мне уже тридцать лет и я немало повидала.

- Не может быть! - искренне удивился я, представляя тридцать лет каким-то рубежом, за которым происходят серьезные изменения.

- Да, тридцать. Честно говоря, уже тридцать два… Просто я хорошо сохранилась, потому что домашней работой не обременена. И вообще ничем не обременена… Муж старше на двадцать лет, дом обустроен, поскольку он у меня очень большой начальник. Детей, сам понимаешь, при таком раскладе, не предвидится… Вот я и могу содержать себя в порядке… В принципе мне и работа не нужна. Но работаю, потому что дома скучно. И, конечно, в колхоз запросто могла не ехать. Но поехала. Тоже от скуки…

Ольга покачала головой, глядя куда-то в сторону. Я вздохнул, забыв даже о своей руке. Признания удивляли и делали ее неожиданно близкой…

- И не нужен мне Лавров твой. И я ему не нужна… - она усмехнулась так горько, что возле губ мелькнули две резкие складочки. - Впрочем, мужу своему я тоже не нужна… Ну нет - нужна, конечно. Как красивая кукла, которой можно перед друзьями выпендриться или на какой-нибудь закрытый банкет привести. Вот, мол, глядите, какой я еще о-го-го… А так… Ни я ему не нужна, ни он мне в общем-то не нужен… Никто мне не нужен… Тем более, такой дешевый выпендрежник и неудачник, как твой Лавров.

Ольга снова провела ладонью по моей груди.

- Вот за тебя я бы с удовольствием замуж пошла. Если бы позвал - хоть прямо сейчас… Потому что ты мне нужен. И я, кажется, тоже могла бы быть небе нужна…Наверное…

- У меня жена есть, - ответил я, с трудом понимая сказанное ею.

- Ну да. Инна, кажется.

- Да, а откуда ты знаешь?…

- Ты меня только что так назвал. Когда я вернулась, а ты лежал с закрытыми глазами… Ладно, не смущайся, все нормально… Ты, наверное, очень ее любишь?

Я кивнул.

- А какая хоть она, опиши?

- Роста почти как ты, чуть пониже. Стройная. С длинными светлыми волосами, - скупо ответил я.

- Она тебя в городе встретит?

- Нет, - удивляясь себе, я сказал чистую правду. - Она в экспедиции.

Вернется не скоро.

- Слушай…- пробормотала Ольга. - А хочешь… Хочешь я сейчас с тобой уеду? В поликлинику тебя отведу, и куда там еще надо… А то ты ведь не дойдешь один…

- Прямо так, в купальнике?- через силу улыбнулся я, словно это было единственным и главным препятствием.

Мне - хотя и не думал ни о чем подобном - стоило невероятных усилий сразу не сказать "да" и перестать бояться одиночества…

- Доедем так, в городе что-нибудь найду переодеться…

- А машина? А вообще?

- Да хрен-то с ней, с этой машиной и с этим колхозом. Плевала я на все это желтой тряпочкой. Пусть хоть из НИИ уволят - мне все равно… Я молчал, потрясенный таким желанием быть со мной. Мне очень сильно хотелось согласиться. Словно раненная рука переменила собственное отношение к жизни. Уехать сейчас с Ольгой, привести ее домой, одеть в какие-нибудь Иннины тряпки… Она, кажется, всерьез хочет мне помочь и я ей не безразличен… Но она-то мне совершенно безразлична. Абсолютно - даже сейчас, когда я прижимаюсь к ней и она готова на все и сама предложила себя мне. Но может, это неважно? Может, главное, что ей нужен я - а потом что-то изменится и во мне? Сейчас это казалось почти реальным. Но… Но ведь рано или поздно вернется из экспедиции Инна, которой я тоже нужен… По крайней мере, я в это верил…

Я грустно и без слов глядел на нее.

- Ладно, - вздохнула Ольга. - Иного я от тебя и не ожидала… Ты настоящий мужчина… Кремень, одно слово. Хотя… Она замолчала, не договорив.

- Спасибо тебе… за все, - тихо сказал я. - А теперь, пожалуй, поезжай. Не то в самом деле хватятся. До электрички час с небольшим, я уж как-нибудь дождусь…

- Сейчас поеду, - невнятно проговорила она. - Только еще немножко с тобой посижу…

И я вдруг почувствовал, как на мою горячую кожу упало что-то еще более горячее. Она плачет… - с изумлением понял я. - Из-за меня… Или по мне… Скорее всего, по своей устроенной с виду, но безрадостной жизни…

Высвободив здоровую руку, я наконец осторожно коснулся ее волос.

Жесткие на вид, они оказались мягкими, почти шелковистыми.

Ольга вытерла глаза кулаками, продолжая молча смотреть на меня.

- Слушай, - сказал я, ни с того ни с сего вспомнив недавнюю картину. - Ты недавно спала у костра, в спальнике… немного раздетая… Я встал рано утром, и случайно увидел, что…

- А, понятно! - Ольга рассмеялась сквозь не до конца ушедшие слезы. - Тебе показалось, что меня кто-то разрисовал из хулиганских побуждений, да?

- Ага, - я чувствовал легкую неловкость от того, что вдруг затронул такую интимную тему, но сейчас все казалось возможным. - Помадой или еще чем-то таким…

- Ты попался, - Ольга продолжала смеяться; настроение у нее менялось очень быстро - как, впрочем, и мое собственное состояние. - И не ты первый…Никакая это не помада была! Это татуировка.

- Татуировка?! - я изумился; в моем понимании само это слово означало нечто синее и непотребное, вроде якоря, змеи, или голой женщины, но никак уж не красные звезды вокруг сосков. - На… таком месте?! Неуловимым и точным, истинно женским движением Ольга вскинула обе руки вверх - через меня перекатилась сладкая волна запаха ее подмышек - и купальник как-то сам собой соскользнул к ее подбородку, высвобождая груди. И они вспыхнули над моим лицом, маня белой и наверняка очень прохладной кожей.

- …На вот, взгляни поближе.

Совершенно спокойно, словно постороннюю вещь общего использования, она взяла свою грудь двумя руками и, наклонившись пониже, поднесла к моим глазам так близко, что я разглядел каждый волосок на ее шелковистой поверхности и каждый рубчик, отпечатанный краем лифчика точно по границе загара, и даже едва заметную сейчас сеть тонких сосудов под полупрозрачной кожей… И, конечно, эту самую татуировку. Я уже не испытал смущения и даже не удивился такому в повороту, столь глубок был случайно возникший между нами момент истины. То, что я принял за звезду, оказалось довольно сложным орнаментом из красных точек и черточек, образующих венчик какого-то экзотического цветка, затейливым кольцом охватившим ее бесцветный сосок. Тогда он был круглым, а сейчас вытянулся и сделался овальным.

- Нравится? - улыбнулась Ольга.

- Здорово, - ответил я, желая сказать ей приятное; на самом деле узор, выколотый на живой, нежной женской груди, скорее шокировал, чем восхищал, я сразу представил себе, какую боль она испытывала, пока некий изощренный мастер вкалывал ей эти точки и черточки, и опять к горлу подкатила дурнота, а рука потянула куда-то вниз. - Откуда это у тебя?

- Оттуда…- она вздохнула. - Три года назад были в Таиланде.

- Где-где?! В Таиланде?! - невольно переспросил я, вспомнив, как отец всю жизнь мечтал о так и не сбывшейся поездке хотя бы в Болгарию.

- Прямо в самом Таиланде?

- Ну да, - просто ответила Ольга. - Муж пролез в какую-то Московскую делегацию, там были деятели гостиничного бизнеса, в общем поехали для обмена опытом… ну и меня, ясное дело, взял - куда он без молодой красавицы жены? Ну, и там… В общем, я совсем дурная была, обкурилась как следует…

- Обкурилась? - перебил ее я. - Чем - папиросами? Ты разве куришь?!

- Ой, Женя, Женя… - вздохнула она. - Какой ты все-таки положительный и правильный ребенок, ей богу… Прямо юный пионер… Наркотой, чем же еще? Опиумом, или еще какой-то местной дрянью, которую они на каждом углу продают…

- Да уж, ты действительно непредсказуемая женщина!

- Вот это точно… В общем, была я обкуренная и захотелось мне чего-то такого… сногсшибательного. Чего ни у кого из подруг в Союзе уж точно не будет… Ну и зашли в татуировочный салон - их там тоже на каждом углу. Вот и сделали…

- Очень больно было? - не удержался я от мучившего меня вопроса и заранее содрогаясь от ожидаемого ответа; все связанное с болью было для меня сейчас особенно острым…

- Да нет! Говорю же тебе - я совсем дурная была, вообще ничего не чувствовала и не помнила. Так, туман какой-то… Утром очнулась в отеле - титьки разукрашены.

Она тихо засмеялась.

- Теперь самой смешно… и стыдно. Но сводить - шрамы будут, да и нельзя вроде на груди ничего такого делать… Хотя, впрочем, этого практически никто не видит, только я сама знаю…

- Зачем сводить, - возразил я. -Такого уж точно ни у кого больше нет.

Сказав эти слова, я ни капельки не покривил душой. В самом деле, невозможно было даже представить кого-то из известных мне женщин с такой же расписанной грудью… И, кроме того, несмотря на чудовищность местоположения, имелось в этой дурацкой татуировке нечто очень возбуждающее…

Я подумал об этом совершенно отстраненно; мне было настолько плохо, что вид обнаженной женской груди не вызывал у меня никаких желаний… И невольно вспомнил, как несколько дней назад почти так же демонстрировала себя Вика. Все происходило очень похоже - но совершенно по-иному. Вика открыто меня соблазняла, пытаясь проверить на стойкость и одновременно развлекаясь: не исключено, что подразнив меня своим телом, она бы ускользнула в последний момент, решись я на действия. А Ольга… Абсолютно ничего сексуального, вызывающего или даже просто чересчур откровенного не содержалось в демонстрации ее груди; просто я спросил, и она показала мне интересующий предмет. Спокойно и без всякой задней мысли. Как подруге, старому товарищу или бывшему любовнику. Человеку, которому очень-очень доверяют… А она продолжала сидеть раздетая, и я по-прежнему лежал на ее коленях. Груди манили белизной, и мне страшно хотелось прикоснуться к ним: они обещали такую глубокую прохладу, какой не имелось нигде больше - и это было моим единственным желанием. Но я пересилил себя, краешком одурманенного сознания понимая, что Ольга может истолковать мое прикосновение совершенно иначе.

Словно догадавшись, она нагнулась совсем низко - я поразился гибкости ее тела! - и прижалась щекой к моей щеке. И я почувствовал на себе действительно желанную тяжесть ее груди. Наверное, в самом деле никакой тяжести не имелось: Ольгин бюст был довольно-таки скромным - однако сейчас мне показалось, будто меня накрыла холодная, влажная, возвращающая жизнь волна. Любой увидевший нас со стороны не сомневался бы в происходящем, однако наши объятия не содержали и капли того, что обычно соединяет мужчину и женщину; это был лишь естественный порыв сестры милосердия, пытающейся облегчить страдания раненого. Не знаю, о чем думала сейчас Ольга, но я чувствовал себя почти хорошо. И хотелось, чтобы время остановилось, чтобы я никуда не ехал - а лежал бы так вечно, спасаясь ее чистой прохладой…

- …Щекотно…-приподнявшись, Ольга медленно и как-то мучительно провела соском по волосам на моей груди.

И вдруг что-то случилось. Какая-то мгновенная иллюзия изменила действительность - и я сделался здоровым, юным и полным сил. И вообще я был не я, и Ольга была не Ольгой - мы стали иными людьми. Свободными от мыслей и страданий - соединенными в своей ошеломляющей, затопившей весь мир нежности. Которая несла нас, не оставляя ничего другого. Это длилось во мне всего лишь миг - но словно целая жизнь, совершенно другая, параллельная, о которой я и не подозревал, пронеслась сквозь меня. Сквозь нас… Я притянул ее к себе - и на секунду наши губы слились в неожиданном поцелуе.

- Спасибо тебе… За все… - проговорил я, отпуская ее плечи.

Она усмехнулась чем-то своему, потом неторопливо влезла обратно в купальник. Соски ее набухли и затвердели, выпирая шишечками из-под оранжевой ткани - но это зрелище не вызывало у меня эмоций; легкая волна прошла и мне снова сделалось совсем плохо… Ольга молчала, с осторожной нежностью гладя меня по голове, на лицо ее набежала тень и она сделалась совсем грустной. И неожиданно для себя я вдруг понял, что она мне нравится. То есть я давно уже понял, что Ольга очень красива, но то отношение напоминало отстраненное эстетическое восхищение выразительным портретом или талантливой актрисой - а сейчас она мне*нравилась* именно как женщина. Причем нее после того, как без стеснения показала мне себя. Не из-за наших лихорадочных объятий и странного, молниеносного поцелуя. И не из-за угнанного ради меня грузовика. И даже не потому, что совершенно неожиданно она попросилась за меня замуж, утверждая, что я лучший из мужчин.

Нет, конечно - не из-за каждой детали по отдельности - из-за всех вместе. Благодаря моменту истины, возникшему между нами. Ведь именно в такие минуты раскрывается человек, который в обычном состоянии был тебе далеким и безразличным…

- Ты поезжай, - тихо попросил я, чувствуя, что еще чуть-чуть - и я не выдержу, сам попрошу поехать со мной, и покатится к черту вся моя жизнь, предмет гордости и покоя, и уверенности в завтрашнем дне.

- Сейчас поеду…- ответила Ольга. - Поеду уж. Иначе…

А сама не двигалась, продолжая меня гладить. Я приподнялся с ее колен и сел прямо, мгновенно почувствовав тошнотное головокружение и стараясь этого не выдать.

- Поеду! - с отчаянием повторила Ольга и порывисто встала. - Все, уезжаю…

- Спасибо тебе, - в который раз повторил я.

- Пока, Женя! - она сделала ко мне шаг и остановилась с отчаянным, мучительным выражением на лице. - Я… Я не буду целовать тебя на прощанье, потому что иначе… иначе уж точно не смогу уехать… Но представь себе, что я тебя поцеловала…

- Представляю, - я попытался улыбнуться.

- Очень крепко, не так как сейчас.

- Представил точно, - я уже почти не слышал своих слов сквозь туман, плывущий в голове.

- Я хочу, чтобы ты скорее поправился! И… И можно, я позвоню тебе, когда вернусь в город?…

- Конечно, - ответил я, из последних сил борясь с головокружением и даже не подумав, что она не знает моего телефона. Фигура Ольги расплывалась в моих глазах. Она шагала к дороге по ромашковому полю, утопая в цветах выше колен…

- Оля!!! - прокричал я, ощущая, что какая-то часть моей жизни, неожиданно прорезавшейся и осознанной, уже навсегда покидает меня. - Оля…

- Что?…- раздалось сквозь ватную стену.

- Ты… Береги себя! - крикнул я, уже не уверенный, что она меня слышит.

Сверкнув голыми ногами, Ольга взобралась на насыпь и исчезла за машиной. Кровь опять горячо колотилась в ушах, "ЗИЛ" тронулся с места совершенно беззвучно, как в немом кино. Лишь несколько секунд спустя до меня донеслись два длинных гудка. Она еще помнила обо мне - женщина с тонкими руками, неимоверным усилием ведущая по разбитой вдрызг дороге тяжелую, как танк, машину… Рисковавшая ради меня, не сделавшего ей в жизни ни капельки добра. Женщина, которая предлагала мне себя и которую я отверг… И возможно, напрасно, хотя теперь уже было поздно жалеть.

Я сидел, закрыв глаза, снова погружаясь в лихорадочное полубытие. На дороге раздался шум - это пустой грузовик, подпрыгивая на ухабах, летел к лагерю за вечерней сменой. Через какое-то время он промчался обратно, уже на полевой стан. Я знал, что почти сразу же он вернется и снова поедет в лагерь, доставляя отработавших. И на нем будет ехать Катя… И Славка… И Вика, и Володя, и Костя… Все, кого я считал своими друзьями, с кем вкалывал до потери пульса, для которых пел около костра…

Отчаянная Ольга уже давно была в лагере, но мне вдруг захотелось чтоб грузовик с утренней сменой остановился около переезда. И мои друзья - если я им не вконец безразличен - выбрались из кузова, пусть даже шофер отказался бы ждать и им предстояло шагать дальше пешком…Чтоб они подошли ко мне, одиноко сидящему на грязных досках, и провели со мной последние минуты перед отъездом… Я бы мог, конечно, выползти на край платформы и помахать рукой. Но я знал, что моя одинокая фигура и так заметна с дороги. И если кто-то захочет…

Грузовик не заставил себя ждать. Весело пропылил по шоссе и скрылся за лесным поворотом. Я успел различить стоящих в кузове Катю и Славку, и еще рыжие волосы Вики взметнулись из-за борта, подхваченные ветром. Никто не думал стучать по кабине, останавливаться, бежать ко мне.

Меня не заметили, - успокоил себя я, словно это было так важно в моем нынешнем отчаянном положении. Думали, что я еще в лагере, и Геныч с Лавровым тоже не знали и ничего им не сказали. Но сейчас они все узнают. И снова заберутся в ту же машину и приедут ко мне.*Должны* приехать… Должны…

Должны - потому что иначе упадет и рухнет вся моя прежняя, надежная и проверенная система взглядов. Где дружба и товарищество, многажды воспетые мною же в песнях, превыше всего, и где попавшему в беду всегда протянут руку… И где…

Но ведь мне пришла на помощь Ольга, чего еще желать? Нет, Ольга - не в счет, это совсем другое, основанное на каком-то неосознанном внутреннем, личном порыве. А где та самая крепкая дружба, в которую я верил столько лет?

Прошло еще сколько-то времени, и вернувшийся из лагеря грузовик еще веселее прокатился облаком пыли и исчез за поворотом к полевому стану.

Никто не думал приезжать. Ни мой названный лучший друг. Ни та, ради которой я подставил руку под удар осколков, спасая ее и калеча себя…

Мне стало настолько пусто на душе, что я почувствовал: еще немного, и я в самом деле умру. Умру даже не от своей раздувшейся руки, а просто так - от тоски и одиночества, брошенный всеми на этой забытой платформе.

И в этот момент я заметил электричку. Она появилась совершенно незаметно, выползла зеленой гусеницей из-за далекого леса и медленно приближалась по огромному ромашковому лугу, раскинувшемуся около полотна.

Вот и все, - с облегчением и одновременно какой-то невнятной горечью подумал я. - Уезжаю. Спасен… И плевать на то, что никому до меня нет дела. На все плевать… и на всех…

*-*

**Все- бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, -выстукивали под полом колеса электрички.

Все будет хорошо.

Я сидел на желтой исцарапанной скамейке в пустом вагоне, прижавшись лбом к оконному стеклу. Оно было гораздо прохладнее, чем Ольгино тело - но тем не менее его прикосновение не дарило мне ни покоя, ни облегчения…

И наконец, с внезапной и необратимой остротой, я понял, что зря отказался от Ольгиного предложения… Надо было ехать вместе с нею. Неважно даже, что может ожидать впереди - мне просто сейчас требовалось тепло. Тепло и участие, которое пролил бы на меня кто-нибудь извне - все равно кто: верный ли друг, или женщина, которой я не безразличен. Но я отказался от Ольги и был обречен на полное и абсолютное одиночество…

За окном медленно разворачивалась гора. Та самая, что виднелась от нашего лагеря. Он лежал где-то вдалеке, не видимый отсюда. Четыре палатки, костер, четырехугольная труба над кухней, столовая с длинным дощатым столом и свежими цветами в трехлитровых банках… Река, шумный перекат у острова, паром… Вечерняя дорога к ферме, и низкий гул доильного дизеля. Капли молока в серой пыли. Катя и Славка. И все остальные. Володя, Саша, другой Саша, Вика… Костя, Геныч, Тамара… И… Ольга…

Неужели все они*были*со мной всего три дня назад. Были, но больше никогда уже не будут?!

Я сидел, укачивая больную руку. Страшную, распухшую, с желтыми неузнаваемыми пальцами. А колеса перестукивались с прежней веселой беззаботностью.

**Все- бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо… Вагон подпрыгивал на стыках, ходил ходуном, раскачивался и дребезжал, как старая раскладушка.

Откуда- то появилась маленькая рыжая собачка. Неслышно ступая тонкими когтистыми лапками, подошла, встала в проходе и тревожно уставилась на меня своими большими, черными, пронзительно печальными глазами.

А, может, и не было никакой собачки… Просто бред мой принял новый образ?… Я даже не испугался, мне было абсолютно все равно. Все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо…

Сам я в это уже не верил.

*_Часть вторая_*

*1*

Травмпункт был ближе к вокзалу, и я сначала пошел туда.

В облупленном коридоре на ободранных топчанах сидели люди. Какие-то пьяные рожи с подбитыми глазами, маленький потертый человечек в разодранных брюках, со страшно окровавленной ногой, какая-то пожилая, приличного вида женщина, закрывшая половину лица платком…

Я присел, бросив рядом свой рюкзак. Изнутри опять поднимался озноб, и я чувствовал, что вот-вот мне опять станет совсем плохо… Открылась какая-то дверь, появилась высокая женщина в белом халате, с сигаретой в зубах.

- Эт-то что тут за бивуак?! - строго закричала она, уставившись на мой рюкзак. - Здесь травмопункт, а не камера хранения! Чье?!

- Понимаете, - хрипло ответил я, подняв к ней тяжелые глаза. - Я прямо с электрички. из колхоза. Рука ранена. решил к вам не заходя домой…

Она пристально оглядела мою заросшую физиономию и почему-то смилостивилась:

- Ладно. Только вам тут долго сидеть придется, так что давайте тащите сюда…

Она открыла какую-то темную комнатку или большой стенной шкаф, и я сунул рюкзак туда.

Сидел я действительно невообразимо долго. От духоты и какого-то особо отвратительного запаха меня мутило. Тело опять становилось легким, хотелось скользнуть в облачную высь, к прохладным рукам юной феи… или Ольги… Нас разделяли двести километров, однако она была здесь. Рядом, совсем рядом, я чувствовал ее близкое присутствие, но никак не мог дотянуться до ее холодной, спасительной груди… Нет, нет, нет! Я держался, пытаясь не отдаваться бреду. Счет времени я давно потерял, поэтому даже удивился, когда отворилась обшарпанная дверь и невидимый голос выкрикнул:

- Следующий!

И этим следующим оказался я.

- Что у вас? - устало спросил врач - здоровяк средних лет с желтыми усами такими же, насквозь прокуренными пальцами.

- Рука, - просто ответил я.

- Не слепой, вижу, что не нога… Что с рукой?

- Пальцы ранены.

- Чем?

- Куском железа.

- Каким куском? При каких обстоятельствах?! - врача раздраженно пригладил усы. - Когда, как, где? Я что - по одному слову буду из вас вытягивать? Объясните, коротко, но ясно!

- Ладно…- я вздохнул. - Я был на сельхозработах. Там произошла авария. Сельскохозяйственной машины, измельчителя - вы, наверное, такого не знаете… но неважно в общем. Отлетел кусок железа и рубанул по пальцам…

Врач молчал.

- Позавчера, - добавил я. - Вот вроде и все.

- Застрахованы? - неожиданно спросил он.

- Нет, а что?

- Ничего. То есть очень плохо. Были б застрахованы, сейчас сразу отправили бы вас на рентген.

- А без страховки не отправите?

- Без страховки не отправим. Пленка в дефиците. Делаем только застрахованным, которым требуется немедленное медицинское свидетельство…- врач вздохнул о чем-то своем. - Ладно, давайте вашу руку.

Я осторожно протянул руку. Врач увидел ее - и я заметил, как мгновенно изменилось его лицо. Он быстро распутал посеревшие бинты, резким движением сорвал присохший конец - и я увидел*свои пальцы*. Огромные, распухшие, желтые… и покрытые темными пятнами. В нос ударил тошнотворный запах - дух гниения, который, как я теперь понял, сопровождал меня уже давно… да неужели это*моя* рука?…

- …Дышите, дышите… - из темноты донесся голос врача. - Вот, ватку нюхайте.

Глаза мои оставались открытыми, но кругом было темно. Резко пахнуло нашатырным спиртом, и все стало медленно наливаться светом. Значит, я упал в обморок. Как беременная институтка. Как глупая секретарша Люда - при виде своей же руки… Стыд и срам. Я боялся поднять глаза на доктора. Но он сделал вид, будто ничего не произошло. Только смотрел на меня с напряженным и собранным участием.

- Что это, доктор? - вырвалось у меня.

- Что, что… - он мрачно покачал головой. - Плохо дело, вот что…

Позавчера, говорите, все произошло?

- Да, позавчера. Днем. То есть даже скорее утром, - уточнил я, словно это могло иметь значение.

- Земля в рану могла попасть?

- З-земля?…- я не попадал зубом на зуб. - Не знаю. Истинный бог, не знаю. Ударило осколком ножа, который рубил траву. На траве могла быть земля. Значит, и на ноже тоже…

- Рука болела?

- Болела. Сначала. Потом почти перестала.

- Побледнение покровов было?

- Что? - не понял я.

- Ну, кожа на пальцах становилась бледной?

- А… Да, становилась. Вчера. А потом сразу стала желтой.

- Спали?

- Сегодня практически нет. Соседи по палатке говорили, всю ночь бредил. Да и днем, пока на электричку шел и пока в город ехал, сознание то и дело отключалось. И какая-то муть мерещилась… Что со мной доктор?

- Все ясно…- не слыша моего вопроса, задумчиво констатировал врач.

- Ясно все, как темная ночь… Столбняк, кстати, сделан?

- Нет, конечно.

- "Нет конечно"! - возмущенно повторил он. - Безобразие! Слов нет, одни буквы и те матерные… Куда смотрит ваш отдел охраны труда! Посылают людей черт знает куда без всякой профилактики! В колхоз вообще никого не должны без столбняка выпускать! Форменное безобразие…

- А что у вас на травмпункте пленки нет - это безобразие не форменное?

- зачем-то спросил я.

Врач отмахнулся, потом вколол мне под лопатку два очень больных укола, после чего сел за стол и начал заполнять какую-то нудную бумагу, спрашивая меня фамилию, имя отчество, возраст, место работы и жительство и множество всякой прочей ненужной чепухи. Пленки нет, - подумал я. И тут же вспомнил, как к нам в НИИ приходил страховой агент, а мы, словно маленькие дети, от него бегали, чтоб не платить пятьдесят копеек взноса. Я сам прятался в туалете. Если бы оформил договор - сейчас бы снимок сделали, да еще страховку бы получил… Знать бы заранее, как дело обернется… В комнату вошла уже виденная мною женщина; от нее страшно несло дешевым табаком. Узнав меня, она и через плечо врача заглянула в бумагу:

- Что там у него?

- Вот…- врач указал какое-то место в записи.

- Анаэробная?! - с изумлением и ужасом переспросила она и пристально посмотрела на меня. - В мирное время?!

- Да, в мирное. Все бывает, Саша. И еще не такое…

Закончив писать, он протянул мне листок:

- Вот направление на срочную госпитализацию. В двадцать третью больницу. Знаете, где она?

- Знаю… А без больницы нельзя?

- Он еще спрашивает…- грустно покачала головой женщина.

- Прямо сейчас ехать, или можно домой зайти, вещи оставить?

- Можете зайти. Приемный покой работает круглосуточно. Вас примут в любое время… тем более с таким случаем. Но вообще советую поспешить. Вы итак потеряли слишком много времени! Сейчас имеет значение каждый час. Это я вам абсолютно серьезно говорю.

- Да, - подтвердила прокуренная Саша. - Именно так… и вообще - вы почему так поздно приехали? Не мальчик ведь. Должны были понимать, что такую рану надо немедленно обработать.

- Знаю…- я попытался улыбнуться, скрывая подступающую дрожь. - Вот вы, к примеру, знаете, что курить вредно. А все равно же курите!

- Шутите…- врач вскинул ко мне усталые глаза. - Я бы на вашем месте уже не шутил. Вы хоть догадываетесь, что у вас с рукой? У вас же… Он сказал словно, похожее на "невроз" и повторил его с нажимом.

- Ну и что, доктор, - я лихорадочно рассмеялся, стуча зубами. -

Невроз, невроз… Нашли чем пугать! У кого сейчас невроза нет?

- Не невроз, а некроз. Не-кроз, - по слогам четко повторил врач. - Омертвение тканей.

И глядя в мое непонимающее лицо, добавил жестко:

- Ган-гре-на! Надеюсь, хоть это слово вам известно?

- Гангрена…- мертвея от ужаса повторил я, надеясь, что ослышался.

Мне показалось, пол качнулся подо мной, а стены накренились, грозя рухнуть вместе с потолком.

- Неужели, доктор…

- Да, - жестко и неумолимо отрубил он. - Гнилостная гангрена.

*-*

Гангрена…

Страшное слово, которое давным-давно, в далеком детстве вызывало у меня почему-то одну и ту же, леденящую кровь картину: черный череп, покрытый расползающимися лоскутьями гнилой кожи… Где я такое смог увидеть? Не знаю… скорее всего - нигде. Да и вообще, вероятно, к самой гангрене этот жуткий образ вообще не имел медицинского отношения. Но помню: стоило прочитать в какой-нибудь книжке про войну слово "гангрена" - и сразу всплывал череп. Ужасный, белозубый и пустоглазый…

Гангрена… Теперь это страшное слово относилось ко мне. Колхоз, работа на АВМ, песни у костра… Катя, Славка, Вика, Ольга… Все происходило*несколько часов* назад - но было уже не со мной. Ушло в небытие. Отодвинулось в прошлое, которое могло считаться никогда не существовавшим. Ведь еще на полевой платформе я не знал, что у меня гангрена, значит - у меня ее не было. Я догадывался, что с рукой неладно, но все-таки гнал от себя мысли и подсознательно надеялся на лучшее. На "пару уколов", которые вернут меня в нормальное состояние… Но оказалось, что обманывал я себя напрасно. И если*есть*то, что происходит со мной сейчас - значит, не*было* ничего иного…

Я шел домой по темноватой улице, и ноги подкашивались подо мной. Не знаю отчего - от жаркого озноба, или от ужаса перед услышанным диагнозом… Но может… может, ошибся этот врач в травмпункте?! Ошибся…

Вряд ли. Я слишком хорошо запомнил, как молниеносно изменилось его усталое и брюзгливое, но в общем добродушное лицо. Значит - это так и это - все. И теперь мне отрежут… пальцы… или всю руку целиком…

От этой мысли к горлу подступал вязкий, тошнотный ужас и кружилась без того ослабевшая голова. Хотелось кричать в полный голос, лишь бы не слышать самого себя и ни о чем не думать…

- …Эй, борода! Спички есть?

Я вздрогнул, поднял голову. Передо мной стоял парень, рядом с ним - девушка в светлом платье.

- Спички есть, борода?

Это я - "борода", - понял я и пробормотал что-то в ответ. Парочка прошла мимо. Меня задело платье девушки, обдало легким облаком ее духов. И еще я уловил запах тела - чистого, свежего, юного тела… Я почему-то вдруг представил их без одежды. Он - с гладкой кожей, мужественной грудью и впалым животом. Она вся мягкая, шелковистая, теплая, вздрагивающая от вечернего холодка… Они оба молодые и чистые… Хотя, должно быть, не моложе меня самого. Но я… У меня гангрена… Черная, гнилая гангрена… Я встряхнул головой. Обернувшись, я проводил ребят долгим взглядом. Чужая жизнь, чужое счастье, чужие надежды… Чужие здоровые руки и упругие тела. Не помню, как я дошел до дома. Борясь с ключами, не желавшими слушаться левой руки, отпер дверь, швырнул в прихожую рюкзак. Хотел тут же повернуться и идти в больницу. Но увидел свое страшное, грязное отражение в зеркале, и мне стало противно и немножко стыдно. Я вспомнил - даже убитая рука не успела извести из меня заложенный родителями глупый пионерский героизм! - что русские солдаты перед боем ходили в баню и надевали чистое белье. Как будто на тот свет не пускали в грязном… И я задержался еще на несколько минут. Обкромсал бороду ножницами, потом быстро добрил остатки. Принял душ, уже не боясь намочить руку, тщательно смыл двухнедельную колхозную грязь. Переоделся во все свежее.

И, как ни странно, но почувствовал себя немного лучше. Уходя, снова взглянул на себя. На меня смотрел измученный, осунувшийся человек с ввалившимися глазами - но чистый, каким и положено быть человеку. Совсем не тот обросший тип, что ввалился в травмпункт.

И только рука осталась прежней. Тяжелой, распухшей, пятнистой. И ничего не чувствующей.

Я оглянулся - не забыл ли выключить воду в ванной или свет. норме. Потом посмотрел на телефон и мгновенно подумал об Инне. Звонить ей было, ясное дело, некуда. Да я и не собирался огорчать ее раньше срока. Мысли позвонить родителями даже не мелькнуло. То есть, конечно, прошло быстрой тенью воспоминание о них, но звонить я не собирался.

Выйдя и заперев дверь на все замки, я поколебался несколько секунд, потом позвонил соседям.

- Кто там?… - не сразу ответил заспанный хрип дяди Кости.

- Это я…- ответил я. - Женя.

- А, Евгений…- дверь широко распахнулась. - Заходи, заходи…

Сосед стоял в голубых подштанниках, щурясь из темноты на свет тусклой лестничной лампочки.

- Вы уж простите, дядь Кось, что ночью звоню, - вздохнул я. - Но такое дело… Ранило меня в колхозе. В общем, приехал в травму, они направление дали в больницу. В двадцать третью, прямо сейчас. Так вот, дядь Кось… Инна вообще-то месяца полтора еще должна в экспедиции быть. Но если вдруг раньше времени вернется, вы уж не пугайте ее, ладно?

- А что стряслось с тобой?

- Да пустяки, - зачем-то соврал я. - Руку немножко задело… Но врач говорит - в больницу, иначе никак.

- Да, врачи, они такие, - сочувственно кивнул дядя Костя.

- Так вы уж Инне не говорите лишнего, ладно?

- Не боись, все будет сделано… В двадцать третью, говоришь?

- Да вроде.

- А отделение какое - на всякий случай?

- Отделение?… Не знаю. Хирургическое, наверное. Ладно, извините, что разбудил. Спокойной ночи!

И держась одной рукой за перила, я медленно пошел по лестнице.

- Евгений! - окликнул дядя Костя, когда я был уже внизу.

Я поднял голову.

- Ты того, Евгений!… Держи хвост морковкой! Дальше фронта не пошлют!

- Не пошлют, не пошлют, дядя Костя, - ответил я и вышел из подъезда.

Прямо в чудесную, дышащую липами, мягкую и обворожительную - и абсолютно безразличную к моему горю летнюю ночь.

*-*

Врач приемного покоя равнодушно прочитал направление и, даже не взглянув на мою руку, принялся заполнять очередные бумажки.

- Доктор, я мне прямо сейчас будут резать? - спросил я, чувствуя озноб.

- Что резать? - переспросил он, не поднимая головы.

- Ну… руку мою. Прямо сейчас на операцию?

- Ах, руку… Нет, не сейчас. Вы думаете, это так просто: чик - и отрезать?!

Он посмотрел на меня, и я вдруг осознал, что он говорит "отрезать" как о чем-то решенном.

- Сейчас вас определят в палату. Завтра возьмут анализы. Потом созовут консилиум. Посоветуются, и тогда уже будут решать.

- А доктор в травмпункте сказал - сейчас дорог каждый час…-вспомнил я, чувствуя непонятный страх от промедления - точно боялся, что потом придется резать еще больше…

Врач не ответил. Кончил писать и позвал медсестру.

Она буркнула что-то непонятное и жестом позвала за собой. Мы прошли через темные холодные коридоры и оказались в низком, сыром помещении, где посреди разбитого кафельного пола одиноко торчала достаточно грязная на вид и очень ржавая ванна.

- Давай быстрее! - приказала сестра.

- Что - быстрее? - не понял я.

- Раздевайся и мойся.

- Зачем мне мыться? - возразил я; даже в нынешнем состоянии мне было страшно ступить в эту грязь. - Я чистый, только что дома помылся…

- Ладно. Тогда давай переодевайся и пошли в палату.

- Вот что переодеваться?

Никакой одежды тут не было.

- Как во что? Ты что - из дома пижаму не взял?

- Нет вообще-то…

- И ни тапочек, ни полотенца. Ни плошки с ложкой, ни кружки?

Я молчал. Признаться честно, дожив до двадцати четырех лет, я ни разу не лежал в больнице. И госпитальную жизнь представлял весьма смутно, по идеальным советским фильмам. Поэтому, когда собирался, мне и в голову не пришло, что надо взять что-то для переодевания, умывальные принадлежности, ложки, вилки…

- С луны свалился, что ли? - буркнула сестра.

Я молчал. Мне снова стало так плохо, что я уже готов был лечь хоть в эту облупленную ванну - лишь бы меня никто не трогал, лишь бы свернуться комочком, закрыть голову руками и провалиться куда-нибудь, где меня нет…

- Ладно, посиди тут, - проворчала сестра. - Сейчас что-нибудь найду на твой размер…

Я присел на холодный топчан. Голова кружилась, а тело казалось то легким, то тяжелым, то вообще никаким.

- На вот, примеряй!

Сестра протянула сверток застиранных до сизого цвета лохмотьев. Пижаму - вернее, две отдельных ее части, оставшиеся от разных комплектов. Штаны когда-то были полосатыми. А куртка - в крупный цветок. И то и другое порванное во многих местах, неряшливо заплатанное, к тому же на несколько размеров больше моего. На куртке имелись всего две пуговицы. В прежние времена я бы, наверное, начал возмущаться и даже острить по поводу такой одежды. Но сегодня вяло переоделся в эту рвань и молча пошел за сестрой в палату. Палата была огромной, но мне все-таки досталась койка у стены. Темноту - ведь было уже далеко за полночь - сотрясал разноголосый храп, перемежающийся бормотаниями и стонами. Страшно воняло лекарствами, грязной одеждой и еще чем-то, невыразимо больничным, нагоняющим мутную тоску.

Я откинул тонкое колючее одеяло и опустился на кровать, не чувствуя измученного тела. Почти сразу подошла другая сестра - помоложе и не такая сердитая - и что-то мне вколола. Наверное, это не снотворное и не простое обезболивающее, а какой-то настоящий наркотик. Потому что голова моя сразу куда-то поплыла, но не так, как было в бреду, а совсем по-иному. Я лежал на провисшей и в то же время жесткой койке, и прекрасно понимал, что нахожусь в больничной палате, где храпят кругом многочисленные соседи. И в то же время существовал второй, параллельный, проходящий сквозь меня мир. Который был совершенно иным, а главное - мог изменяться по моему желанию. Мне вдруг захотелось, чтобы постель стала качаться - показалось, что так я смогу уснуть. И странное дело - все оставалось неподвижным, но я чувствовал, как кровать тихо колышется подо мной. Потом мне надоело лежать на больничной койке и почему-то захотелось на корабль. И я тут же оказался на корабле. Он покачивался на небольшой волне, и я покачивался вместе с ним, лежа на большом, мягком и уютном диване. Единственным, что мешало, был храп соседей по палате, который врывался даже в призрачный несуществующий мир. Я захотел убрать этот шум - и тут же открылся иллюминатор, и ко мне в каюту - я лежал именно в капитанской каюте - заглушая все иные звуки, влился мощный плеск волны под бортом. Я лениво думал - чего же мне хочется еще… Между тем один из моих соседей проснулся, застонал сильнее обычного, и стал шарить в поисках чего-то на стене. Я был и там и здесь, и услышал, как в коридоре зазвенел далекий звонок. Через несколько минут в палату вошла заспанная медсестра. Хочу женщину, - понял я. Именно женщину - но не для того, а просто чтобы она посидела со мной. И тут же в капитанской каюте прямо из воздуха возникла женщина и, присев рядом, склонилась ко мне. У нее были черные волосы средней длины, как у Ольги, хотя на Ольгу она не походила. Хочу, чтобы волосы ее были длинными, - подумал я - в тот же момент незнакомой женщины коснулись моей горячечной кожи… Их прикосновение было жестким и шершавым и каким-то неприятно горячим. Нет… Не хочу черных, хочу светлые - они тонкие, нежные и прохладные, - подумал я, и женщина вмиг посветлела, как моя жена Инна. Но все-таки это была и не Инна. Не Вика, не Катя, вообще никто - просто желаемая мною*женщина* без реальных черт, вообще без лица и даже без тела; она вся состояла из белых, длинных и очень прохладных волос, которые гладили меня, отбирая болезненный жар и постепенно погружая в сон… Прежде чем уснуть, я отчетливо видел, как женщина поднялась и исчезла в темноте. Сделав, очевидно, какой-то укол моему соседу и отправившись снова спать. И в ту же секунду я сам улетел куда-то далеко.

*2*

Утром меня разбудила сестра. Опять вколола что-то и повела сдавать анализы. То есть хотела даже отвезти: в коридоре ждала больничная каталка.

- Я еще жив…- прохрипел я. - Уберите, сам дойду…

Идти было далеко, в противоположный конец. Я несколько раз хватался за стены. Шел, спотыкаясь, и ожидал, когда сестра съязвит что-нибудь насчет предложенной помощи. Но она молчала - и даже поддержала, когда меня вдруг занесло и я едва не упал.

Рука была как чужая. И еще мне было холодно. Не просто холодно - меня, не переставая, бил страшный лихорадочный озноб. Выданная пижама без пуговиц не грела, а свои вещи у меня отобрали. Я завернулся в огромную куртку, крепко держа ее у горла, потому что так казалось теплее. Хотелось закутаться еще во что-нибудь, спрятаться целиком в какой-нибудь теплый угол… Хождение на анализы высосало остаток сил. И как это я еще*вчера*отправился пешком на станцию, а*позавчера* работал на АВМ?! Я еле добрался до своей койки и лег, умирая от усталости. Вспоминая вчера и позавчера, я поражался страшной силе неведомой болезни, скосившей меня и за два дня превратившей из здорового и полного жизни молодого мужика в какой-то гниющий полутруп - хотя и болела у меня только одна рука, на которую, лишенную бинтов, я сам старался не смотреть, боясь приступа тошноты… И когда через некоторое время меня вызвали на кардиограмму, уже не отказывался от каталки. Не знаю, что увидел врач на ленте, но у меня от прикосновения холодных мокрых подушечек к рукам и ногам снова начался приступ озноба. И я никак не мог согреться, даже когда вернулся на свою койку и укрылся одеялом.

Озноб бил все сильнее, хотя в палате, как и на улице, было очень жарко, в распахнутый окно втекал теплый воздух летнего дня. Я прекрасно осознавал это со стороны - но смертный холод пронизал меня, вытекая откуда-то из самых костей… Я натянул одеяло до подбородка, постарался укутаться как можно плотнее. Но оно не грело, от его тяжести становилось только холодней. Я положил на голову подушку, закрыл глаза - и увидел белые россыпи лабазника. Душистые и… обжигающе холодные. Нет, не надо прохлады… Тепла, тепла… Я попытался представить костер, жарко горящий около палаток - и не смог. Кругом остался один лишь белый, убивающий холод… Господи, скоре бы операция, - неожиданно подумал я. - Резали бы уж эту проклятую руку, что угодно отрезали, лишь бы только согреться… немного согреться… Хоть немного… Потом пришла сестра и опять сделала укол. Народ потянулся за едой, кто-то тормошил меня, что-то спрашивая или предлагая. Я не отвечал, не понимая, чего от меня еще хотят, когда мне нужно лишь одно: согреться и уснуть… От укола мне опять стало чуть лучше. Я огляделся и увидел, что палата не такая уж большая, всего на шесть коек. Ночью она показалась огромной из-за тьмы и храпа. Но похожа о была на проходной двор: двери не закрывались, все время кто-то выходил или к кому-то приходили, люди сновали взад вперед, разговаривали, смеялись… В моих ушах стоял шум, я ни на что уже не обращал внимания. Лежал плоско под одеялом, напрягаясь, чтобы согреться. А потом вдруг ввалилась целая толпа людей в белых халатах и направилась ко мне. Впереди, несколько опережая других, бежал маленький пожилой крепыш с большой, сверкающей даже из-под шапочки лысой головой. Консилиум, отстраненно догадался я. Предводитель сел на край койки, откинул одеяло - от чего озноб пробил меня так, что зубы застучали друг о друга, - и взял мою руку. Остальные стояли вокруг. Он спросил что-то - я не понял что, и пробормотал нечто столь же маловразумительное, с трудом выталкивая из себя звуки. Я был уже не здесь. А он дого мял мне руку, что-то демонстрируя остальным, смотрел в зрачки и проделывал множество подобных процедур. Свита тихо шелестела за его спиной. Потом он перекинулся парой латинских выражений с сухопарой седой женщиной, затем все неожиданно снялись с места и исчезли за дверью, так ничего мне и не сказав. Ни плохого, ни хорошего.

Я снова спрятался под одеяло. Действие укола давно прошло, и меня лихорадило с прежней силой. Господи, ну зачем они меня мучают, - думал я. Хоть бы резали поскорее…

Я даже не отметил метаморфозы своего отношения к самому себе. Еще вчера я едва не терял сознания от мысли о предстоящей операции. А сегодня мне было так плохо, что я жаждал ее, как манны небесной. Плохо мне было практически сразу. Но состояние мое, меняясь толчками, становилось иногда чуть лучше. Однако в больнице я уже чувствовал, что не просто болею, а умираю. Причем сегодня я умирал быстрее, чем вчера.

Никогда, даже в раннем детстве, я не был героем, Всю жизнь сколько помню, я боялся любой физической боли и стремился ее избегать. Маме всегда стоило больших усилий затащить меня к зубному или на прививку. И это при том, что болел я относительно мало. Не считая обязательных детских болезней. Ну, и потом во взрослом возрасте иногда простужался, заболевал гриппом и чувствовал себя неважно.

Но сейчас… Сейчас воспаленное мое внимание не отвлекалось ничем, а было направлено исключительно вглубь себя, и я понял, что еще не знал настоящих болезней. Сейчас я именно умирал, потому что в моем теле поселилась сама смерть. Точнее, мне казалось, что внутри бродит несуществующий в природе холодный огонь, который блуждая и перемещаясь, вымораживает меня изнутри и одновременно сжигает мои внутренние органы. Мне казалось, уже сгорели начисто сердце, легкие, печень - и что там еще есть. И что боль, равномерно разлившаяся и переплескивающаяся во мне из одного места в другое - это ожог от прикосновения ледяного огня. Я был полностью выжжен изнутри; от меня осталась тонкая оболочка, до краев наполненная болью. Я даже не думал раньше, что человеческое тело - это хитрое, но не слишком большое сочетание органов и связующих звеньев - может вмещать в себя такое количество разнообразной, непрекращающейся боли. Я уже был почти мертвецом. От меня ничего не осталось, и сама оболочка грозила прорваться, взорванная болью изнутри. В иные минуты хотелось, чтобы это произошло побыстрее, настолько мучительным было ощущение постоянного выгорания изнутри. Умирание и самоуничтожение в полном сознании и понимании, что мой организм разрушается, и я ничего не могу с этим поделать…

Любой подслушавший эти мысли презирал бы меня, поскольку мужественному человеку не пристало считаться мертвецом из-за трех пораненных пальцев на одной руке. Но я чувствовал себя именно так - а относительно другого на моем месте мне было все равно. Время растянулось во мне как одна нескончаемая секунда. Но по тому, как медленно угасал белый потолок над головой, я догадывался, что надвигается вечер. Вместе с сестрой, несущей очередной шприц, пришел человек лет пятидесяти в золотых очках - худощавый, с узким и подвижным лицом. Он присел ко мне- точно так же, как светило, возглавлявшее консилиум, и протянул какую-то тетрадку.

- Что… это? - спросил я, еле ворочая языком.

- История болезни.

- Чья?

- Ваша, конечно. Я ваш палатный врач и буду вас оперировать. От вас требуется согласие на операцию.

- Значит, резать?

Собрав всю волю, я прямо взглянул в стекла его очков. Странное дело, но сейчас, когда речь прямо зашла об операции, я опять испугался. И несмотря на ужасное состояние, мне снова захотелось лечиться одними уколами…

- Да, - коротко кивнул он. - Процесс зашел слишком далеко и результат стал необратимым. Вам предстоит ампутация трех пальцев. Из озноба меня мгновенно бросило в жар. Ампутация… Какое страшное слово… И оно относилось не к кому-нибудь абстрактному, а*ко мне*.

- Когда?… - прохрипел я.

- Завтра.

Значит, завтра. Уже завтра… И больше никогда… У меня поплыло перед глазами… Врач что-то спросил, потом переспросил - я его не понимал. Я опять погружался в какую-то темную, глухую бездну…И кто-то другой сказал моим неузнаваемым голосом:

- Извините… Я не слышал, что вы сейчас спрашивали…

- Вам прежде операции делали?

- Нет… А что?

- Ничего. Просто важно, как вы переносите общий наркоз… ну да ладно… Раз не делали, по ходу действия анестезиолог будет следить…

- Общий наркоз?! - до меня дошли эти слова. - Из-за трех пальцев?

- Да, из-за трех пальцев. У вас крайне серьезное заболевание. И операция предстоит нешуточная. Поэтому она будет идти под общим наркозом… Я молчал.

- Кстати, родственники в городе у вас есть?

- Нет, - быстро соврал я, умолчав о родителях. - Зачем - чтобы было кому сообщить о летальном исходе?

Чувствуя себя практически мертвым, я не шутил, а спокойно говорил о смерти.

- Надеюсь, до этого не дойдет, - серьезно ответил врач. -Просто вам потребуется уход в послеоперационный период, обычно для этого родных зовут…

- Ладно… - ответил я. - Перебьюсь как-нибудь… А если нет - туда и дорога…

Врач помолчал, потом сунул мне авторучку:

- Подпишите вот тут.

- Где?…- спросил я, глядя на прыгающую перед глазами белую страницу.

- Вот здесь, - врач провел черту ногтем.

"Согласие больного на операцию получено", - прочитал я аккуратно отпечатанную строчку. И с неимоверным трудом вывел левой рукой какую-то закорючку.

- Все?… -я в изнеможении откинулся на подушку.

- Все, - кивнул врач, захлопывая тетрадку.

- Быстро… у вас тут все решается, - пробормотал я, глядя на него из-под тяжелых век.

- Быстро, - он сдержанно улыбнулся. - Когда с разумным человеком дело имеешь. А иных по несколько дней приходится уговаривать.

- Доктор, - жалобно сказал я. - Милый добрый доктор, я не спросил вашего имени и отчества, потому что все равно забуду… Мне уже все равно. Мне плохо, доктор, мне так плохо - передать вам не могу… Знобит, все тело горит, голова плывет, и мерещится все время какая-то муть… Мне уже без разницы, что подписывать, без разницы что вы со мной сделаете…- я вздохнул, набираясь сил после чересчур длинной фразы. - Все равно… Только сделайте поскорее хоть что-нибудь…

- Сейчас вам сделают укол, и вы уснете, - ответил врач.

Сестра исправно выполнила свое дело. Но сегодня это был уже, видимо, не наркотик. А обычный, хоть и сильный снотворный препарат. Потому что я не успел заказать ни одного из вчерашних видений.

Отключился и уснул.

*3*

Утро опять началось с укола, после которого почему-то стало еще хуже.

Голова уже не просто кружилась, а качалась из стороны в сторону, подкатывая к горлу тошноту. Я лежал на своей койке, уже не веря, что все когда-нибудь кончится. Но пришла другая сестра, вкатив каталку прямо в палату.

- Н-на… операцию? - срывающимся голосом спросил я.

- На гулянку к девочкам, - ответила та.

Больше я вопросов не задавал. Чувствуя, как от надвинувшегося страшного слова опять начинается озноб, я покорно лег, и меня куда-то повезли. Операционная находилась на другом этаже. Потому что каталку подкатили к лифту, потом куда-то везли - трясясь от страха и холода, я даже не понял, вверх или вниз - затем выкатили в пустой, неимоверно длинный и узкий коридор совершенно нежилого вида, без дверей и окон, отчеркнутый лишь ослепительно белыми, как в подземных переходах, светильниками поперек потолка. Я ехал, не видя куда, потому что меня везли все-таки головой вперед, и отмечал лишь полосы света, неумолимо проскакивающие у меня над головой… Сознание периодически отключалось, и мне чудилось, что я не качусь на разболтанной больничной тележке, а меня везет по ухабам тяжко ревущий "ЗИЛ", направляемой чьей-то старательной и неумелой рукой…

Наконец меня завезли в какую-то маленькую комнатку, где велели раздеться до трусов. Я стащил с себя пестрые лохмотья и почувствовал, что от текущего изнутри арктического холода кожа покрывается мурашками, а тело начинает сводить судорогой. Немолодая санитарка, ловко орудуя тупой бритвой, зачем-то обрила мне волосы на теле. Потом дала выпить стакан какой-то теплой гадости и тут же сделала промывание желудка - грубую и неприятную операцию с двумя пальцами во рту над помятым эмалированным тазом. Что было излишним, поскольку со дня поступления в больницу я, кажется, так ничего и не ел. Озноб бил уже, как разряды тока. Затем меня быстро обтерли с ног до головы мокрой губкой, отчего я затрясся еще сильнее, а голову повязали тугой прохладной косынкой. И наконец велели опять лечь на каталку, что я сделал без промедления и с удовольствием, потому что ноги не держали. Мне было страшно. Настолько страшно, что я не мог найти подходящих слов для описания этого всеобъемлющего чувства. Мне было страшно как еще ни разу в жизни.

В моей жизни однажды случился действительно опасный эпизод. На военных сборах, в учебной артиллерийской части, где мы студентами кое-как проходили солдатскую практику, нас однажды сорвали с занятий по самой настоящей общей тревоге. Выдали каждому по рожку боевых патронов и погнали прочесывать лес в поисках трех вооруженных дезертиров из части километров за двадцать от нашей. Заступив в караул, они пристрелили давно мучившего их сержанта из старослужащих, потом прихватили порядочный боезапас и где-то скрылись, рассчитывая уже вообще неизвестно на что. Мы шли цепью, держа автоматы наперевес, как эсэсовцы в фильмах про войну, и спокойно перешучивались, не воспринимая происходящего всерьез. Ведь не существовало практической вероятности, что беглецы окажутся именно в нашем лесу. И вдруг я, шедший, как командир взвода, на шаг перед цепью, увидел какую-то вспышку, вслед за которой что-то свистнуло около уха, потом что-то с треском посыпалось с дерева прежде, чем донесся грохот выстрела. Скомандовав взводу лечь, я упал за кочку. И, выставив поверх нее автомат, стрелял в пустоту короткими очередями, пока не кончились патроны. Слыша отрывочный свист над своей головой, но своими слепыми выстрелами не позволяя преступникам встать. Тем временем как сигнал был передан по рации и к нам на помощь уже мчался отряд обученных десантников. Потом, когда все кончилось и мы вернулись в учебку, у меня тряслись руки и зуб не попадал на зуб. Я сам не мог понять, как не вскочил и не убежал подальше, как отважился лежать на месте и молча вести огонь: никто из взвода не поддержал меня в этом внезапном огневом контакте. Я трясся и икал от леденящего страха за собственную жизнь, и инстинктивно зажмуривался, нажимая на спуск, и стрелял в общем не по смелости, а от ужаса. Но сам командир части хвалил меня в пример перед строем. А ротный старшина насильно заставил выпить полстакана спирта, после которого я сразу свалился, а наутро случившееся уже не казалось реальностью… Но даже тогда, под пулями, каждая из которых могла стать моей - даже в тот раз мне было не так страшно, как теперь. Меня опять везли неизвестно куда. Но обостренным, звериным чувством, рожденным первобытным ужасом моей души, я знал, что цель близка. Не видя, я ощутил затылком мягкое сияние, льющееся в коридор из матовых застекленных дверей. Они растворились, и каталка медленно - как мне казалось - вплыла в комнату, которая буквально взрывалась от обилия яркого света.

Конец, - догадался я. - Операционная…

Голова уже не летела по кругу, но слегка приподнявшись, я видел, как беспощадно и остро сверкают скальпели, еще более страшные хирургические инструменты, аккуратно разложенные на маленьком столике. А над блестящим, с никелированными ручками устройством, похожим на кровать, кипел светильник - огромная шайба с лампочками по кругу. Рядом громоздились приборы, баллоны с толстыми гофрированными шлангами, свисали какие-то трубки… Я закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. И тут же снова открыл, поскольку предсмертный ужас растравлял иррациональное любопытство, словно все происходило не со мной. Так, наверное, приговоренный к казни в последние секунды жадно рассматривает плаху и топор палача… Кругом толпился народ. В белых халатах, марлевых повязках и надвинутых на лоб шапочках. Максимальную деятельность проявлял довольно молодой парень в блестящих железных очках, сверкавших сильнее ужасных скальпелей. Сознание гасло толчками, но любопытство не давало ему отключиться совсем. Я оглянулся по сторонам и встретился с черными, расширенными от страха глазами девчонки, у которой из-под накрахмаленной шапочки в разные стороны торчали желтые хвостики косичек. Студентов на практику пригнали, - понял я. Меня, значит, показывать привели. А она, похоже, перетрусила больше, чем я сам, потому видит все это в первый раз… Я облизнул запекшиеся губы.

- Перелазь на стол, - приказала санитарка.

Я перелез, удивляясь, каким тяжелым и чужим стало мое тело. После нагретой каталки холодная поверхность хирургического стола обожгла меня, как лед. Желтые плошки ламп слепили, глядя прямо в лицо.

- Спусти трусы! - последовала следующая команда.

- З…зачем? - прохрипел я, стараясь оставаться спокойным, словно это что-то меняло.

- Положено! - отрубила она.

Я покосился на девчонку с косичками. Странно, но в полумертвом состоянии я вдруг застыдился этого последнего движения.

- Давай-давай! - закричала санитарка. - Пошевеливайся, людей задерживаешь! Не на смотрины явился!

Я повиновался, и меня тут же до подбородка укрыли чистой, холодной, хрустящей простыней, словно саваном… Кругом шла какая-то, судя по всему, привычная неспешная суета. Озноб колотил меня, и все тело дергалось в судорогах, сотрясая узкий хирургический стол так, что на нем бренчали какие-то железные детали.

Человек в железных очках распоряжался, отдавая краткие указания.

Что он - главный хирург тут, что ли, подумал я, трясясь под простыней.

- Вам так плохо? - озабоченно спросил он, склоняясь к моему лицу.

- Н…нет, мне пр…осто х-холодно… Очень х-холодно…-пробормотал я, едва не прикусывая язык не попадающими куда надо зубами, и признался честно, хотя не собирался этого делать: - И… страшно…

- Озноб сейчас пройдет, - ответил врач, спокойно проверяя мой пульс. - А бояться не надо… Вы ничего не почувствуете. Абсолютно ничего. Сейчас уснете, и проснетесь уже здоровым…

Он отошел от меня. Голова моя почти ничего не соображала, но я слышал обрывки разговоров где-то за моей головой. Какая-то женщина нагнулась ко мне и, прикоснувшись к лицу ледяными пальцами, посмотрела в зрачки.

Кожей я чувствовал, что в комнате жарко. От горящих ламп рефлектора, от рвущегося в окна лета и большого скопления людей. В короткий миг я даже успел отметить, что зеленая хирургическая пижама у женщины, смотревшей зрачки, надета на голое тело. Я понимал это умом - но меня скручивал адский, арктический холод. И я трясся, и ничего не мог с собой поделать.

- Может, все-таки дроперидол ему дадим? - раздался где-то за моим затылком женский голос.

- Да не стоит, - возразил мужской, который показался знакомым, только я не мог вспомнить, откуда. - Кардиограмма у него нормальная. А сейчас просто нервная реакция. Он же здоровый парень. Мужчина во цвете сил, можно сказать.

Это обо мне… во цвете сил, - понял я, дрожа, как заяц под мокрым кустом.

- А как наркоз будете делать? - раздался ломкий юношеский басок, видать, на мою голову свалился отличник. - Маску с закисью азота?

- Фторотаном. И без всякой маски, они уже давно не применяются.

Сначала просто усыпим, потом уже сделаем инкубацию… Инкубацию? - подумал я, уже едва ворочая мозгами, но упорно цепляясь за реальность. - Что я им - куриное яйцо, что ли?…

- Руку вытяните! - надо мной показалось лицо в железных очках.

Я покорно выпростал чугунную руку и куда-то ее протянул.

- Не эту, здоровую…

Кто- то невидимый взял ее чем-то холодным, быстро распрямил и начал что-то делать, точно прикреплять зажимами. У меня уже не осталось сил повернуть голову и смотреть… Я лежал, как труп, глядя прямо вверх пред собой и не чувствуя режущего света. Врач опять склонился надо мной, посмотрел глаза и еще что-то.

- Евдокия Матвеевна, давайте гексенал! - сказал он кому-то в сторону.

Снова произошло какое-то движение. Боже мой, сколько людей суетится вокруг меня одного…- вдруг подумал кто-то внутри, отъединившийся от боли и ожидания. Сгиб локтя ожгло холодком, точно его чем-то смазали. Я понял, что сейчас, кажется последует укол. Рука моя тряслась вместе с телом и столом, и я не представлял себе, как можно попасть в нее иглой, не промахнуться даже при большом усилии. Но тот, кто делал свое дело, хорошо его знал. Потому что я вдруг ощутил еще более холодное прикосновение металла и тупой толчок иглы, входящей в вену.

Вот теперь уже начинается, - с отчаянием понял я. - Мама…Роди меня обратно…

И в тот же момент суета и разговоры утихли разом, словно кто-то повернул выключатель.

Доктор в железных очках неотрывно смотрел мне в лицо, словно хотел загипнотизировать.

И вдруг озноб прошел и я понял, что, кажется, перестал трястись. Мне стало очень тепло. Голова неожиданно прояснилась, а потом снова сделалась тяжелой. Но это была уже не прежняя навязчивая, бредовая тяжесть. А совершенно иная - теплая и ласковая усталость после ночной прогулки с любимой по залитым липовым дурманом июльским улицам. Обволакивающая и убаюкивающая, словно мягкое свежее одеяло. По телу, кругами разлилась истома, и мне вдруг стало хорошо-хорошо. Без всякой причины, как бывало только в глубоком детстве. Когда, лежа в кровати, делаешь последнее сладчайшее усилие прежде, чем отдаться во власть сну.

Кругом вновь зазвучали голоса. Они доносились невнятно, однако я их не только слышал, но и видел: они изгибались и растягивались, как в кривом зеркале, и все казалось ясным, хоть я и не мог разобрать ни одного слова. Желтые плошки светильника мигали, как совиные глаза. И лицо в железных очках, по-прежнему склоненное надо мной, тоже слегка расплылось. Его тоже сразу видел и слышал: оно звучало тихой добротой, желанием облегчить мои страдания… Теплая перина сна наваливалась, тормозя мысли и наливая тяжестью веки - и я как, в детстве, что было сил противился ей, стараясь подольше протянуть этот восхитительный миг, парить в невероятно чудесной пустоте между сном и явью…

Господи, как мне было хорошо в эти секунды!

Я улыбнулся доктору. Он что-то сказал, беззвучно шевеля губами. Невыразимое чувство переполнило мою голову. Никогда в жизни я не испытывал такого блаженства…

- Поедем… красотка… кататься…- громко, как мне казалось, выкрикнул я. - Давно я те…

И вдруг все: глаза-плошки и добрые железные очки, и сам я в центре врачебной суеты - завертелось спиралью и слилось, стол подо мной полетел вниз и, догоняя его, я тоже повалился в бездонную и неимоверно приятную пропасть. И больше уже ничего не помнил.

*4*

Я открыл глаза.

Над головой белел потолок, по которому неподвижно бежал солнечный луч. День уже был в разгаре.

Голова раскалывалась. Боль пульсировала в висках, отдаваясь приступами тошноты. Тошнило, как никогда в жизни. Любое движение, любая мысль вызывала у меня такой позыв к рвоте, что я напрягался до потемнения в глазах, чтоб его погасить. И все тело, болело, и ломило каждой своей клеточкой, словно накануне меня отделали резиновыми дубинками. Во рту было сухо и гадко. Саднило горло, точно в нем застряла рыбья кость. Хотелось кашлянуть как можно сильнее, чтобы изгнать это отвратительное ощущение застрявшей помехи - но я боялся, как бы меня не вырвало.

И в довершение всего страшно болела рука. Правая, больная. Она горела, как обожженная. А раненные пальцы, чесались так, что хотелось кричать, чтоб заглушить свой внутренний зуд. Выходит, их мне все-таки не отрезали? - вяло подумал я. Но не было сил ни размышлять, ни радоваться. Ни даже на просто выпростать руку и поглядеть на нее.

Я сумел лишь слегка повернуть голову и оглядеться. И отметить, что это была не та палата, в которой я лежал. Совсем другая, маленькая. Вся заставленная стойками с тянущимися от них тонкими прозрачными шлангами.

Слышались стоны и бормотания. На соседней койке кто-то лежал, прикрытый, как и я, свежей простыней. Туда подошла немедицинского вида женщина, в халате поверх цветастого платья, откинула простыню и принялась что-то делать. Чужое тело открылось своей болезненной желтизной. Я машинально отметил расплывчатые контуры, свалившуюся на бок большую грудь, бессильно вздымающийся мягкий живот, толстые ноги, плохо выбритую складку кожи… Женщина? Женщина - так женщина, удивляться не осталось сил.

Мне было плохо. Причем совершенно иначе, чем до операции. Тогда мне казалось, что тело мое, словно мертвое дерево, выжжено изнутри мечущейся там болезнью. Сейчас пришло совершено иное ощущение. Давным-давно, в теперь уже абсолютно нереальном детстве у меня была обычная для шестидесятых годов игрушка. Небольшие деревянные кубики, оклеенные разрезанными картинками. Выкладывая их в прямоугольную коробку, я получал то веселого щенка с разноцветным мячиком, то доброго ежика, тащившего на спине три белых гриба, то зеленого лягушонка на листе кувшинки… И сейчас я казался сам себе картинкой, сложенной из этих кубиков наугад. Форма прямоугольника была верна, но грани и фрагменты картинок перемешались и то, вышло, оказалось совершенно бессмысленным. Я жил и дышал, но это жила лишь внешняя форма; сам я словно был рассыпан на части, а потом собран кое-как, и теперь мое тело мне не принадлежало и отказывалось слушаться…

И я снова впал в тяжелый сон.

*-*

- …А ну просыпайтесь… Давайте-давайте…

Я через силу открыл глаза. Надо мной склонилась незнакомая медсестра.

- Нельзя после наркоза дого спать… Давайте глаза открывайте…

Это получилось у меня с неимоверным трудом.

- А где ваши родственники?

Я смотрел на нее непонимающе.

- Ну, - пояснила она. - Всегда приходят ухаживать за послеоперационными больными. Приподнять, перевернуть… И кто вас кормить будет?

- А что… - прохрипел я, поражаясь звуку своего голоса, отвыкшего от речи. - В больнице разве не кормят?

- Кормят, - медсестра, похоже искренне удивилась моему вопросу. - Но… Но после операции нужна специальная пища. Просто бульон и что-нибудь подобное. А у нас в столовой только каша…

- Ничего, - пробормотал я, снова закрывая глаза. - Не умру…

У меня мелькнула мысль, что другой позвонил бы перед операцией родителям. Но я знал, что поступил правильно.

- Ну ладно. Сейчас доктор придет, вас посмотрит.

Я промолчал. Разговор меня высосал, а тошнота мучила по-прежнему. Через некоторое время к моей койке подошел уже знакомый палатный врач в золотых очках.

- Как себя чувствуем? - спросил он, заглянув мне в глаза.

Я пожал плечами.

Женщина стащила простыню с моей соседки и принялась подсовывать ей судно. Меня охватил новый приступ тошноты.

- Где… я? - наконец задал я вопрос.

- В реанимации, - спокойно ответил врач. - То есть в палате послеоперационного периода.

Реанимация… Прежде это слово вызывало во мне ужас. Реанимация - нечто среднее между жизнью и небытием, страшное место вроде камеры смертников. А теперь мне было уже все равно, где лежать. Хоть в реанимации, хоть в морге. Хоть на том свете.

- Вы полежите тут несколько дней, - добавил врач, словно читая мои мысли. - А потом переведем вас обратно в простую палату. Сразу после операции под общим наркозом положено некоторое время провести в реанимации.

Я молча кивнул.

- Ну что ж, выглядите вы неплохо, - подытожил он. - Завтра посмотрим и перевяжем вашу руку. А пока отдыхайте и восстанавливайте силы. Постарайтесь только не спать некоторое время. Так надо после наркоза. Я опять кивнул, не найдя смелости спросить, что сделали с моими пальцами, если они так чешутся и болят…И врач ушел, а я остался лежать. На спине, не в силах перевернуться хотя бы на бок - словно тяжелый опрокинутый жук - до самого вечера. Несколько раз приходила медсестра и ставила мне капельницу. Видя, что я совершенно один и никто за мной не ухаживает, сердобольная женщина в цветастом платье - как выяснилось, невестка той, что лежала после операции на соседней койке и тихо охала весь день - пыталась поправлять мне одеяло, поила меня водой, чаем и даже специально сваренным бульоном, которого у нее было много, поскольку свекровь от всего отказывалась. Я с благодарностью принимал ее уход, и у меня не было сил смущаться, что абсолютно чужой человек незаслуженно участлив ко мне.

До самого вечера я старательно пытался не спать, как велел доктор. С великим трудом я дождался последней капельницы и разрешения уснуть. За этот день, в течение которого лежал, почти не шевелясь, я устал больше, чем от самой напряженной смены в колхозе…

*-*

А на следующее утро сестра стала делать мне перевязку. Она сама, достала из-под простыни мою руку - мою больную руку с зудящими пальцами, размотала бинты - и я увидел… Того, что болело, и чесалось, на самом деле уже не существовало. Осталось лишь то что когда-то называлось моей рукой. Той самой, которой я играл на гитар, ласкал Инну, держал карандаш и плоскогубцы, даже стрелял из автомата… Но теперь это была уже не рука. Не моя рука. На месте трех пальцев бугрилось что-то чужое, уродливое, сочащееся кровью, перечеркнутое стежками швов, из которых вдобавок торчали резиновые трубки…

Меня едва не вырвало при одном виде собственного тела.

Я отвернулся и закрыл глаза.

*-*

**Мои послеоперационные дела, судя по всему - на удивление для меня - шли неплохо. Потому что через три дня из этой странной палаты, где вперемешку лежали мужчины и женщины, меня вернули в прежнюю, на ту же самую койку у стены.

Чувствовал я себя значительно лучше. Но на душе было как-то гадко. Безразличие первых дней прошло - и ему на смену явилось тупое, холодное отчаяние.

Я словно только сейчас*понял*, что пальцы мои отрезаны, рука изуродована и теперь, что бы ни случилось в жизни, я*навсегда*останусь инвалидом, неспособным на многие действия, о которых нормальные люди даже не задумываются.

Сестра уже не возилась со мной на койке - я сам каждый день ходил на перевязку.

- Как себя чувствуете? - спросил врач прежде, чем разматывать мою руку в первый раз.

- Нормально, - безучастно ответил я.

- Что-нибудь беспокоит?

- Да нет, - я мотнул забинтованной рукой. - Что меня теперь уже может беспокоить?

- Пальцы ампутированные болят?

- Болят, - вздохнул я. - И чешутся… Все, что мне осталось - вместо пальцев одна лишь боль от них.

- Ну-ну… Духом-то не надо падать!

- А…- безнадежно протянул я. - Падать-не падать… Все теперь уже.

Поздно.

- Что - "все"?

- Вообще все.

- Что ж вы раскисли так, - укоризненно покачал головой он. - Перед операцией держались молодцом, а теперь, когда все позади…

- Тогда мне было так плохо, что казалось все равно. А теперь, когда именно все позади, - я почувствовал, как против воли дрожит голос. - Все позади. А впереди - лишь вот это… Я поднял белую культю.

- Ну уж… Вы ведь, кажется, по профессии инженер?

- Ну да. А что?

- Инженер. Так что же разнюнились? Вы же головой работать можете, а не руками. Вам что - эти три пальца всей профессии стоят? Вы же не скрипач, не слесарь, и даже не карманный вор, в конце концов! Врач улыбнулся. Я молча смотрел на него. Сейчас еще "Повесть о настоящем человеке" вспомнит, - подумалось мне.

- А впрочем, и скрипач может себя перемочь, - продолжил он. - И найти себя… Вы, конечно, читали…

Точно, - подумал я. - Сейчас скажет.

- Впрочем, это смешно, - перебил он сам себя. - Конечно читали и не мне проповедовать вам элементарные истины. Вы умный человек и должны сами понимать ситуацию.

Я ничего не ответил.

- У вас в направлении что было написано? - продолжал он. - Вы обратились за помощью только через три дня после травмы! Так что же хотите? Можно сказать, сами себе пальцы и отрезали! Ладно, хоть под конец толку хватило приехать в город! Еще бы дня три-четыре побегали так - и некротический процесс поднялся бы выше. Пришлось бы всю кисть убирать, а то и больше! Сделали бы вам руку Крукса - вот тогда бы я на вас посмотрел!

- Какую руку? - машинально переспросил я.

- Крукса! При ампутации кисти вот так!

Врач взял мою руку - я мгновенно поразился. какими жесткими и твердыми оказались его пальцы - и безжалостно продемонстрировал, до какого именно места меня могли укоротить.

- После этого локтевая и лучевая кости предплечья разъединяются и обшиваются по отдельности кожными лоскутами. Получается такая клешня вместо руки. Что, не доводилось видеть?! Я покачал головой, ошеломленный ужасной воображаемой картиной.

- В одной из палат такой экземпляр есть! Па прошлой недели привезли прямо с дерево-фанерного комбината, пьяный упал на циркульную пилу. Пойдемте, продемонстрирую!

- Благодарю покорно! - ответил я, чувствуя, как внутри все дрожит и противится и не дает разговаривать нормальным тоном, разговориться с врачом и, может быть. облегчить свое состояние. Нет, какое-то внезапное ожесточение толкало из меня слова, которые, возможно, мне вовсе не хотелось говорить.

- Мне и своей руки без вашего Крукса достаточно. По горло. И вообще? При чем тут Крукс? Кто-то вообще уже в гробу сгнил, а я еще жив. Так что - прикажете по этому поводу тоже радоваться и на ушах стоять?

Я слушал себя и не верил - никогда в жизни, кажется, не говорил я с таким остервенелым раздражением, как сейчас - хирургу, по сути дела оказавшему мне экстренную помощь. А ведь прежде я всегда гордился своим ровным характером; ничто и никогда не могло вывести меня из равновесия.

Врач ничего не ответил. Только посмотрел с глубоким, укоризненным сожалением и принялся разбинтовывать мою руку.

*5*

Я рассчитывал, что через пару дней меня выпишут и отправят сначала домой, а потом на работу. Однако оказалось, что это не так. Врач сказал, что в случае моей, какой-то особо опасной инфекции, нужно пройти серьезный курс лечения антибиотиками, чтобы процесс не начался где-нибудь заново.

- Меньше, чем через три недели, и не рассчитывайте, - сказал он.

- Три недели…- вздохнул я.

А потом подумал - не все ли равно? Инны не будет дома еще полтора месяца. Лучше с такой рукой лежать здесь. А работа не волк. Правда, я все-таки попросил разрешения и днем позвонил из ординаторской в институт. Кратко сказал секретарше нашего отдела, что нахожусь на больничном. Она ни о чем не расспрашивала; видимо ей было все без разницы.

Посмотрев на телефон, я опять подумал, не позвонить ли родителям. Но тут же отказался от этой мысли. Пусть считают, что я нахожусь в колхозе. Тем более, что пока все еще идет время смены. И потянулись больничные дни. Каждый был похож на предыдущий и повторялся в следующем. С завтраками, обедами и ужинами, перевязками и нескончаемыми уколами, больничной вонью и унынием… Народ в палате подобрался разный. Как я понял из разговоров, в основном рабочие, механики, слесаря - кто еще в наши дни может серьезно ранить руку? Один мужик приехал из деревни - он с неизменным смаком рассказывал всем желающим, как потерял руку, затянутую в привод косилки. Разумеется, по пьяному делу: это не вызывало сомнения, достаточно было взглянуть на его вечно красную рожу. Меня пытались включить в общую компанию, но я отвечал односложно, предпочитая отмалчиваться, и от меня отступили. У меня было так тяжело на душе, что не хотелось заводить новых контактов. И я жил своей, одинокой и замкнутой жизнью.

А палата жила шумно и даже весело. Играли в шашки, передавали друг другу зачитанные журналы из библиотеки, вели бесконечные разговоры о спорте, спорили о политике и бесхозяйственности. Два парня помоложе: один с отнятым большим пальцем, второй неизвестно с чем, поскольку рука была забинтована сверху донизу, - наперебой ухаживали за самой молодой круглолицей медсестрой, дежурившей сутки через двое. Поводу она не давала, оставаясь одинаково неприступной со всеми, хотя и довольно игривой ч виду, но парни усиленно проявляли знаки внимания. А после ее ухода всякий раз подробнейше обсуждали ее ноги, колени, бюст и иные видные, равно как и скрытые достоинства фигуры. Слушать их порой становилось просто тошно. Было ясно, что медсестра в принципе не собирается ни с кем заводить отношения, но они не сдавались.

Все, кроме меня, были хорошо одеты. В довольно свежих тренировочных костюмах, или достаточно хороших собственных пижамах, принесенных из дому. Все брились по утрам, некоторые даже пользовались одеколоном. Чувствовалось, что ранение и увечье не отравляют им сознание жизни, и само пребывание в больнице они используют как отдых.

Я был, разумеется, одет хуже всех. На мне так и оставалась та пестрая больничная рвань без пуговиц. К тому же, собираясь той ночью в больницу, я в лихорадке оставил дома даже электробритву. Правда, в киоске на первом этаже возле гардероба продавались лезвия и станки - но я не умел бриться безопасной бритвой; тем более не время было учиться этому сейчас, когда, оставшись без правой руки, я не владел левой. В итоге я стал обрастать, как в колхозе, неровной клочковатой щетиной. И походил скорее на бомжа, чем на инженера. Возможно, мои соседи и считали меня бомжом, подобранного на улице и привезенным в больницу.

Мне было абсолютно безразлично, что обо мне думают. Мне сознательно хотелось остаться одному. Раньше я и не подозревал в себе такой черты. Казалось, наоборот - когда что-то болит, лучше, чтоб кто-то отвлекал от этого. Но я стремился к одиночеству. На второй или третий день, начав нормально ходить, я спустился в больничную библиотеку. Но читать там оказалось нечего. На полках пылились старые, на мой взгляд, совершенно дикие для больницы книги - Герцен, Чернышевский, Белинский и всякая другая чепуха. И еще валялись растрепанные стопки толстых журналов, откуда были растащены самые интересные номера.

Мне не осталось ничего кроме ничегонеделания. Сам себе я всегда казался очень деятельным человеком, и в общем был таким. А теперь целыми днями лежал, глядя в потолок. Даже в чахлом больничном садике почти не гулял, потому что там было слишком уныло, заплевано, замусорено окурками и пустыми винными бутылками. Уцелевшие пальцы моих веселых соседей были короткими и грязными, с черными ногтями, и годились только для грубой работы. Им, вероятно, не жаль было терять другие. То есть, конечно, жаль - но вряд ли они испытывали такое же острое чувство потери, как я. Я подносил к глазам свою здоровую руку. Подолгу рассматривал длинные тонкие пальцы - "пальцы музыканта", как назвала их давным-давно Инна, - и думал, что теперь уже все равно какие они у меня. Потому что без правой руки я не музыкант и вообще никто. Гитара была частью моей жизни и частью меня самого; хотя я никогда серьезно не относился к этому своему увлечению. Но теперь, когда все было кончено, я не подставлял, как стану жить дальше. Я копался в памяти, выискивая самые светлые и радостные кусочки. Вспоминал недавний колхоз, свои студенческие годы; вспоминал Инну, нашу первую с ней встречу, и первый поцелуй, и первое прикосновение к ее груди, и первые, ошеломляюще новые ночи… Изо всех сил пытался найти в прошлом что-то хорошее. Но на душе лежал камень. И сдвинуть его было не под силу никаким воспоминаниям. Хирург - теперь я помнил, что зовут его Германом Витальевичем, - забегая к нам в палату, часто подходил ко мне и, осматривая руку, время от времени заглядывал мне в глаза. Я чувствовал, что он очень хороший человек; что он видит мое отчаянное состояние души и пытается найти ко мне подход. Что стоит сделать шаг навстречу, открыться хоть раз - и станет легче; ведь от полной внутренней замкнутости в нынешнем состоянии ничего хорошего не выйдет. Но я упорно отмалчивался. На вопросы отвечал односложно - и Герман Витальевич уходил, не разговорив меня.

*-*

В воскресенье был день посещений.

Погода стояла отличная, в раскрытое окно влетал аромат цветущих лип. Из палаты все разбежались. К каждому кто-то явился, даже к деревенскому мужику приехала целая компания с корзиной гостинцев. И только ко мне никто не пришел.

Приходить было некому, и я это прекрасно понимал. Более того, я вообще весь ушел в себя и замкнул себя полным одиночеством. Но все равно мне было грустно. Очень, очень грустно. Порой хотелось, чтобы отворилась дверь палаты, и в комнату вошел кто-нибудь из друзей… Все равно кто. Хорошо бы Катя… Или Ольга, или Славка, да вообще все равно кто из тех, от кого я только что оторвался, вырванный болезнью. Но я знал, что это невозможно в принципе: смена еще оставалась в колхозе, а о моем пребывании в больнице не знал никто, кроме соседа дяди Кости. Я лежал на койке поверх заправленного одеяла: болезнь проходила, и меня уже не мучил озноб, - и разглядывал потолок. Рассматривал в сотый раз все его неровности, пятнышки и трещинки, пытаясь угадать контуры каких-то зверей, географические объекты и еще всякую чепуху, которая занимает мысли оторванного от жизни человека. В коридоре раздались звонкие женские шаги. Они были точно женскими: только женщина умеет ходить так дробно, даже если на ногах у нее не туфли с высокими каблуками, а обычные шлепанцы. Шаги остановились около моей палаты. Тихо скрипнула открываемая дверь. Ко мне кто-то пришел, - подумал я, обливаясь в душе нежданной радостью: кто-то все-таки думал обо мне все эти дни, что я провел в полумертвом состоянии. Думал, вспомнил, нашел, пришел… Я лежал, не поворачивая головы. Не старался раньше времени открывать сюрприза, хотел еще немножко понежить себя томительным ожиданием. Неужели Инна вернулась из экспедиции раньше срока? Нет, этого не может быть… Я взглянул - и не смог подавить вздох разочарования. У двери стояла Зоя, та самая медсестра, за которой ухаживали парни из палаты.

И сразу упал, словно выключенный, фонтан радости. И отрезвленно я подумал, сколь глуп был пять секунд назад, разрисовывая мысли в радужные надежды. Конечно же, никто не думал обо мне - потому что почти никто не знал; никто в принципе не мог прийти сейчас… Не знаю, зачем она сюда заглянула. Наверное, по какому-то делу.

Но увидев меня, удивилась:

- Воронцов?! Почему вы лежите?

- А что? - я невесело усмехнулся. - Я не гауптвахте, могу весь день не подниматься…

- Ну, я не в этом смысле…- девчонка смутилась и покраснела, - Просто… Я хотела спросить, почему вы не гуляете в садике? Такая погода хорошая…

- Ну и что? - равнодушно ответил я. - Здесь тоже неплохо.

Зоя помолчала, сбитая с толку моими ответами. Потом подошла и присела на край моей койки. Я машинально подвинулся к стене, освобождая ей место. Круглое гладкое колено ее сияло из-под короткого халата. Кожа у нее была белая, с едва заметным юным пушком, словно дозревающий персик… Я подумал о парнях, которые обсуждали ее достоинства и подумал, что любой из них охотно поменялся бы сейчас местом со мной. Но меня не волновала близость молоденькой, цветущей девушки. Я молчал, тупо глядя на нее и витая мыслями где-то не здесь.

- А к вам что - никто не пришел? - помолчав, участливо спросила она.

- Некому, - коротко ответил я.

- Даа?… А вы что - приезжий или совсем одинокий?

- Не приезжий, и не одинокий. Просто на данный момент все в разъезде.

- Понятно…- грустно вздохнула девушка.

- И в больницу попал совершенно неожиданно, - добавил я, предваряя вопросы о своей одежде, небритом виде, и так далее. - Ничего необходимого не догадался захватить.

Мы помолчали еще некоторое время.

- Так может, можно кого-нибудь из друзей попросить, - вдруг сказала она. - Чтобы к вам домой съездили, привезли хорошую одежду и все такое…

- Да ну…- я махнул рукой. - Незачем.

- Если вам некого попросить…- опять покраснев, предложила девушка. - То я… Я могу для вас съездить. Напишете на бумажке адрес и что вам привезти, и…

- Пустые хлопоты, - ответил я. - Мне в общем все равно. Как я одет и выгляжу. Всем остальным тоже.

- Это не так, - серьезно возразила Зоя. - Если вам будет приятно смотреть на себя в зеркало, то это улучшит ваше настроение. И ваше самочувствие тоже. Может быть, вы хоть станете улыбаться… Я был тронут внезапным порывом. Но мне в самом деле было безразлично, как я выгляжу. И не хотелось прилагать никаких усилий.

- Знаете, Зоя, - усмехнулся я и сказал чистую правду. - Если честно, то у меня даже дома вообще нет никакой одежды. Которая пригодна для больницы. Пижам не ношу и спортом не занимаюсь, так что даже тренировочного костюма у меня нет.

- Но в чем же…- начала Зоя.

- …Зоя!!! - раздался из коридора грубый голос другой медсестры.

- Где тебя там носит! К тебе на укол пришли!

Девушка вздохнула и, ничего не говоря, убежала по своим медицинским делам.

Больше к этому разговору она не возвращалась. Может, постеснялась своего внезапного порыва. А может, поняла, что мне в самом деле ничего не нужно. Правда, она все-таки время от времени бросала на меня участливые взгляды, когда заходила в палату или делала мне укол. Но я не реагировал.

Я бы мог завязать с нею дружеские отношения: она ведь в самом деле была очень милой девушкой. И в самом деле попросить привезти себе какие-нибудь приличные вещи из дома. Судя по тону, с каким она разговаривала, я чем-то нравился ей: вероятно, она все-таки сумела отличить меня от общей массы. Я мог бы если не завести серьезный роман, то хотя бы пофлиртовать с нею. И, возможно, выйти из ступора, в котором находился после операции.

Так бы сделал, пожалуй, любой нормальный человек на моем месте, тем более что судьба сама предлагала шанс. Но я не хотел ничего. Точнее, ни на какие поступки у меня не было внутренних сил.

*-*

Очень скоро я перестал спать по ночам.

Я не знаю, отчего это произошло. То ли от лекарств, то ли от сгрызавшей меня тоски. То ли просто от того, что целыми днями ничего не делал и к вечеру недоставало необходимой физической усталости. Усталость умственная только мешала. Уснув только на пару часов под утро, я просыпался совершенно разбитым. В принципе - поскольку я абсолютно ни чем не был занят! - я мог спать днем. Но это оказывалось в принципе нереальным. С утра до вечера, - даже во время так называемого "тихого часа" - кругом стоял такой гвалт, что уснуть по-настоящему не было возможности. Кто-то, включив погромче хрипящий транзисторный приемник - чтобы было слышно всем желающим - запускал трансляцию какого-нибудь футбольного матча; кто-то громко рассказывал анекдот соседу через две койки, кто-то решал дебильный кроссворд, перекрикиваясь вопросами сразу со всей палатой, да еще кто-нибудь обязательно лежал животом на подоконнике и, свесившись во дворик, еще громче общался с гуляющими женщинами. Конечно, в колхозе около АВМ гремело гораздо сильнее. Но тот шум совершенно не мешал спать в любую минуту, улегшись в тени под транспортером. Потому что там копилась настоящая, здоровая физическая усталость. К тому же, в колхозе я был молод и здоров…

Странное дело: я находился там, кажется, всего десять дней назад… Но эти дни сделали меня абсолютно другим. Потому что изменилась сама моя жизнь.

И вот, лежа без сна в душной и вонючей, наполненной храпом палате, я думал об Инне. Мне очень не хватало ее. Я соображал, какое сегодня число и пытался подсчитать, через сколько дней она должна вернуться и экспедиции. Получалось так много, что количество казалось бесконечностью. Я думал об Инне, по много раз за ночь вспоминал всю историю нашего романа и нашей семьи. И был уверен, что она любит меня и чувствует малейшие движения моей души. Я помнил, что в прежнем времена мне казалось: любящие должны ощущать друг друга столь остро, что если с одним случается беда, второй, на каком бы расстоянии ни был, обязательно почувствует и придет на помощь… Подсознательно я верил в это до сих пор. И временами был почти уверен. что вот-вот Инна услышит мою беду в далекой экспедиции и, найдя предлог, уедет раньше. И придет ко мне - и сразу станет лучше. Вернется прежняя уверенность в жизни и вообще все пойдет по-иному. Конечно, как было до аварии, уже не будет. Но все-таки станет не так плохо, как сейчас…

Но дни шли, а жена ничего не чувствовала и не прилетала. Потом, думая об этом, я понимал, что все глупость. Что нет никаких физических обоснований для возможности передачи мыслей на расстоянии. И что раз я сам никак не дал знать, то нечего ждать возвращения жены.

От мыслей об Инне я переключался на родителей.

И вновь констатировал, что сделал правильно, все от них скрыв.

Хотя другой человек, у которого нормальная семья, сделал бы иначе. Но с оговоркой - что семья именно* нормальная*. А не такая, как была до женитьбы у меня…

Отца я просто боялся огорчать. Я знал, что сердце его уже никуда не годно, несмотря на относительно нестарый возраст, и совершенно серьезно опасался, что увидев меня полуживым после операции и морального шока, среди больничного уныния, он просто сляжет с инфарктом. Конечно я понимал что рано или поздно он все узнает. Но путь это будет именно позже, чем раньше, - думал я. Пусть это произойдет, когда рука заживет и будет не такой страшной, а сам я выйду из депрессии и вернусь в нормальное состояние души. Я до сих пор верил в это.

А вот мама… В отношении мамы я знал совершенно точно, что ее приход не прибавит мне положительных эмоций. Да, конечно, она станет хлопотать вокруг меня, привезет хорошую одежду. Найдет у нас дома, а если нет- купит что-нибудь новое сама, до сих пор точно ориентируясь в моих размерах. Будет носить каждый день кастрюльки и банки с бульонами, котлетами, фруктами - точь-в-точь, как жены и матери других обитателей отделения. Я буду ухожен и обласкан заботой. Но… Но при этом мама окончательно отравит мне существование, отберет тот малый остаток сил, который у меня еще оставался для борьбы за жизнь. Дело в том, что мама моя от рождения была неимоверно властным человеком. Когда я случайно - новостей я никогда не смотрел, не слушал и не читал принципиально - натыкался на какую-нибудь политическую передачу по телевизору, или видел фильм о войне или какой-нибудь иной эпохе великих деятелей, или читал соответствующую книгу, то всегда думал всерьез, что не говоря о современных политиках, даже такие тиранические монстры, как Сталин, Гитлер, Наполеон или Петр 1 были ничто по сравнению с моей мамой. Ничто в деструктивной силе духа, в способности пренебрегать и сгибать в бараний рог чужое мнение и чужие интересы, подавлять, топтать и подчинять чужую волю своей. Просто мама родилась не в то время и не в той семье, и в раннем возрасте ей не удалось выйти на дорогу, которая дала бы истинный простор таланту тирана. Судьба не дала ей шанса сделаться государственным деятелем или хотя бы руководителем минимального масштаба; так сложилось, что она стала всего лишь учителем истории в школе. Причем даже завучем никогда не была: зная ее характер, умные люди никогда не подпускали маму даже к незначительной власти над другими. Но сам предмет - история, которая единственной из всех была непоколебима, непогрешима и приоритетна - развил ее характер до предела. Однако не там, где она могла по-настоящему развернуться. В результате она смогла стать тираном лишь во взрослом возрасте и в минимальной ячейке общества: собственной семье. Отца, покладистого учителя рисования, она замордовала за годы семейной жизни так, что он без ее разрешения не смел сделать лишний выдох. Когда появился я, значительная доля энергии перешла на меня. В детстве я рос под неослабевающим давлением с маминой стороны; она не давала мне свободного психологического пространства для самостоятельного глотка воздуха… Да чего там говорить: уже будучи студентом, я обязан был докладывать ей каждый день, куда пошел вечером, с кем его проведу и когда вернусь. Я никому, даже бывшим в то время лучшим друзьям, не жаловался на свой домашний гнет и вообще ничего не рассказывал: никто, не живший сам в подобных условиях, меня бы не понял. Мне посоветовали бы плюнуть на все, не слушаться, не обращать внимания на скандалы, и так далее. То есть предложили бы рецепт, пригодный для нормальной семьи. А не той, в который верховодит маленький Гитлер - человек, подобный моей маме.

Если положить руку на сердце, то даже на Инне я поспешил жениться, движимый подсознательным желанием убежать из дому. Убежать хоть куда, лишь бы подальше от мамы. Чтобы расправить плечи и сбросить многолетний гнет, вдавливавший меня в землю. А у Инны имелась собственная - приготовленная на приданое - однокомнатная квартира. Где мы, конечно, начали встречаться по-взрослому и сделались близки. Слов нет, я влюбился в Инну почти сразу и любил ее до сих пор. Но любовь с самого начала была овеяна сладостью осуществимой возможности вырваться из собственной семьи и зажить нормальной человеческой жизнью.

Разумеется, Инна маме не понравилась сразу и не нравилась до сих пор. По маминому мнению, она слишком много времени уделяла собственной карьере, и слишком мало оставляла на меня. Мама считала, что с такой женой я был плохо одет, вечно голоден, и так далее. И кроме того, занятая наукой Инна мешала моему росту, оправдывая тезис, что карьера мужа находится в руках жены. Хотя лично я чувствовал себя превосходно. Честолюбивых помыслов у меня не было, я никогда не обольщался на этот счет, поскольку не видел в себе никаких способностей, которые позволили бы именно сделать скачок, а не просто медленно продвигаться по службе.

Результатом маминого натиска стало лишь то, что мы практически перестали общаться. В редкие совместные встречи Инна была вежлива и ровна, но даже не пыталась играть перед ней роль невестки, которая слушает все, что скажет свекровь и уважает ее мнение. Она сама была исключительно сильной женщиной, и отношение моей мамы не представляло для нее никакого интереса. А я и сам предпочитал звонить родителям - и тем более приезжать с визитом - как можно реже. Потому что контакт с мамой отнимал у меня душевные силы. В любой ситуации она всегда умела найти нечто плохое, за что можно упрекнуть меня или Инну, посетовать на мою неудачно сложившуюся жизнь, и так далее. Зачем мне было это нужно? Незачем. И с родителями я не общался.

Оставшись вдвоем с отцом, мама его доконала. За последние четыре года у него он перенес два инфаркта. И я прекрасно знал их причину: тихая работа учителя рисования, стоявшего вдалеке от школьных интриг, не могла их навлечь. Мама забила отца, стерла его личность и уже почти уничтожила физически своим непрерывным моральным давлением. Видеть отца мне стало просто невыносимо. И если бы сейчас я сообщил родителям о своем состоянии, на меня бы обрушился поток отрицательных эмоций. Мама, разумеется, пришла бы в ужас и обвинила во всем именно Инну - хотя она-то как раз была меньше всех виновата в моем ранении. Но мама развила бы тему, что любящая жена не должна бросать мужа надолго, должна чувствовать издалека все с ним происходящее, должна, должна, должна… - ненавистное, хоть и довлеющее надо мной до сих пор слово "долг" входило в разряд ее наиболее употребимых. Мама довела бы ее до такой степени, что я сам бы в это поверил и лишился покоя. И поэтому я лежал один, самостоятельно изолировавшись от всех.

*-*

В больнице мне незаметно исполнилось двадцать пять лет. Имев несчастье родиться в разгар лета, я всю жизнь чувствовал себя обделенным на ту простейшую радость, о которой даже не задумываются люди, родившиеся осенью, зимой или весной. Потому что нормально провести день рождения во время каникул и отпусков практически невозможно. В раннем детстве его отмечали дома; но при той вечно нервозной обстановке, что царила в нашей семье, эти праздники приносили мне мало радости.

В школе и в институте у меня уже были друзья, но летом их никогда не бывало - или я сам оказывался где-нибудь далеко. Женившись, я стал отмечать праздновать с Инной - но в последние годы и она моталась где-нибудь по экспедициям. В НИИ, правда, как-то раз я устроил чаепитие в секторе, пригласив Славку - но оно прошло как-то невесело, поскольку рядом был начальник, при котором никто не мог расслабиться.

В итоге за свою не очень длинную жизнь я успел почти возненавидеть свою красную дату и ждал ее всякий раз с желанием, чтобы этот день поскорее прошел и остался позади. Потому что сколь разумным ни оставался бы человек, в собственный день рождения ему все-таки хочется нежданного чуда. А когда заранее известно, что чуда не будет, тянет вовсе вычеркнуть этот день из календаря, хотя в душе остается осадок горечи.

Этим летом я твердо рассчитывал, что отпраздную наконец в истинном кругу друзей -у костра, с песнями и весельем. Мне не хватило двух недель…

И сейчас, в больнице, я с особой горечью сознавал, что мне исполнилась четверть века - своего рода юбилей. Который, кстати, любой из моих соседей по палате наверняка отметил бы подобающим образом: с угощением, тайной выпивкой и прочими атрибутами. А я просто валялся на койке и мне не хотелось жить.

*6*

Однажды бессонной ночью я настолько устал от духоты и храпа, что тихо слез с койки и выбрался в коридор. Там присел на истертый диван у стены, где днем обычно собирались посетители и, опустив голову на спинку, закрыл глаза. И предался обычным думам об Инне и собственной судьбе.

Там меня и застал хирург Герман Витальевич, у которого, как оказалось, было ночное дежурство.

Увидев меня, сидящего с откинутой головой, он сильно испугался, решив, что мне стало плохо и я пошел за врачом, но не смог дойти.

Узнав, что все дело в бессоннице, он вдруг сказал:

- Ну тогда пойдемте со мной!

И почти насильно подняв с дивана, повел в специальную комнату для врачей, которая, кажется, называлась ординаторской. Втолкнув меня туда и плотно закрыв дверь, он прошел в самый дальний угол, отгороженный от двери шкафом. Где стояла удобная мягкая мебель, стол и холодильник, а в другом шкафу громоздились чайные принадлежности. Я сел, не понимая, чего он от меня хочет. Врач уселся напротив и внимательно посмотрел на меня.

- И давно у вас бессонница?

- Да почти сразу после операции началась, - признался я.

- И вы мне об этом не сказали? - укорил он.

- Так вы же не сонный врач, а хирург, - я попытался шутить; меня вдруг стал мучить стыд за то, что сразу после операции я почти грубил ему в перевязочной, да и потом холодно отвергал все попытки наладить со мной контакт.

- Я врач, и в данный момент суток именно сонный, - ответил он. - А если серьезно, надо было давно мне сказать. Я бы вам назначил снотворное.

- Снотворное? А разве не вредно спать со снотворным? - вспомнил я давнюю прописную истину.

- Вредно, - кивнул хирург. - Но еще вреднее вообще не спать. Сон

- это самое ценное, что дала нам природа. Потому что лишь во время сна восстанавливаются силы. Не только физические, но и нервные тоже.

- Ладно, тогда давайте снотворное, и я пойду спать, - сказал я, поднимаясь с дивана; мне все еще было неловко разговаривать с врачом.

- Погодите, успеете…- властным жестом Герман Витальевич заставил меня сесть обратно. - Я вот что хочу у вас спросить… Почему все-таки вы не спите? Рука болит? Или еще что-нибудь еще?

- Почему? Почему…

Я хотел было ответить, что мне мешает шум, но тут же сообразил, что это не так, вспомнив собственные воспоминания о сладком сне под грохочущим приводом АВМ; и вдруг понял, что сам не задумывался ни разу о причине бессонницы.

- И рука в общем не болит, когда ее удачно положишь… И вообще ничего… Так, мысли всякие в голову лезут. Если что и болит, то… - я невесело усмехнулся, не удержавшись от примитивного ответа. - То душа.

- Вот именно, - удовлетворенно кивнул врач. - Этого я от вас и ждал.

Он помолчал, сцепив перед собой свои сильные, тонкие пальцы. Я отвел от них глаза; мне было невыносимо видеть чью бы то ни было невредимую руку.

- У вас нормально идет реабилитационный период с точки зрения физиологии. Ваша проблема и ваша беда - в адаптации.

- В чем? - уточнил я.

- В адаптации к новому физическому состоянию. Мы с вами умные взрослые люди, Евгений Александрович…

Я поразился, что, имея достаточное большое количество больных, он помнит мое имя и отчество.

- Умные и взрослые. И глупо играть страуса. Истина есть истина.

То, что в сами произошло и что получилось, изменит вашу жизнь. Как бы то ни было, вы должны адаптироваться к новым условиям. Поскольку результат той аварии или катастрофы для вас необратим. Я вздохнул.

- Необратим, и вы это понимаете, сколь жестоко бы ни звучало. Но впереди у вас почти вся жизнь, и она не может кончиться с потерей трех пальцев. Причем самая трудная адаптация - не внешняя, а внутренняя.

Я молчал.

- Ваша травма изменила облик внешней физической оболочки. Внешняя оболочка вообще вещь весьма уязвимая. С человеческим телом в любой момент может случиться что угодно. Да если брать шире - вся окружающая жизнь тоже наша оболочка. И хотя она кажется незыблемой внешние условия могут в любой момент в корне измениться. Причем без нашего участия - и все прежние понятия полетят к чертям, оставив нас у груды обломков

- Хрустальная сосна…- невольно вырвалось у меня.

Хирург не расслышал этих слов, и мне не пришлось объяснять. Он был поглощен в свои мысли - вернее, в стремление донести их до меня.

- Уязвимость внешней оболочки может компенсироваться лишь твердостью внутреннего смысла. Понимаете? В вашем самосознании, в вашем "я" должно быть нечто, что осталось бы неизменным и поддерживало бы вас при любых жизненных перипетиях. Понимаю, конечно, что в вашем инженерном труде, особенно если вам приходилось что-то чертить, сейчас произойдут перемены…

- Да уж… - я вздохнул.

- Произойдут перемены. Возможно, что-то придется изменить в самой жизни. Вам будет трудно, особенно на первых порах… Но должно найтись нечто, что бы вас поддерживало, несмотря на все трудности.

- Жена… - тихо подсказал я.

- Нет, не семья, - он покачал головой. - Это тоже внешнее. Вы должны найти что-то в самом себе. Что не дало бы вам впадать в апатию и поддерживало интерес к жизни… Вы ведь наверняка чем-то увлекаетесь, помимо работы…

- Герман Витальевич, - впервые назвав его по имени и отчеству, я прямо посмотрел в его глаза и грустно улыбнулся. - Я вообще-то играл на гитаре…

- Вот старый дурак! - врач резко махнул рукой, недовольный собой. - Хотел за здравие, а вышло за упокой… Извините… Он замолчал и, подперев подбородок, отвернулся к темному окну. И мне вдруг стало жалко его, изо всех сил стремящегося помочь мне выйти из тупика. Хотя врач-хирург вовсе не обязан заботиться о психологическом состоянии своих больных.

- Да я понял вас, - тихо сказал я. - И я пытаюсь черпать силы… в прошлом. Потому что не вижу будущего. Но и прошлое поддается с трудом. Потому что кажется, все то было не со мной…

- Вы что пьете? - вдруг спросил он, резко повернувшись ко мне.

- В каком смысле? - не понял я.

- В самом прямом. Водку, коньяк? Или, может, спирт?

- Да я вообще-то не пью, - признался я, ошарашенный переходом.

Это было практически правдой. В студенческие годы мы с друзьями любили выпить бутылку-другую слабого вина. Не ради пьянства, а просто так - посидеть при свечах, глядя сквозь бокалы на огонь, чокнуться и пригубить, ощутить себя в романтической обстановке. Потом, с началом восьмидесятых годов, вино стало постепенно исчезать, а к крепким напиткам меня не тянуло.

- Ну… Сухое вино разве что, - пояснил я.

- Сухое вино - один из самых вредных напитков, - отрубил Герман Витальевич. - В смысле что пользы от него никакой, одна лишь изжога да и похмелье не из самых приятных… Раз совсем не пьете, то значит - водку.

И, как- то ловко пошарив под столом, он выудил початую, но почти полную бутылку "Столичной".

- Неплохая водка, кстати, - сказал он. - Нездешняя. Один больной - бывший больной - недавно из Москвы привез…

- И что… Вы меня… - пробормотал я, не в силах представить, как оперировавший меня врач будет*поить водкой* прямо в*больнице*.

- Да, именно так. Я вас буду водкой лечить, - улыбнулся врач. - Хотя я не должен делать этого.

- Врачебная этика? - усмехнулся я.

- Да какая к черту этика… Гораздо серьезнее. Вы сейчас проходите курс лечения сильными антибиотиками. Эти препараты несовместимы с алкоголем. Он ослабляет его действие, а они усиливают его отрицательные эффекты… - врач помолчал. - Но ваше душевное здоровье в данный момент представляет гораздо более серьезную проблему, нежели физическое. Поэтому из двух зол приходится выбирать меньшее.

Он достал из шкафа две огромные, как мне показалось, рюмки и налил. Ту, которую поставил мне - до краев, вторую - на самое донышко. Из холодильника достал огурец, потом уже нарезанный и слегка подсохший сыр на блюдечке.

- Вот так становятся алкоголиками, - вздохнул я, глядя на свою порцию.

- Чепуха, - махнул рукой врач. - Начиная в вашем возрасте, спиться уже трудно. Если только в роду у вас не было алкоголиков… При словах об алкоголиках, я живо увидел замордованного мамой отца, который в гостях не решался не только налить вторую рюмку вина - водки он вообще не пил - но и положить себе лишнюю ложку салата.

- Вас нужно лечить душевно, - сказал врач. - И помочь в этом вы должны себе сами. Будущее, как вы сказали, вас не манит. Это и не странно. Потому что у вас оно сейчас, честно говоря, туманно. Значит, действительно силы черпать остается в прошлом…

Я кивнул.

- Погрузиться в прошлое и ненадолго ощутить себя прежним, лишенным проблем… И это поможет выстоять в настоящем… На какой-то момент я даже забыл ставшую привычной, зудящую во мне днем и ночью скорбную мысль об искалеченной руке; разговор вдруг стал меня занимать. Меня поражало, насколько точно хирург выражает мысли, смутно бродившие во мне самом.

- Вы Хемингуэя читали?

- Нет, - признался я. - Я вообще как-то мало читал… А вот отец, помнится, им увлекался…

- Правильно, - кивнул Герман Витальевич. - Поколение ваших родителей его боготворило. Поскольку я тоже принадлежу в общем к этому поколению, то в юности им зачитывался. Потом, конечно, когда стал врачом, уже ни на что не стало хватать времени, кроме специальной литературе… Так вот, Хемингуэй… В одном из своих романов, не помню уже, в котором именно, один из героев говорит примерно так: "Стоит только немножко выпить, как все становится почти как прежде".

- "Почти как прежде"…- медленно повторил я. - Если бы в самом деле так…

- Вот поэтому мы с вами и выпьем… За здоровье! - сказал врач, поднимая свою рюмку.

- Ну, если доктор велит пить за здоровье…- я поднял свою, чокаясь с ним.

- Евгений Александрович! - видя, что я уже поднес водку ко рту, остановил меня врач. - Раз вы, говорите, не пили… Хочу вам сказать - вы, наверное, хотите проглотить все залпом… так вот этого делать не следует. Водку надо пить, как и делать все остальное - с любовью. Медленно наслаждаясь каждым ее глотком. Только тогда она раскроется перед вами и принесет то облегчение, какое может дать умному человеку…

Я много раз видел, как пьют в компаниях водку: торопливо и почти с отвращением, стремясь скорее принять дозу и закусить чем-то соленым. Совет хирурга удивил и озадачил. Но я решил попробовать. И, поднеся рюмку ко рту, вдыхая практически незнакомый и не слишком приятный водочный запах, я все-таки пересилил первое желание и не вылил всю рюмку в себя, а сделал небольшой глоток. Он ожег меня, словно капля жидкого огня, прокатившаяся по пищеводу. Ощущение оказалось совершенно новым и в общем даже приятным. Я сделал второй глоток, третий - каждый давал точно такой же эффект, как предыдущий, и я понял, что врач прав. Что водкой можно именно наслаждаться - я научился этому с первой же рюмки.

Выпив до дна, я взял с блюдечка ломтик сыра и, не успев даже его сжевать, ощутил, как из глубины моего тела, медленно расправляя теплые мягкие крылья, поднимается обволакивающая волна хмеля. Первого, настоящего, ни разу, пожалуй, еще не испытанного. Она затопила всего меня и пошла выше, и мне вдруг стало очень легко. Почти так же, как в последний миг перед операцией, когда мне ввели снотворное. Но сейчас я не засыпал. Я бодрствовал, и видел все, и продолжал сознавать себя калекой без трех пальцев со всеми вытекающими проблемами, и так далее… Но все это отодвинулось. На назад, не вперед, а куда-то вбок. Не покинув меня, ушло в сторону до определенного часа, освободив и временно очистив мои мысли. И, кажется, впервые за последнее время я улыбнулся. Мне в самом деле было хорошо.

- Ну как, подействовало? - спросил врач, внимательно глядя на меня.

- И даже очень… Вы не представляете, Герман Витальевич…

- Почему… Очень даже представляю.

- Нет, в самом деле… Как-то сразу полегчало…

Мне вдруг захотелось говорить, говорить, говорить - за все дни своего добровольного молчания.

- Герман Витальевич, извините меня… - сказал я, снимая с души давний груз. - Я тогда в перевязочной с вами резко говорил…

- Да пустяки, - отмахнулся он. - Я ведь тоже вас пытался в чувство привести… По второй?

И мы повторили. Причем в том же соотношении объемов. Я не протестовал, понимая, что сам могу в любой момент свалиться на койку, а у врача дежурство до утра. После второй рюмки, которая показалась даже более вкусной, мое состояние улучшилось еще значительнее. Меня больше ничего не угнетало. Я даже на свою забинтованную руку смотрел как на объект, имеющий ко мне мало отношения.

- Герман Витальевич, - вдруг спросил я, хотя только что не думал об этом. - Расскажите, пожалуйста, что случилось с моей рукой.

- А вы точно хотите это знать? - склонил голову врач.

- Да, - твердо ответил я. - Сейчас я в таком состоянии. что все хочу… и все могу…

- Ну ладно… В конце концов все равно бы узнали… У вас была газовая гангрена, вызванная анаэробной инфекцией.

- Какой инфекцией? - уточнил я.

- Анаэробной. Особыми микробами, которые развиваются без доступа воздуха.

- Как это?

- Да так… Всем нормальным организмам для жизнедеятельности нужен кислород. А эти могут существовать только без кислорода. Она расщепляют соединения, высвобождая связанный кислород из молекул. При этом сами выделяют гнилостный газ. Поэтому и говорят "газовая"… Но самое удивительное, при наличии кислорода эти микробы развиваться не могут вообще…

Врач, увлекшись, говорил так интересно и толково, что я заслушался его, забыв, что рассказывает он не о чем-то постороннем, а конкретно о моей изувеченной руке…

- Вы, конечно, слышали, что не рекомендуется закатывать банки с грибами, куда может попасть земля?

- Да, что-то такое где-то было…

- Вот как раз потому, что в герметично закрытой банке может развиться анаэробная бацилла, приводящая к тяжкому пищевому отравлению. Про ботулизм слышали?

- Слышал вообще-то.

- А если банку оставить не закатанной, то анаэробиоза не будет. И грибами можно будет прекрасно закусить… Кстати, о закуске и выпивке… По третьей?

Я против.

- Лихаим, - сказал Герман Витальевич, поднимая свою рюмку.

- Это по-каковски? - спросил я, услышав незнакомое слово.

- По-еврейски… Правда, дословно не помню, как переводится.

- Примерно понятно…- я был в таком состоянии, что сейчас понял бы даже китайский язык.

Мы выпили по третьей. Я уже просто парил в небесах.

- Так что, - спросил я, чувствуя, как мысли обгоняют язык и говорить становится трудней. - Получается. Эти ан… В общем, если бы я не бинтовал рану, а оставил ее открытой, то все бы обошлось?

- Увы, нет, - врач вздохнул. - Это все не так буквально, тут сложный механизм… Процесс развивается в тканях. Причем очень бурно и непредсказуемо… Сама гангрена -не болезнь, а лишь результат. Она ведь бывает разная. Обычно случается сухая гангрена. Когда при обморожениях пальцы отваливаются. Слышали когда-нибудь?

- Читал где-то, точно.

- Ну так вот. Это сухое омертвение тканей, естественная мумификация и отторжение. В принципе можно обойтись без хирургической ампутации. Отвалится палец, рана постепенно сама заживет. Я находился в столь блаженном состоянии, что с любопытством слушал даже про само собой отваливающиеся пальцы.

- Ваш случай абсолютно иной. Общее поражение инфекцией. Если бы не удалили вовремя пальцы, перекинулось бы на весь организм. Газовая гангрена сама собой не проходит. Без оперативного вмешательства исход только летальный…- он тяжело вздохнул. - Поэтому вас так долго и держим, чтобы уничтожить все остатки инфекции.

- А скажите, Герман Витальевич… Почему? Почему она на меня напала?

Я ведь столько раз бывал ранен - и в колхозах, и в стройотрядах, и ничего не было такого…

- Почему… Трудный вопрос. Вообще случай вашего заражения - достаточно редкий в мирное время. У вас на момент ранения, вероятно, были грязные руки?

- Герман Витальевич, - я усмехнулся. - Вы сами когда-нибудь бывали в колхозе? Не на овощебазе, не на морковке на один день, где можно не снимать перчаток - а на долгих сельхозработах?

- Нет, - откровенно и как-то виновато улыбнулся он. - Честно говоря, не приходилось. В институте в колхоз по зрению не посылали. А потом уже как-то без меня обходились…

- Ну так вот… Работать в колхозе долгое время, особенно на агрегате, с чистыми руками - поверьте, просто невозможно. Вечно в земле, в траве и прочей грязи.

- А в любой грязи всегда присутствуют анаэробы, - задумчиво сказал врач.

- К тому же, я теперь уже не помню точно, что происходило сразу после ранения… Знаете, это ведь не просто ранение… Была авария. Она могла стоить жизни мне и моим товарищам… если бы осколки пролетели немного иначе. И понимаете, нервы оказались слабее, чем я думал… Сразу после ранения замутило Голова закружилась, и все прочее. Хуже пьяного был, честное слово… Меня повели на полевой стан, хотели обработать руку - и честно говоря, я не помню, как туда шел. Пред глазами все плыло… Спотыкался. Может, при этом рукой о землю оперся, может даже в лужу угодил. там ведь, знаете, вода в колеях круглый год стоит, как в болоте… Не помню. Просто ничего не помню.

- Вот-вот, - вздохнул Герман Витальевич. - А в луже могли быть анаэробы.

- Так выходит, моя рука была обречена с самого начала? И ни при каких обстоятельствах ее нельзя было…спасти?!

- Трудный вопрос…- Герман Витальевич снял очки, посмотрел их на свет, надел снова. - В подобных случаях никогда ничего нельзя предсказать точно. В книге знаменитого хирурга Арапова, например, описан казуистический случай. Человек у себя дома - дома у себя, в городе! - проводку чинил и упал с лестницы. Получил открытый перелом бедра. Большая рана, и все такое… и у него началась газовая гангрена. Видно, на одежде были микробы. И через десять дней он умер. Но не от гангрены, а от столбняка…

Я молчал.

- Н-да… Грустно что-то… Вам еще налить?

- Хватит, пожалуй, - возразил я. - Знаете, Герман Витальевич… Я даже не знал, что это так здорово. Я просто лечу… И мне уже все равно… И, честно говоря, действительно все как прежде. Я даже верю в будущее.

- Знаю. Не зря же я вам это средство предложил, надо было вас вывести из ступора… Но должен предупредить - не злоупотребляйте. Потому что привыкание, - он усмехнулся. - Происходит быстро. Как и к снотворному, кстати… Алкоголиком вы не станете, но можете начать испытывать регулярную потребность в спиртном. Прибегайте к этому средству лишь в экстренных случаях…

- Слушаюсь!!!

- Снотворное я завтра вам пропишу. И рецепты выпишу, чтоб потом смогли взять в аптеке, когда домой вернетесь. А сегодня, наверное, и так уснете…

- Постараюсь, - ответил я; сейчас мне казалось возможным все.

- Ну ладно, - подытожил врач. - Давайте еще каплю на посошок - и идите спать.

Но на посошок мы выпить не успели. Раздался стук и сразу же открылась дверь. Хирург молниеносным, неразличимым для глаза движением убрал бутылку - в закуток просунулась медсестра Зоя:

- Воронцов!!! Герман Витальевич, Воронцов!…

- Что - Воронцов? - спокойно спросил он.

- Воронцова в палате нету! И нигде в отделении! Ушел куда-то… Я давно… Я так боялась… Он…

Зоя порывисто бросала слова, глядя на хирурга. Она заглядывала из-за шкафа, к которому был приставлен диван, и не видела меня.

- Успокойся, - улыбнулся хирург. - Жив-здоров твой Воронцов…

Евгений Александрович, покажитесь. а то вас сейчас с собаками уже будут искать…

Я встал из-за стола. Покраснев, Зоя прижала руки к щекам.

- Вот он. Забирай свое сокровище. Отведи и уложи спать. И все такое…

- Ясно, Герман Витальевич, - пискнула она.

Мы вышли в коридор. На душе моей было легко и вольготно, а ноги выписывали кренделя.

Зоя крепко держала меня под руку. Дойдя до поста, где над столом уютно горела единственная лампа, я ухарски поцеловал девушку в щеку и отсалютовал забинтованной рукой. Раскрасневшись, она улыбалась так, будто я осыпал ее бриллиантами.

Почти счастливый от сознания неожиданно сделанного добра, я отправился в свою палату - и внезапно понял, что, оказывается, пьян до полного невероятия. Отпустив руку медсестры, я стал неспособным шагать.

Я качнулся в стене и, не в силах держаться, сполз на стул около Зоиного поста… И мгновенно мне почудилось, что она рада объективной возможности возиться со мной дальше. Перекинув мою руку через себя, она повела меня спать, как истинного тяжелораненого… Я шел, повиснув на ней, и против воли ощущал ее горячее соседство у себя под боком: ведь в больнице было очень жарко, и почти все медсестры надевали халаты прямо на белье…

И как- то получилось, что дотащив меня до койки, положив аккуратно и даже укрыв одеялом, Зоя не ушла сразу, а присела на краешек. А я был пьян и счастлив, и плавал в каких-то эмпиреях, не помня себя… И сами собой -а не по моей команде - руки мои поднялись на ее плечи, такие близкие под неощутимым халатом, и притянули ее к себе. Происходящее потом я воспринимал уже совсем смутно. Выпитый алкоголь, накопившись в желудке, медленно всасывался в кровь - и лежа на койке, я продолжал медленно пьянеть, хотя водка осталась далеко-далеко.

Угасающее сознание фиксировало какие-то отрывочные детали. Жар приникшего ко мне мягкого девичьего тела; бесшумные и быстрые, порывистые, обжигающие поцелуи; ласковое ощущение нежных пальцев на своем лице, небритых щеках и где-то еще…

Редкое, но предательское поскрипывание старой койки - и раздавшийся в самый неподходящий момент невнятный возглас проснувшегося соседа. Который прервал все, что начиналось и, возможно, было близко к развитию…

*-*

Как я и предполагал, наутро отчаяние вернулось с прежней силой. Действие алкоголя распространялось лишь пока я был пьян. Однако я был благодарен врачу за вчерашнюю помощь. Теперь я знал, какое средство может хоть на время вывести меня из неподвижного падения. Вспоминая происходившее после пьянки с хирургом, я мучился сомнениями: так было все-таки хоть что-то, или все примерещилось мне, изголодавшемуся по ласке и участию, спьяну?! Медсестра Зоя вышла на смену через два дня - и увидев нее, я сразу понял: было… Она посматривала на меня чаще прежнего и краснела, перехватывая мой взгляд. Но я ни на что не реагировал. Поскольку той ночью ее обнимал и целовал не я. А другой, прежний Евгений Воронцов - молодой, здоровый, со всеми пальцами и определенным будущим. Герман Витальевич тоже ни о чем не напоминал. Но иногда слегка подмигивал мне из-под очков. В ответ на это я находил силы улыбнуться; и уже одно это было хорошо.

И так текли дни; и их было много.

Через две недели мне сняли повязку с руки. Две недели! Скажи мне кто-нибудь раньше, я бы не поверил; страшно было даже представить такой срок в больнице. И вообще - в колхозе за это время успело произойти столько событий: ночные костры, журавли, вечерняя дорога, эволюция моего отношения к Кате и моих отношений со Славкой, внезапное раскрытие Лаврова и Ольги, да мало ли еще чего… А тут ничего не менялось. Одни и те же уколы и капельницы и регулярные анализы, и медсестры, сменяющиеся через два дня… Однако, когда я осознал прошедший срок, то понял, что наша смена уже вернулась из колхоза. И что официально я должен быть в институте. Я попытался вспомнить: когда звонил родителям и точно знает ли мама, что я уехал в колхоз. Именно мама: отец давно уже не интересовался ничем, кроме своего больного сердца. Если она знает - то есть если мы общались не очень давно и я говорил ей о поездке, то сейчас она запросто может решить, что я в городе. Помня, что Инна в экспедиции - за перемещениями Инны она следила лучше меня! - мама запросто могла нагрянуть ко мне домой. Покормить, как она выражалась, и заодно убедиться для себя, что я живу в одиночестве и забвении, что мне плохо с такой женой, и так далее. Приехав и меня не застав, она может наткнуться на дядю Костю, и он скажет ей про больницу, и мама примчится сюда - что было крайне нежелательным. Но это - в случае, если я действительно говорил ей про колхоз. Если же нет, то она с успехом могла пытаться навестить меня и пока я был в колхозе, и сейчас. Но раз она сюда не пришла, значит ничего не узнала, и я живу спокойно.

Можно было, конечно, позвонить родителям, сказать маме, что действительно был в колхозе - причем наврать про целый месяц! - а сейчас уезжаю куда-нибудь отдыхать. Но мама обладала дьявольской проницательностью, и я был уверен, что она раскусит меня по голосу. И я решил не звонить родителям и положиться на судьбу, которая до сих пор все-таки оберегала мой покой.

*-*

- И сколько мне еще осталось здесь лежать? - спросил я у Германа Витальевича через несколько дней после того, как сняли повязку.

- Примерно еще столько же, - ответил он. - У вас все хорошо, рана зарубцевалась нормально, швы зажили без осложнений. Пройдете полный курс антибиотиков- и домой. Недели через две, не позже. Недели через две, - думал я, уже привычно разглядывая свою красную, обезображенную руку.

И вдруг осознал, что с момента моего отъезда из колхоза прошло уже много времени. И наша смена вернулась в город. Или нет? Ведь если бы вернулись, то обязательно кто-нибудь вышел на работу. Лавров, например - и узнал бы, что я на больничном. И сообщил бы другим: любая колхозная компания остается сплоченной и дружной еще с неделю после возвращения в город. И меня бы навестили… Навестили - сколь ни прятался я в одиночестве, мне подсознательно все-таки хотелось, чтобы пришел кто-нибудь из ребят или девчонок. Я уж не говорил, чтобы обеспокоилась обо мне именно та, спасая которую я изувечил свою руку…

И внезапно я ощутил такую тоску и такое желание увидеться хоть с кем- то из тех, кто разделил последние мои недели перед катастрофой и болезнью Я еле дождался вечера, чтобы позвонить Славке. Именно Славке. Не только потому, что, как казалось, наша прежняя мужская дружба была сильнее женских увлечений. Просто из всех колхозных сотоварищей Славка был единственным, чей телефон я знал. В этот вечер дежурила Зоя. И разрешила мне позвонить из сестринской комнаты. Трубку взял Славкин отец и спокойно сообщил что сын на прошлой неделе вернулся из колхоза, взял отпуск и уехал отдыхать на институтскую турбазу.

На прошлой неделе…- повторял я, повесив трубку и тупо глядя на равнодушный телефон. -За это время, если бы хотел, мог узнать, что меня нет на работе. И позвонить мне домой, попытаться меня разыскать - хоть через соседей, добраться до того же дяди Кости… Узнать о моей беде и навестить хоть на полчаса…

Но он, вероятно, и не думал обо мне. Приехал, витая на волнах своей нежной дружбы с Катей. И не возвращаясь на землю, уехал снова. Теперь уже отдыхать. И мне ли было место в его мыслях?

Я понял, что друга у меня больше нет.

И тут же подумал: кто-то из остальных, вернувшись, тоже мог узнать, что я не на работе. И - если бы захотел, если бы захотел… Но никто не заметил, не разыскал и не пришел. Спокойно и без отчаяния, я вдруг осознал, что у меня вообще нет друзей. Что в самом деле мне отныне предстоит быть одному… Как и любому, попавшему в беду и выпавшему из общего потока.

*-*

День выписки наступил неожиданно.

Я даже не отметил, что мне перестали делать уколы. Потом в очередной раз взяли анализы. И вдруг Герман Витальевич объявил, что завтра можно собираться домой.

Домой - я даже удивился. Я уже настолько привык к оторванной больничной жизни, что она казалась вечной. Словно, вырванный из привычного хода событий, я обречен навечно жить в этой палате, где все обитатели сменялись, а я оставался на своей койке у стены. Но, оказывается, даже пребывание в больнице имело свой конец. Доктор выдал мне несколько рецептов на снотворное - чтобы мне хватило надолго. Простились мы сдержанно. Я был сам не свой в ожидании того мира, что встретит меня за воротами. И он куда-то торопился; кажется, его беспокоил какой-то новый пациент со сложным случаем. Медсестра Зоя не дежурила, и я был этому рад: после пьяных ночных объятий я стеснялся ее и мне не очень хотелось прощаться с нею. Но совершенно неожиданно, уже собравшись уходить, я столкнулся с нею в коридоре. И мне показалось, она специально пришла, узнав дату моей выписки.

Зоя проводила до камеры хранения. Мы шли молча; разговаривать нам было совершенно не о чем. Расставаясь внизу - медсестра словно почувствовала, что мне в тягость ее присутствие и не стала ждать, пока я переоденусь, - она сунула мне в здоровую руку какую-то бумажку.

- Что это? - машинально спросил я.

- Адрес…- почти шепотом сказала Зоя, и, мучительно покраснев с ног до головы, добавила. - Я в общежитии живу… С соседкой в разные смены. Ко мне можно… ну… В общем…

И, не договорив, повернулась. И пошла прочь, стуча каблучками.

Я витал в плоскостях иных проблем. И разорвал бумажку не читая. Моя одежда успела слежаться и провонять какой-то дрянью в больничном гардеробе. И казалась чужой после того, как я снял застиранную рвань.

Выходя из больничных ворот я надеялся, что никогда больше в них не войду. Вместо трех пальцев правой руки у меня была выписка в левом кармане рубашки.

Но потеря пальцев была, кажется, не главной. Выходил я из больницы совершенно иным, чем пришел туда: я потерял иллюзии.

Входил я сюда мальчишкой. Истинным мальчишкой, юным пионером, жившим идеалистическими иллюзиями. Верившим в товарищество и дружбу, способным ради друзей, перед которыми пел у костра, пойти вопреки своим интересам: броситься под осколки, подставляя себя, работать с больной рукой лишь потому, что не мог их бросить, и так далее. Мне смешно было это вспоминать. Каким глупым был я в своем идеализме. Потому что первое испытание показало, что дружба и товарищество - мыльный пузырь. В серьезной ситуации человек остается наедине с собой, а друзья хороши лишь для развлечений. Или когда я могу им что-то дать, получая от этого удовлетворение… Меня не покидало ощущение, что вместе с отрезанными пальцами нечто изменилось в самой моей душе. А жизнь прежняя, идеально построенная и светлая каждой гранью, вдруг дала трещину. И частично уже разбилась.

И я предчувствовал, что все это - лишь начало…

*_Часть третья_*

*1*

Дома все было таким же, как я оставил в ту ночь. От самой двери ударил в нос кислый тяжелый дух. Отвратительный и мерзкий запах слежавшихся, насквозь пропитанных дымом вещей. Я и раньше замечал, что аромат дыма имеет странное свойство: приятный в горячем виде, у костра, холодным он становится просто тошнотворным, когда разбираешь пожитки в городе.

Рюкзак валялся в прихожей, как я его бросил месяц назад. Перешагнув через него, я вошел в квартиру, раскрыл окна в комнате и на кухне. В ванной на полу грязной кучей лежала мятая, кое-как сброшенная одежда, в которой я вернулся их колхоза. При виде этого, хранящего ненужную память, мне стало дурно. Все это стоило немедленно привести в порядок.

Имея жену, постоянно отсутствующую, в командировках, я не боялся хозяйственных процессов. Но представил, как буду стирать все это сейчас, с больной и не до конца зажившей рукой - вернее, обрубком руки, которым я даже не умею управляться - и мне сделалось совсем тоскливо.

Глядя на вещи, я остро вспомнил себя, счастливого, в колхозе, - и тут же осознал, что больше они мне, пожалуй, никогда в жизни не понадобятся.

Повинуясь какому-то внезапному и сокрушительно злобному порыву - каких прежде даже не подозревал в себе - я схватил все в охапку: и рюкзак и брошенные джинсы, рубашку и еще что-то. И, быстро сбежав по лестнице. чтоб не увидел кто из соседей и не пристал с расспросами, выскочил во двор и бросил в мусорный бак. Все вместе, даже не расстегнув рюкзака.

Возвращаясь в квартиру, я пытался вспомнить, что было в рюкзаке - и пришел к выводу, что собраны там были старые, еле живые вещи, пригодные только для колхоза. Которого в моей жизни больше не повторится. Поэтому стоило выбросить их без всякого сожаления. Поднявшись и слегка успокоившись, я вдруг осознал, что выбросил и тот самый, особенно дорогой мне свитер, связанный мне Инна. Но даже это меня не огорчило. Я махнул рукой. Мне было не жалко было ничего из той жизни.

Подсознательно я чувствовал: всякая вещь из прошлого потянет меня назад. А надо было изо всех сил пробиваться вперед. Не оглядываясь. Отвратительный запах, казалось, въелся в стены и потолок. Находиться дома было решительно невозможно. Оставив окна открытыми, я пошел на улицу.

Я провел там без цели почти весь день. Хотел сходить в кино, но в попадающихся по дороге кинотеатрах показывали только индийские фильмы. Мне хоть и было тошно до изнеможения, но до них я еще не опустился. И я просто шатался по городу, изредка отдыхая на скамейках. Люди спешили навстречу и обгоняли меня, задевая сумками. Они все куда-то торопились. С работы, на работу, по магазинам, домой, в гости, на свидания, к любовницам… Только мне было некуда спешить. Абсолютно. Некуда и незачем.

Я наблюдал суету вокруг себя и испытывал странное, до сих пор не приходившее чувство: будто смотрю сквозь стеклянную стену. Или с высоты бреющего полета. Странная какая-то ерунда складывалась: три отрезанных пальца дали мне право смотреть на все снисходительно. Впрочем, я уже понимал, что иногда оказывается бесполезной вся привычная мышиная возня и сама жизнь может повернуться. А большинство все-таки об этом еще не знало… Днем я перекусил жареной рыбой в случайной столовой. А возвращаясь домой, купил десяток яиц: все-таки предстояло ужинать.

*-*

Вечер настал незаметно.

В пустой, хорошо проветрившейся квартире сгустились сумерки. Подступили тихо и вкрадчиво, вместе с ними еще более плотным стало вылезшее из темных углов одиночество.

Я поставил чайник.

Сказать об этом было бы легко - всего два слова. А на деле я сломал неимоверное количество спичек, пока сумел зажечь левой рукой, чиркнув по прижатому коробку.

Совершив это действие, я с ужасом понял, что теперь придется все делать иначе. Фактически переучиваться жить наизнанку. И опять подумалось: время, бесконечно убегающее в обе стороны, может стягиваться в точку. Секунда удара определила поворот оставшейся жизни, которую надо строить по-иному… В отчаянии я попил чаю и пошел спать.

*-*

Заснул я на удивление быстро: видно, сказался день, проведенный на воздухе.

Но посреди ночи проснулся от боли.

Я медленно всплыл на поверхность из черной трясины сна. Еще не открыв глаза, молниеносно испытал пугающее чувство отрешенности от всего происходящего. Какие-то доли секунды - или еще более короткий промежуток между сном и явью, я не мог понять: кто я? Где я, что со мной происходит?… Мгновенное помутнение самосознания, которого никогда не случалось, обдало меня таким ужасом, что я открыл глаза и сел на кровати, озираясь по сторонам. И удивился, не слыша привычного храпа. Именно это, наверное, заставило меня усомниться в собственной реальности. Сознание вернулось, и я понял, что уже не в больнице, а дома и сижу на своей собственной постели. Один в пустой, гулкой и абсолютно беззвучной квартире.

Вместе с этим еще сильнее пришло ощущение боли. Страшно ныла раненая рука. Именно рука, не тот корявый обрубок, что от не остался: болели пальцы, которых больше не было. Герман Витальевич объяснял, что это нормальное явление для всех перенесших ампутацию - фантомные боли, вызванные тем, что не сразу теряют чувствительность нервы с обрезанными окончаниями. Ощущение было неприятно именно своей нереальностью, которая вызывала какие-то нехорошие ассоциации и в первый момент даже наводила на мысль, что все прежнее приснилось или я сдвинулся умом. В больнице под конец все это уже прошло. Но дома началось опять. И все-таки я чувствовал отрезанные пальцы так явно, что опять подумалось: мне все лишь приснилось? Колхоз, удар, больница… И в самом деле ничего страшного не произошло? Я поднял правую руку. На фоне более светлого окна безжалостно увидел пустую ладонь с двумя пальцами по краям. Нет, не приснилось. Сон исчез. Я надел халат. Опять изрядно помучившись, поставил чайник и подошел к кухонному окну.

Кругом висела совершенно потусторонняя тишина. Только шипел, сгорая синим пламенем, газ. Да тикали невидимые часы на буфете. За окном молчала ночь. Дом напротив был погружен во мрак, словно пассажирский лайнер, следующим открытым океаном во время войны. Светились лишь два окна - на пятом этаже, как на капитанском мостике, ровно и золотисто, да где-то внизу в трюме пробивался красноватый абажур. Фонари, как обычно, горели уже не все, а через два попеременно, и улица была темна. Виднелся лишь один фонарь - на нашей стороне слева, ближе к углу дома. Его белый свет, не в силах справиться с чернотой ночи, слабо плясал в дымке липовой листвы. Под окном быстро прошуршала машина - и снова стало тихо, лишь постукивали часы да шумел газ.

Огни погасли. Сначала верхний, потом нижний. Спали уже все. И я с новой остротой почувствовал свое одиночество. Как уже было там - в колхозе, на ночном болоте. Словно я опять остался один против всех черных сил, что повылезали из нор.

Мне показалось, что за спиной что-то скрипнуло. Я вздрогнул - синий газовый факел колыхнулся, и моя огромная черная тень заплясала по стене. Я вздохнул, поняв, что это просто снимается усталостное напряжение с паркета. Но все равно было как-то жутко, страшно и пусто. Я присел к столу и повернул ручку радио. В кухню медленно влилась музыка. Десятый до-диез минорный ноктюрн Шопена, узнал я, немного послушав. Далекий неведомый пианист длинными, тонкими и здоровыми пальцами перебирал клавиши; и звуки падали стеклянными шариками: рождались, жили, гасли, умирали… Мне стало еще тоскливее. Я выключил радио и снова остался в полной тишине. Рука болела все сильнее.

И вдруг я осознал свое положение. Предыдущий месяц, операция, больница - там все складывалось иначе. Там были люди, пусть я мог спокойно отвернуться к стенке. Ночной храп соседей, режим и распорядок. Был врач Герман Витальевич, которому я мог пожаловаться и на боль и на бессонницу. Была в конце концов медсестра Зоя, которая смотрела на меня с участием, и я знал -проверено! - что в любой момент могу сделать маленький шаг навстречу и получить поддержку. Там я как-то держался. Переживал, страдал, ходил на перевязки и мучился одиночеством, но все-таки оставался не один. И в глубине души - где-то очень-очень глубоко - хоронилось странное и глупое чувство.

Пусть операция, ночные боли и уколы, но это все происходит как бы не со мной. То есть со мной, но как-то*не по-настоящему*. Словно жизнь просто вынудила меня пройти испытание - сдать какой-то экзамен. Выдержать все, помучиться как следует, но получить "отлично". Посмотреть запись в зачетке и спокойно вздохнуть, потому что все позади. Словно верилось подсознательно: все понарошку. Все кончится, как только я переступлю порог больницы и вернусь в мир здоровых людей.

Не вернется ничего, - понял я по-настоящему. Все было не понарошку. Экзамен затянулся надолго. Навсегда… Я уронил голову на стол, не в силах бороться с отчаянием. На душе было черно. Я боялся этой ночи - первой ночи после больницы. Я боялся себя и ночной пустоты. Я знал, что надо любым способом уснуть и продержаться до света.

И в то же время знал, что не усну. Я выругал себя за дневную беспечность: имея пачку рецептов, весь день слонялся по городу и совершенно забыл заглянуть в аптеку. И этой ночью я был обречен на бессонницу. Если только не попытаться воспользоваться средством, рекомендованным Германом Витальевичем.

Включил свет, я открыл нижнюю секцию буфета. Спиртное дома имелось. В буфете стояли рядком несколько бутылок водки, купленной еще до предпоследнего повышения цен. До сих пор я водки не пил, Инна тем более. Но я всегда хранил дома некоторый ее запас, потому что старый дом, ржавые трубы и дышащая на ладан водогрейная колонка требовали постоянного участия слесарей. Которые оказывались от любой платы, кроме водки. Одна из бутылок была пуста на одну треть. Я сразу вспомнил, как месяца два назад вызывал ЖЭКовского сантехника для прочистки канализации. Работы было мало, и за нее он попросил всего лишь стакан. Еще стояла початая бутылка коньяку. Ее пили мы сами: то добавляли в чай, лечась от признаков простуды, то просто грелись в холодную погоду. Я подумал, что выбрать - водку или коньяк. Вспомнив, как хорошо мне было от водки взял ее. Зубами вытащил пластмассовую пробку и налил сразу полстакана. Едва поднеся его ко рту, по запаху понял, что водка плохая, ее нельзя было сравнить с той, которой поил меня хирург. Она была местного завода, к тому же долго стояла откупоренной, а я давно слышал, что открытая водка портится из-за контакта с воздухом. Но все-таки отпил глоток, потом другой. Вкус оказался еще хуже, чем запах. Хотелось выплеснуть все в раковину - или по крайней мере выпить одним махом. Но я вспомнил, как учил врач, и терпеливо и настойчиво брал ее мелкими глотками. И о чудо - к концу порции вкус уже не казался отвратительным. По телу разлилось приятное, необременительное тепло алкоголя, а душу стало медленно заполнять блаженство. Даже рука будто отпустила.

Добавив чаю, я вернулся в постель. Все было хорошо. В самом деле почти как прежде. Прав был Хемингуэй. И еще более прав Герман Витальевич, открывший мне дорогу к спасению.

*2*

Наутро чуть свет, как мне показалось, зазвонил телефон. Я выбрался из постели, мельком взглянул на часы и увидел, что уже одиннадцатый час. Звонил Мироненко, оставшийся за начальника во время отпуска. Узнавал, куда я запропал - видимо, с его точки зрения после моего звонка из больницы прошло чересчур много времени. Я кратко сказал, что был в колхозе серьезно ранен, месяц провел в больнице, а сейчас дома на больничном. А потом сразу возьму отгулы, положенные за колхоз. В особые подробности не вдавался, да его это и не интересовало. Мироненко сказал, что ладно, все в порядке - и повесил трубку.

Потом через несколько дней проявился Славка. Я совершенно не ожидал его услышать, я уже думал, что он забыл обо мне и сам вычеркнул его из жизни - но оказалось, он вернулся с турбазы, и отец сообщил о моем звонке и даже о том, что я разговаривал "не таким" голосом. И Славка меня вспомнил…

Я был настолько рад его слышать, что мгновенно забыл свои мысли насчет его и Кати и тихую обиду, что не вспомнил до сих пор. Втянувшись в разговор, я забросал его вопросами о том, как прошел остаток смены в колхозе - словно это имело для меня сейчас значение. Славка отвечал обстоятельно и подробно. Будто чувствовал какую-то вину и пытался ее загладить. Я слушал его - и передо мной разворачивалась, живая, слегка домысленная картина колхозной жизни… Без меня было скучно. Правда, Саша-К пытался вечерами побрякивать на моей гитаре, но по Славкиным словам, все это оказывалось "не то". Вечерами танцевали до упаду, пока не посадили батарейки в магнитофоне. В компании образовалась еще одна парочка: мореход и Люда. Причем, как сказал Славка, Костя был рад продолжать уделять внимание Вике, но Люда вцепилась в него "как клещ" и не отпускала ни на минуту. Парочки прежние загуляли вконец. Геныч с Тамарой, никого уже не стесняясь, уходили вдвоем на остров, обнимаясь и раздеваясь на ходу, где ночевали - неизвестно. Саня Лавров и Ольга вообще откололи номер. Она отпросилась на выходной в город, обещала привезти батарейки, Лавров пошел провожать ее на электричку - и не вернулся. Пропали оба. Как в воду канули…

На этом месте я вдруг с пронзительной ясностью вспомнил, как Ольга везла меня на украденном "ЗИЛе", как предлагала ехать вместе в город, но я отказался… Мне почудилось, что я упустил свой шанс - сейчас, в пустой и одинокой квартире, где словно никогда и не было Инны, мне казалось это с особой ясностью. Хотя Ольга - при всей ее тревожной красоте - до последних минут с нею никогда не привлекала меня как женщина, я ревниво вспомнил ее тайную татуировку и мне стало неприятно слышать, что она уехала именно с Лавровым. Хотя в колхозе прекрасно знал, что они каждую ночь занимаются сексом. Мне не хотелось слушать дальше, но Славка продолжал, увлеченный событием…Вернулись Сашка с Ольгой только через пять дней - словно из свадебного путешествия, глядя на всех ясными глазами. Саша-К рассвирепел не на шутку, даром, что с виду покладистый и ему все по фигу. Обещал написать докладную, чтобы им в табель поставили прогулы. Скорее всего. просто обещал, чтоб напугать. Но Ольга неожиданно взвилась, прямо при всех наорала на него, словно он был в чем-то виноват, сказала, что она имела в виду этот колхоз и этот поганый институт, и что он может писать хоть в Москву Андропову, потому что ей все это по хрену и надоело до горькой редьки и даже еще хуже. Высказав все это и даже не взглянув на Лаврова, она развернулась и ушла из лагеря. Сашка побежал ее догонять, потом вернулся молча с видом побитой собаки. И спрятался в палатке, никому ничего не объясняя. Все думали, что Ольга в самом деле ушла просто побродить и успокоиться. Поздно вечером, Саша-К устроил допрос Лаврову, и тот безучастно признался, что Ольга уехала в город. Бросив даже свои вещи. Почему она так сделала и что произошло у них с Сашкой - никто не знал. Но она не вернулась. Рюкзак ее забрал в город Лавров, и чем кончилось дело, никто не знал. Но зато сам он получил за прогулы под первое число: Саша-К заставил его три дня работать на АВМ по две смены. Он упахался до полусмерти, но ему, похоже, было уже все равно. После отъезда Ольги он так и остался мрачным и безучастным к жизни; вечерами сидел, тупо глядя в огонь костра, а потом тихо уходил спать…

Я вспомнил ночной разговор с Лавровым, его слова об Ольге - потом ее слова о нем - и мне стало его жаль. Я-то сразу понял, что он относился к Ольге серьезно, как бы она ни говорила. И внезапный ее отъезд его подкосил. Славка рассказывал о всех перипетиях со смехом. Но мне было не смешно: я как-то совершенно иначе начал смотреть на мир и отношения людей в нем.

А Славка продолжал, ему был абсолютно все равно… На АВМ работали по-другому. Девчонок с поля сняли: пришел председатель смотреть их работу и при всех заявил, что это не прополка, а непристойное занятие, за которое в пионерском лагере велят руки держать поверх одеяла. И их перевели на подмогу парням по две в каждую смену, закидывать вилами траву в бункер, а парни тоже работали по двое. То есть не по двое, конечно, а по трое - тут я вспомнил, что смены перераспределились еще при мне… Господи, как же давно это было, - подумал я, на секунду отключившись от Славкиного рассказа. - И было ли вообще со мной… На кухне девчонки дежурили по одной. Шофер к Вике больше не приставал. Правда, машина сломалась через пару дней после моего отъезда - рассыпался задний мост. Председатель приехал на газике и велел ходить на работу пешком, добираясь на попутках. Тогда устроили забастовку - целый день валялись с лагере. Председатель опять приехал, ругался матом и угрожал, что не даст больше продуктов. Но в лагере имелось некоторое количество хлеба, соли и сахара, и рыба на перекате ловилась хорошо. Можно было еще пару дней продержаться, ведь иного выхода не оставалось в ответ на такое обращение… Председатель сдался первым, и в лагерь стал заезжать автобус, который возил на полевой стан механизаторов из нижней деревни. Так до конца и ездили.

Измельчитель…

…При этом слове я передернулся и мне показалось, что рука заболела сильнее…

Измельчитель отремонтировали - пришел механик, сняли кожух и оказалось, что на барабане не один, а целых три ножа разлетелись. Несколько обломков, более тяжелых, упали в бункер вместе с травой и попали в агрегат, застряли в барабане и перекатывались там, как горох в погремушке. Дядя Федя потом дня через три развинтил самый большой люк и лазал за ними, матерился при этом так, что краска от стыда розовела. Траву снова гнали через отремонтированный измельчитель. Но подходить в нему близко со стороны хобота боялись… Мне опять стало плохо.

…Степан, увидев, что каждый день появляются свежие городские девицы, одурел от счастья и стал строить какие-то планы. Возле Вики сначала терся, ясное дело. Но она с ним даже не разговаривала - опыт с шофером кое-чему научил. Зато Тамара с ним беседовала, и довольно успешно. Он размяк и девчонок в гости пригласил, обещал истопить баньку. Надеялся, ясное дело, что после хоть с одной обломится. Но Тамара ушлая парням рассказала, и заявились к нему париться всем лагерем Степан, конечно, разочарован был почти до слез, но с ним сели играть в карты, поддавались по-черному, и он отошел, развеселился, потом даже самогон выставил и всех угостил. Правда, почти все отказались. А Николай…

Я слушал рассказ, и мне становилось все тоскливей.

- А что… что Катя? - задал я вопрос, который с самого начала вертелся на языке; я надеялся, что Славка сам что-то скажет, но он ни разу не упомянул ее имени.

- Что Катя? Работала вместе со всеми, - как-то неохотно ответил Славка.

Было видно, что ему не хочется говорить, и понял, что непроста, но ощутил даже не ревность, а какое-то совсем иное, давящее и сжимающее чувство.

- Гитара твоя, кстати, у меня, - сказал он, круто меняя разговор.

- Тебе домой занести, или прямо на работу - как лучше?

- Гитара…- голос мой прервался, хотя я старался этого не допустить. - Да все равно куда. Не нужна она мне больше…

- Не нужна? - переспросил Славка.

- Не нужна.

- А что…- он словно только сейчас вспомнил о моей раненой руке. - Рука играть не дает? Пальцы плохо гнутся? Я молчал.

- Как же так… Говорил же тебе - поезжай в город!

- Говорил, - согласился я. - Признаю, что был дураком… Только теперь уже этому не поможешь.

- Так что у тебя с пальцами? - Славка, кажется, наконец встревожился серьезно и превратился обратно в моего прежнего друга.

- Ничего уже, - ответил я. - Нет у меня больше этих пальцев.

- Как… нет?

- Очень просто. Их мне отрезали.

Славка молчал на том конце, глухо потрясенный новостью. И я тоже.

- Женя…- сдавленно пробормотал он наконец. - Скажи мне… Скажи, что шутишь…

- Рад бы, да не могу. Все именно так.

- Этот придурок Саша-командир! - вдруг взорвался Славка. - Если бы он не полез со своими вилами, нож бы не треснул, и…

- Фигня это все, - оборвал его я. - Если бы, да кабы, росли бы в заднице грибы… При чем тут вилы… Дядя Федя тогда сгоряча орал. Эти вилы для таких ножей все равно, что спички. А виноват во всем я сам. Только я и никто иной. Со своим, как ты правильно выразился, мушкетерством. Уехал бы сразу в город- и все бы обошлось. Умные на чужих ошибках учатся, дураки на своих.

Славка не отвечал.

- В конце концов, жизнь не фига и смысл ее не в трех пальцах… И вообще все могло быть хуже. Если бы я подхватил еще и столбняк, то без вакцины это была бы верная смерть…

- Я… К тебе приду. Когда можно? - сдавленно спросил он.

- Когда хочешь, - ответил я. - Я ведь пока на больничном.

*-*

**Славка пришел на следующий вечер. Принес-таки гитару - при одном виде которой во мне все перевернулось. Мы посидели на кухне, выпили чаю. В основном молчали, потому что говорить, как оказалось, было не о чем. Славка бросал косые, полные ужаса взгляды на мою руку. После его визита на душе стало еще тяжелей. Жизнь продолжала катиться по совершенно иной колее.

Проблема, как не умереть с голоду, встала теперь необычайно остро. Ведь я не мог даже по-нормальному начистить картошки. То есть, конечно, должен был со временем научиться, но еще не знал, как. Стал варить в мундирах, потому что содрать шкуру с вареной можно было одной рукой. Но когда в первый раз попытался открыть консервы: подвернулась банка сардин, стоявшая в холодильнике- то опять впал в шоковое состояние. Мучился с нею полчаса, не меньше. Измял всю банку, поранил здоровую руку - прежде, чем сумел надрезать жесть и вытаскивал потом по одному разломанные куски рыбы. Всему, абсолютно всему приходилось учиться заново. И это оказалось труднее, чем я ожидал.

Услышав, что я вернулся, заглянул сосед дядя Костя. Выматерился, увидев мою руку… Мария Алексеевна, его жена, настойчиво звала к ним обедать до приезда Инны. Я зашел один раз, чтобы не обиделись, но ходить каждый день отказался. Стыдно было и унизительно, к тому же я намеревался как-то приспосабливаться к жизни сам. Я сказал, что буду питаться у родителей. Соседка, похоже, все поняла. Насчет обедов не настаивала, зато дядя Костя стал приходить ко мне, неся то кусок пирога, то ватрушку. Мы садились пить чай, и получалось вроде, что не он помогает мне, а я принимаю его у себя. Это облегчало жизнь, но было тяжело для меня. Потому что мне до сих пор не хотелось никого видеть и слышать.

Как- то раз вечером позвонила мама, спросила, как дела, и сообщила, что они с отцом уезжают в Прибалтику в какой-то дом отдыха или санаторий -я не вникал, куда именно; мне нужно было не проговориться и сделать так, чтобы мама по голосу не догадалась о моих проблемах. Я боялся, что придется провожать родителей, но она сама сказала, что с ними едет еще кто-то, их всех повезут в аэропорт на машине, где нет лишних мест. Я подавил вздох облегчения. Значит, еще некоторое время можно не раскрываться - по крайней мере, отец отдохнет, ничего не зная. Заглянуть к родителям до их отъезда я не обещал, и мама этого не ждала - ведь мы уже давно почти не общались. На второй день после возвращения из больницы я пошел в аптеку и купил снотворное. И спал исключительно с ним. По больничному я просидел дома неделю. Потом сходил на работу, заглянул в канцелярию и взял отгулы за колхоз, как и говорил Мироненке. Мне ужасно не хотелось возвращаться в институт. Сам не знаю, почему. Ведь несмотря на стремление к одиночеству, мне было тоскливо дома. Но идти снова в нашу комнату, где абсолютно все, вплоть до лежащих в моем столе карандашей - которые, возможно, мне уже не пригодятся, - осталось прежним… К тому же я со страхом думал, что теперь не смогу делать на работе прежние вещи. И вообще неизвестно как все сложится.

Отгулов за колхоз мне полагалось всего два - ведь проработал я лишь два воскресенья. Решение этой проблемы постоянно колебалось, как маятник: то придерживались правила, что за субботнюю работу отгулов не дают, то вдруг отпускали гайки. Сейчас, согласно общим потугам дисциплинарного ужесточения в стране, маятник качнулся в сторону ужесточения, и лишнего я не получил. Однако всемогущая секретарша, с которой я, в отличие от многих, не собачился по пустякам, пожалела меня и против закона дала четыре отгула, прияв заявление без визы начальника. Мироненке же вообще все было до лампочки, потому что сам он отгулов никогда не брал, работал, как железный паровоз, и в тонкости не вникал. Поэтому я даже на стал заглядывать в сектор, а сразу ушел домой.

*3*

А потом четыре дополнительных дня пролетели и мне пришлось идти на работу.

Сектор н был почти пуст. Начальник все еще не вернулся из отпуска, Мироненко за день до моего возвращения уехал на какие-то спортивные сборы, Лавров тоже не появлялся - кажется, сразу после колхоза взял часть отпуска. Встретили меня лишь Рогожников да Виолетта. Они, естественно, ничего не знали о деталях моей затянувшейся болезни. И когда я ввалился в комнату, отчаянно держа вымученную улыбку и отсалютовал изуродованной рукой, поблескивающей свежими красными рубцами…

Рогожников от неожиданности уронил банку туши - правда, закрытую, - а Виолетта, как мне показалось, едва не лишилась чувств. Я перекинулся с ними парой дежурных фраз, потом надолго вышел в коридор. Чтобы дать им прийти в себя. И заодно оттягивал тягостный миг возвращения к своему столу.

Потом мы пили чай. Я рассказал про колхоз, про аварию заявив просто, что рубануло осколком, не вдаваясь в подробности. Они сидели тихие, как зайцы, и смотрели на меня как на пришельца с того света. И странное дело: я глядел на них, и они казались какими-то маленькими. То есть не то что маленькими, а несмышлеными. Будто круги страданий, на которые пришлось вступить, возвысили меня над ними, ничего подобного не испытавшими.

- И что же вы теперь будете делать дальше, Женя? - сочувственно спросила Виолетта, когда мы пошли по рабочим местам.

- Жить и работать, - вздохнул я и добавил, увидев внезапное участие в ее глазах: - Если сумею, конечно.

Если сумею… В принципе на мне висел тот самый чертеж, о котором напоминал начальник перед колхозом. Конечно, сроки его сдачи прошли, но поскольку начальника не было, нас никто не теребил по поводу задержки. А раз чертеж был поручен именно мне, то он мог спокойно лежать еще год, и никто бы к нему по собственной воле не притронулся. С ним нужно было что-то делать. Я не сомневался, что чертежник из меня теперь никакой. Со временем, возможно, пришла бы какая-нибудь идея, как удерживать карандаш обрубком. Сейчас идей не было. Однако к чертежу требовалось составить записку. С этим я справлюсь, - решил я. Должен буду справиться. Ведь пока составляю черновой вариант, можно писать любыми каракулями. Но все-таки это будет какое-то дело: странно, но мне вдруг захотелось деятельности. Сам не знаю, почему - наверное, хотелось подавить быстро растущее чувство собственной ущербности. И я взялся за записку. В принципе она была почти готова еще до колхоза. Сейчас можно было ее подправить. Я перелистал исписанные моим*прошлым*почерком страницы и решил переделать одну. Читать было легко, но как писать? Я положил ручку на мизинец и прижал ее к ладони большим пальцем. Получилось вроде неплохо. Ручка держалась крепко и я похвалил себя, за то, что с первого раза научился писать. Я начал писать, чувствуя радость от своей быстрой победы. Казалось, я смогу даже чертить.

Но через пару минут руку так заломило от напряжения, что пальцы свело судорогой и ручка упала на стол. Я попытался массировать кисть - это помогло еще на минуту, после чего рука вообще отказалась действовать. Я швырнул ручку прочь - так, что она отлетела в противоположный угол комнаты и переломилась, ударившись об стену.

- Что, Жень - тяжело? - участливо спросил Рогожников.

- Чтобы эту руку мне черти совсем оторвали! - выругался я. - Анекдот знаешь? Как слепой и одноглазый плыли в публичный дом? Из-за шкафа деликатно кашлянула Виолетта. Я замолчал и стал искать другую ручку.

Потом заглянул Славка. Мы вышли с ним в коридор, спустились под лестницу, где было излюбленное место встречи курящих и некурящих. Пытались поболтать. Славка рассказывал анекдоты и сам первым смеялся. Он изо всех сил пытался развеселить меня, отвлечь на что-то постороннее. Но получалось плохо.

Вернувшись в комнату, я еще раз попробовал держать ручку в правой руке. И осознал, что это невозможно. То есть можно, конечно, но только короткий промежуток времени, после которого надо долго отдыхать. Я понял, что мне придется учиться писать левой рукой. Я взял ею непослушную ручку и стал пытаться вывести на чистом листе отдельные буквы.

*-*

Лавров появился через несколько дней.

Придя и увидев мою руку, он сквозь зубы выругался, и больше ничего не сказал. Я удивился тому, что он понял: это лучшее из всего; вздохи не помогут.

Он был подавленным и мрачным, совершенно не таким, как до колхоза. Что-то грызло его изнутри. Ни с кем не разговаривая, он часами просиживал за своим кульманом.

И только раз, вернувшись с обеда, мы случайно оказались в комнате вдвоем. Как-то сами собой пошли колхозные воспоминания. Сашка ожил, заговорил, не слушая меня и не замечая моей реакции - с мучительным наслаждением, словно воспоминания одновременно жгли и ласкали его душу.

- А ты знаешь, Ольга тебя вспоминала, - вдруг ни с того ни с сего сказал он. - Каждый день. И в столовой, и у костра, и просто так… И почему-то мгновенно сникнув, словно из него вышел воздух, он замолчал и снова спрятался за кульман.

*4*

Потом однажды к нам вошел председатель институтского профкома - худой нервный мужчина в очках с выпуклыми стеклами. Я сразу понял, что это ко мне, и вышел из-за стола, чувствуя, как внутри все заранее напрягается.

- Добрый день, - дернувшись половиной лица, сказал он и подал мне правую руку.

Я протянул левую. Председатель смутился, уронил красную папку. Я стоял, ожидая продолжения.

- Вы понимаете, зачем я пришел. - сказал он.

- Догадываюсь.

- Я знаю, что с вами случилось несчастье, и знаю, что вы ничего не знаете, - половина лица его дернулась еще раз. - По закону вы вправе требовать, чтобы задним числом составили акт по форме И-1, и в случае, если травма будет признана производственной, вам дадут третью группу инвалидности с доплатой.

- А какая же, по-вашему, моя травма? - искренне возмутился я, хотя до прихода нервного очкарика не думал об этих проблемах. - Я что - у себя на кухне мясо рубил?

- Ну, видите ли… Все не так просто… Я ведь уже упомянул, что акт придется составлять задним числом. Ехать на место, искать свидетелей… Найдутся ли они? И будет ли подтверждено выполнение техники безопасности?

- Какой техники, какой безопасности? - чувствуя, как сжатая пружина начинает распрямляться, грубо ответил я. - Вы кто, извините - председатель профкома, или пионервожатый? Председатель молчал, пораженный моей реакцией.

- Вы что - искренне верите всем этим сказкам о технике безопасности, а сами ни разу не были в колхозе и не видели, в каких условиях нас заставляют там работать?

- Я…- начал председатель, поправляя очки.

- Вы что - думаете, там хоть раз на току выдавали женщинам респираторы? Или присылали за нами бортовую машину со скамейками вдоль кузова? Может, вы не видели АВМ, с которого сняты все предохранительные кожухи и цепи вращаются открыто?!… А, что с вами говорить! Вы наверняка даже не знаете, что такое АВМ! Я махнул рукой и замолчал.

- Возможно, вам придется обращаться в суд. Если признают травму производственной, - снова начал председатель, переждав мою вспышку. - То вам дадут прибавку к зарплате…

- Я не буду обращаться в суд, - опять перебил его я. - пусть катятся к черту.

- …Рублей двадцать пять, - он, похоже вообще не слушал моих слов.

- Я не буду ничего требовать, - повторил я, уже еле сдерживаясь.

- …Но это будет весьма неприятная история для нашего института, - он глотнул воздух, словно ему стало нечем дышать. - Потому что часть вины падет на наше руководство, ведь получится так, будто оно не контролирует условий труда своих работников, посылаемых на сельхозработы.

- Я уже сказал, что ничего требовать не буду!

- Мы лучше сами вам поможем. Оплатим больничный на сто процентов… Материальную помощь выпишем.

- Мне ничего не надо! - ответил я, сжав оставшийся кулак.

- Льготную путевку в профилакторий или даже в санаторий…

- Хватит, - сказал я. - Я не буду ничего требовать.

- Мы вас не оставим, - опять дергаясь лицом, продолжал председатель. - У нас сильная профсоюзная организация. Мы вам поможем… Премию. выпишем…

И опять пошел по кругу.

- Хватит!!! - заорал я так, что он отпрянул. - Отстаньте от меня!

Сказал же - ничего не буду требовать с вашего драного профсоюза, который только может, что собирать взносы! Идите по своим делам, у меня работы полно!

- Евгений Александрович…

- Я от вас устал, - тихо проговорил я и машинально взял тяжелую каменную вазочку для карандашей, стоявшую на столе начальника. Председатель отшатнулся так, будто я уже занес над ним руку для удара.

Папка опять упала, и на этот раз из нее разлетелись какие-то листки. Он нагнулся, неловко подбирая их с полу. А я стоял рядом, изо всех сил сдерживаясь, потому что мне хотелось его ударить. Ногой. Снизу вверх. По лицу, желательно прямо по очкам - чтобы стекла брызнули в разные стороны…

- Зря ты от всего отказался, - подал голос Рогожников, когда профсоюзный вождь поспешно покинул нашу комнату. - Надо было вытребовать свое от и до. И судом этой очкастой гниде пригрозить, чтоб раскошелился как следует. Чем себя да своих задатых баб из профкома путевками круглый год снабжать…

- И вообще, Евгений Александрович, - раздался из-за шкафа голос Виолетты, и непонятно было, чего в нем больше: осуждения или восхищения. - Вы так с ним разговаривали… Даже не ожидала от вас, что вы так можете.

- Я сам не ожидал, - просто признался я. - Я много чего уже от себя не ожидал.

- Конечно напрасно, Женя, - мрачно добавил Лавров. - Такая возможность представлялась, а ты…

- Ну их ко псам во всеми их возможностями, - ответил я. - Мараться даже не хочу об их поганый профком.

Все замолчали и принялись каждый за свое дело. А я сидел, тупо глядя в свои листочки. И думал - что же, в самом деле, мне делать?

*5*

Уходя на работу, я всегда запирал дверь на два замка. Захлопывал английский, потом закрывал еще и французский особым ключом, который плохо слушался левой руки. Но все-таки возился, потому что квартира целый день оставалась пустой, а в нашем дворе постоянно собирались какие-то не внушающие доверия личности.

И вдруг, вернувшись однажды с работы, обнаружил, что французский замок не заперт.

Дрожащей рукой я отпер дверь - и тут же в лицо мне ударил дурманящий, многослойный запах подсушенных трав. Я зашел в квартиру и еще с порога увидел, что в комнате по полу разложены пухлые картонные папки с гербариями.

Оглянувшись, заметил, что в прихожей валяется наполовину разобранный рюкзак, на вешалке висит выцветшая штормовка, а в углу у двери стоят резиновые сапоги. Иннины сапоги… Инна приехала. Приехала наконец - и теперь моя жизнь наладится быстро… Наконец - свершилось, и я теперь не один, и какой я молодец, что не поддался никаким искушениям, гнездившимся в собственной душе… Вика, Ольга, медсестра Зоя… Все это промелькнуло мгновенно. улетучиваясь навсегда из моей памяти. Я опустился на пол и, чувствуя одновременное внезапное, нахлынувшее лавиной облегчение и жгучий стыд за сами мысли о других женщинах, прижался лицом к забрызганным грязью голенищам… Из оцепенения меня вывел телефонный звонок. Я поднял трубку, уже зная, что это звонит именно жена.

- Ин, а я и не ждал тебя еще так рано…- я облегченно вздохнул, услышав в трубке родной голос. - Я думал, еще дней через десять…

- Я раньше вернулась. Отозвали телеграммой.

- А что? - всполошился я, мгновенно подумав, что на ее работе каким-то образом узнали о моей травме и решили вернуть поскорее домой. - Что-то случилось?

- Да нет, дела тут некоторые возникли, - ответила Инна, не вдаваясь в подробности. - Ты вот что… Я наверное, сегодня поздно приду. Ты, пожалуйста белье мое замочи, я его в ванной бросила в таз, не успела ничего сделать…

- Ладно…- ответил я, а Инна, крикнув что-то кому-то, кто был рядом, тут же повесила трубку.

Я пошел в ванную, разобрался с бельем. Потом занялся обычным приготовлением ужина. То есть варкой картошки, только в двойном объеме, с расчетом на Инну.

Потом вдруг посмотрел на свою руку. Герман Витальевич говорил, что со временем шрамы сгладятся и рука не будет такой страшной. Но пока ее вид ужасал меня самого. Мне не хотелось пугать и огорчать Инну с порога. Найдя бинт, я замотал себе руку. Так, что три отсутствующих пальца можно было запросто посчитать прибинтованными к ладони.

Инна вернулась, когда уже начало темнеть. Руки моей она даже не заметила, или просто не обратила внимания. Только когда мы сели за стол и я стал подогревать на сковородке сваренную, вычищенную и давно остывшую картошку, она вдруг увидела мои бинты и спросила, что со мной.

- Да… - уклончиво ответил я. - В колхозе травмировался.

Я не знал, почему не показываю руку. Ведь все равно рано или поздно это придется делать.

- А я тебя хотела попросить белье выполоскать, - вздохнула Инна.

- Ну ладно, пусть до завтра лежит. Сама выстираю… Мы сидели на кухне. Говорили мало. Я расспрашивал Инну о ее поездке, чтобы ничего не говорить о своей. Она отвечала вяло; видно было, что мысли ее витают где-то не здесь. Но это было не важным. Я смотрел на свою жену; она казалась мне очень красивой. Какой-то совершенно новой. Загорелой, насколько позволяла светлая кожа, с выцветшими на солнце, совершенно белыми волосами и какой-то слегка чужой. Как бывает всегда после долгой разлуки. Я смотрел на нее и чувствовал, как во мне, вытесняя все мысли, закипает и твердеет желание. Дикое, страстное - скорее оказаться с нею в постели. Увидеть любимый островок пушистых желтых волос, припасть к ней, чувствовать себя в ней и ее принадлежащей мне и не думать момент ни о чем. И почерпнуть новые силы, выпрямиться и ощутить себя готовым для решения своих проблем.

Этот час настал. Раздевшись, Инна вытянулась на свежей простыне. И я припал наконец к телу своей жены, по которому так истосковался, которое казалось мне избавлением от всех несчастий… Я целовал ее и гладил по-всякому, и желание колотило ознобом, стремясь скорее достичь цели. Я даже не заметил - вернее, абсолютно не придал значения - что на мои ласки Инна не отзывается привычно мучительными и тревожными судорогами. А лежит бесчувственно, закрыв глаза и равнодушно раздвинув ноги, подставив себя для не интересной ей игры. Мне и это было неважно, я ничего не замечал. Наигравшись, я уже хотел перейти к заключительной части… И словно только теперь осознал, что жена никак не реагирует на прикосновения. И неожиданно ощутил в себе мгновенный обвал желания. То есть мысленно не ушло - но само тело перестало слушаться, словно отключили источник питания. Я лег рядом с нею; опять ласкал ее до изнеможения, пытаясь вызвать ответ и возбудить себя снова. Я прижимался к ней, ощущая ее кожей и, закрыв глаза, всяческими способами пытался настроить себя на занятия сексом. Вызывал в памяти разные вещи, которые могли бы помочь - даже запавшие навсегда непристойные реплики Тамары, совершавшей половой акт в нескольких метрах от меня…

Но все было бесполезно. Промаявшись без толку, я отвалился на свою подушку. Я так ничего и не смог. То ли из-за долгого перерыва в сексе, то ли от внутреннего напряжения, то ли потому, что Инна лежала, как бревно.

Она так и не сказала ни слова - и вообще, кажется, уже спала. Ладно, сегодня она устала с дороги, - подумал я, глядя в темный потолок. - И я отвык… Завтра все получится.

*-*

И опять, как бывало часто, я проснулся глубокой ночью. Опять болели несуществующие пальцы под бинтом. Наверное, я слишком сильно затянул ладонь. Или просто не выпил вчера снотворного, к которому уже привык окончательно. Инна спала, уткнувшись носом в стенку.

Я вылез из постели и ушел на кухню. Нестерпимо, мучительно пахло лесными травами. Среди множества ароматов мне казалось, витал и привкус лабазника - как там, в колхозе.

Как в колхозе… Кругом стояла темнота, абсолютная темнота, даже угловой фонарь почему-то уже не горел. И дом напротив чернел мертвой глыбой, и ни один огонек не теплился на невидимых этажах. И я опять почувствовал привычное одиночество. Опять как в колхозе - на болоте. Да нет, там у края ночного болота я все-таки не был одинок. В сотне метров позади взлетали в небо искры костра и сидели друзья. Те, кого я считал друзьями на тот месяц - и которые оставались ими, пока я сам не выпал из круга.

А сейчас я был совершенно один. Потому что кругом все спали. И до меня никому не было дела. Спали люди во всех квартирах, спали кошки и собаки, и рыбки в аквариумах и птицы в клетках… В небе раздался тихий зуд реактивного самолета. И там тоже все спят, - с отчаянием подумал я.

И в комнате, в нескольких метрах от меня спала моя жена Инна.

Которой в данный момент я тоже был безразличен. Ее возвращение оказалось почему-то не совсем таким, как мечталось мне.

Бинты больно давили ладонь. Стоило их размотать. Но я не стал этого делать, побоявшись, что утром Инна проснется раньше меня и все увидит.

*-*

Утром я не знал, будить ли Инну: вечером она ничего не сказала об этом. Я тихонько попил чаю: хороший растворимый кофе, который она привозила из прошлой поездки в Москву, давно кончился, а молотого для заварки я еще не купил.

Уходя, снова заглянул в комнату. Инна спала по диагонали, сбросив простыню и заполнив своим белым телом всю кровать. Я вновь почувствовал толчок желания. И тут же подумал, что сегодня вечером наверняка все получится. Осторожно приблизившись, я наклонился и поцеловал ее в щеку. Инна что-то пробормотала, не открывая глаз. На лестнице я разбинтовал руку и пошел на работу.

*-*

Забинтовать ее опять не успел: как ни в чем ни бывало вернувшись домой, я обнаружил, что Инна сегодня вернулась рано. Маскироваться было уже невозможно…

Увидев мой обрубок, Инна охнула и прижала ладони к щекам. И побледнела так, что загар ее показался висящим в воздухе отдельно от лица.

Но успокоилась быстро. Все-таки у моей жены был очень сильный характер, которому я сам завидовал. Я коротко рассказал об аварии - уже не знаю в который раз.

- И что же ты теперь будешь делать? - в точку спросила Инна.

Кто- то недавно уже задавал мне подобный вопрос, однако слышать его от собственной жены было как-то странно. Я молча поджал плечами и ничего не ответил.

Впрочем, я не задумывался об этом. Находясь рядом с ней, я опять чувствовал судорожные толчки желания.

Сегодня она была отдохнувшей и немножко другой, нежели вчера. И я надеялся, что у меня сможет получиться…

Мы пили чай, и внутренне я уже настраивался на занятия сексом. Но судьба неожиданно нанесла мне удар с той стороны, откуда я не ожидал. Инна сидела за столом напротив меня. И вдруг сказала, совершенно спокойно поправив волосы:

- Я в Москву уезжаю.

- Когда? - спросил я, чувствуя мгновенно нарастающую тревогу, хотя она и прежде частенько туда уезжала.

- Завтра, - ровным голосом ответила она.

Завтра… Я почувствовал, как желание обрушивается и пропадает совсем, будто его и не было.

- Насколько? - спросил я, надеясь, что ненадолго.

- На четыре месяца, - Инна безмятежно размешивала сахар в своей чашке.

- На…сколько?! - я поперхнулся, отказываясь верить своим ушам.

- На четыре? Месяца?

- Да, на четыре. Мне выделили стажировку перед докторантурой.

Я подавленно молчал.

- Я понимаю, конечно, - спокойно добавила Инна. - Что сейчас… С твоей рукой… оставлять тебя одного, и все такое прочее. Но и ты пойми, Женя. Наука не ждет.

- Я понимаю, - как автомат, ответил я.

- Я не могу все бросить. И не виновата, что все так совпало. Пойми - если я сейчас откажусь, вместо меня пошлют кого-то другого. И вся моя тема отодвинется на второй план. И…

Она не договорила.

- Я тебя не виню, - глухо сказал я, стараясь, чтобы в голосе не прорвалась дрожь. - Просто… Просто все так неожиданно… И я так ждал твоего приезда… Мне было очень плохо без тебя. Я думал, что после этих слов Инна встанет, обнимет меня и поцелует, потом возьмет мою покалеченную руку в свои ладони, подует на нее и скажет что-нибудь ласковое, и мне сразу станет хорошо, несмотря на ее отъезд. Но она не встала, не обняла, и даже ничего не сказала. Некоторое время молча глядела темное окно, словно слушая что-то внутри себя.

Еще оставалась надежда, что мы попытаемся заняться любовью этим вечером. Но после чая Инна принялась перебирать гербарии. Их было много, и я понял, что это затянется надолго.

- Иди спать, - сказала она. - Ты, наверное, устал, а у меня тут много работы. Надо собрать кое-что на завтра.

Но спать я не пошел. В этот - как оказалось, последний - вечер я испытывал физическую потребность быть рядом с нею. Мне не хватало ее участия, пока я болел. Я так ждал приезда Инны. И пусть все получилось даже не не совсем так, а совсем не так, как ожидалось, я хотел быть около нее.

Я достал из кладовки старую, еще доколхозную "Литературную газету" и сел в кресло под торшер. Вернее, тупо просматривать строчки, не понимая, что со мной происходит. Не знаю, зачем я это делал. Мне хотелось сидеть рядом с Инной и делать вид, что тоже чем-то занят. Она старательно перебирала свои гербарии, раскладывала в две разные стопки, делала какие-то пометки. Иногда белые волосы падали ей на лицо, и она откидывала их невозмутимым жестом. Она всегда была спокойна, почти равнодушна, и всегда знала, что делает. Почему я так надеялся на чудо ее приезда? Видно, я совсем не знал ее… Или она изменилась? Или… Или изменился я, прежде питавший иллюзии, которые вдруг рассыпались?

Думать дальше было страшно. И хотя я не собирался спать, все-таки встал, выпил снотворное и лег в постель. Инна шуршала в неярком световом пятне от лампы, уже такая далекая от меня. Я повернулся на бок, спиной к свету, чтобы быстрее уснуть.

*-*

Улетала Инна дневным рейсом.

Придя на работу, я с утра попытался добыть вкладыш свободного выхода. Но хитрый Мироненко - который, временно замещая начальника, распоряжался сейчас этой драгоценной вещью, - предугадал, что, как только он уедет, мы начнем по очереди уходить с работы в любое время. И уезжая, - как с досадой сказал Рогожников, - он спрятал вкладыш к себе в ящик. А стол его был старый, сталинских времен, с настоящими нешуточными замками, которые невозможно было открыть ни гвоздем, ни наугад подобранными ключами.

Тогда я пошел к начальнику отдела и, нагло глядя ему в лицо, спокойно соврал, будто мне нужно в больницу на осмотр и рентген руки; про рентген я выдумал уже на ходу для пущей убедительности. Начальник знал о моем увечье, поэтому даже спрашивать ничего не стал, выписал мне разовый пропуск на выход. И я пришел домой, чтобы проводить свою жену. Хотя она говорила, что в этом нет необходимости.

И дело было даже не в том, чтобы донести ей сначала до аэропортовского экспресса, а потом до стойки регистрации два чемодана вещей и огромную, хотя и легкую сумку с гербариями. Носильщик из меня теперь оказался лишь в половину прежней мощи; я смог взять в левую руку чемодан и сумку, но второй чемодан ей пришлось нести самой. Самое главное, мне хотелось еще хоть немного побыть с нею. И… И верилось, что на прощанье она скажет мне невысказанные ласковые слова, которые все вернут на прежние места. Но я верил зря, потому что ничего не дождался. Инна, конечно, улыбалась - однако я видел, что улыбка ее предназначена всему окружающему миру, а мысли витают где угодно, только не около меня и не вокруг нас с нею. Она была не со мной, она была не здесь, как уже казалось мне вчера и позавчера. А сегодня стало ясным окончательно. Прощаясь, Инна поцеловала меня просто и аккуратно. Потом, пройдя контроль, обернулась и помахала рукой прежде, чем исчезнуть за дверями накопителя.

Я стоял по эту сторону и ждал чего-то еще. Пытался убедить себя, что все нестрашно. Что Инна и прежде была погружена в науку. И раньше постоянно улетала в Москву по делам. Что четыре месяца хоть и огромный срок, но все-таки не бесконечность и рано или поздно они пройдут. Инна вернется, а к тому времени, возможно, я приду в относительную норму. И все у нас действительно наладится. И вообще будет хорошо…

Но кто- то второй, незаметно выросший внутри меня -горький и мудрый - говорил, что я напрасно обманываю сам себя. Четыре месяца в данном случае равны бесконечности; Инна не вернется и ничего у нас не наладится.

Я поднялся на второй этаж. Выпил в буфете дрянного кофе, потом встал у стеклянной стены, выходящей на летное поле. Я знал, где стоят обычно московские самолеты и хотел еще раз увидеть свою жену, пусть даже сквозь стеклянную стену, которая, как оказалось, уже давно выросла между нами. Автобус с пассажирами подъехал в скрытому от меня борту, и я ничего не увидел.

Но все- таки продолжал тупо стоять, ожидая, пока все загрузятся, самолет вырулит на полосу и взлетит. Что-то держало меня тут, пока Инна была еще почти рядом. Что-то мешало уйти, хотя я уже ни на что не надеялся.

И только потом, прижавшись виском к трясущемуся окну обратного экспресса, я осознал, что был не прав, посчитав колхозную аварию самым страшным событием текущей жизни. Она лишь открыла счет моим потерям. Который теперь продолжался.

Не так давно я потерял пальцы.

А сегодня, похоже, потерял жену.

*-*

Вернувшись домой, я как был - даже не разуваясь, чего никогда не делал в принципе - прошел на кухню. Вытащил из буфета бутылку, к которой не прикасался с ночи возвращения из больницы. Налил себе полный стакан водки и выпил без всякой закуски, словно воду. Правда, маленькими глотками, помня наставление Германа Витальевича. От такой дозы алкоголя голова поплыла еще прежде, чем я успел ее допить. Шатаясь, я протопал в комнату и упал на постель. Она качалась, как матрас на морской волне. Так было когда-то в прошлом - мы с Инной отдыхали на Черном море и качались на взятых в прокате резиновых матрасах…

С Инной… Вся моя прежняя жизнь шла с нею и была с нею связана. Теперь, наверное, будет уже без нее. Но почему так произошло? Рука виновата в этом? Или я сам? Или не виноват никто, а просто к этому все катилось уже давно, но я только сейчас прозрел и увидел суть наших отношений со стороны?

Этого я не знал. А впрочем, если бы и знал, то все равно ничего бы не изменилось. Инна уже подлетала к Москве, где ее ждала очередная порция интересной жизни - в которой, как оказалось, не находится места мне. А я… Я валялся вдрызг пьяный на пустой постели, обреченный и дальше на гнетущее одиночество среди людей. И не знал, что еще со мной случится.

Но знал точно, что ничего хорошего ждать не стоит.

*6*

Тем временем по институту ползли слухи о моем ранении. Ведь подобного случая у нас не было ни разу в обозримом прошлом. Единственное сходное происшествие имело место несколько лет назад, когда один пожилой инженер поскользнулся на гнилой картофелине в овощехранилище и сломал ногу. Но то, конечно, не шло в сравнение с моей ситуацией.

Естественно, никто конкретно не интересовался ни моей личностью, ни реальными деталями происшествия. Слухи неслись сами по себе, переползая от человека к человеку и обрастая ужасающими подробностями. Однажды в столовой я нечаянно подслушал разговор двух незнакомых девиц, стоявших в очереди.

- Не поеду в колхоз, - твердила одна, в летнем сарафане на завязочках. - там ужас что творится. Слышала - один парень из не помню какого отдела в молотилку попал, ему руку по локоть оторвало!

- Слышала, ужас, - согласно кивала вторая, поглаживая свой зад, довольно худой, зато обтянутый настоящими джинсам "Монтана". - Только не в молотилку, а под трактор. И оторвало не по локоть, а до плеча… Я тоже не поеду. Пусть хоть увольняют. В наше комнату стали заходить совершенно незнакомые люди. Я ловил на себе их взгляды - они смотрели на меня, как на живого мамонта. Или, быть может, мне все лишь казалось? Не знаю…

*-*

Я давно кончил составлять спецификацию и опять остался без работы. Работа над ней вымотала до предела, потому что писать правой рукой я так и не смог: под каким бы углом ни пытался держать авторучку, все равно хватало ее на несколько строк. Потом приходила судорога, и нужно было долго отдыхать. Писать левой я еще не научился, хотя тренировался упорно и каждый день. Пока же качество письма получалось одинаково плохим у обеих рук. И чертову записку я писал попеременно то правой, то левой руками. Но все-таки надеялся, что со временем научусь левой.

Но то, что я не смогу больше чертить, было ясно. Даже если бы я натренировал левую руку до такой степени, чтоб проводить четкие линии в нужном направлении, то все равно обрубком правой вряд ли возможно удерживать с нужной точностью лекало. Чертить же одной рейсшиной практически никогда нельзя.

Мироненко вернулся неожиданно. На мою руку он вообще не отреагировал - я всегда восхищался железной твердостью его натуры, - зато своей временной волей произвел перегруппировку сил. Недоделанный мною чертеж передал Рогожникову, а мне велел проверить на калькуляторе свои расчеты.

За это я был ему искренне благодарен, поскольку щелкать на клавишах калькулятора можно было любой рукой. И я принялся считать. Делал это нарочито медленно и скрупулезно, по несколько раз пересчитывая каждый результат. Потому что я чувствовал: пока считаю, работаю. Как только подсчеты будут закончены, опять станет нечего делать, и голову полезут тоскливые мысли. Странное дело: пока был здоров, работой я никогда не перегружался и всегда искал возможность полениться, если уж честно говорить самому себе. А сейчас безделье стало страшить. Точно работа была единственной ниточкой, привязывавшей к жизни. С пятнадцатого сентября я отправлялся в отпуск. Он был запланирован еще давно, когда никто даже не небе, не догадывался о моей судьбе, и мы с Инной - подумать только, какое уже невозможное сочетание "мы с Инной"…- собирались съездить куда-нибудь отдохнуть. Потому что ее аспирантский режим был достаточно свободен и она всегда могла договориться с шефом насчет отлучки. Теперь же Инна была далеко, а я находился в отнюдь не отпускном состоянии.

*-*

А Саша Лавров был по-прежнему мрачен. Это меня удивляло: не имея собственного опыта, я все-таки знал, что колхозные романы забываются и проходят без следа недели через три по возвращении. Но он, похоже, никак не мог примириться с настоящим.

Однажды я пришел с обеда раньше всех и невольно услышал обрывок его разговора: телефон у нас стоял на тумбочке за ненужным кульманом, и он не заметил меня.

- Оля… - непривычным, умоляющим тоном говорил он. - Ну пожалуйста… ну Оль… Я очень тебя прошу, давай… Я вышел из комнаты, постаравшись сделать это бесшумно. Мне было до невозможности жалко Лаврова. Потому что он казался мне таким же потерянным, как и я сам. Хоть и по другой причине.

*-*

**Как- то раз к нам пришел Славка и, ни слова ни говоря, выложил на мой стол большой черный пакет. Я сразу не понял, что это такое. Потом вспомнил, что в колхозе Славка носил с собой маленький, почти игрушечный пластмассовый фотоаппарат, который и назывался как-то несерьезно -то ли "Салют", то ли "Привет". И постоянно щелкал им, только никто не верил, что получится. Но, как видно что-то все-таки получилось.

Славка вытряхнул и разложил по столу очень маленькие, но четкие фотографии. Я стал их рассматривать, по одной поднося к глазам. И мне казалось, что я падаю без парашюта.

Мы на берегу у речки. Кучей стоим. А вот Катя рядом со мной - я и не помню даже, что он нас так фотографировал. Вот сидим у костра; у меня рот приоткрыт, значит -пою. Я у АВМ с кучей травы на вилах. А вот я у измельчителя, забрасываю охапку в его пасть. Сидим в столовой - я бородатый, рядом Володя, с другой стороны - Катя. Опять Катя… Мы со Славкой обнявшись - кто-то щелкнул нас с ним; вероятно, Костя. Мы сидим на скамеечке у автобуса, режемся в карты, Степан смотрит искоса и очень хитро. Мы со Степаном в обнимку, рядом дядя Федя, кепку с головы стащил. Не помню, когда это я со Степаном обнимался… Хулиганская фотография - спящая Вика на полянке возле кострища, лежит почти голая, ветер сдвинул полотенце… И опять у реки, я по пояс в воде, кругом фонтан брызг.

И еще было несколько цветных слайдов. Это снимал уже не Славка, а кто-то из ребят. Белые палатки, неизменная рыжая Вика, я с гитарой, кусок чьей-то ноги и вечер. Синеющий вечер, сиреневая дымка, красное солнце, падающее в провал между островом и горой… Я сжал виски руками. Господи - неужели*все это было*?

*-*

А потом однажды вечером дома раздался звонок в дверь. Я открыл, не глядя, тем более, в нашей двери не было глазка. На пороге стояла мама…

Вот уж кого я ждал увидеть меньше всего - хотя, как мгновенно успело пронестись у меня в голове, не был у родителей больше трех месяцев.

Если бы встреча была запланированной, я забинтовал бы руку, чтоб оттянуть открытие. Но сейчас мама застала меня совершенно врасплох. Я даже не успел спрятать руку за спину.

- Так, - сказала она. - Признавайся, что у тебя случилось? Почему ты к нам глаз не кажешь?

Мамина проницательность, к которой я должен был привыкнуть за двадцать пять лет, в очередной раз сразила меня наповал. Я покорно протянул ей искалеченную руку.

Была немая сцена. Впрочем, немой оставалась недолго. Мама начала разбирательство, в результате которого, как я и предполагал, причиной всех бед оказались моя женитьба и уход из родительского дома. Когда мама, словно угадывая абсолютно все, спросила меня, почему дома нет Инны, я вынужден был признаться, что моя жена уехала на стажировку в Москву. Накал страстей достиг такого градуса, что мне хотелось уйти даже из своего дома. Причем, как всегда, парадокс ситуации заключался в том, что каждая отдельная мамина фраза была абсолютно правильной, но по отношению ко мне и в целом все получалось так надоедливо, ужасно и несправедливо, что в самом деле единственным выходом оставалось куда-то бежать. Хотя теперь я уже и не знал, куда.

Мама стала настаивать, чтобы на время отсутствия Инны я переехал жить к ним, где получу должный уход: чистую одежду, еду, и так далее. При одной мысли о возврате к родителям мне стало плохо, я знал, что лучше буду жить один, ходить черт знает в каком виде и голодать, нежели провести с мамой хотя бы два дня. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не разругаться с ней всерьез, поскольку знал -будет еще хуже.

Когда наконец ушла, я заметил, что у меня трясутся руки. Достал бутылку водки - к счастью, она была спрятана в буфет, иначе я получил бы еще и за пьянство - и налил большую рюмку. Вообще после отъезда Инны я стал прикладываться к водке почти ежедневно. Правда, пил не по стакану, а всего лишь по паре стопок. Но сейчас бутылка оказалась последней. Я подумал, что вот, скоро придется идти по магазинам, искать водку - и налил себе еще. На следующий вечер родители пришли уже вдвоем. Зачем мама притащила отца, чью реакцию можно было прекрасно предугадать, я не знаю. При виде моей руки у него начался сердечный приступ. У нас в доме, естественно, не было никаких нужных средств. Я хотел вызывать "скорую". Но отец отлежался на кровати и сказал, что ему лучше. Я все-таки очень волновался и отвез их обратно на такси. Стоило мне перешагнуть порог квартиры, в которой я родился и девятнадцать лет терпел уничтожающий мамин гнет, мне самому стало так плохо, что захотелось скорее отсюда бежать. Мама пыталась воспользоваться случаем и оставить меня ночевать. С большим трудом мне удалось вырваться.

Вернувшись домой, я вдруг понял, что все-таки в моей жизни есть что-то положительное. Лучше жить совершенно одному, чем с моей мамой… Я опять налил себе водки. Выпив, вдруг подумал, что завтра мама наверняка придет опять, а послезавтра, вероятно, приведет отлежавшегося отца. И своими ежедневными визитами - делаемыми в лучших побуждениях, с целью заботы обо мне - полностью отравит мое существование.

На следующий день я позвонил родителям и бодро наврал, что ухожу в отпуск, что профком дал путевку в санаторий и я уезжаю, поэтому мама может не беспокоиться, и так далее. Это должно было меня обезопасить.

*-*

А время отпуска в самом деле подошло.

Вообще- то отпуск -хорошее дело, если планируешь его заранее и проводишь согласно планам.

Планы у меня были. Только теперь о них не стоило вспоминать. Я немного поколебался; думал, что, быть может мне вообще не стоит уходить, поскольку я никуда не поеду, а от сидения дома сойду с ума. Но потом подумал, что за время отпуска постараюсь спокойно научиться писать левой рукой и сделать все, чтобы вернуться на работу более-менее нормальным человеком.

Вероятно, я и в самом деле имел возможность выбить путевку в профкоме. Но всю жизнь терпеть не мог таскаться по разным организациям и что-то просить, я просто не умел этого делать. И поэтому никакой путевки я не раздобыл, и весь мой отпуск заключался в том, чтобы просто не ходить на работу.

*7*

**То, что в отпуск я ушел зря, не постарался добыть путевку или концов не уехал куда-нибудь сам, стало ясным через неделю пребывания дома.

Учиться писать левой рукой невозможно было целыми днями. От долгих упражнений почерк не улучшался, а только начинала болеть рука от непривычного напряжения. Я понял, что, возможно, научусь постепенно и медленно, через какое-то время. А насиловать себя упражнениями абсолютно бессмысленно.

У меня, конечно, были друзья. Разные: и оставшиеся с институтских, еще недавних времен, и кое-кто с работы, и просто друзья, найденные в разные периоды жизни. Но мне до сих пор не хотелось ни с кем общаться. Хотя бы потому, что каждому пришлось бы заново рассказывать о своей травме. А я уже столько раз это делал, что уже, казалось, потерял не три пальца, а несколько целых рук. Как назло, на второй или третий день осень, до сих пор мало отличавшаяся от лета, проявила свой характер. И начались дожди. Серые, нудные. бесконечные дожди, от которых тоскливо ныло внутри, и самого утра хотелось снова лечь спать. И самое главное, невозможно было выйти из дому.

Я пытался слушать музыку, перебирая свои любимые пластинки. Но странное дело: грустные мелодии Рахманинова, Вивальди, Чайковского, Шопена, которые в прошлом вызывали легкую меланхолическую тоску, сейчас нагоняли такое отчаяние, что впору было вешаться. И я стал читать. Оказывается, в кладовке собралась кипа толстых журналов, которые мы выписывали с Инной из года в год, но из которых мною были выхвачены лишь какие-то мелочи. Теперь я сидел в кресле у окна, слушая унылый шорох дождевых капель по карнизу, и перелистывал страницы "Нового мира", "Невы", "Юности"…Я пытался уйти в мир вымышленных героев и отключиться от собственных проблем, но это удавалось плохо. Потом, пересмотрев журналы, я взялся за книги. Первым делом снял с полки Алексея Толстого и стал медленно, с расстановкой перечитывать любимые "Хождения по мукам". Но потом вдруг поймал себя на том, что даже в романе подсознательно с повышенным вниманием читаю места, где описываются всяческие ранения и увечья…По-видимому, убежать от своего настоящего было невозможно.

*-*

Но днем было еще относительно терпимо. По-настоящему плохо становилось ночью.

Я практически перестал засыпать самостоятельно и теперь уже каждый вечер приходилось пить снотворное. Возможно, это было связано с тем, что я поздно вставал и целыми днями ничего не делал, не накапливал физической усталости, необходимой для нормального засыпания. Но скорее всего, причиной бессонницы было все-таки внутреннее состояние. Я где-то слышал или читал медицинский термин "депрессия" - и похоже, сам находился в таком же состоянии. У меня постоянно было плохое настроение. Ничто не радовало меня, не могло отвлечь от тоскливых мыслей о будущем. И еще более тягостных воспоминаний о прошлом. Настоящего же не было. И еще… Как ни странно, несмотря на умственное понимание необратимости вскрывшихся изменений и независимого хода событий, я жутко тосковал по Инне. Позвони она мне, я стал бы на колени у телефона и умолял вернуться, потому что чувствовал, что просто умираю без нее. Но Инна не звонила; вероятно, в своей Москве она уже не каждый день вспоминала о моем существовании. А я сходил с ума. Несмотря на то, что мы фактически не виделись - не считая двух коротких дней между ее приездом и отъездом- три с лишним месяца, я именно сходил без нее с ума. Особенно мне не хватало ее ночью. Потому что каждую ночь, даже после снотворного, я просыпался в самую глухую пору. Лежал по сложившейся в больнице привычке, глядя в черный полоток. Слушал боль в отрезанных пальцах. И чувствовал, как внутри все переворачивается от одиночества. От тоски по покинувшей меня жене. Хотелось снова закрыть глаза, потом проснуться еще раз, но по-другому. Чтобы, протянув руку, дотронуться до Инны, спящей рядом. И услышать ее мерное дыхание. Повернув голову, увидеть слабое свечение ее белых волос. И вдохнуть ее запах… Запах мучил и влек меня больше всего. В платяном шкафу висели оставленные ею вещи, на полках лежало ее белье - и все это хранило привычный, родной, так любимый мною запах. Который не ощущался, когда жена была рядом. И звал теперь, когда она была далеко. Я открывал шифоньер и осторожно, точно опасаясь спугнуть бабочку с пестрыми крыльями, перебирал ее летние платья на плечиках. Подносил к лицу тонкую ткань и вдыхал затаившийся в ней слабый аромат. Платья пахли по-разному. Ее старыми духами, ее телом - еще чем-то, родным и ускользающим.

Мне казалось, что запах вернет меня в чувство. Я перерыл оставленное ею белье, и достал лифчик. Нашел самый старый, потерявший форму и посеревший от частых стирок, но зато больше других впитавший в себя. Я клал этот лифчик рядом с собой на подушку перед сном, и просыпаясь ночью, ощупью находил его. Подносил к лицу, и целовал холодную равнодушную ткань, от которой призрачно веяло моей уехавшей женой.

Через несколько дней мне уже хотелось носить его с собой по квартире, чтобы призрак не покидал меня даже днем. Взглянув со стороны, я понял. что так действительно можно сойти с ума. И спрятал лифчик обратно в, и запретил себе брать в постель. Но просыпаясь ночью от привычной боли, все-таки не мог отказать себе в малом утешении. Спустив босые ноги на пол, подходил к платяному шкафу и, распахнув дверцу, погружал лицо в Иннино белье. Пытаясь задохнуться в нем, не отрываясь от ее запаха… Наверное, стоило пить ночью вторую таблетку снотворного. Но я берег их, потому что из пачки рецептов, выписанных Германом Витальевичем, осталось всего два. Я, конечно, понимал, что могу пойти к нему в больницу и попросить еще. Или даже обратиться к своему участковому врачу, объяснить ситуацию и наверняка получить то же. Но мне не хотелось переступать порог больничного учреждения. И ночью я пил водку.

Впрочем, пил я ее и вечером. А иногда даже днем. Уйдя в отпуск, я с утра поехал по городу в поисках водки. Пришлось посетить несколько винных магазинов, прежде чем я догадался поговорить с толкающимися около дверей алкашами, от которых узнал адрес малоизвестного магазинчика, где водка должна была быть наверняка. Имея на руках отпускные деньги и не планируя никаких расходов, я купил сразу ящик. И теперь был обеспечен, надо полагать, надолго. В выпивке я себя не ограничивал. Пил всякий раз, когда этого хотелось. Немного, зато регулярно. Именно сейчас я начал по-настоящему пить. Испытал свои возможности и понял, что помногу пить просто не в состоянии; точнее обильная выпивка не несет облегчения. Но зато я мог пить в течение дня маленькими дозами, и это помогало поддерживать настроение не в самой низшей точке. Я много раз мысленно благодарил Германа Витальевича, открывшего мне водку. Потому что без нее я бы просто не выдержал.

*-*

Как- то раз вечером ко мне позвонили. Я колебался, стоит ли открывать: имелись опасения, что приехала мама, которая могла заподозрить вранье насчет санатория и меня проверить. Мне этого было не надо. Я тихонько подошел, прислушиваясь в тому, что делается на лестнице.

- Евгений! Слышь, Евгений! - раздался из-за двери знакомый голос. - Открой, это я - дядя Костя!

Я был почти рад; мы давно уже не общались: после того, как я вышел на работу, мы с соседями видеться практически перестали.

- Слышь, Евгений… - почти смущенно сказал он. - Мне твоя помощь нужна…

- Всегда рад, - ответил я. - Если только от меня может быть толк.

И помахал остатком руки.

- Тут дело иное, - покачал головой дядя Костя. - Умственное. Не руками, а головой придется пошевелить.

Оказалось, у дяди Костиного внука в школе проблема с новым предметом.

Он назывался мудреным словом "информатика" и в нем, кажется, не понимали даже сами учителя.

Просьба дяди Костя озадачила. Информатика была предметом, связанным с компьютерами, то есть электронно-вычислительными машинами. Но я не мог похвастаться нужными знаниями. В мои студенческие годы - хотя они прошли не так давно - даже понятия компьютера не существовало. Нас немного учили на входящих в инженерное пользования "НАИРИ", да и то мы старались отлынить, поскольку всегда оказывалось, что посчитать лабораторные гораздо быстрее на простой счетной машинке. Была в институте и большая электронно-вычислительная машина - "ЭВМ" - для которой писали программы на перфокартах и узенькой бумажной ленте. Но я никогда ею не интересовался, а в обязательные курсы это не входило. Сейчас же, насколько я знал из разговоров и случайно пролистанной научно-популярной литературы, стали бурно развиваться персональные компьютеры - маленькие настольные электронно-вычислительные машины. От меня это казалось ужасно далеким, потому что моей работой были чертежи.

Но в то же время мне подумалось: занятие неизвестной информатикой пойдет мне на пользу, займет голову и отвлечет от проблем. И мы договорились с дядей Костей, что внук сначала принесет учебник, я попытаюсь разобраться сам, а уж потом объясню все мальчишке.

*-*

**Учебник оказался на редкость тупым. Там не было понятно вообще ничего: похоже, автор его сам плохо соображал, что пишет. Я листал страницу за страницей и не мог представить, как простые мальчишки и девчонки, в глаза не видевшие ЭВМ - или как ее теперь именовали, компьютера, - могут тут чему-то научиться.

Но я был все-таки инженером. У меня имелись образование и не совсем пустая голова. И пускай я практически ничего не знал про компьютеры, все-таки должен был дойти до сути. И я вгрызся так, будто это было моим единственным и главным делом. Сначала с великим трудом, но чем дальше, тем легче стал понимать между строк. Через несколько дней учебник не казался таким уж плохим. Возможно, он был просто рассчитан на качественно новый уровень мышления. Во всяком случае, я уже мог объяснить предмет. Тогда я пошел к дяде Косте и сказал, что можно приводить внука. Я сразу понял, что парень толковый, а не понимал лишь из-за неумения учительницы объяснить. Я рассказывал ему не совсем так, как в учебнике - пояснял суть собственными словами. Внук дяди Кости схватывал на лету, и за три встречи я сумел вкратце объяснить пройденный материал.

Мне казалось, он все понял и теперь дело пойдет на лад.

*-*

Через неделю снова пришел дядя Костя, с порога вручил бутылку водки и заявил, что это его благодарность, поскольку внук получил пятерку и его хвалила учительница перед все классом. Я, разумеется, от бутылки отказался: соседи сделали для меня столько хорошего, что это я должен был благодарить их, а не наоборот. Тогда дядя Костя сказал, что принес ее от чистого сердца и смертельно обидится, и даже на лестнице здороваться со мной перестанет, если я не возьму. Я знал, что для дяди Кости водка - святыня, и такими вещами шутить с ним нельзя. И принял единственно верное решение: зазвал его к себе и предложил распить бутылку вместе. Он согласился не сразу, ссылаясь на жену, которая запрещает пить и устроит страшный скандал, если он вернется от меня пьяный, но я был непоколебим. Я мгновенно вытащил рюмки и, прижав бутылку к груди правой рукой, уже откупорил ее левой: умение открывать водочные бутылки пока было у меня единственным навыком. Дядя Костя сдался, и даже помог, открыв две банки сардин, которые составляли у меня основную часть рациона.

Сначала я пил без восторга. Мне не слишком хотелось общаться даже с дядей Костей. Я ведь уже давно стремился уединиться в своей скорлупе. Но водка сделала дело. После пары рюмок я, как всегда, почувствовал, напряжение отступило и у меня резко улучшается настроение.

Дядя Костя тоже развеселился: видать, нечасто ему приходилось свободно выпивать. Он, конечно, знал, что ждет его по возращении домой - и от этого веселость становилось все более отчаянной. Говорил в основном он: я стал в последнее время неимоверно молчалив. Разговор наш, начавшийся с сочувственных расспросов про руку, плавно перешел на тему ранений вообще, откуда скатился на военную тему, о которой дядя Костя, как и всякий бывший фронтовик, мог распространяться часами.

Сегодня он вспомнил, как его контузило под Нарвой в июле сорок первого года, когда его часть обороняла мост, а немцы, ясное дело, каждый день по несколько раз прилетали бомбить переправу. Дядя Костя с предельной живостью рассказывал, как по кругу валились на штурмовку воющие "юнкерсы" с неубирающимся шасси, и как в один из заходов он не выдержал - и, высунувшись из окопа, когда штурмовик, ревя сиреной, падал прямо на него, стал стрелять влет. И как после первого выстрела у него заклинило винтовку: видно, от страха он неловко дернул затвор…

Я закрыл глаза и представил себе яркое небо, залитую солнцем насыпь у моста и маленького дядю Костю - он и сейчас казался маленьким, а уж в юности наверняка был совсем тощеньким и субтильным - перед воющим самолетом. Я почему-то верил, что несмотря на абсурдность ситуации, дядя Костя не врет. И в самом деле тогда, в сорок первом, от отчаяния стрелял из трехлинейной винтовки в бронированный штурмовик. Я мгновенно оценил ситуацию с инженерной точки зрения, и сообразил, что все было*реальным*. На такой дистанции скорость пули при встрече с целью будет чрезвычайно велика, и если учесть сложение со скоростью пикирующего самолета, в итоге получится огромный импульс силы. И если бы дядя Костя угодил в бак, немцу могла прийти крышка…

К сожалению, с первого выстрела он не попал. Второго не было, а через секунду штурмовик бросил бомбу. После этого дядя Костя уже ничего не помнил: очнулся он уже в медсанбате, затем его переправили в тыловой госпиталь, и прежде, чем вернуться на фронт, он провел там больше времени, чем я со своей рукой.

- Эх, мать твою арестовали…- грустно подытожил дядя Костя. - Ведь мог я его сбить, а… Мог, Женька, как ты думаешь?

- Могли бы, дядя Костя, - твердо подтвердил я.

- То-то и оно. Сбил бы, орден бы получил… И вся жизнь моя по-иному бы пошла…

Как могла пойти по-иному вся жизнь из-за одного ордена, я представлял с трудом. Может быть, он подразумевал, что тогда бы у него родился сын - а не дочь, которая вышла замуж за военного и уехала куда-то на север. Жил бы с ним, и дяде Косте было бы с кем выпивать, не выходя из дому. Или он имел в виду, что Марья Алексеевна относилась бы к мужу-орденоносцу с уважением и позволяла бы сейчас выпить не только по праздникам, но каждый выходной? Я не сомневался, что все так или иначе связано с выпивкой. Но не стал уточнять.

Дядя Костя загрустил, заново переживая единственный шанс, что дала ему судьба, злосчастный перекос патрона и контузию. И мне тоже стало грустно: я вдруг подумал о несправедливости. Дяди Костина пуля, посланная врагу, прошла мимо цели. А мой осколок меня задел. Хотя с точки зрения теории вероятности эти два события были одинаковы по возможности свершения…

Чтоб разогнать взаимную тоску, мы выпили еще.

- Слушай, Евгений, - вдруг сказал он. - Ты ведь поешь, а?

- Пел, - поправил я. - С такой рукой уже не поиграешь.

- Ну, это ты зря, - убежденно возразил дядя Костя. - Инструмент твой, ясное дело, теперь под вопросом. Но голос-то не тронули, а? Просто так спеть сможем?

- Сможем, дядя Костя, - согласился я. - Просто так мы все сможем.

- Ну, так споем, Евгений, а?

- Споем, дядя Костя, - ответил я. - Начинайте - и поехали…

Я знал, что сосед играет на гармонике и мандолине, что в молодости он участвовал в самодеятельности у себя на заводе и вообще много чего умел. Но как дядя Костя поет, я еще ни разу не слышал. Он подумал несколько секунд, глядя в потолок, а потом вдруг запел с изменившимся лицом:

- Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто замерзал на снегу…

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Рвался навстречу врагу!

Голос его оказался на удивление хорошим, и пел он правильно, с исключительной точностью выводя мотив.

- Выпьем за город, врагу не оставленный,

Бивший фашистов огнем,

- вступил я, стараясь идти в квинту, и голоса наши зазвучали призрачно, но в то же время слитно и мощно, наполняя мою тоскливую квартиру какой-то призрачной, но все-таки могучей силой.

- Выпьем за Р-родину, выпьем за Сталина!!!

Выпьем и снова нальем!!!!!!

- взревели мы с ним так, что снизу кто-то застучал по батарее.

Но нас это не волновало. Нам было все равно, с нами была песня.

Закончив, мы послушно выпили еще по одной.

- Эх, мать честная, - вздохнул дядя Костя. - Я бы сейчас гармошку принес… Да только Мария обратно уже не выпустит.

- И так нормально, дядь Кось, - успокоил его я. - Выпили - так поехали дальше…

И мы поехали дальше. Я знал любимые дяди Костины фронтовые песни не хуже, а быть может, даже лучше него. Ведь много лет исполняя на гитаре, я знал тысячи текстов и мелодий. И в моем репертуаре имелись не только туристские песни для костра. Я постоянно участвовал в школьной, потом в студенческой, затем в институтской самодеятельности. Был непременным призером всевозможных конкурсов и смотров, особенно часто выступал на мероприятиях, посвященных дню Победы. Я помнил неизмеримое множество военных песен, которым учил в детстве покойный дедушка-фронтовик, мамин отец. Разумной свой частью я понимал, что все временно, и стоит мне протрезветь, как с прежней силой навалится привычная тоска. Но сейчас мне было хорошо с дядей Костей. Быть может, даже лучше, чем оказалось бы с любым из прежних друзей-ровесников. Мы выпили всю бутылку. С учетом практического отсутствия закуски, его возраста и моей непривычки к большим дозам, нам оказалось больше, чем достаточно. Но мне как бы не хватало. И я уже созревал для того, чтобы протянуть руку к нижней секции буфета и выдернуть очередной снаряд из боезапаса, как вдруг в дверь позвонили. Длинно и решительно. Дядя Костя мгновенно преобразился. Сник, будто из него выпустили воздух, уменьшился и как-то затвердел. Он сразу понял, кто это. Нетвердой походкой я прошел в переднюю и открыл дверь.

- Мой у тебя? - с порога спросила соседка Марья Алексеевна Не дожидаясь продолжения, дядя Костя с поднятыми руками возник в проеме кухонной двери. Соседка бросила на него такой взгляд. что я сразу представил, что ждет его, едва он переступит порог своей квартиры и за ним закроется дверь.

- Женя, Женя… - она укоризненно покачала головой, глядя на меня. - Этому-то в любой момент лишь бы выпить… А ты-то? Тебе ведь наверное, вообще вредно пить!

- Мне, Мария Алексеевна, - с пронзительной пьяной ясностью ответил я.

- Теперь уже вообще ничего не вредно.

*-*

Как ни странно, после занятий с внуком дяди Кости я ощутил в себе пустоту.

В смысле, что пока изучал учебник, а потом излагал предмет мальчишке, я как-то воспрял духом и даже на время забыл свое положение. Материал показался интересным. И я чувствовал снова свою нужность и способность на нечто, кому-то недоступное. А теперь все было закончено, и даже книжка отдана обратно. И мне снова стало грустно.

И я уже с нетерпением ждал окончания своего бессмысленного отпуска.

*8*

На работе все оставалось неизменным.

Я понял это, едва переступив порог нашей старой душной комнаты. И на душе моей стало еще тоскливее. Дома удавалось отвлекаться - по крайней мере, так мне казалось теперь. А тут все было до тошноты прежним. И напоминало о времени, когда я был другим. Здоровым и уверенным в себе.

Мироненко выглядел еще более крепким и самодостаточным. Начальник возвышался над столом, как небольшой, но гранитный монумент. Рогожников по-прежнему чертил тихо и озабоченно, ничем не выдавая своего присутствия.

Что- то показалось новым в Виолетте. Я не сразу понял, в чем дело, лишь через некоторое время догадался, что она сменила духи. Если прежде от нее веяло арабской медовой сладостью, то теперь в комнате витал слабый аромат чего-то терпкого -индийского, сделанного по французской лицензии. И, как всегда после промежутка времени, она обновила туалет. По крайней мере, юбку - сзади сейчас у нее был такой разрез, что когда она подходила к начальнику, я невольно отводил глаза от ее стройных и совсем молодых на вид ног, призывно сверкающих в складках ткани. Увидев это в первый раз, я отметил, что слегка ожил, если замечаю такие вещи. Но тут же вспомнил об Инне, и настроение упало ниже прежнего.

А Саня Лавров стал неузнаваем. Летом он был просто мрачным. Сейчас же усох и почернел. И не произносил лишнего слова. Так тихо сидел за своим кульманом, что было непонятно, чем он там занят. Начальник встретил меня подчеркнуто холодно. Так, будто я нарочно отрезал себе пальцы, чтоб только отлынивать от работы.

- Здравствуйте, здравствуйте, Евгений Александрович, - приветствовал он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. - Ну как - и в колхоз съездили, и отпуск отгуляли?

- Отгулял, - коротко ответил я.

- Ну-ну…- он со значением покачал головой. - Что ж, сочувствую вашему несчастью.

Эти слова прозвучали у него между делом, как извинение за ненароком придавленную ногу.

- И чем теперь заниматься думаете?

- Как чем? Работой.

- Работой?… Ну-ну… Работой это хорошо. Чертеж у нас новый на подходе. Скоро предстоит сдавать. Интересный чертеж… Правда, вы-то теперь навряд ли чертить сможете.

- Угадали, - я сухо кивнул. - Вряд ли.

- Ладно. Чертеж мы Александру Семеновичу отдадим, если он, конечно, возражать не станет.

Лавров отсутствующе молчал за кульманом.

- А вот вас чем занять?

Я ничего не ответил.

- Чем бы вас таким занять, - как мне показалось, с намеком повторил начальник. - Чем бы таким…

- Евгений Александрович до отпускам записку корректировал, - вдруг подала голос невидимая Виолетта. - Потом для Юрия Степановича проверял расчеты.

- Да, было дело, - равнодушно подтвердил Мироненко.

- Записку, расчеты… Ну-ну… - сказал начальник. - Ладно, будем думать, что вы теперь еще можете. Я стоял, как голый на рабском рынке.

- Хорошо, - наконец изрек начальник, порывшись в своих бумагах и достав какие-то исчирканные вдоль и поперек черновики. - Вот набросок еще одной записки. Разберитесь, уточните, вникните в смысл, исправьте что-нибудь. Раз уж вы мастером по запискам теперь стали.

- Спасибо, Илья Петрович - искренне ответил я.

И взяв растрепанную кучу бумаг, с облегчением сел за свой стол.

*-*

Дня два я разбирался, упорядочивал записи и вникал в суть дела. Потом более-менее представил и начал набрасывать собственный текст записки.

Легко сказать - набрасывать. Легко бросить, когда ручка летает как продолжение руки… Мне же каждая буква давалась неимоверным усилием. Потому что левой рукой я еще не научился, а правой писать подолгу не мог.

Я попробовал взять тупой карандаш - получилось еще хуже, потому что от неравномерного нажима он быстро сломался. Я достал второй, потом третий… И очень быстро извел все свои старые карандаши. Заточить новый я не мог, а просить сделать это кого-нибудь после того унижения, что уже испытал перед начальником, не хотел. Вернувшись к ручке, я пошел выводить буквы попеременно разными руками. К обеду боли в несуществующих пальцах уже не осталось. Болела вся рука; судорога сводила запястье и горячей стрелой била в локоть.

Несколько раз, уже не сдерживая себя, я в сердцах швырял куда ни попадя непослушную ручку или сломанный карандаш. Сидел несколько секунд в тупом оцепенении, потом шел искать. Я знал, что поступаю несолидно, мне было стыдно проявлять слабость перед начальником и Мироненкой - но я ощущал, что иначе не могу. Внутри уже отказали тормоза.

Народ собрался и ушел на обед, а я остался. Не хотелось быть со всеми, слушать разговоры и поддерживать беседу. Я раздумывал, что, вероятно, не стоит идти в институтскую столовую, а лучше выбежать на улицу и где-нибудь чего-нибудь перехватить. Вдруг в комнату вошла Виолетта. Как всегда неотразимая, в высоких сапогах, распахнутом кожаном пальто и с повязанным на шее газовым шарфиком. Видно, что-то забыла. Я сидел за столом, делая вид, будто читаю старые записи. Процокав итальянскими каблуками, она остановилась у моего стола. Я поднял глаза.

- Евгений Александрович, - кашлянув, сказала она. - Я тут… В общем, не хотелось при всех привлекать внимания в вашему несчастью… В общем, у вас рука болит, наверное? Судорогой сводит, когда ручку между двух пальцев зажимаете?

Я взглянул ей в лицо. Узкие, лисьи, красиво подведенные глаза, в тон крашенные губы. Из-под шарфика блестела золотая цепочка. И уходила куда-то в не первой молодости, но привлекательную тайну декольте: бюст Виолетты при ее худощавом сложении всегда поражал меня объемом. Запах новых духов обволакивал ее фигуру, и еле заметно пахло свежей лайкой от пальто. Уверенная в себе, современная женщина, которой должно быть плевать на все, кроме безупречности своего маникюра… И вдруг неожиданно от нее повеяло чем-то очень человеческим.

- Болит, - просто кивнул я. - И даже очень болит. И судорогой сводит, это вы правильно догадались.

- Знаете, у меня знакомая машинистка есть… Так у нее тоже от долгой работы кисть сводит. Она говорила, что если перевязать запястье, легче будет. У вас платок найдется?

Я молча, с удивлением смотрел на нее.

- Ну, или еще что-нибудь, чтоб завязать?

- Есть, - выдавил я, доставая из кармана носовой платок, который, к счастью, был абсолютно чистым. - Вот…

- Давайте. Давайте-ка вашу руку…

Виолетта ловко сложила платок жгутом, потом туго обмотала подставленное мною запястье, аккуратно завязала концы.

- Вот, попробуйте. Может, и вам поможет.

И словно стыдясь внезапного порыва, круто повернулась на каблуках и вышла вон, оставив за собой лишь тающее облачко духов. Я посмотрел ей вслед, потом взглянул на повязку. Ничего не понимаю я в людях до сих пор, - подумал я. - Нич-че-го… Виолетта, эта "ходячая вешалка для нарядов", как выразился однажды уверенный во всем Мироненко, единственная из всех - включая считавшего себя моим лучшим другом Славку - выразила ко мне настоящее сочувствие и попыталась оказать помощь. Странно. Весь ее облик, внешний и внутренний, равно как сложившееся мнение абсолютно не соответствовали возможности сострадать чужой боли. А вышло наоборот. И кто бы мог подумать…

Кто бы мог подумать… А что, собственно, я мог о ней подумать? Что я о ней знал? Только видное снаружи. Что она хороша собой для сорока лет, и не без оснований считает себя привлекательной женщиной. И смотрит на всех немного свысока, поскольку хорошо и модно одевается. Но что за всем этим? Кто она и как живет? Я ведь даже не знал, замужем ли Виолетта; на ней никогда не было обручального кольца. Наверное, была замужем когда-нибудь. Но сейчас? Чем она живет, что делает после работы, чем дышит дома и какой у нее дом? Как ей удается всегда хорошо выглядеть? И вообще - зачем она живет на свете?

Ничего я этого о ней не знал. Но сейчас вдруг подумал - быть может, она в самом деле не такая, всегда напряженная, стерва, какой выставляет себя перед нами. Быть может, ей так просто легче жить? А я до сих пор ничего в этом не понимал…

Я еще раз посмотрел на кончики, со старательной аккуратностью завернутые под край платка - и пошел обедать.

*-*

После обеда опять сел за свою записку.

Виолетта оказалась права. Нельзя сказать, чтобы писать стало легче, но рука болела чуть меньше. Словно тугая повязка, задерживая рождающуюся судорогу, не давала растекаться ей выше кисти. Надо бы поблагодарить ее, - подумал я, поднявшись из-за стола, и пошел за шкаф.

Территория Виолетты была строго им отграничена. Выражаясь языком политики, это был женский анклав внутри мужского государства. Там она занималась своими делами, тихо принимала подруг и пила кофе, пользуясь дополнительной розеткой.

Последний процесс давно был в нашем секторе предметом дебатов. Мы пили чай, заваривая его сразу на всех: кто-нибудь регулярно приносил заварку, или мы скидывались и покупали на сектор. А Виолетта предпочитала кофе у себя за шкафом. Причем не растворимый - раздобыть который в нашем городе всегда было трудно - а молотый, засыпая неимоверное количество в чашку и наполняя комнату ароматом, от которого можно было сойти с ума. Это если пила обычный московский. Если же ей кто-то привозил индийский или немецкий, то сектор впадал в оцепенение, будучи в состоянии продолжать работу. Кофе Виолетта пила в одиночку, никого не приглашая; даже своих подруг никогда не угощала, предлагая им только чай - что тоже было ясно по запаху. В общем, она оберегала свою маленькую нишу, куда не хотела пускать посторонних.

Начальник всегда кривился; а Мироненко, для которого единственно приемлемым мировоззрением была философия общего котла, роптал. И однажды - за глаза, конечно - заявил, что это не по-товарищески, и нужно поставить перед Виолеттой вопрос ребром. Или обесточить ей розетку, чтобы она не смела, как куркуль, пить единоличный кофе в отрыве от коллектива. Начальник, посмеиваясь, его поддержал, молодежь ободряюще молчала. Тогда я - не питая к Виолетте абсолютно никаких чувств, но воспротивившись натиску всех на одного, к тому же на женщину, - заявил, что раз запрет пить чай на рабочем месте никем не выполняется, то каждый волен пить, что душе угодно и где угодно. Насчет по-товарищески и не по-товарищески я добавил, что если всю комнату угощать трехрублевым кофе, то всей ее зарплаты даже на него не хватит. Все молчали, потому что пачка чая стоила копеек пятьдесят. А если кто-нибудь тоже хочет пить кофе, заключил я, пусть покупает каждый по банке, тогда их можно сложить в "общий котел" и просить, чтобы Виолетта для нас заваривала.

Этого предложения почему-то никто не поддержал. Так все и осталось на своих местах. Комната продолжала существовать как чайная область, уголок за шкафом - как кофейная.

Вообще та территория имела характер запретной зоны. Даже начальник, прежде чем заглянуть к Виолетте, спрашивал разрешения с этой стороны. Так поставила сама Виолетта; причем она, естественно, ничего никому не говорила и не вывешивала табличек типа "Посторонним В…". Просто любой, кто пытался проникнуть за шкаф без спросу, рисковал оказаться в неловкой ситуации. Как-то раз туда с налету сунулся Саня Лавров, причем когда у Виолетты сидела приятельница, и они о чем-то беседовали невнятными полушепотом. Забежал - и тут же вылетел, как ошпаренный, что-то бормоча. Как потом удалось выяснить, женщины примеряли новые лифчики, и он вошел как раз в самый неподходящий момент: Виолеттина подруга, сняв один, готовилась надеть другой. Мы расспрашивали, сумел ли он увидеть что-нибудь интересное - Лавров отмахивался и снова делался красным, как рак. Поэтому сначала я тихо поскреб ногтями по шкафу.

- Да-да, пожалуйста, - раздался голос Виолетты.

На столе дымилась чашка с почти выпитым кофе. Виолетта сидела в тихой задумчивости, вытянув перед собой на стуле ногу в туфле на высоком каблуке - она даже на работе никогда не носила босоножек или шлепанцев, а исключительно модельную обувь. Нога у Виолетты была чрезвычайно длинная - или может, это казалось, потому что, рассматривая себя, она подняла юбку чрезмерно высоко… Я смутился и попятился назад. Виолетта понимающе улыбнулась, и прикрыв колено, кивнула, чтобы я проходил.

Я зашел и встал у стола. Виолетта сидела по-прежнему неподвижно, не убирая ноги. И вид у нее был какой-то грустный. Совсем не такой, с каким обычно шествовала через комнату, покидая свое убежище или спеша скрыться в нем. Бабий век - сорок лет, - вдруг вспомнилось мне расхожее выражение. Сейчас ей примерно столько, но у нее все пока в норме и ноги красивые; мало кто из моих ровесниц мог похвастаться такими же. Но я знал, что пройдет еще немного времени - и она начнет увядать, и мужское внимание перекинется на других. Более молодых и более упругих - какой бы длины разрез она ни сделала на своей юбке и какими бы духами ни обрызгалась… А женщина без абстрактного мужского внимания чахнет - это понимал даже такой зашоренный болван, как я. И сейчас, критически разглядывая свою ногу, она, вероятно, представляла себе это недалекое будущее…

Мне стало так жаль ее - точно моя молодость должна была умереть вместе с ее зрелостью.

- Извините, Виолетта Алексеевна, что вам помешал, - тихо сказал я. - Я просто хотел вам сказать спасибо. За совет насчет руки…

- Ну и как - помогло?

- Помогло, - ответил я, почти не соврав. - Руку ломит гораздо меньше.

- Ну вот видите… И от меня какой-то толк может быть, - улыбнулась она и добавила: - Кофе хотите, Евгений Александрович? Мне показалось, что предложила она чисто из вежливости. Или находится под влиянием того же сиюминутного, как у всякой женщины, порыва, что заставил ее перевязать мне руку. И я отказался, не желая злоупотреблять вниманием. Еще раз поклонился и вышел из-за шкафа.

*-*

С тех пор я стал завязывать руку каждый день. Купил в аптеке эластичный бинт с резинкой, которым стягивать запястье было удобнее, чем просто носовым платком.

Нельзя сказать, что повязка полностью спасала от боли. Она полностью не уходила, но давала дольше терпеть себя прежде, чем судорога делала руку нерабочей. Но все равно это нехитрое средство увеличивало мою работоспособность.

А самое главное - глядя на повязку, я вновь вспоминал, с какой трогательной заботой возилась Виолетта в первый раз, и мне становилось капельку теплее от сознания, что рядом - пусть и отделенный шкафом - сидит человек, которому не безразлична моя участь.

*-*

Как- то раз ближе к вечеру в комнату влетел взмыленный Сережа -ответственный от парткома за добровольную народную дружину. Напомнил Лаврову и Рогожникову, что завтра очередной рейд, и побежал дальше.

- А как же я? - спросил я, схватив его за полу пиджака.

- Ты?…- он непонимающе посмотрел на меня, с трудом останавливаясь на бегу. - Тебе, Воронцов, больше никуда ходить не надо. Тебя как инвалида из списков вычеркнули, так что будь спокоен. Пусть эти вон мерзнут и мокнут и с пьяными рожами разбираются. А ты свое отработал и, так сказать, теперь на заслуженном отдыхе. Он улыбнулся, искренне веря, что сказал приятное, и умчался.

Как инвалида…

Это слово поразило меня в самую душу. Еще недавно вместе со всеми я хохотал над сценой из "Операции Ы", когда возмущенный водитель грузовика бегал вокруг коляски с криками - где этот чертов инвалид! А теперь это же слово относилось ко мне. Ко мне…Единственному на свете, в детстве верившему в бессмертие и неуязвимость своей телесной оболочки.

От тоски и переживаний у меня затряслись руки. Я доломал все карандаши, прикончил ручку, бросив ее на пол и растоптав каблуком. Мне хотелось сокрушить что-нибудь еще. Оставшись без орудий труда, я обхватил голову руками и так просидел до конца рабочего дня.

*-*

**Еще через несколько дней*,* откуда-то возвращаясь по коридору и подойдя к двери нашей комнаты, я остановился, потому что услышал резкий голос Мироненко, произнесший мое имя. Понимая, что лучше пройти мимо или громко войти внутрь, я все-таки остался стоять за дверью, мучимый желанием узнать, что он говорит. И сразу понял, что он возмущался моим "немужским" поведением и потерей духа из-за такой мелочи, как три пальца на одной руке, и так далее.

- … Ведет себя, как баба в штанах, -громко и неприязненно продолжал он. - Не может себя в руки взять, тьфу - смотреть противно. Я бы ему…

- Да, Юрик, тебя послушаешь - многое поймешь! - неожиданно прозвучал отчетливый голос Виолетты.

Видимо, она вышла из-за шкафа на середину комнаты и вклинилась в давно начатый спор.

- Раньше я думала, что у спортсменов только пипирки недоразвитые…

В комнате воцарилось молчание.

Но судя по всему, с мозгами так же история!

- А…- что-то попытался вставить начальник.

- Если тебя сильно волнует, кто из вас мужик, а кто баба - так возьми и проверь.- перебила его Виолетта железным тоном, какого я в ней не подозревал. - Привяжи себе три пальца к ладони и попробуй так хоть полдня поработать! Я с большим удовольствием на тебя посмотрю! Голос ее дрожал; чувствовалось, что ее уже несет без остановки, как всякую женщину, которую что-то довело до предела.

- Были бы вы люди, а не моральные уроды- не косточки бы Жене перемывали, а подумали, как ему жизнь облегчить и не дать почувствовать выпавшим из рабочего процесса.

- Но я…

- Ты, ты, Илюша, - с ласковым презрением подавила начальника Виолетта. - И ты тоже… Господи, ну почему мне приходится работать с такими тупоголовыми самоуверенными идиотами… Чешете языками хуже баб - и не понимаете, что*такое* может случиться в любой день с любым из вас!! Да-да, с каждым - и с тобой, Юрик, и с тобой, Илюшечка-душечка! Говорю это и даже не беру назад своих слов. Потому что вы достойны такого гораздо больше, чем Женя! Но, к сожалению, судьба всегда выбирает не тех! И вам, питекантропам, ничего не грозит!

На этих словах ее голос сорвался. И, рывком распахнув дверь, она вылетела в коридор: покрасневшая и взвинченная, прижимая ладони к щекам.

Я едва успел отскочить и спрятаться в соседнюю нишу.

Резко и твердо туча каблуками, она пробежала куда-то мимо. Войдя в комнату, я изо всех сил сделал вид, что не замечаю внезапно упавшего молчания.

Я сидел над запиской и думал, как удивительно раскрываются люди в подобных ситуациях…

*9*

В конце октября забежал Славка и сообщил, что Катя приглашает меня на свой день рождения.

- Так что же она сама зовет, - невесело усмехнулся я. - Или ты теперь курьером заделался?

- Она телефона твоего не знает, - ответил он. - Но если это так принципиально, я ей дам номер, и она позвонит сама. Я отмахнулся и почти сразу забыл о разговоре. Тем более, что, конечно, совершенно не собирался идти ни на какие дни рождения. Настроение нынешнее, равно как состояние души, не располагали к компаниям. Я ведь стал уже не тем Евгением Воронцовым, который со своей гитарой мог завладеть совершенно незнакомой компанией. Люди больше не интересовали меня - и я был уверен, что сам тоже не интересен им. Славка ушел, а я, оторвавшись от записки, вдруг подумал о Кате. Подсознательно я это делал каждый день - всякий раз, когда приходилось вспомнить об искалеченной руке. Но чтобы подумать о ней специально - такого не было ни разу за четыре месяца. Я отметил это, и сам удивился. В колхозе мы не разлучались сутками, прячась по палатками лишь на короткие остатки ночи. Вначале я просто тянулся к Кате, потом смотрел на них со Славкой с болезненной ревностью, муча себя и страдая невозможностью оказаться на его месте. Но так или иначе Катя была частицей моей жизни. И казалось, по возращении домой внутренняя связь не прервется. По крайней мере, прервется не сразу.

Но оказалось, все ушло быстро и незаметно. Может, виной было мое увечье? Или последние дни в лагере, потом больница, где я прозревал в мучительном одиночестве? Но так или иначе, о Кате я забыл. Получается, она вспомнила обо мне первой. Если, конечно, Славка не приврал. Хотя с какой стати ему было врать?

*-*

А вечером - чего я не ожидал! - позвонила Катя. Разговаривая со мной весело - как давно уже никто не делал - она расспрашивала про мои дела. Не слушая ответов, задавала новые вопросы. Она была весела и приподнята, и повторила свое приглашение. Я сразу решил не ходить. Но отказываться не стал, зная, что легче согласиться и потом не прийти, чем прямо изъявить отказ. О приглашении я не вспоминал целую неделю. Но днем субботы, на которую было назначено, вдруг ни с того ни с сего решил идти. У меня не был заготовлен подарок - выйдя пораньше, я заглянул в книжный магазин и взял первый попавшийся, но довольно красивый календарь с орхидеями. А потом уже по дороге купил на рынке букет белых хризантем.

Цветы стоили чертовски дорого, но я вдруг вспомнил те моменты, когда был действительно*счастлив* рядом с Катей - и махнул рукой на непредвиденную трату.

Дороги я не знал, поэтому пришел раньше всех. Стоя перед обитой красным дерматином дверью, я неожиданно почувствовал легкую дрожь. Я понял, что сейчас*увижу Катю*. Встречусь с недалеким, но безвозвратно потерянным прошлым. Тем, что осталось на покосившейся, гнилой платформе электрички…

Я нажал кнопку звонка. Дверь открыл невысокий, хмурый и одновременно разболтанный парень довольно-таки неприятного вида. Муж, - понял и пожалел, что решил прийти. И хотел было сказать, что ошибся, но парень, окинув меня взглядом, крикнул вглубь квартиры:

- Катерина! К тебе пришли!

И ушел куда-то, оставив меня на пороге.

Откуда- то выбежала Катя, разгоряченная делами, в цветастом переднике поверх красного вечернего платья, и -как мне показалось на первый взгляд - уже слегка беременная.

- Ой, Женя пришел! - радостно всплеснула она руками, потом прокричала громко, видимо для своего мрачного мужа: - Дима! Это Женя пришел! Помнишь, я про колхоз рассказывала? Дима не издал ни звука. Но Катя, неимоверно веселая, словно не замечала его настроения - возможно, оно было привычным.

- А почему без гитары?! - неожиданно спросила она.

И тут наконец я понял, что она*ничего не знает* про меня - абсолютно ничего… Неужели их бухгалтерия так изолирована ото всего мира, что туда не доходят общеинститутские сплетни? И почему Славка, с которым они, похоже, общаются ежедневно, ничего ей не рассказал? И… Я опять хотел повернуться и уйти. Но было поздно. Катя втащила меня и захлопнула дверь за моей спиной.

- Ну ладно, - продолжала она возбужденно. - На моей сыграешь. Я ведь тоже теперь учусь - тебе Славик не говорил? "Славик не говорил"… Я понял, что у них со Славкой все зашло уже дальше некуда. Но меня сейчас не кольнула ревность. Мне было безразлично. Катя казалась привлекательной как женщина. Но теперь я знал, что она всегда оставалась для меня чужой. Я сунул ей букет и подарок, инстинктивно стараясь прятать руку, зачем-то хотел оттянуть еще несколько мгновений, прежде чем придется в тысячный раз рассказывать про больницу и операцию и про то, как сейчас работаю. Катя схватила все и опять куда-то убежала. Вот сейчас я точно мог тихо уйти. Но опять не успел. Катя вернулась, неся мои цветы в вазе.

- Вот, Жень - проходи в комнату. Извини, мне салат надо доделать…

Я прошел, бездумно рассмотрел висящие по стенам фотографии, книжки в шкафу, высохшую но пахучую ветку лабазника в металлической вазе на письменном столе. Зачем я тут? И что хорошего сейчас будет? Ничего, я знал это твердо.

- Слушай, Жень - тебе скучно пока, - затараторила Катя, вбежав опять. - Я тебе сейчас Визбора поставлю. Помнишь нас спор в колхозе про хрустальную сосну? Ты был прав, на самом деле. Вот, послушай. Включив магнитофон, она поставила катушку, отмотала ленту, включила воспроизведение. В комнате раздался глуховатый голос Визбора.

- Сейчас, вот эта песня кончится, и за ней будет "милая", как раз с твоей хрустальной сосной.

И опять исчезла. Я встал у окна. Уже довольно давно было по-настоящему холодно, а на днях выпал снег и, судя по всему, не собирался таять до весны. Солнце медленно опускалось в снеговую даль. Но не розовое, как в колхозе, а желтое, почти янтарное. И небо сияло тем же морозным цветом. В доме напротив уже горели окна. Их желтый цвет в точности совпадал в эти мгновения небом у горизонта. Казалось, никакого дома нет, а стоит лишь плоская черная декорация с прорезанными окнами, сквозь которые виден желтый закат…

- … Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены, Тих и печален ручей у*хрустальной* сосны… Я вздрогнул, чувствуя, как сжимается сердце. Было, было, было… И я тоже пел, и меня слушали, и… За окном лежал снежный двор. По нему шагали люди. Кто-то кому-то что-то рассказывал. Я был не здесь.

- …Ну что, слышал про твою сосну?! - весело крикнула Катя, вбегая в комнату, и тут же осеклась, увидев мою спину. - Женя, что с тобой… Я повернулся к ней, пытаясь улыбнуться непослушными губами. Рука была надежно спрятана в карман.

- Женя, Женя…

Катя посмотрела мне прямо в глаза. Я опустил взгляд.

- Женя?!

Она все поняла. Схватила мою руку, пытаясь ее вытащить. Я сопротивлялся. Понимал, что это глупо, бесполезно и смешно, но сопротивлялся, пытаясь выиграть еще секунду. Катя дернула своими двумя, и я сдался.

Охнув, она опустилась на диван.

- Женя…- тихо выдохнула она, закрыв лицо. - Женя…

Резким движением я выключил магнитофон.

- Ты говорила, у тебя гитара есть?

- Есть…- безучастно протянула она.

- Дай сюда!

- Зачем?…

- Дай! - почти резко бросил я. - Ну?

- Вон там за шкафом, на стене висит…

Я снял гитару с дурацким бантом на грифе. Отвыкшей левой рукой взял аккорд и провел большим пальцем по струнам. Настроено было нормально.

И я заиграл. Двумя уцелевшими пальцами. Точнее, одним, потому что мизинец в игре никогда прежде не участвовал, и совершенно не слушался. Я, старался сделать одним большим пальцем все, что прежде делал четырьмя.

Хватая гитару, я намеревался спеть именно эту, любимую Катину песню - про милую со словами о хрустальной сосне. Но как-то сама собой из меня рванулась другая. Тоже Визборовская, но отчаянная и безнадежная в своем веселье. Которую я пел довольно редко, но неожиданно вспомнил сейчас:

- Нас везут в медсанбат, двух почти что калек, Исполнявших приказ не вполне осторожно… Я надеюсь еще протянуть пару лет…

Играть было трудно. Я чувствовал, как по лицу катится пот. Но играл, играл, играл…

- Если это, конечно, в природе возможно!

Никогда в жизни мне не было так трудно, и никогда звуки не выходили такими корявыми. Но я играл яростно и остервенено, с ненавистью выбивая звуки из непослушных струн. И с такой же ненавистью, непонятной злобой на себя, свою руку и весь окружающий мир выкрикивал нерадостные слова:

- Если это, конечно, в природе возможно…

Катя ничком упала на диван. Оборвав на полуслове натужную, ненужную песню, я отставил гитару.

- Катюша, ну что ты…- я погладил ее вздрагивающие плечи. - Ну что ты… перестань…

- Это я…- содрогаясь от рыданий, выдохнула Катя. - Это я, я одна виновата, это из-за меня все это…

Мне стало очень стыдно. Зачем, для чего я запел эту злую песню, словно хотел сказать, что она виновата в моих бедах. И неважно, если все это в самом деле так; не по-мужски и вообще не по-человечески было так доводить женщину - тем более. что сейчас-то уже*ничего* поправить нельзя.

- Ну не надо, Катенька…- я наклонился к ней. - Не надо, прошу тебя. Ты ни при чем, дело прошлое… И тебе сейчас вообще плакать вредно… Я гладил ее по голове, и чувствовал, как внутри все немеет от внезапно захлестнувшей нежности- нежности и обожания, которые владели мною в колхозе. И швырнули меня наперерез летящим осколкам. Что-то скрипнуло. В дверях стоял муж Дима и испепеляюще смотрел на меня. Вздрогнув, я все-таки выдержал его взгляд. Мне нечего было таить или стесняться.

- Дим, - сквозь слезы сказала Катя, поднимаясь с дивана. - Дим, ты посмотри…

Она взяла мою правую руку и подняла ее перед собой, показывая Диме, как показывала давным-давно лузгающим семечки шоферам:

- Я тебе рассказывала про это… Про аварию… Женя мне жизнь спас…

- Ну уж и жизнь, - неловко отмахнулся я.

- Жизнь спас, - продолжала она. - А сам… Вот что с ним из-за меня случилось…

Дима хмуро молчал. Постоял в дверях, повернулся и ушел, так и не сказав ни слова.

Мне было тягостно и горько. Я тысячу раз пожалел, что пришел. И Катя, хоть успевшая основательно попудриться и подкраситься, утратила свою веселость и двигалась как замороженная. Я был поражен, какое действие оказала на нее моя рука. Неужели в самом деле она хранила в сердце кусочек чувства ко мне?

Явился Славка, расфуфыренный, как петух: в черном бархатном пиджаке, накрахмаленной до хруста рубашке и сияющих лакированных ботинках, которые, вероятно, переобул в прихожей. Было сразу видно, что он тут основной гость, и вообще едва не главный человек в этом доме. При его появлении хмурый Дима совсем утух. Да и прочие гости вели себя незаметно рядом со сверкающим Славкой. Впрочем, гостей было всего две незнакомых мне девушки и один хилый парнишка, Катин бывший одноклассник. Я даже удивился, как мало у Кати друзей. В очередной раз подумалось, что стоит незаметно уйти, ведь веселья тут не предвиделось ни для кого, кроме Славки. Но он насильно усадил меня рядом со мной - а сам, разумеется, сидел с Катей. И не было никакой возможности перешагнуть через него. Кроме того, я уже боялся обидеть Катю.

Мы сидели за столом, накрытом щедро и вкусно - видимо, Катя готовила все в хорошем настроении, да моя рука подрубила ее на корню. Но пили какое-то дрянненькое, слабое вино, похожее на сок. А мне хотелось водки. Выпить подряд несколько рюмок, не закусывая - напиться сильно и страшно, сбросить груз мыслей, и превратиться в себя прежнего, легко идущего по жизни и не замечающего препятствий. Но водки не было; от кислого вина другие впадали в восторг, а мне становилось все грустней.

Славка же царил над столом. Искрился остротами и шутками, был всеблаг, как господь бог, щедро одаривающий всех своим светом. Я смотрел и поражался: неужели я когда-то всерьез считал этого пижона, этого дешевого балаганного шута своим лучшим другом, поверял ему тайны и видел его частью самого себя? Неужели он так изменился за последнее время? Или, скорее, изменился я сам, начав замечать то, что прежде проходило мимо?…

Гости успели выпить по паре рюмок, как вдруг Славка хлопнул себя по лбу, вскочил и, сверкая бархатным пиджаком умчался в прихожую.

- Куда это он? - тихо спросил я у Кати.

- Не знаю…

Он вернулся, таща кассетный магнитофон. Повозился у окна, ища свободную розетку, потом включил, вставил кассету и обернулся к остальным:

- А теперь - слу-шай-те!…

Зашипела пленка. Коротко рявкнул остаток какой-то затертой записи, потом среди стука, легкого потрескивания и шороха вдруг зазвучали голоса, резанувшие своей узнаваемостью:

- … Проводок отошел еще вчера, хочу исправить, пока не забыл. А то танцевать трудно будет… И вообще… Ты здорово поешь сегодня. Давай-ка все на бис… В самом деле, Женя. Так хорошо, как сегодня, ты еще ни разу не пел…

А после этого гулко и тревожно зазвучала гитара. И раздался голос.*Мой* голос… Я сразу вспомнил последнюю ночь у костра, и Славку, который возился с магнитофоном, делая вид, что чинит какую-то неисправность- а на самом деле записывавшего мои песни… Я знал, что на этой кассете записан, наверное, целый час песен. Моих песен и моей игры. Моими, целыми еще пальцами на мой, теперь уже ненужной гитаре.

Это было уже слишком. Они, похоже, решили доконать меня сегодня магнитофонными записями… Народ завороженно слушал, не в силах понять, в чем дело. Славка все еще стоял у окна, регулируя звук, Катя смотрела на него. Я быстро поднялся и бесшумно скользнул в прихожую. Торопливо одевался в темной прихожей, слушая доносившиеся обрывки своего голоса. Замешкался, не попадая сразу пуговицами в петли полушубка. И вдруг ощутил чье-то присутствие. Подняв голову, увидел Диму - у него, видно, была привычка ходить тихо и появляться в неожиданных местах.

- Водки хочешь? - никак не обращаясь ко мне, угрюмо спросил он.

Я молча кивнул.

Он быстро принес откуда-то две большие, до краев полные рюмки. Мы выпили молча и не чокаясь, как на поминках. Чувствуя, как долгожданное тепло медленно поднимается из глубины души, я вышел на площадку и сам закрыл за собой дверь.

*-*

Еще тонкий, но уже вполне серьезный снег тоскливо скрипел под ногами. Я возвращался домой пешком по темным улицам; мне было некуда спешить, и хотелось немного прийти в себя после тягостного вечера. Но этого не получалось.

…Перед нами в снегах лесотундра лежит, медицинская лошадь бредет осторожно…

Недопетая песня засела в голове и крутилась там упорно, повторяясь и не давая мне расслабиться.

…Я надеюсь еще на счастливую жизнь - если это, конечно, в природе возможно…

Ни на какую счастливую жизнь надежды уже не оставалось…

Дома я сразу напился по-настоящему - как следует, почти до посинения. Но все-таки сознание полностью не отключил, поскольку сразу не уснул. И уже в постели услышал телефонный звонок. Ощупью нашел трубку стоявшего на полу телефона - оттуда раздался взволнованный и смущенный голос Кати:

- Женя… Женя, это ты?

- Я…- ответил я, не слишком легко ворочая языком.

- Это я, Катя…Не спишь еще?

- Сплю. И… во сне раз…говариваю, - я попытался шутить.

- Жень, а Жень…

Катя замолчала. Видно было, что ей трудно говорить.

- Что?…- не удержался я.

- Жень, прости меня, если сможешь… Только наверное, уже не сможешь никогда…

- Не говори… глупостей, - перебил я. - Тебе не за что… просить у меня прощения.

- Нет, правда… Ведь из-за меня, из-за меня все это произошло. И ты меня должен теперь за это ненавидеть.

- Ерунда, - опять оборвал я ее.

- Нет, правда, должен…

Я сел на постели. Так было легче говорить: в лежачем состоянии вокруг меня все плыло и качалось.

- Ничего… не должен. Ты пойми… Все произошло автоматически. Я прыгнул прежде… чем успел подумать. А что осколок… что осколок попал именно по руке… Так это случайность…

- И ты правда на меня не злишься?

- Не злюсь. Не злюсь. Не злюсь…- повторил я как можно искреннее, чувствуя, что для Кати этот вопрос очень важен.

- Ты знаешь, ведь я до сегодняшнего вечера ничего не знала…

Не знала. Потому что не интересовалась моей персоной, - грустно подумал я, но тут же задавил в себе эти мысли; Катя спрашивала порывисто и в голосе ее, похоже, звучали готовые прорваться слезы.

- И теперь мне кажется. что тебе противно мое общество. И ты в самом деле должен меня ненавидеть.

- Не противно, не должен… И вообще… Я ни о чем не жалею. И если бы… Если бы все случилось еще раз… Я поступил бы так же… Я знал, что ничто никогда не повторяется. И тем более нельзя проиграть заново историю с пальцами, которых у меня уже нет и больше не будет. Но я соврал легко и убедительно; я не мог не соврать это маленькой и до сих пор нравящейся мне женщине. Маленькой и, судя по тому, что я увидел, нечастной в личной жизни… Тем более, для нее было так важно знать.

- Правда? Ты не врешь…

- Правда, правда, - поспешил успокоить ее я. - Я пьян, конечно… В сиську, честно говоря. Но не настолько… чтобы врать тебе в серьезных вещах.

- Женя… А ты знаешь - ты ведь настоящий герой! - вдруг сказала Катя.

- Какой там герой! Я же сказал тебе… Автоматически все вышло. Тело сработало быстрее, чем подсказал разум.

- Герой. Ты мне*жизнь спас*.

- Скажешь тоже… Просто от травмы заслонил.

- Ты мне жизнь спас, - с нажимом повторила Катя. - И не мне одной, кстати.

- Знаю, - коротко сказал я.

- Откуда? - серьезно всполошилась она. - Кто тебе успел сказать?

- Никто не говорил. Свои глаза есть.

- А что - так заметно уже? - спросила Катя, и я почувствовал, что она тихо улыбается на дальнем конце провода.

- Не так уж… Но в общем заметно.

Катя засмеялась.

- И вообще… Это ты меня прости, что я сорвался по-английски…

Просто не по себе стало… Для меня прошлое живо… Как ни странно.

- Да уж, - вздохнула Катя. - Ладно я не знала - но ведь этот балбес все знал, и принес кассету, как нарочно.

По тому, что она обозвала Славку не дураком, не идиотом, придурком или хотя бы болваном, а именно балбесом, я уловил оттенок нежной, материнской снисходительности. И понял в очередной раз, насколько они близки.

- Да нет же. Он просто хотел тебе приятное сделать, - совершенно неожиданно я заступился за действительно безголового Славку. - Он же знает, что ты любишь… любила мои песни. И решил восстановить тебе лето у костра…

- Кстати, народ слушал, как завороженный, - сказала Катя. - А Владик даже попросил эту кассету переписать.

- Какой Владик?

- Ну, парень был, мой одноклассник бывший…

- А, этот гомик недоделанный…- пьяно усмехнулся я, ощутив молниеносную злобу к этому неповинному Владику, которого даже и не рассмотрел как следует, но знал, что у него обе руки целы. - Если даже ему понравилось, то я пас… Значит все не зря. Катя не отреагировала на мой ненорматив, списав, очевидно, на мое пьяное состояние. Мы поговорили с ней еще пару минут и наконец, снова заверив, что я на нее не сержусь, не ненавижу, и пр… - я стал прощаться.

- Слушай, Женя… - вдруг проговорила Катя так, будто с самого начала собиралась сказать именно это. - Как ты живешь сейчас, а?

- Как живу?… - я помедлил. - Нормально. Существую. Как все. Ну, то есть почти как все.

- Жень… Славик говорил, у тебя жена в отъезде, это правда?

- Да, - коротко ответил я, поразившись, что Славка запомнил и передал Кате вскользь брошенные слова об уехавшей Инне. - Она в Москве. На стажировке. К новому году должна вернуться.

- Женя… - Катя тоже помедлила и я понял, что следующие слова дадутся ей с трудом. - Жень, слушай… Тебе, наверное, сейчас трудно одному… Хочешь, я к тебе… Приду, помогу чем-нибудь?

- Спасибо, не надо, - ответил я, стараясь не думать о том, что она имела в виду под словом "помочь". - Я прекрасно… сам со всем справляюсь. А у тебя забот хватает. И не только о себе.

- Но все-таки… - проговорила Катя. - Если… Если тебе понадобится что-то… Если ты передумаешь и захочешь… То я… Я тебе… Ну…В общем, телефон мой запиши.

- Давай, диктуй, - ответил я, не собираясь в самом деле ничего записывать.

Катя продиктовала шесть цифр, после чего мы простились и я положил трубку.

Лежа в темноте, я вдруг начал вспоминать недолго виденную мною нынешнюю Катю… Ее красное платье, белые руки и заметную, еще более белую грудь в глубоком вырезе…Ее голос, которым она только что расспрашивала о моем отношении к ней… Мне казалось, что я уже давно - тем более, после потери пальцев - переболел увлечением ею. Но сейчас оказалось, что нет. Она сделала ко мне всего один шаг, и то пока по телефону. Точнее, предложила этот шаг сделать. А я… Я с внезапной остротой почувствовал, что хочу ее. Хочу как женщину - сейчас и немедленно… И раз она сама фактически предложила себя, то не надо терять времени… Надо одеться, бежать на улицу, ловить такси и самому ехать за ней. Ворваться в ее мрачный дом, отшвырнуть куда-нибудь унылого Диму и схватить ее в охапку. И увезти собой. И привести сюда, чтоб тело ее согрело наконец мою одинокую постель, и… и… и…

И… А что дальше? Что дальше? Дальше - ничего… Как-то очень быстро и неожиданно трезвея, я прошел на кухню, выпил холодной воды.

Тьфу, дьявольщина… Я усмехнулся своему же отражению в черном окне. Накатит же такое… На черта мне все это нужно? Какой бред… Все-таки я оставался женатым человеком. Конечно, мчаться за Катей прямо среди ночи было глупым мальчишеством. Однако, может, все-таки стоило принять ее предложение? Не смаху и не налетом сблизиться с нею… Сделать прежний платонический роман настоящим. Может, у нас что-нибудь и вышло? Но я не верил в искренность Катиного порыва; я знал, что у нее был Славка. А ночной разговор со мной, скорее всего, служил лишь для успокоения собственной совести.

Я проглотил таблетку снотворного, запил его свежею рюмкой водки и пошел спать. Зная, что утром все покажется иным.

*-*

Время летело быстро. Очень быстро. Так быстро, что невозможно было даже уследить за его ходом.

Лето мелькнуло в колхозе и больнице. Потом протянулся сентябрь в бездарном отпуске. Миновал октябрь, с дождями вначале и холодом в конце. Перетек в ноябрь - с демонстрацией, ежедневным снегом, серьезными морозами и обещанием зимы. И вот наконец настал декабрь. Означающий зиму до будущего года…

Инна не приезжала даже на праздники. Она, видимо, уже окончательно решила жить самостоятельно, пусть пока в стажировке. Правда, звонила несколько раз - дежурно и просто, без особого интереса узнавая, как у меня дела, и обязательно с какой-нибудь просьбой. То найти в шкафу книгу, то определенные гербарии, оставшиеся в ее столе, тщательно пронумерованные и описанные. В ноябре она попросила прислать зимние вещи. Я упаковал в два больших мешка ее сапоги, шубу с шапкой, теплые платья, свитера и джемперы, и еще всякую шерстяную мелочь. Отволок их в субботу на почту, не зашивая, поскольку левой рукой не умел даже вдеть нитку. Там за рубль мне аккуратно зашила оба мешка девушка стоявшая на упаковке. Так я понял, что при наличии некоторого количества денег можно жить с неработающей рукой. Правда, денег было в обрез. И тут я впервые задался вопросом, как живет Инна в Москве - неужели та стипендия, что платят ей за стажировку, достаточно велика? Или, быть может, ей дал денег отец? Родители Инны давно жили в разводе, у каждого имелась новая семья; возможно, поэтому она так легко вышла за меня замуж и стала жить отдельно. Во всяком случае, с той стороной я никогда не общался.

Я подумал об этом и отметил увеличивающуюся ненормальность наших отношений. Я, как муж, нимало не беспокоился, на что живет сейчас моя жена. А ей - жене - было абсолютно все равно, как управляется с хозяйством ее увечный муж…

Вернувшись домой, я вдруг отметил сильно опустевшую вешалку в коридоре и платяной шкаф- оказывается, зимние вещи Инны занимали много места; с их исчезновением повеяло еще большим одиночеством и заброшенностью. Я, правда, ждал, что Инна пришлет свою летне-осеннюю одежду, ведь стажировка должна была кончиться в конце декабря… Но она почему-то ничего об этом не сказала и ненужных вещей не прислала.

*10*

Как- то вечером после работы мы вышли из НИИ вместе с Лавровым. Я не помню, чтоб нам было домой по пути. Похоже, Саша специально отправился со мной, желая поговорить. Но он долго оставался мрачным, и мы шли молча, слушая лишь громкий скрип снега. Я уже думал, что он в самом деле идет в ту же сторону по какой-то надобности, как вдруг он замедлил шаги и посмотрел мне в лицо:

- Слушай, Женя, ответь мне на один вопрос.

- Хоть на два, - сказал я.

- Как мужик ответь, ладно?

- Ладно, как мужик и отвечу. Но что за вопрос? - я еще не догадался, куда он клонит.

- Скажи мне, только честно - что у тебя с Бессоновой в колхозе было?

- С какой Бессоновой? - не понял я, услышав совершенно незнакомую фамилию.

- Ну с Катей! Ты что - даже фамилии ее не знаешь?… Так что у тебя с ней было?

- Катей?…- вот уж какого вопроса я ожидал именно от Лаврова меньше всего. - В каком смысле "было"?

- В самом прямом. Ты не понял?

- Ах, в этом…- я вздохнул. - В*этом* ничего не было.

И мгновенно подумал, что после нелепого дня рождения в самом деле могло что-то "быть", не протрезвей я и не возьми себя в руки…

- Нет - ты правду скажи. Честное слово тебе даю, на чем хочешь поклянусь, что не разболтаю. Ты ведь меня знаешь… Только скажи - было у тебя с ней, или не было?

- Еще раз повторяю: не бы-ло. Ничего не было. А что это тебя так волнует?

- Ну… - Лавров потупился, видимо, не в состоянии объяснить свой интерес. - Мне просто… Ты ведь с ней так много общался…

- Ну, в основном с нею, положим, общался не я.

- Но все равно… Вы втроем часто ходили. И вечером, у костра - когда ты пел, было такое чувство, будто поешь специально для нее. Только для нее, и больше никого вокруг не существует. Я помолчал, удивленный: оказывается, Лавров понял и даже спустя столько времени помнил все, что я старался скрыть от всех и от себя самого в том числе.

- И самое главное…- продолжал он. - Ты ведь… Ты ведь по сути дела, заслонил ее от опасности, подставившись сам.

- Ты еще скажи, как Матросов, на амбразуру упал!

- Нет, серьезно. Это не каждый ради женщины на такой шаг пойдет…

- Ну…- я пожал плечами. - Раз уж ты просишь откровенности… Да, Катя мне нравилась. Очень нравилась. И мне в самом деле приятно было с нею общаться. И проводить время. И, возможно, ты прав даже насчет аварии. Возможно, если бы под ударом оказалась не она, а кто-то другой, я прыгнул бы не так быстро… И все бы для меня обошлось.

- Так вот, скажи мне - неужели ты общался с нею, и тебе не хотелось обладать ей, как женщиной?

Я ответил не сразу. Вспомнил один из вечерних разговоров с Катей и Славкой по пути с фермы. Когда я развивал им теорию насчет супружеской верности, полную глупого, пионерского, подросткового максимализма. Сейчас повторить все то же самое я уже не мог. И даже не потому, что недавно осознал свое желание обладать Катей без возвышенных иллюзий. Что-то сломалось во мне - с отъездом Инны упала вера в счастливую семейную жизнь и семейное счастье вообще. И возможно, даже в любовь… Но я до сих пор не задумывался над этим всерьез. И не хотел обсуждать все с Лавровым. Поэтому сказал уклончиво и кратко:

- Да нет, мне было достаточно хорошо общаться с нею и без физиологии.

- Но как… Как можно общаться, как можно дружить с женщиной, - с неожиданной горячностью вспыхнул Лавров, махнул руками и даже совсем остановился. - Как можно дружить, гулять и так далее, если женщина - не твоя?!

- Твоя, моя… - я вздохнул.

Меня уже начал утомлять этот разговор. Потому что неожиданно достиг таких глубин моего самосознания, которые я прятал от себя, не в силах еще разобраться. И я попытался отшутиться:

- Так я же не обезьяний вожак, которому во что бы то ни стало нужен гарем! К тому же на всех-то и сил не хватит… Но Лавров не принял шутки.

- И все-таки! Я считаю, что дружба между мужчиной и женщиной невозможна в принципе! Что если женщина не моя, то я и сам не смогу раскрываться перед ней полностью, и она от меня что-то утаит. И наше общение будет неполным, в конце концов…

- А теперь ты ответь мне прямо и как мужик, - резко оборвал его я. - В колхозе она была твоя. Ну и как, теперь, после этого, когда все кончилось - тебе очень хорошо, да?

Еще не договорив, я понял, что хватил лишку и зря обидел Саню. Лавров ничего не ответил. Он насупился, помрачнел и снова молча зашагал по улице. У первого же перекрестка скупо попрощался и свернул в сторону.

*-*

Сколь долго я ни возился, но необъятная записка подошла к концу. Я тщательно собрал по порядку мученически надписанные листки и отдал начальнику на просмотр.

- Хорошо, - пробурчал он, равнодушно складывая их куда-то себе в стол.

- Посмотрю на досуге…

- А… А что мне теперь делать? - спросил я, поскольку начальник, кажется, не думал об этом вопросе.

- Вам? - он пожал плечами так, словно я спрашивал, где в нашем городе сейчас можно купить свежие ананасы. - Придумаем что-нибудь… А пока почитайте новую книгу ГОСТов.

И я сел читать эту книгу. Новой она называлась относительно - лишь потому, что была последней из вышедших. И знал я ее достаточно хорошо. Но послушно взял у начальника.

В моем положении читать было гораздо более легким занятием, чем писать.

*-*

Сколько можно читать книгу ГОСТов?

Толстую, сплошь разрисованную болтами, гайками, профилями и прочими, отдельно мало нужными деталями. Через неделю я опять подошел к начальнику и спросил, что нужно в этой книге конкретного. Он почесал затылок и велел съездить в Центральную патентную библиотеку, посмотреть точный ГОСТ на один достаточно новый переключатель. Выписав местную командировку, я поехал в центральную. Вообще-то отдел ГОСТов Центральной патентной библиотеки - весьма любопытное хранилище инженерной мудрости. В толстых томах, аккуратными рядами стоящими на полках, при желании можно найти все. Абсолютно все - узнать стандартные размер, форму и параметры любого изделия человеческих рук, зарегистрированного как промышленный образец. От интегральной микросхемы до застежки для лифчика. И в былые времена, когда начальник посылал меня за каким-нибудь ГОСТом, я любил развлекаться, роясь в совершенно ненужных томах и читая технические описания разных вещей - например, бельевых прищепок. Но на этот раз настроение не было легкомысленным. Я быстро определил нужный том, нашел переключатель, перекорябал на листочек все, что запросил начальник. И в тот же день вернулся на работу. Чему, кажется, даже сам начальник удивился.

- Вот, Илья Петрович, я вам принес все, что вы просили, - сказал я, положив ему на стол свои записи.

- Принесли? Надо же, как быстро…- он нахмурил лоб, и вдруг спросил без всякого перехода: - Евгений Александрович, ходят слухи, будто вы от нас уходить собираетесь. Это правда?

- Уходить? - растерянно переспросил я, мгновенно оценивая ситуацию, но все-таки сумев держать себя в руках. - Ну кто знает, Илья Петрович… Все проходит и все уходит.

- Ну-ну, - сказал начальник и снова уткнулся в свои бумаги.

А я молча вернулся за свой стол и стал думать. Уходить… Это не слухи, таких слухов не могло быть в принципе даже не потому, что я никому ничего не говорил - я и сам не думал никуда уходить. Вопрос начальника был прямым намеком… А я так онемел от неожиданности. что даже забыл спросить следующее задание. Уходить… Ладно, что успел сгруппироваться, и не сказал ни да, ни нет. Ведь главное - не выдавать врагу своих планов. Врагу… Значит, начальник теперь мой враг? Получается так, если заговорил об уходе. Мои мысли прервал будильник, стоявший на столе у Рогожникова. Он не пересиживал на работе лишней минуты, по звонку срывался и бежал домой. И сейчас молниеносно собрался и хлопнул дверью. Потом поплелся Лавров. Покорпев еще чуть-чуть за кульманом, отбыл Мироненко. Начальник переложил бумаги, не спеша оделся и ушел, не попрощавшись со мной. А я сидел за столом, словно не мог найти сил оторваться от него. Я никуда не спешил. Тем более, что дома меня не ждало ничего, кроме одиночества. И там было едва ли лучше, чем на работе.

Неожиданно из-за шкафа появилась Виолетта. Странное дело - я был уверен, что ее давно уже нет, она никогда не задерживалась до конца дня, всегда находя важнейшие предлоги для более раннего ухода с работы.

- Евгений Александрович, - сказала она, подойдя ко мне. - Наверное, по домам пора.

Очнувшись, я кивнул и поднялся. В руках ее была шуба и как-то само собой вышло, что я помог ей одеться, и даже поправил сзади воротник, как всегда делал, когда подавал пальто Инне… Пока я собирался, Виолетта возилась за шкафом, и вышли комнаты мы вместе. Заперли дверь, а внизу на проходной столкнулись с заядлой сплетницей Семеновой из соседнего сектора. Увидев нас вдвоем, она разинула рот - но ничего не сказала.

На обледенелых ступенях институтского крыльца Виолетта поскользнулась в своих модных сапогах и взяла меня под руку, предварительно спросив разрешения. В этом не было ничего особенного - но я подумал о Семеновой и мне на миг стало так смешно, что я даже забыл свои невеселые размышления.

- Евгений Александрович, - сказала наконец она. - Вы чувствуете, что этот тип хочет вас выжить?

- Какой? - спросил я, хотя прекрасно понял, о ком идет речь.

- Наш несравненный Илья Петрович. Сам сидит, ни черта не делает. А других выживает.

Я знал, что по отношению к начальнику Виолетта испытывает нечто вроде сладкой ненависти. И он отвечает взаимностью, только поделать ничего не может, поскольку только в нашем секторе имелась свободная штатная единица, на которую усадили Виолетту, необходимую всему институту как единственный технический переводчик. Я понял, что сейчас она видит во мне потенциального союзника и пытается втянуть в свой блок. То есть блока пока нет. Есть лишь одна тихо враждующая женщина. Если нас станет двое, то это окажется уже в два раза больше.

Но ни в какие блоки я вступать не хотел Мне было достаточно приключений с рукой. Пока, во всяком случае. Поэтому я лишь усмехнулся:

- На все воля божья, Виолетта Алексеевна. И к тому же ничего особенного он не сказал. Просто задал один не вполне тактичный вопрос, вот и все. Может, и впрямь кто-то слух пустил…

- Может, может, - легко согласилась Виолетта; она была умна и сразу поняла, что я не созрел, но в сочувствующие гожусь. - Одно только вам скажу: если захочет, он вас выживет. Потому что теперь вы ему как чертежник не нужны.

- Ну уж дудки, - против желания вскипел я. - Уволить он меня по

КЗОТу не сможет! Если пойдет на принцип, я все переверну, на уши поставлю и узлом завяжу, до суда доведу - но докажу что потерял работоспособность по вине администрации, пославшей меня на сельхозработы, где отсутствовали условия охраны труда. И тогда они у меня попляшут…

- Ох, Женя… То есть простите, Евгений Александрович, - вздохнула она и поправила мне шарф. - Не все так просто, как кажется вашему честному взгляду на мир. Поверьте мне, я хоть и кажусь не старой, но работаю не один десяток лет. До суда не дойдет. Илья выживет вас просто так. Тихо и аккуратно. Создаст невыносимые условия, и вы сами с радостью убежите, даже на меньшую зарплату - хотя меньше найти трудно…

Я молчал. Виолетта прямо говорила те слова, которые пока смутно роились в моей голове, не приняв оформленный образ.

- Вас выживет и на ваше место возьмет кого-нибудь другого, кто бы ему чертил. Такого квалифицированного инженера, умеющего быстро, точно и грамотно работать с чертежами, у нас в секторе больше нет…

- Ну, вы мне льстите, - вставил я, хотя мне было приятно слышать похвалу.

Хотя похвала эта относилась по сути и не ко мне, а к тому Евгению Воронцову который существовал до отъезда в колхоз… Но все-таки было приятно.

- Мироненко делает собственный проект, но как технолог он нуль. К тому же на Илюшу работать просто не будет. Эти два полудурка… Я поразился, как уничижительно аттестовала она ни в чем не повинных Витька и Саню.

- Эти два полудурка - мальчики на побегушках, хоть практически ваши ровесники. Способны лишь на то, чтобы прямую линию провести между двумя указанными точками, не больше. Основной работник у него вы. И не пытайтесь меня перебить, я знаю, что говорю. Теперь - извините за прямоту, но факт есть факт - чертить вы не сможете. И он от вас избавится.

Мне было удивительно слышать, как Виолетта, сидящая за своим шкафом и не имеющая никакого фактического отношения к делам сектора, может так точно все раскладывать по полочкам. Я словно увидел картину со стороны. И она показалась мне неприглядной.

- Вот, Евгений Александрович, - с улыбкой сказала она. - Можете мне не верить, но я вас уважаю, сочувствую и искренне желаю добра. И мой вам совет - подбирайте новое место работы Чтобы когда Илья вас начнет дожимать, было куда уйти…

*11*

Окружающие человека предметы имели свою одушевленную сущность. И боялись хозяина, потому слушались и повиновались. Но стоило хозяину попасть в беду, как все резко выходило из повиновения - я слышал или читал где-то об этом. Но только сейчас осознал на себе. Обычно наш дом все находился в идеальном порядке с технической точки зрения. Я вообще терпеть не мог квартир, где сочится ржавая вода из неплотных соединений или заедает выключатель в прихожей. В доме все должно работать, как часы. Пока я оставался нормальным человеком, так и было.

Теперь же послушные предметы сорвались с цепи. Я раньше не замечал, сколько времени регулярно трачу на поддержание дома в рабочем состоянии. Из-за травмы я ни к чему не притрагивался без малого полгода - и все начало валиться, Причем как-то сразу и везде одновременно.

Первым проявил себя горячий кран на кухне. Перестал держать, причем, судя по внешним признакам, не из-за изношенной прокладки, а сорвалась резьба на самом штреке: в принципе его можно было закрыть, но стоило по неосторожности сделать лишних четверть оборота, как кран соскакивал и вода снова била плотной струей. Я давно это заметил. Но старался не думать, как буду левой рукой чинить кран. Конечно, я мог позвать на подмогу дядю Костю. Или даже пригласить - как большинство неумелых мужчин - сантехника из ЖЭКа. Но тревожить лишний раз соседа мне было совестно. А слесарь не входил в мои планы: став инвалидом, я заметил, что денег стало гораздо меньше, чем прежде. Ведь я ничего не готовил дома сам, предпочитал питаться в с столовых или покупать консервы. К тому же много забирала водка, жить без которой я теперь уже не мог. И выделять из своих скудных средств непредвиденные расходы мне не хотелось. Я подозревал, что они могут понадобиться мне в более серьезном случае.

Некоторое время я обходился тем, что заворачивал кран с чрезмерной осторожностью. Наконец его стало невозможно закрыть вообще. В один из пустых субботних вечеров мерный стук падающих капель вывел меня из себя. И я понял, что мне придется-таки заниматься ремонтом.

Я перекрыл квартирную магистраль: переехав сюда с Инной, я сразу не пожалел бутылки водопроводчику, и он врезал мне проходной вентиль в ответвление стояка, - и принялся за кран.

Головку я отвернул разводным ключом, левой рукой и без особого труда. Снял барашек и вынул нутро. Штрек и прокладка оказались в исправности - резьба сорвалась в самом корпусе. Это, конечно, было хуже, поскольку сточенный штрек можно нарастить, подложив шайбу, а с таким дефектом уже ничего не сделать. Но под ванной у меня давно хранился ящик с водопроводной арматурой, которую я годами терпеливо собирал по помойкам и свалкам металлолома, не надеясь, что необходимую деталь можно купить в хозтоварах. Найдя подходящую, почти новую никелированную головку, я ввинтил туда старый штрек. Собирать кран одной рукой было, конечно, труднее, чем разбирать. Но все-таки я справился, и вся операция заняла чуть больше получаса. Я пустил воду - все вернулось в норму.

Я был доволен: в борьбе с краном победил я. Следующей взбесилась дверца книжного шкафа, которая упала мне на ногу. Я осмотрел древесностружечный торец - дырки для шурупов разболтались, и консервативными средствами петлю было уже не закрепить. Я развел эпоксидную смолу и натолкал ее в отверстия вместе с кусочками ваты. Через сутки образовалась крепкая масса, напоминающая текстолит, винты вошли, нарезав новую резьбу, и дверца вернулась на место.

Я опять оказался сильнее.

А третьим сломался выключатель у двери туалета - тот, который в любом доме подвергается самым тяжелым нагрузкам. Несколько раз просто заел и сразу отказался работать, перестал щелкать, лишь туго сопротивлялся движению.

Даже не снимая крышки, я знал, что чинить его бесполезно, надо менять. Во всяком случае, при наличии всего полутора рук. По пути с работы я купил новый выключатель и принялся за дело. Чтобы заняться установочными работами, требовалось прежде всего отключить электричество. У меня стояли автоматы, потому что из-за скачков сети в первый год я не мог напастись вечно сгорающих пробок. Пока дядя Костя, с которым на этой почве и познакомились, не посоветовал купить автоматические. Я бодро нажал красные кнопки, и квартира погрузилась в декабрьский мрак.

Раньше темнота смущала мало: я всегда все делал без света. Так я и начал по привычке. Потыкав отверткой, я нашел винты, отвернул и бросил их куда-то, отъединил провода. Сыплющиеся в темноте шайбы весело щелкали по полу. Я быстро ослабил раскоряченные лапы и высвободил старое нутро. Половина дела была сделана. Однако смонтировать левой рукой вслепую новый выключатель оказалось в тысячу раз сложнее. Я с трудом затолкал его в коробку, вроде бы закрепил, но когда попытался вставить винты, которые крепят провода, то понял, что это дело безнадежное. Я потел, мучался, ругался - и, наконец, уронив винт в темноту, бессильно прислонился к стене.

Я ничего не видел и почти не ориентировался в темноте, а включать свет было нельзя, поскольку проклятые провода оказались бы под током. И тогда я принял единственно верное - и так не похожее на прежнего меня - решение. Я бросил все как было, решив, что пару дней обойдусь без огня в туалете. Дождался выходного, когда не нужно было затемно уходить из дому - и при скупом зимнем свете с великими муками сумел подсоединить выключатель.

Я понял, что ни в чем, даже в самой малой малости, теперь уже нельзя забывать про нерабочую руку. Но в любой ситуации можно найти обходные пути…

*-**-*

**Совершенно неожиданно в столовой я встретил Геныча. Это было удивительно, поскольку он работал слесарем в отделе КИПиА, который находился на заводе, в другом корпусе. Геныч остался таким же, как прежде - усатым и золотозубым; впрочем, с какой стати было ему меняться?

- Слыхал я про тебя, - он кивнул, пожимая мне левую руку. - Слыхал… Мы помолчали.

- Эх, житуха, будь она…- непоколебимый Геныч вдруг тяжко вздохнул.

- А у тебя-то что? - спросил я.

- У меня… Да знаешь…- он оглянулся, опасаясь, видимо, знакомых, которые могли оказаться рядом. - Проблема… Ты знал, что мы с Тамаркой в колхозе, ну в общем, это самое…

- И не только я. Мне кажется, вы этого ни от кого не скрывали.

- Да не в этом дело… там хорошо было. Сам знаешь, как это иногда бывает.

Я промолчал. Потому что уже не к гордости - чем готов был бесконечно похваляться раньше - а к стыду своему не знал, как "бывает иногда".

- А теперь вот, понимаешь, жениться собрался.

- На Тамаре?! - я искренне удивился.

- Да ты что, - ужаснулся Геныч. - Я еще не совсем чеканутый.

Тамарка - это… Тамарка. На таких не женятся. А я нормальную нашел.

- Ну и как, хорошая девочка?

- Да какая там девочка… Но не в этом суть. Она в нашем же НИИ работает, тоже на заводе - лаборанткой в экспериментальном цехе.

- А, ясно. И ты боишься, что слухи пойдут?

- Гораздо хуже, - Геныч опять испустил вздох. - Слухи давно пошли.

Потому что Тамарка ко мне в отдел постоянно таскается. До сих пор. Втюрилась, что ли?

- А ты что?

- А я… Понимаешь, какое дело - я ведь знаю прекрасно, что Светка в тысячу раз лучше. Но… Но как Тамарка придет, вспомню, что в колхозе было - и не могу от нее отказаться. И опять все начинается… И так без конца…

- Да, дела, - сочувственно сказал я. - Запутался ты в своих бабах, я вижу…

- Знаешь, Жень…- Геныч в очередной раз вздохнул. - Я, наверное, вообще из института уйду.

- Куда? - быстро спросил я, потому что эта тема с некоторых пор стала для меня животрепещущей.

- Да водилой куда-нибудь. В какой-нибудь УПАТ, на автобусе буду шоферить… У меня ведь автотранспортный техникум закончен, права, правда, только бэ-сэ… Просто я не по распределению пошел, а сюда устроился: место непыльное было.

- Да уж, непыльное, - согласился я, подумав о своей искалеченной руке.

- А так переучусь на другой класс - на автобусе заработки побольше будут.

- И это тоже так, - подтвердил я, снова думая о своем.

*-*

Мысль о новой работе - точнее, о том, где и как ее искать, грызла меня теперь постоянно. Не отпускала даже ночью, когда я просыпался и лежал в черной пустой квартире, глядя в потолок. Я бесконечно перебирал возможности найти работу с моим образованием.

Я был инженером, но сейчас фактически перестал им быть. Потому что вспомнил, чем занимался на работе. НИИ разрабатывал новые изделия. Сектор за сектором, отдел за отделом, каждый вкладывал свое. Наш сектор занимался в основном сдачей готовых технологических чертежей. Он был маленьким, поскольку вырос в свое время из группы. И так получилось, что самые ответственные сдаточные задания всегда поручали мне, в этом Виолетта не грешила против правды. Потому что начальник делал вид, будто занят наукой, пишет некую монографию, и ему было не до прозаических чертежей. У Мироненко, который занимал должность старшего инженера, давно уже висел свой прибор и он по сути вел отдельную тему. Сашка и Витек истинно бегали на подхвате. И получалось, что основным работником в самом деле был я.

Был, потому что умел хорошо делать чертежи. Но зато другого не делал, после института ничему так и не научился. Теперь было ясно, что чертить я больше не смогу. То есть весь мой профессиональный опыт, наработанный тут за два года, шел псу под хвост. Генычу предстоял гораздо более легкий путь. И не потому, что он оставался здоровым - его специальность была востребована и он мог устроиться на работу водителем в любой момент. Я, конечно, кое-что знал. Чисто теоретически. Сопромат, например. Теорию машин и механизмов, физику с математикой немного, еще кое-что. Но куда можно было приткнуть мои знания, чтоб извлекать из них пользу?

Конечно, я мог уйти в систему образования. Я понаслышке знал от мамы, что в школах постоянная нехватка учителей математики. И пусть у меня нет специального диплома, но наверняка на это закрыли бы глаза, тем более, что мужчин в школе не хватало принципиально. Но я вспоминал отца - и понимал, что в школу не пойду ни при каких условиях. Мог я устроиться и не совсем по специальности, или даже туда, где специальности не требуется вовсе.

В техническую библиотеку, на почту, во вневедомственую охрану… Но это означало смерть. Полный отказ от перспектив, от удовлетворения скромного желания не просто получать деньги, чтоб не умереть с голода, а делать какое-то дело, которое приносило бы удовольствие. Радость жизни и перспективу.

Я знал, что огромная масса людей ходит на ненавистную работу только из-за зарплаты. Но мне было всего двадцать пять лет. И ставить на себе крест прямо сейчас не хотелось. Было страшно, обидно и безысходно.

И самое главное, я не имел никого, с кем поделиться мыслями, рассказать о сомнениях и попросить если не совета, то хотя бы каких-то предложений.

Родители отпадали, поскольку отец уже давно не представлял в моих глазах серьезного советчика а перед мамой я вынужден был постоянно держать позицию активной обороны. И ни в коем случае не мог оказаться перед ней растерянным и просящим моральной помощи - что постоянно и без сомнений делали мои ровесники. Друзей у меня тоже не осталось.

Раньше они вроде были; меня с моей гитарой всегда звали в любую компанию, несколько раз приглашали даже к Инне на работу, для увеселения вечеров. Теперь я сошел с дистанции - и не знаю как, но люди словно прознали о моем несчастье, и вокруг образовался вакуум. Я иногда общался со Славкой, но и он был не советчик; я почему-то полностью потерял уважение в нему и уже не мог воспринимать серьезно. И я жил наедине с собой, не зная, что делать дальше.

Я вернулся в нашу комнату и сел за свои каракули.

- Евгений Александрович! - раздался из-за шкафа серебряный голосок Виолетты. - Не хотите выпить кофейку после обеда? Начальник поднял голову, и я поймал его настороженный взгляд. Я мгновенно понял ход его мыслей. Если я соглашусь выпить кофе с Виолеттой - само приглашение уже было достаточным событием! - значит, объединяюсь с нею в блок. А раз с ней, то против него. Но я уже чувствовал себя вне этого сектора. Я знал, что долго мне тут не работать. И было все равно, что подумает начальник. И даже захотелось позлить его подозрениями.

- Хочу! - бодро откликнулся я и проследовал за шкаф.

*-*

С этого дня я стал пить кофе с Виолеттой каждый день. Я видел, как злятся по этому поводу начальник и Мироненко, и это приносило мне тихую, черную радость.

Чтоб не чувствовать себя нахлебником, я купил в магазине коробку кофе и принес на работу.

Мы стали устраивать настоящие кофейные оргии. Пили уже не только после обеда, но и утром, и позже, перед концом рабочего дня. Кофейные запахи витали по комнате, возбуждая всех. Однажды, сидя с Виолеттой, я услышал. как Мироненко пробурчал насчет того, что кофейный запах мешает ему работать.

- Ну это вы уж через край хватили, Юрий Степанович, - громко ответил я из-за шкафа. - Всем известно, что кофе тонизирует, так что от запаха работоспособность может только повыситься.

Мироненко не ответил, и я продолжал совсем нагло:

- Ну, а если кому-то все-таки мешает, то ведь можно и респиратор купить…

Виолетта прыснула, парни захохотали, даже начальник одобрительно хмыкнул. Мироненко вполголоса ответил что-то резкое, и по тону я понял, что он взбешен не на шутку. Я знал, что он имеет вес в нашем секторе и является вторым человеком после начальника, и от него в какой-то мере тоже зависит моя судьба. Но уже не мог остановиться. Я даже вышел из-за шкафа с аппетитно дымящейся чашкой в руках и, помня его ненавистное отношение к бальным танцам, стал рассказывать Рогожникову, как красиво и грациозно танцевал в колхозе Лавров, и что я сам жалею, что этого не умею, а учиться поздно, но что за мужчина, который не умеет танцевать, и так далее. Витьку это было до лампочки. Зато Мироненко прямо-таки кипел злым раздражением. А Саша слушал и, как ни странно, не перебивал. Ему, кажется, льстила моя похвала.

Зачем я злил и Мироненко, и начальника? Я и сам не знал. Просто меня охватила злоба - на всех и на все. Мне хотелось сорвать эту злость и было абсолютно наплевать на последствия.

*-*

Наши отношения с Виолеттой, начавшиеся случайно, развивались с такой скоростью, что трудно было даже предполагать, какой высшей точки они достигнут.

Мы не просто постоянно пили кофе. Каждый день я сидел у нее за шкафом: я ведь давно уже понял, что начальник не даст мне нормальной работы, а будет загружать всякой чепухой, пока я сам не уйду. И я не жалел времени. Она тоже к концу года была не слишком загружена переводами.

И мы проводили с нею долгие часы.

При близком знакомстве она совершенно не походила на ту стервозную женщину-вамп, которую строила в отношениях с людьми, да и вообще оказалась другой.

Мы беседовали запросто на самые разные темы - обычно вполголоса, чтобы не слышали в комнате. И совершенно незаметно втянувшись, я рассказал ей всю свою жизнь. До аварии и после, и то, как все покатилось ко всем чертям, не собираясь останавливаться. Виолетта не учила жить и не сочувствовала со слезами. Она просто*слушала*меня, комментировала предлагаемые мною же варианты дальнейшей жизни. И этого было достаточно. В том вакууме, который окружал меня с некоторых пор.

Чем дальше я с нею общался, тем более приятным находил общение. Она была старше меня лет на пятнадцать - но мне было хорошо с нею болтать. Гораздо интереснее, легче и свободнее, чем со своими сверстницами, которые за любым словом привыкли искать подоплеку. И… и как ни странно, несмотря на осознаваемую разницу в возрасте, она нравилась мне как женщина. Причем с каждым днем все сильнее. Это казалось странным, потому что прежде я никогда не обращал внимания на зрелых женщин, но это было так. Меня заставали за шкафом приходившие к ней подруги. Один раз приперлась даже легендарная сплетница Семенова, и ей повезло с первого раза: мы сидели вдвоем, не спеша пили кофе, и в закутке царила интимная обстановка, поскольку Виолетта, уже нисколько меня не стесняясь, сидела, привычно положив ногу на соседний стул. Я знал, что по отделу, по этажам и по всему НИИ скоро поползут самые невероятные слухи. Но меня это не волновало. На себя мне было ровным счетом наплевать - тем более, я все равно собрался уходить. А за Виолетту не следовало беспокоиться: она сама кого угодно могла размазать по стенке.

И я продолжал проводить с нею все свободное время. Между нами установились своеобразные отношения - нечто вроде нежной дружбы. Какая бывает, вероятно с бывшими, но состарившимися любовниками. Через некоторое время мы отбросили в общении мешающие контакту отчества. Хотя пока еще оставались на "Вы".

Сектор - вернее, начальник и Мироненко, - недоумевал. И, кажется, ждал от нас чего-то недоброго.

Иногда мы вместе уходили с работы. Проходили, держась под руку, несколько кварталов по заснеженным улицам. Ее прикосновение была мягким и нежным, и даже сквозь шубу я чувствовал тепло. Шагая с Виолеттой, я на несколько минут испытал иллюзию не-одиночества. Казалось, что я - не я, а совсем другой человек, ведущий другую и в общем счастливую жизнь…

Это продолжалось несколько минут - до ее трамвайной остановки. Я ни разу не пытался проводить Виолетту домой. Потому что так сложилось с самого начала. Она знала обо мне практически все; я не знал о ней ничего. Но это было неважно. Важным казалось то, что около нее я не одинок.

Потом я возвращался домой - в темную, неуютную квартиру, из которой практически выветрились остатки семейного тепла. Там меня не ждал никто, кроме водки. Зато она ждала всегда. Я выпивал пару рюмок - и жизнь, как гениально подметил Хемингуэй, становилась почти такой, как прежде.

И казалось, не все потеряно. Шел декабрь - четвертый месяц Инниной стажировки, которая подходила к концу, хотя летом и казалась вечностью. Я знал, что теперь уже скоро вернется- моя жена, и у меня изменится и станет действительно прежним…

*-*

**Тучи над моей головой постепенно сгущались.

Начальник практически не давал работы, а я теперь и не просил. Хотя я все еще и не уходил отсюда, теша себя решимостью, но все-таки зная, что работа пока есть и с голода я не умру. И я карябал понемногу разные записки, делал кое-что даже для его монографии. Левая рука не желала писать ровно, и мне приходилось перекладывать ручку туда и сюда, неизменно бинтуя запястье по совету Виолетты. Она же точила для меня карандаши, потому что и этому я не научился.

Все чаще, оторвавшись от стола, я исподтишка глядел на начальника. Он был всегда занят: постоянно перекладывал машинописные листы, сверял отчеты и еще бог знает какие документы. Раньше я не задумывался о серьезных вещах. Все вроде казалось простым и ясным. Я был обычным инженером, хоть и выручал весь сектор работой над ответственными чертежами. Мироненко - старший инженер, он дорабатывал прибор, уже который год пытаясь довести его до серийного производства. Звезд с неба не хватал, но было несомненным, что рано или поздно он своего добьется и пойдет дальше. Начальник делал кандидатскую диссертацию, взяв за основу ту самую монографию, над которой работал. На его счету имелось несколько серьезных приборов, к нему приезжали консультироваться из других городов. Он работал много, хотя и чисто для себя, а не на задания сектора. Прежде я его в общем уважал. Правда, Илья Петрович всегда отличался некоторой вредностью и изрядным занудством, но это ему прощалось. Все-таки он имел результаты.

Но сейчас привычные представления стали рушиться, не выдержав испытания. Начальник повел со мной борьбу - мягкую, но беспощадную борьбу на выживание - от слова "сжить со свету". Он понимал, что просто так меня не уволить, поскольку я всегда мог доказать, что получил травму по вине НИИ. И избрал более хитрый путь: стал оставлять без работы, чтобы я не выдержал, как включенный в сеть трансформатор с разомкнутой вторичной обмоткой, сгорел и ушел сам. С чисто деловых позиций он, конечно, был безусловно прав. Нашему маленькому сектору требовался именно квалифицированный исполнитель, который доводил бы до ума сложные чертежи. У Лаврова и Рогожникова не хватало квалификации, дополнительной ставки не предвиделось, а я умер как чертежник. Начальнику оставался единственный выход: убрать меня и взять другого. Такого же квалифицированного - но работоспособного. С точки зрения производственной это казалось справедливым. А с человеческой?

Когда я смотрел кино, где волевой главный конструктор увольнял чертежницу, у которой часто болел ребенок, а на ее место брал энергичного работника, у меня не возникало сомнений в его правоте. Ведь ракеты, в самом деле, не могли ждать… Но когда нечто подобное, хоть и не на столь высоком уровне коснулось меня -*меня*, единственного и неповторимого на свете… - то стало далеко не бесспорным.

И начальник казался бездушным механизмом в рабочем процессе. Стоило чуть дольше задуматься о производственной необходимости, как мысли упирались в собственную жену. Которая ради науки - то есть собственной производственной необходимости - фактически бросила меня на выживание. Для нее перед наукой все было мелким… Включая мужа. Я не позволял себе думать об этом. И считал время, оставшееся до конца декабря; и уверял себя, что Инна приедет. Что будет со мной к новому году, я не ведал. Знал лишь, что сокращение мне не грозит, поскольку тогда начальник потеряет ставку. Значит, я мог еще думать и пить кофе с Виолеттой.

*-*

И все продолжалось, и разговоры наши становились откровеннее.

Как- то раз она вдруг сказала:

- Послушайте, Евгений… Послушайте, Женя… Мне это выканье уже надоело. Буду звать тебя просто Женя и на ты, не против?

- Нет, разумеется. Конечно, Виолетта! Зовите, как вам угодно.

- Только давай и ты тоже самое. Никаких "вы" и полных имен. Зови меня так, как зовут немногие оставшиеся настоящие друзья. Ведь ты мне друг, правда?

- Правда, - ответил я, и это в самом деле было так.

- И зови меня просто Вета, ладно?

Я улыбнулся нерешительно; это означало уже последнюю степень близости.

- Ну что ты так на меня смотришь, Женя? - усмехнулась она. - Или я уже такая старая, что меня нельзя назвать уменьшительным именем?

- Нет, что вы… Что ты, нет. Если… тебе нравится, то пожалуйста.

- Конечно нравится. Просто ты еще молодой и не понимаешь, как приятно женщине моего возраста, когда ее называют просто так…

- Ладно, попробую… Слушай… Слушай, Вета - заварим еще кофе?

- Конечно, - просияла она.

Что ж, - подумал я, - "Вета" звучит очень даже неплохо. И мы стали звать друг друга по-свойски. Правда, пока только за шкафом. Но тем не менее я понимал, что наша дружба волнует начальника. Я слышал такое выражение - "дружить против кого-то". И начальник, конечно, осознавал, что мы с Виолеттой дружим именно против него. Со мной все было ясно; а она, хоть и крайне сдержанная во всем, что касалось ее жизни, несколько раз говорила вскользь, сколько обид и притеснений претерпела в свое время от начальника. И хотя мы абсолютно ничего не предпринимали, он подозревал недоброе. Однажды он вскользь проехался по нашей парочке, всерьез назвав нас "бинарным боеприпасом".

- Каким-каким? - перепросил Лавров. - Я слышал такое слово, но не понимаю.

- Это такой снаряд, который составлен из двух безвредных веществ.

Каждое из которых не подпадает ни под одну запретительную конвенцию, - пояснил Мироненко. - Однако при взрыве они вступают в химическую реакцию и выделяют отравляющее вещество.

- Тот самый случай, - сказал начальник, указав сначала на меня, а потом на шкаф. - По отдельности Евгений Александрович и Виолетта Алексеевна милейшие люди. Но объединившись -с недавних пор - они разнесут и наш сектор, и отдел, и весь институт, если только постараются. И если дать им волю.

Все смеялись. И Виолетта тоже. И я смеялся со всеми. Но, выводя упрямую букву "омега", думал над последними словами начальника - "если дать им волю"… Это была уже прямая угроза.

*-*

Нет, наверное, я все-таки оказывался не прав, мысленно ругая начальника. Все-таки судьба подчиненных была ему не безразлична. Потому что как-то раз он подозвал Рогожникова к своему столу и по-хорошему предложил ему перейти в другой сектор. Я сначала напрягся, увидев уловку: Рогожникова в другой, на его место кого-то за меня, а меня - уж точно под сокращение. Но быстро понял, что это не так, просто начальник другого сектора предложил нашему обменяться специалистом, таким же старшим лаборантом, как и Рогожников.

- Понимаете, Виктор Николаевич, - сказал начальник. - В нашем секторе вы постоянно выполняете второстепенную работу, так? Рогожников молча кивнул.

- А там как раз доводится экспериментальная установка, и им очень нужен толковый лаборант. Вы толковый, я именно так Геннадию Максимовичу и сказал.

Витек продолжал молчать.

- Тема интересная. И перспективная. Если будете хорошо работать - а я думаю, что будете - вас даже в аспирантуру могут рекомендовать.

- В аспирантуру?…- Рогожников пожал плечами. - А зачем она мне?

- То есть как - "зачем"?! Пойдете в науку, диссертацию напишете.

Голова у вас есть.

- Илья Петрович, - вежливо, но как-то насмешливо проговорил Рогожников. - А зачем мне наука? Зачем мне диссертация и степень? Чтобы получать не сто двадцать рублей, а сто сорок пять?

- Ну почему сто сорок пять… Вон Юрий Степанович еще не защитился, а уже старший инженер, неплохо получает. А защитится - перейдет в научные сотрудники, хорошо будет иметь.

- У меня двое детей. Илья Петрович. И пока я доживу до зарплаты Юрия Степановича…

- Ну не сразу все, это же понятно, - возразил начальник. - Потерпите немного, все окупится потом. Тем более, что сейчас вы даже ста сорока пяти не получаете.

- Илья Петрович, - торжественно ответил Витек. - Я отрабатываю свой диплом, который, как выяснилось, ни на черта не нужен. И никакая наука меня не интересует. Хватит, насиделся на ста рублях. Три года - и все. Ухожу туда, где семью можно обеспечить.

- В официанты, что ли? - нежно пропела из-за шкафа Виолетта.

- А хоть и в официанты! - запальчиво выкрикнул он. - Лучше быть официантом и жить по-людски, а не нищим инженером! Хоть официантом, хоть на завод, к станку уйду!

Все молчали - никто не ожидал от тихого Рогожникова такого крика.

- Извините, Илья Петрович, и Виолетта Алексеевна, тоже извините, - сникнув, сказал Витек. - Извините, я зря погорячился. Благодарю за предложение пойти в науку, но это не для меня. Я решил твердо. И молча ушел за свой кульман.

*-*

Я быстро привык называть Виолетту Ветой, и сразу исчезла разница в возрастах. Ей, похоже, это очень нравилось. И тем более наша дружба шокировала.

Однажды я настолько расслабился, что назвал ее Ветой при всех. Сектор затих, словно пораженный невидимой бомбой. Мироненко, как мне показалось, расплавился от злости. А начальник даже перестал стучать на калькуляторе.

Лавров стал просто бешеным. Похоже, его вконец иссушила страсть по Ольге, лишенная удовлетворения. Он сделался таким дерганым, что по любому поводу вспыхивал, как порох. Как-то раз Рогожников что-то спросил у него невпопад - Лавров заорал и вылетел в коридор, хлопнув дверью так, что у притолоки обвалилась штукатурка.

- Сумасшедший дом, - вздохнул начальник.

Потом, заваривая кофе. Виолетта тихо проговорила:

- Бедный Саша… В колхозе у него был такой роман, что лишил его рассудка…

- Похоже, наш заезд был вообще экстремальным, -ответил я. - И многие вернулись с потерями.

*12*

Как ни странно, я все-таки привык к своему увечью. То есть не то, чтобы привык, но смирился с неизбежностью и старался приноровиться делать все одной рукой. Потому что постепенно понял: от постоянных самоистязаний рука заново не отрастет, но жизнь становится все чернее. Но я был один, а людей оказывалось много. И каждый, кто видел, кидал на меня сочувствующий взгляд. Я понял, что увечный человек обречен жить под настильным огнем внешнего сочувствия, которое при бесконечном повторении изо дня в день может свести с ума. Я радовался, что сейчас зима и на улице, в перчатках, моя рука была не так заметна. Но в магазинах я чувствовал себя неуютно. Однажды пришлось стоять в очереди за майонезом: в последнее время я пристрастился по вечерам есть самый простой в приготовлении продукт - вареные вкрутую яйца. Политые майонезом, они становились не такими противными, а можно сказать, даже приятными, особенно если использовать не просто в качестве еды, а как закуску к неизменной водке. Одно было плохо: замечательный соус вдруг почти полностью исчез из магазинов.

И вот мне повезло, я наткнулся на майонез в соседнем магазине. Около отдела толпилась огромная очередь: с середины декабря, люди, ни во что уже не веря и боясь очередного повышения, стали запасать продукты для нового года. Народ волновался; задние напирали на передних, возмущенно крича:

- По две банки в одни руки! По две!!!

Передние злобно огрызались и требовали у продавщицы, кто сколько хотел. Той было без разницы, кому и сколько продавать, она отпускала механически, не слушая криков. Пластмассовые ящики пустели на глазах.

Я стал прикидывать: хватит мне или не хватит? Вроде должно было хватить, поскольку передо мной осталось человек восемь. Я заранее полез за кошельком, чтобы достать деньги и набрать точную сумму, будучи уверенным, что в такой толчее продавщица наверняка обсчитает со сдачей.

- Товарищи, не стойте! - вдруг зычно гаркнула она. - Два ящика всего осталось!

Стоявшая впереди огромная тетка методично сгружала в авоську десять банок. Небось, на весь отдел или сектор, или что там у нее, салаты обеспечивала. Но мне все-таки должно вроде бы хватало.

- …Сынок, сынок! - кто-то сзади потянул за рукав.

Я обернулся - меня тормошила незнакомая старушка в сером пуховом платке. Сейчас к чему-нибудь прицепится - подумал я. - Скажет, что я тут не стоял, или еще что-нибудь в этом роде.

- Сынок, что же ты в очереди-то стоишь! - совершенно неожиданно запричитала она. - Кончится же, тебе-то и не достанет! Я смотрел непонимающе.

- Ты же инвалид! - пояснила старушка и закричала на весь магазин: - Товарищи и граждане! Пропустите сынка без очереди! Он в Афганистане воевал, вон у него рука искалеченная, глядите! Ко мне сразу потянулись взгляды. Кто-то сочувственно вздохнул, кто-то проворчал, что их много развелось. А стоявший сзади мужчина в каракулевой шапке пирожком сердито буркнул:

- Инвалид, тоже мне! Какой Афганистан! Небось по пьяни на рыбалке отморозил!

- Не воевал я, мамаша, - громко ответил я. - И никаких льгот не имею.

Спасибо за сочувствие, но пальцы мне на работе оторвало…

Майонеза мне не хватило.

Я вышел на улицу злой и удрученный. Не майонезом, нет - черт с ним вовсе, не купил сегодня, так завтра может повезти, или послезавтра. Но инвалид…

В ушах застряли, как когда-то после речи оперотрядского командира Сережи, слова сердобольной старушки. Инвалид, инвалид, инвалид… Я, здоровый мужчина двадцати пяти лет, у которого не хватает всего трех пальцев - пусть на правой руке! - инвалид?! А ведь, если разобраться - в самом деле инвалид. Чертить я не мог, писать не мог, гайки заворачивать правой рукой - тоже. А больше ничего и не умел. С работы меня вот-вот должны были выжить, дом стал пуст и одинок. Неужели мне в самом деле маячила перспектива библиотеки, пристанища старых дев и инвалидов… Так я шел по улице, полный отчаяния и противной жалости к себе.

- …Ребята, помогите, а!!

Голос вывел из оцепенения - незнакомый мужик кричал из раскрытой дверцы желтых "жигулей":

- Толкните в раскачку, а! Сел в яму, не могу выехать!

Кроме меня и еще одного парня в синей куртке поблизости никого не было. Забыв про руку, я поставил дипломат в сугроб и полез к машине. Она действительно здорово завязла в снегу, наметенным снегоочистителем. Мы с парнем налегли на багажник. Мужик газовал, умело раскачивая машину вперед и назад. Но она оказалась тяжелее, чем казалась с виду - мы давили изо всех сил, машина вроде ползла вперед, но в самый последний момент нам не хватало сил, чтобы вытолкнуть колеса на твердое покрытие.

- Ну… - прохрипел мой напарник. - Давай сейчас навалимся как следует. Чуть-чуть осталось…

Мы навалились. Всей тяжестью тела я пытался вытолкнуть машину из проклятого снега. Покалеченной руке стало больно. Но я не обращал внимания.

Инвалид?! Я вам покажу инвалида! Мать вашу сучью, дышлом крещенную… Инвалид?! Не дождетесь! Не дождетесь, я еще что-то могу… Машина взревела, выбросив тугую струю снега, и вдруг свободно покатилась вперед. Владелец тормознул и вылез наружу:

- Ну спасибо, ребята выручили!

Я невольно взглянул в его лицо - и оно показалось неожиданно знакомым.

И он тоже уставился на меня. Я узнал его первым. Это был Соколов, мой бывший преподаватель математики из института, которого я не видел, пожалуй, со второго или третьего курса - лет семь.

- Семен Израилевич, это вы? - спросил я.

- Воронцов? - он вопросительно улыбнулся. - Женя, если не ошибаюсь.

- Не ошибаетесь. Ваша память меня всегда поражала!

- Ну, - усмехнулся он. - У нас, математиков, память не на такое способна… Куда идешь-то? Давай подвезу.

- Куда? - я пожал плечами. - Да вроде в ту же сторону, куда вы ехали.

- Ну так бери чемодан и садись.

Ехать по пути нам было от силу минут пять. Но за это время Соколов спросил меня, как дела, и неожиданно для себя я стянул перчатку и показал ему руку.

- Ну, брат, - он покачал головой. - И где же ты так?

- Да… - я вздохнул. - Вспоминать не хочется.

Соколов неожиданно затормозил.

- Слушай, Женя, подожди… Не спеши, время есть. Как у тебя теперь с работой - с такой-то рукой инженеру? И вообще как жизнь? Я сорвался и рассказал коротко, что не могу теперь чертить и даже писать, что начальник мягко выживает из НИИ, а я делаю вид, что веду с ним наглую борьбу, хотя сам каждый день мучаюсь мыслями, куда теперь податься.

- Н-да…- задумчиво протянул Соколов, потом остро взглянул на меня.

- А ведь у меня, Женя, пожалуй есть одно предложение.

Я молча глядел на него.

- У нас открывается кустовой ВЦ, то есть вычислительный центр. Работа сначала не очень напряженная. Пришла пока только первая машина, а их должно быть две. Начальник мой хороший знакомый. Я бы мог содействовать твоему трудоустройству.

- А что за работа на ВЦ? - спросил я. - Я ведь по правде, серьезной вычислительной машины никогда в глаза не видел.

- Ну и что? Их в Союзе вообще мало кто видел, - усмехнулся

Соколов. -

А у тебя голова всегда была - помнишь, как ты математику на экзамене без подготовки сдавал? На ВЦ сейчас очень перспективное направление. Сначала устроишься на низшую должность, оператором. В зарплате, конечно потеряешь на первых порах, зато работа не очень сложная. Ни чертить, ни даже писать не нужно, только кнопки нажимать, этот ты левой рукой сумеешь. Понемногу будешь книжки почитывать, освоишь программирование - станешь программистом. А это уже серьезная перспектива. Потому что за программистами будущее, это очевидно.

- А я сумею что сейчас что-то заново учить? В двадцать пять лет?

- В двадцать пять, скажешь тоже! - засмеялся Соколов. - Я вон в пятьдесят вновь учился, когда заставили университет марксизма-ленинизма посещать. И даже экзамены сдавал. Ничего, жив, как видишь

- Ну… Подумать надо, - нерешительно произнес я. - Неожиданно как- то. Я о другой работе давно думаю. Но все в другом направлении… Уйти на ВЦ, стать оператором вычислительной машины, выбиваться в программисты, все начать заново… заманчиво конечно, но хватит ли у меня сил? Я еще не знал.

- А кто говорит. что думать не надо? - Соколов порылся в карманах, достал листок бумаги, чиркнул что-то на нем. - В общем, так. Вот тебе мой домашний телефон. Надумаешь - звони. ВЦ открывать будем где-то в середине января…- он протянул бумажку и легко сжал мое плечо: - Знаешь, я очень хочу, чтобы ты надумал. Потому что такой парень, как ты, не должен пропадать из-за случайной травмы… На том мы и расстались.

Придя домой, я выпил водки, поужинал и сел в кресло перед выключенным телевизором. Предложение Соколова было серьезным и требовало размышлений. Впрочем, времени было еще достаточно, ведь он сказал, что можно думать до середины января… А к тому времени должна вернуться Инна, у меня наладится домашняя жизнь, я снова обрету уверенность - и наверняка отважусь на такой шаг. Я прошел на кухню, налил себе еще водки. Жизнь показалась еще более радужной и податливой желаниям.

Только бы скорее она вернулась Инна, четыре месяца уже практически на исходе…

*-*

Инна позвонила двадцать первого декабря.

Я так точно зафиксировал эту дату, потому что в тот вечер ко мне пришел дядя Костя с чекушкой водки. С тех пор, как я начал серьезно пить, он стал частенько наведываться; и, похоже, Марья Алексеевна не очень его ругала, считая, что пусть лучше пьет со мной, чем уйдет невесть куда. Каждый раз дядя Костя находил повод, по которому нельзя было не выпить - и, разумеется, потом не спеть. Тогда он собрался отметить день рождения Сталина, которого - как всякий фронтовик - очень уважал. Портрет Верховного, вырезанный из какого-то журнала сорокалетней давности, пожелтевший и выгоревший до неузнаваемости, но вставленный в аккуратную стеклянную рамку, висел у дяди Кости над телевизором.

Не воспринимая всерьез все, что говорилось о культе личности, дядя Костя видел в Сталине одни лишь идеальные черты. Иосиф Виссарионович оставался для него идеалом - полководца, стратега, политика. Он постоянно сравнивал со Сталиным тех, кто занимал места на кремлевских трибунах в наши дни, и они казались ему неизмеримо хуже. Он вообще всех современных политиков - от Генерального секретаря до какого-нибудь завшивленного министра культуры - он называл одинаково: "этот шибздик". Причем, как ни странно, всякий раз было понятно, которого именно имеет в виду дядя Костя. Мы поговорили о заслугах Верховного Главнокомандующего, быстро прикончили дяди Костину четвертинку, я достал свою бутылку, и перед ее откупориванием мы решили спеть. Спели про трех танкистов, и про их машины, идущие в яростный поход, и про артиллеристов, получивших приказ, и про то, что мы готовы к бою, и про смелого, которого пуля боится, и про рубеж, назначенный вождем… Я любил петь эти песни - наивные и воинственные, с какими-то потусторонне могучими, хоть и переиначенными теперь словами о Сталине, - которые сейчас воспринимались мною уже даже не символом, а просто как примета ушедшей эпохи; они всегда задевали в моей душе нечто тайное, их слова заставляли меня распрямиться.

И сейчас, выкрикивая воинственные слова, я думал о том, что и сам не просто существо мужского рода, не кто-нибудь - а настоящий артиллерист, лейтенант запаса первого разряда, и если завтра война… если завтра война… Я даже не вспоминал, что мне нужно сходить в военкомат, принести справку о руке, и меня вычеркнут не только из первого разряда, но вообще спишут в отставку. Я забыл об этом; мне хотелось воевать: неважно с кем и за что, лишь бы кричать номер заряда, прицел и угломер, слышать лязг вбрасываемого в клиновой затвор снаряда, потом, еще раз взглянув в бинокль на приближающегося врага - кто им мог быть, меня абсолютно не волновало! - и командовать огонь, а потом вместе с солдатами, тужась и яростно матерясь, накатывать окутанное пороховым дымом орудие на колышек нулевой отметки… Я был не здесь.

Дядя Костя выпил еще и приятным высоким голосом запел:

- На просторах Родины чудесной,

Закаляясь в битве и труде,

Мы сложили радостную песню

О великом друге и вожде…

Этой песни не знал даже я; подперев подбородок обрубком руки, я сидел, уже плавая в приятном тумане, и пытался запомнить слова.

- Сталин - наша слава боевая!

Сталин - нашей юности полет!

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет!…

И в этот момент из комнаты раздался звонок. Я сразу уловил настойчивую трель межгорода - и кинулся, едва не свалив стул, потому что понял: это Инна, сейчас я узнаю, когда ее встречать, и…

- Женя, я уезжаю, - без предисловий сказала она.

- Когда? Какого числа и каким рейсом? - радостно закричал я; мой пьяный слух услышал долгожданное "приезжаю".

- Ты не понял, - хладнокровно, как всегда, поправила меня жена. - Я уезжаю, но не сюда… То есть не домой… В общем, в Америку.

- Ку…да?… - пробормотал я. - В какую Америку?

- В Принстон, - невозмутимо ответила далекая Инна. - Меня направляют туда на стажировку в порядке научного обмена. Сказанное женой не укладывалось в голове, я все еще размышлял о том сладком времени, когда она вернется… Я даже не спросил - насколько? У меня не было слов.

- Уезжаю пока на полгода. Дальше видно будет, как у меня пойдут там дела…

Я молчал, подавленный и уничтоженный, говорила одна Инна. На этот раз она не спросила, как у меня дела, и в отличие от того вечера, когда сообщила мне о стажировке в Москве, даже не обмолвилась о перспективах нашей жизни. Не пыталась объяснить свои планы и вообще никак уже не связывала себя со мной - просто констатировала факт своего дальнейшего отъезда. И позвонила она в общем не даже не для того, чтобы меня известить -ей нужно было срочно прислать в Москву диплом об образовании и еще всякие бумаги, потому что в Америке потребуют подлинники. Я коротко обещал все сделать, и мы попрощались. На разговоры не осталось сил.

Вернувшись в кухню и сев обратно за стол, я чувствовал, будто мне только что отрезали что-то еще. Только не снаружи, а внутри… Мы выпили всю бутылку, я тут же достал следующую. Я сознательно стремился напиться вдрызг, чтоб ничего не чувствовать и ни о чем не думать - но этого почему-то не получалось. Руки и ноги слушались плохо, однако голова оставалась трезвой и пронзительно ясной, и никак не удавалось ее отключить. Поздним вечером, проводив пьяненького дядю Костю, я порылся в столе и нашел, пока помнил, необходимые Инне документы. У меня не возникло мысли их не посылать: моя жена общалась со мной почти официально - и я выполнял ее просьбу, как посторонний для посторонней.

Потом я не удержался, открыл шкаф, стал трогать забытые и оставленные - похоже, навсегда - Иннины вещи. Странное дело, сейчас они уже не пахли моей женой. То ли за четыре месяца выветрились все остатки запаха, то ли я больше ничего не чувствовал и не воспринимал. Я перебрал холодную, уже слегка пыльную, чужую одежду чужой женщины - и закрыл шкаф. Эти предметы умерли для меня, поскольку почти умерла сама память.

*-*

В начале последней недели на работе выдали расчет за декабрь и, как это было всегда, тринадцатую зарплату. Ее получали все, и воспринимали даже не как премию, а как что-то совершенно запланированное и логичное, некий прибавок к зарплате, выдаваемый в конце года.

Я ее не получил. Сначала подумал, что произошла ошибка, перепутали мою фамилию, или сектор, или еще что-то в этом роде. Я попросил у секретарши отдела посмотреть внимательнее. В ведомости на тринадцатую зарплату меня не было. Не успокоившись, я добился, чтобы она позвонила в бухгалтерию и выяснила там. В бухгалтерии подняли данные и в конце концов я узнал, что моя фамилия не значилась в первоначальных списках. Такого не могло быть, потому что в этих списках, подаваемых начальниками секторов и групп, утверждаемых заведующими отделами, всегда фигурировали все сотрудники, и сами они считались пустой формальностью.

Я понял, что начальник меня не подал или просто вычеркнул из общего списка. Ничего спрашивать у него я не стал - вообще пытался хранить вид, что меня это мало волнует - но был уверен стопроцентно. Теперь я знал, что в борьбе против меня начальник не побрезгует никакими методами.

Стоило что-то решать со сменой работы. Но я все еще не мог решиться.

*13*

За три дня до нового года я случайно проходил мимо курилки и вдруг услышал голос, показавшийся знакомым. Я остановился - и почти сразу его узнал. Это был Аркадий, которого я не видел с колхозных времен и забыл о его существовании. Судя по его фразам и репликам невидимых собеседников, он увлеченно рассказывал о своей летней победе над одной из девиц. Я прислушался, помимо воли, и понял. что речь идет конкретно о секретарше Люде. Точнее, о ее прозрачных белых трусах.

Свернув с дороги, я зашел под лестницу. Около заплеванного ведра с водой, куда швыряли окурки, стояли трое: Аркашка и пара малознакомых парней из другого сектора. Он рассказывал, а они завороженно слушали. боясь пропустить слово.

- …Сидела каждый вечер, раздвинув ноги.

- Прямо так и раздвинув?!

- Прямо так. Все видно было. Каждый волосок. А какое хозяйство у нее было - умереть-не встать. Не какая-нибудь спичечная головка - с целый орех! И…

- Так что…- сглотнув слюну, перебил один из слушателей. - Неужели в самом деле все это было видно?

- Конечно. Говорю же тебе - у нее трусы были специальные. Абсолютно прозрачные именно на этом самом месте.

Аркашка сделал паузу, давая посмаковать свои слова. На меня никто не обратил внимания.

- Так… Так это… Можно было целый вечер перед ней сидеть и дрочить?!

- Кто-то, наверное, так и делал. Не сомневаюсь даже, - снисходительно ответил Аркадий. - Но по мне - чем сто раз отдрочить, лучше однажды отсношать.

- И как, отсношал? -жадно спросил второй.

- А то! - ухмыльнулся тот. -Она только с виду ломалась. "Готовить не умею", "ничего не хочу", и так далее…

- Ну и что у нее внутри оказалось? Мышиный глаз или ведро?…

Люда меня абсолютно не волновала. Мне и в колхозе была безразлична эта маленькая и абсолютно безмозглая дура, я забыл ее лицо и сейчас, вероятно, не узнал бы при встрече. Но что-то всколыхнулось против наглого вранья. И мгновенно, как вспышка молнии, пронеслась мысль, что этот негодяй виновен в моей травме: если бы он не удрал и мы работали вчетвером, не было бы необходимости гнать траву через измельчитель, и… Конец еще проносился в голове, а я уже шагнул к Аркадию и ткнул его пальцем в грудь.

- Врешь, скотина. Ничего у тебя с нею не было. И ни с кем не было.

Потому что такому вонючему козлу, как ты, дать может только последняя вокзальная шлюха, раздвигающая ноги за вчерашний бутерброд. Аркашка остолбенел. Он, похоже, и узнал меня не сразу - неужели я настолько изменился за полгода? Он замолк на полуслове, я молча смотрел на него. Один из парней недовольно буркнул, что я помешал дослушать самое интересное место.

Я чувствовал, что внутри все трясется от внезапной ненависти к этому типу - здоровому и не покалеченному, которого не гонят с работы, и, несмотря на всю паскудность, наверняка не бросит жена…

- Сейчас я тебе вмажу, - спокойно сказал я. - Разобью твою бородатую харю, чтоб не трепал своим поганым языком… Я поднял руку - и мгновенно сообразил, что ударить правой не сумею хотя бы из-за того, что нет кулака. Аркашка же успел отпрыгнуть за пределы досягаемости.

- Ты что - сдурел? - закричал он. - Откуда ты взялся?

Мне стало ясно, что лучше ударить его ногой. С размаху в пах - чтобы боль пронзила его снизу вверх, как острие кола. Чтобы он согнулся, схватившись живот. И тогда можно будет двинуть еще раз и сбить его на пол. А потом, уже лежачего, пинать в лицо, топтать обеими ногами, месить в кровь и в тесто - бить до тех пор, пока он шевелится, и плевать, что мне за это будет.

- Врет он вам, - пояснил я парням. - Ничего она ему не давала.

Вот разве что так пару раз…

Я занес ногу для удара - Аркашка проворно отбежал в дальний угол.

- Смотрите на него! - орал он. - Это же форменный псих! Псих!!!

Его в дурдом надо отправить, а он тут расхаживает на свободе!

Перед глазами встал красный туман. Уже ничего не видя, я кинулся за ним

- и не сразу понял, почему не могу его достать. И только спустя секунду осознал, что меня - в самом деле, как сумасшедшего! - держат сзади двое парней, только что слушавших Аркадия. Пелена спала; я словно увидел все со стороны, мне стало пусто и противно. Я дернулся, вырываясь, - кажется. угодил-таки локтем в челюсть одному из защитников. Я плюнул им под ноги и пошел прочь. Проходя мимо Аркашки, я еще мог остановиться и быстро дать ему под дых. Но я не сделал даже движения в его сторону.

Тяжело дыша, как загнанная лошадь, я поднялся на второй этаж, где был наш сектор. Навстречу, весело переговариваясь, шли начальник, Мироненко и Лавров с Рогожниковым: наступило время обеда. Я не мог идти с ними. Слушать их разговоров и вступать в них. Я хотел убить начальника, который лишил меня тринадцатой зарплаты, и спортивного здоровяка Мироненко, и паскудного Аркашку и всякого, кто бы попался на пути… Свернув в боковой коридор, я переждал, пока они пройдут. Потом зашел в комнату и тяжело опустился за свой стол. На душе было непередаваемо гадко: я только что пытался избить человека. Особенно удручало, что я так и не смог этого сделать, не успел даже раз ударить его, и злость так и не нашла разрешения… Я сидел, тупо глядя на свой пыльный кульман и не мог сосредоточиться.

За шкафом раздалось шевеление. Ну конечно, Виолетта была тут, раз комната оказалась незапертой. Я поднялся и прошел туда. Она сидела, как обычно и, подняв голову, смотрела на меня снизу вверх. Я молча опустился на стул.

- Женя, что с тобой? - обеспокоенно спросила она. - На тебе лица нет…

- Вета… Я… - я облизнул пересохшие губы. - Я уже до ручки дошел.

Сейчас только что едва не избил человека…

Она молчала, и я тоже помолчал.

- Я не знаю, что делать… Что со мной происходит, дальше уже некуда.

- Послушай, Женя… - вдруг тихо спросила она. - Когда… Когда ты в последний раз был с женщиной?

- С женщиной?! - изумленно переспросил я; меньше всего я думал сейчас о таких вещах. - Не помню… Кажется, в начале июня… Да, или даже в конце мая…

- Господи, какой ужас… - всплеснула руками Виолетта. - Как ты живешь? Разве можно так жить?

- А что - это так важно?

Я в самом деле давно уже не задумывался об этом.

- Для мужчины в твоем возрасте это не просто важно, а имеет самое главное значение…

- Но… Но жена уехала… И не возвращается. И…

- Вот это уже неважно, - твердо ответила Виолетта. - Точнее, именно поэтому ты должен начать новую жизнь. Изменить своим привычкам. И прежде всего ощутить себя мужчиной. А это можно только с женщиной…

- С женщиной… - растерянно повторил я. - Но… Но у меня практически не осталось женщин, с которыми бы я общался… В последнее время я общаюсь только с тобой…

- Только со мной, - задумчиво проговорила она. - Только… А ты хочешь меня?

- Да, - ответил я, не задумываясь, потому что в общем это было правдой, несмотря на ее возраст и наше давнее знакомство. - Хочу. Тебя.

- Если действительно хочешь -бери…

- Когда и где? - смеясь, спросил я, не придавая разговору значения.

- Здесь. И сейчас.

- Ты… серьезно?… - проговорил я враз севшим голосом.

Вместо ответа Виолетта подошла и, задумчиво улыбаясь, наступила на мой стул, уперлась коленом мне в грудь, точно хотела взобраться куда-то повыше. Продолжая улыбаться, неторопливо отвела свою черную шелковую юбку - так, что медленно обнажилась вся ее нога. Выше, выше, еще выше - пока не показался плотный край той части колготок, которая никогда не открывается на полностью одетой женщине… Вид этой потаенной, не предназначенной чужому взгляду детали ударил меня наотмашь, и я вдруг ощутил запах - когда-то знакомый, но совершенно забытый запах капрона, нагревшегося от живого женского бедра…

- Хочешь меня? - совсем тихо проговорила Виолетта. - Так возьми тогда скорее.

Дрожащими руками я обхватил ее толстую ляжку. Я все еще не воспринимал происходящего всерьез, но прикосновение к женскому телу - само осязание которого я уже практически забыл -пронзило внезапным, ошеломляющим желанием.

- Да…- пробормотал я, не в силах оторваться.

Виолетта шагнула к столу, на ходу вынимая из сумочки платок и стирая помаду с губ. Это простой, однако совершенно понятный по назначению жест заставил поверить в возможность невозможного. Через секунду она уже сидела на моих коленях, разведя ноги и прижавшись ко мне животом. От ощущения теплой и близкой тяжести у меня кружилась голова. Я поцеловал ее сначала несмело, давно разучившись это делать. Она отозвалась жадно, прикусила мне губу - и я вспомнил, как надо целовать женщину, которую хочешь и которой будешь обладать, и закрыв глаза, впился в нее…

Голова кружилась. Я обнимал Виолетту, притискивая к себе. Большой бюст ее, зажатый между нашими телами, мешал контакту; уже веря во все, я осторожно прикоснулся к нему здоровой рукой. Виолетта вздрогнула. Грудь ее оказалась очень мягкой.

- Ой, я чувствую, что ты в самом деле меня хочешь, - тихо засмеялась она, оторвавшись от моих губ. - Я сейчас, сейчас… И ушла куда-то за спину. Я слышал шуршание ткани и боковым зрением видел, как на соседний стул летят скомканные колготки, трусы и еще какое-то женское белье. Плохо соображая, что сейчас произойдет, я все-таки расстегивал брюки…

- Ого! - сказала Виолетта, вернувшись и оценив ситуацию.

Подобрав юбку, она приподнялась надо мной. Вид ее голых ног невыносимо, просто вызывающе контрастировал с затрапезной рабочей обстановкой нашей комнаты -стенами, крашенными в унылый синий цвет, обшарпанными шкафами, штабелем перевязанных бечевками бумаг и желтых от старости трубок ватмана, стоящих в углу возле пыльного, полгода не мытого окна. Это было потрясающе, необъяснимо и совершенно ново. Тем более удивительно, что во внешности Виолетты не нашлось ничего сверхъестественного; ноги ее без колготок оказались не такими упругими, как казались, и вообще вдруг стало очевидным, что она в самом деле гораздо старше меня. Но это не волновало, я хотел сейчас ее - хотел только ее, и желание стало осуществимым. И до удовлетворения можно было дотянуться…

Пока я еще не открыл ничего особо тайного, даже наверняка имевшийся островок волос в низу живота был скрыт юбкой - но мне хватало ее ног, оголенных бесстыдно и как-то жадно. Один их вид вызывал такое возбуждение, что меня уже трясло, словно в лихорадке.

- Дверь… Запереть?… - прошептал я.

- Не надо… - таким же шепотом ответила она. - Кто-нибудь вернется, стучать начнет, хуже будет… А так - мы с тобой тихо, никто и не заметит, если войдет… А мы успеем…

- А ты… Успеешь… соскочить с меня?

- Зачем? - не сразу поняв, перепросила Виолетта, и тихо засмеялась. - А, ты об этом… Не бойся; в моем возрасте уже ничего не опасно. И все, что я от тебя получу, пойдет только на пользу… Она взяла мою плоть, чтобы направить в себя. Первое касание ее твердой, очень горячей руки едва не лишило меня сознания. Я уже забыл, как бывают с женщиной, и внезапно испытанное чувство пробило насквозь, обдав сразу и жаром и холодом. Я плыл в тумане; Виолетта управлялась самостоятельно. Казалось, ей никак не найти нужного положения - но вдруг, совершенно неожиданно, я ощутил себя в ней. Ощущение входа в женщину было таким острым, что у меня опять потемнело в глазах - будто я впервые в жизни был с женщиной и впервые вошел в нее, и мне только предстояло познать ее до конца… То есть нет - с самой первой женщиной мои ощущения были, кажется, не такими сильными. Тогда мною владел скорее запоздалый страх, нежели вожделение. Сейчас я был готов просто умереть от переполнившего избытка чувств.

Плавая в невесомости, я шарил руками по ее телу. Мне хотелось осязать одновременно ее всю - гладкие колени, и ровные бедра, и мягкие ляжки, и придавившие меня ягодицы, которых я не видел, а лишь ощущал на себе тяжесть где-то под смятой юбкой. И грудь - великолепную Виолеттину грудь, что колыхалась перед глазами. Я схватился за нее, пытаясь устранить разделявшую нас одежду…

- Сейчас я тебе помогу…- прошептала Виолетта. - У меня комбидресс, тебе неудобно будет…

Что- то где-то расстегнув, она задрала до подбородка край своей трикотажной кофты, ослепив меня чернотой лифчика над желтоватой полоской голого живота.

- Сейчас, сейчас, - продолжала она, в то время, как я нетерпеливо пытался сорвать последнюю преграду.

Заведя руки за спину, она щелкнула застежкой, и черные чашечки улетели, и сокровища обрушились на меня. При моем мизерном опыте я никогда не видел по-настоящему грудастых женщин, лишь теоретически представляя себе возможные варианты. И одетой Виолетта не производила впечатления. Но сейчас ее мягкое богатство превзошло все мои домыслы: каждая грудь оказалась размером с мою голову и не верилось, что такая огромная масса секунду назад пряталась в бюстгальтере средних размеров. К ней хотелось припасть губами и сосать сладкое молоко - потому что такое роскошное творение природы не могло оказаться пустым…

- Вот это да… - выдавил я, восхищенно взяв ее обеими руками и чувствуя, что имей я положенные десять пальцев, все равно бы не смог охватить целиком теплую, живую мякоть.

- Да, грудь у меня большая, - засмеялась Виолетта. - Но и у тебя размер тоже неслабый…

Голова продолжала кружиться. Это не укладывалось в моей сознание. Виолетта сидела, глубоко насадившись на меня, мы с нею совершали*половой акт*- и при этом спокойно обменивались репликами, будто просто пили кофе. Осознание ситуации возбуждало и будоражило меня не меньше, чем ощущение, властно стискивающее кончик плоти, нашедшей дорогу где-то внутри нее.

Я спрятал лицо в Виолеттиных грудях, и они накрыли меня с головой, как внезапно набежавшая большая волна на море… Я не знал, на чем концентрироваться - отдаться этой содрогающей игре, или переключиться на тот невидимый, влажный и жаркий контакт, что происходил сейчас между нашими потаенным частями. Мы никогда не занимались с Инной сексом на стуле и я не знал, как двигаться в этой позе, чтобы получить удовольствие и в то же время удерживать Виолетту, не дать соскользнуть в решительный момент. Она тихонько постанывала, крепко обхватив мою шею. Трудно было описать ощущения, заполнившие меня. Я умирал от нечеловеческого обладания этой женщиной, мне хотелось осязать и ласкать сразу все ее податливое тело, и вечно испытывать дрожащее удовольствие, родившееся и быстро нарастающее во мне. Но едва я шевельнулся, как ощутил быстро разливающееся онемение и понял, что вот-вот окажусь на вершине, не успев даже слегка насытиться ею. И вдруг тело Виолетты напряглось какими-то внутренними, незнакомыми мне мышцами и я почувствовал, как где-то невероятно глубоко, в жарко пульсирующей глубине, где происходило наше слияние, крепко сжалась несуществующая рука, туго охватив мою плоть и преградив выход рвущемуся напряжению. Ничего подобного я ранее не испытывал и даже не подозревал, что такое возможно. Страсть клокотала и пенилась, стекая вниз и стремясь хлынуть внутрь разделяющего нас пространства. Но Виолетта не ослабляла хватки - и поток бурлил, перегороженный плотиной, грозясь ударить уже вверх, а не вниз. Я испытывал непередаваемую гамму чувств: ошеломительное наслаждение от внезапной остановки перед концом, и медленно нарастающую боль там, где Виолетта меня держала, желание скорее прорваться наружу и одновременно продлить эти чудовищные по ощущениями секунды.

Наконец я понял, что стеснение достигает высшего предела, и через секунду напряжение спадет, оставив меня на берегу и без чувств.

- Отпус…ти… меня…- хрипло пробормотал я.

Мгновенно поняв, Виолетта расслабилась.

В тот же миг я ощутил толчки и понял, что уже пришли неподвластные конвульсии. Тыкаясь губами в поисках убежавших сосков, я лихорадочно схватил ее голые ягодицы, стараясь еще крепче и еще глубже ее насадить, не дать пропасть даже тысячной доле. Я притискивал ее к себе, и волна хлынула внутрь, и я понял, что отдаю ей все, что давно уже никому не давал. Мучительно изливал ей себя и одновременно с судорожной, яростной страстью терзал ее соски, словно хотел выжать что-то взамен. Не помню, чтобы когда-нибудь в жизни мое тело так долго содрогалось в последней и сладкой муке. Мне казалось, я изверг из себя все, что было можно, заполнил ее до предела - но вершине не было конца…

Извергнув из себя все, я испытал странное, тоже незнакомое до сих пор чувство. Во время занятия сексом с Инной я всегда испытывал резкий уход желаний после пика. Получив каждый свое, мы поспешно разъединялись и молча, точно и не находились только что в объятиях, по очереди шли в душ.

Сейчас же, испытав все возможное, я не торопился покидать Виолетту. Мне не хотелось выходить из нее, отпускать со своих колен ее тяжелое, живое и невероятно желанное тело. Опустив глаза, я опять увидел ее белые бедра, стиснувшие меня плотным кольцом. Этого оказалось недостаточно; я должен был видеть еще, еще и еще, разглядеть ее всю. Не в силах удержаться, я приподнял край юбки и наконец открыл ее пушистое лоно. Не слишком, прочем, пушистое: между ног Виолетты темнел прозрачный треугольник редких волос, сквозь который просвечивали ее толстые складки, крепко охватившие мою усталую, но еще глубоко сидящую внутри нее плоть…

- Ну, Женя, ты даешь…- жарко дышала Виолетта. - Годовую порцию мне выдал, не иначе… Наверное, у меня сейчас из ушей польется… Как я встану теперь с тебя…

- А ты не вставай… не вставай… - так же шептал я, лаская ее огромные груди, чувствуя озноб от прикосновения к ее мягким пупырчатым соскам. - Оставайся на мне… Мне так хорошо с тобой…

- Мне тоже…

- А ты… Здорово меня сжала… Я и не знал, что так можно…

- Да, умела когда-то - тихо засмеялась она. - И, как ни странно, до сих пор не разучилась… А тебе понравилось?

- Дааа…

В ответ Виолетта опять быстро сдавила меня внутри. И я почувствовал, как вроде бы до дна исчерпавшее желание вновь твердеет во мне.

- Ой… Не буду больше, - прошептала Виолетта. - А то ты сейчас снова меня захочешь. А у нас времени нет…

- Ладно, давай просто так посидим…- пробормотал я, чувствуя головокружение. - Не могу… не хочу… Хочу побыть в тебе еще… Не помню, сколько мы сидели так, витая в полубредовом тумане. Я осторожно целовал ее податливые губы; время остановилось…

- Женя, давай вставать, - сказала пришедшая в себя Виолетта. - А то в самом деле кто-нибудь нас застукает…

Она ловко соскользнула, тут же плотно сдвинула ноги. Взяла откуда-то салфетку, тщательно и нежно обтерла меня, все еще не вышедшего из прострации. Потом принялась быстро одеваться.

- Ой… - она засмеялась. - Ты знаешь, из меня все льется…

- А ты что - думала, будет сыпаться? - засмеялся я в ответ.

Не выдержав, я вскочил со стула и принялся жадно трогать мелькающие среди одежды кусочки ее тела. Виолетта хихикала, как девчонка, не отвергая мои ласки. Наконец, полностью одетая, выпрямилась во весь рост. И я в последний раз погладил уже спрятанные, поразившие меня мягкие округлости…

- Ты знаешь, - сказал я. - Я ведь никогда в жизни не занимался сексом на работе.

- Представь себе, я тоже. - усмехнулась она и, взяв банку, пошла за водой для кофе.

Я сидел за шкафом, ожидая ее и глядя на стул, где несколько минут назад мы были едины во внезапном слиянии и мне уже не верилось в это. И в то же время я чувствовал, что происшедшее освободило и сдвинуло нечто внутри меня, и я готов к решительным действиям.

- Спасибо тебе, Вета, - сказал я после кофе. - А теперь хочу попросить тебя об одном одолжении.

- Для тебя - что угодно, - улыбнулась Виолетта.

- Возьми, пожалуйста, бумагу и напиши заявление об уходе от моего имени. Я тебе продиктую…

*-*

Начальник, не скрывая облегчения сразу поставил визу на моем заявлении.

Обычно уходившие делали отвальную - покупали торт или даже выпивку, устраивали чаепитие…

Мне не хотелось никого видеть, тем более проводить лишнюю минуту в этом, внезапно опостылевшем секторе. Я бросил все, не заглядывая даже в рабочий стол, где, кажется, лежали какие-то мои книги. Я в тот же день побывал у заведующего отделом, получил обходной лист и сдал пропуск.

Уходя вечером из НИИ, я знал, что никогда больше сюда не вернусь.

*-*

Новый год я встречал у родителей.

Впервые за несколько последних лет мама позвонила накануне и как-то необычно, без привычного напора позвала к себе - и неожиданно для себя я согласился. Сам не знаю, почему. Наверное, просто привык к новому году как семейному празднику, а в своем доме семьи у меня больше не было.

Это получился грустный и тягостный вечер. Я давно не видел родителей и был просто убит происшедшей в них переменой. Отец совершенно сдал. В течении вечера он непрерывно считал пульс и мерил давление, несколько раз ложился передохнуть. Черные мешки у него под глазами говорили, что сердце его на пределе. И мама изменилась; это была уже не прежняя моя, жесткая и непреклонная мама - а обычная старушка. Она как-то похудела и пожелтела, и стала совершенно неузнаваемой. Мягкой и суетливой, даже доброй. Если бы она была такой всегда - возможно, вся жизнь моя сложилась бы по-другому… Я смотрел и понимал, что осколок, задевший меня, кажется, отлетел в родителей. Я ничего не рассказывал им о своей жизни, тем более скрыл, что сейчас без работы. Но мама чувствовала мою потерянность и старалась мне во всем угодить - и это было так ужасно, что хотелось кричать. Хотелось вернуться назад; пусть бы она ругалась и воспитывала меня, как делала всю жизнь - но лишь бы все стало прежним, лишь бы не видеть их внезапно постаревшими и сдавшими на десятилетия вперед…

Чтоб меня побаловать, мама даже раздобыла шампанское - кажется, кто-то принес им в школу. Я пил его без удовольствия, ел тщательно приготовленные мамой салаты, но на душе было так горько, что я не чувствовал вкуса. Мне хотелось водки - как осенью на Катином дне рождения. Хотелось, как сделалось в последнее время привычкой, напиться до отключения реальности. Чтобы не видеть ничего и не ощущать себя…

Мы натужно посидели перед телевизором до полуночи и сразу после нового года пошли спать.

Мама постелила мне в моей прежней комнате, где все вещи остались на тех же местах, какими я оставил их, уехав из этой квартиры и начав жизнь с Инной.

Я долго не мог уснуть: мешали доносящиеся со всех сторон невнятный бубнеж телевизоров, застольные возгласы и песни из соседних квартир. И собственные мысли.

Я лежал и думал, как неустойчива жизнь, какой бы надежной она ни казалось.

Еще недавно мое существование казалось наполненным смыслом. Но не прошло и полугода, как все ушло. Я потерял пальцы на руке, тут же пропали ощущение молодости и радость жизни. Потерял жену. Теперь остался без работы. И уж точно без надежд на будущее.

*13*

После нового года я несколько дней пил без остановок. Начинал, вставая с постели, продолжал малыми дозами с большими перерывами, весь день поддерживая концентрацию алкоголя в своей крови. И ночью тоже иногда просыпался - и принимая очередную таблетку снотворного, запивал водкой. Запойным алкоголиком, несмотря на чрезмерное употребление продукта, я не стал. Хотя пропивал практически все деньги, оставляя минимум на примитивную еду типа вареных яиц с майонезом, квартплату и снотворное. Как бы я ни напивался с вечера, утром всегда чувствовал себя хорошо. А когда пил равномерно в течении нескольких дней, то в более глубокий запой не уходил, просто в какой-то момент чувствовал, что пить надоело, как и все остальное, и начинал трезветь.

Это казалось даже немного досадным: будь я запойным алкоголиком, имелась бы возможность уйти в настоящий запой и не вернуться обратно. Тихо умереть в своей постели или около стола. И больше не мучиться: жизнь не прельщала меня, я не ждал от нее радостей или сбывшихся ожиданий - ничего хорошего не ожидал. И думаю, что был прав. Несмотря на двадцать пять лет, мне казалось, что жизнь предстоит доживать. И в общем был бы рад, если бы назначенный судьбой срок сократился…

*-*

Хуже было, что после занятия сексом с Виолеттой в моем организме произошли какие-то изменения, идущие явно не на пользу. Словно включилось нечто, уже давно выключенное, и я вспомнил прежние времена и понял, что*хочу женщину*. Несмотря на свою абсолютную неустроенность и крушение всех планов, несмотря на пьянство и разочарование в собственной жизни, я хотел женщину. Хотел с такой силой, что казалось: найди я ее, и сразу все проблемы отодвинутся на второй план…

Я вспоминал наш ураганный половой акт. И думал - а почему бы…Почему не повторить это вновь. Еще раз, и совсем не обязательно на работе. Я мог позвать Виолетту к себе домой. И мог быть счастлив с нею и забыть обо всем…

*-*

**Я мог, конечно, позвонить в свой бывший сектор: там имелся городской телефон. И позвать Виолетту, и договориться о встрече. Но я знал, что она не снимет трубку первой, и мне придется говорить с начальником, Мироненкой или кем-то из парней. Мне не хотелось слышать никого их них; для меня они уже перестали существовать; всякое напоминание о них возвращало в прежнюю несчастливую жизнь. И звонить я не стал.

Просто подошел вечером к НИИ и стал ждать Виолетту. Как школьник девочку на точке возле школы, не смея позвонить домой или найти каким-то иным способом…

Виолетта показалась минут за двадцать до конца рабочего дня. Я шагнул ей навстречу из теплой январской метели - и она, кажется, даже не удивилась.

Я схватил ее за руку, и некоторое время мы шли молча. Виолетта ни о чем не спрашивала, и я не сразу решился заговорить.

- Вета…- наконец начал я, вспомнив, что через квартал будет улица, где она сворачивала на трамвай. - Вета, знаешь что…

- Что?…- тихо повторила она, словно предчувствуя все, что я собирался сказать.

- Вета… Я тоскую по тебе… И я… Я тебя хочу.

Последнее слово далось мне с большим трудом; кажется ни разу в жизни я еще не говорил его никому.

Виолетта молчала.

- Вета… Пойдем ко мне… Я…

- Женя, - мягко сказала она, останавливаясь и глядя на меня. - Женя, я тебя понимаю, но…

- Но дома муж, - продолжил я, чувствуя обрушившееся отчаяние; но с чего, собственно говоря, я думал что после одного раза на работе она согласится и дальше встречаться со мной…

- Женя, муж ни при чем, даже если бы он был…

Я молчал. Дальше было примерно ясно.

- Женя, я не могу с тобой быть, пойми…

- Но… Но тогда…

- Тогда… Тогда я ощутила необходимость вывести тебя из оцепенения, встряхнуть и заставить вспомнить, что ты мужчина… И это удалось, Но дальше…

- А почему нельзя дальше?

- Женя, ты знаешь сколько мне лет?

- Тебе… Ну…- я мгновенно решил сбавить год по сравнению с тем, что представлял. - Ну, тридцать девять, а что?

- Женя, Женя…- она горько усмехнулась, глядя на меня. - Ты мне льстишь, хоть и не умеешь этого делать. Я старше тебя на двадцать три года.

- Двадцать… три…- сраженный пробормотал я.

- На двадцать три. У меня сын старше, чем ты…

- Ну и что, - попытался возражать я. - Но ведь нам было хорошо вместе…

- Пойми, Женя…- не слушая, продолжала Виолетта. - Тебе сейчас двадцать пять, мне - сорок восемь. Через десять лет ты будешь в самом расцвете сил, а я…

- Но… Но я же не собираюсь на тебе жениться, - сгоряча сказал я и тут же поправился. - Хотя и это возможно… Я хочу просто встречаться с тобой. И… и хотел бы, чтоб ты жила со мной. Потому что мне с тобой хорошо, а я не могу один…

- Женя…- грустно сказала она. - Не хотела тебе говорить, но придется…

До нашего с тобой случая я уже лет пять не занималась сексом… И лет семь или восемь при этом ничего не чувствовала…

- Но… Но разве тебе не было хорошо со мной…- я уцепился за последнюю соломинку. - Ты же… ты же сама говорила, что тебе со мной хорошо…

- Говорила… Потому что хотела оживить тебя. Хотела, чтобы ты распрямился и принял решение…

- Значит…- все падало куда-то в головокружительную бездну.

Бюст Виолетты - две роскошные, хоть давно не действующие молочные железы с восхитительными сосками - был передо мной. Он как ни в чем ни бывало выпирал из-под пушистой шубы, и я мог его коснуться, но теперь стало ясно, что это не нужно, никому не нужно…

- Значит, все было… напрасно…И тебе было все равно…

- Значит…- кивнула она.

Я отвернулся и зашагал прочь.

- Женя! Постой Погоди!

Я обернулся. Виолетта держала меня за рукав; в глазах ее что-то блестело.

- Женя, пойми… Я не так выразилась… Прости меня, если можешь… Я имела в виду… - она отчаянно держалась за меня. - Что я боюсь. Боюсь привязаться к тебе, а потом оказаться не нужной, когда состарюсь, а ты будешь полон сил.

- Я никогда уже не буду полон сил, - тихо ответил я. - Я уже сейчас старше тебя…

- И еще, Женя! - Виолетта схватила меня за обе руки и встряхнула, пытаясь заглянуть мне в глаза. - Это неверный путь. С тобой случилось несчастье, твоя жизнь рухнула. Я попыталась дать тебе толчок. Теперь ты должен все строить сам. Сам по-новому делать себя. Я тупо молчал, думая лишь о том, что*никогда* больше не буду больше играть ее тяжелыми грудями,*никогда*не испытаю ощущения себя в ней…

- Если мужчина на переломном этапе связывает жизнь с женщиной, которая годится ему в матери…Да-да, в матери, - повторила Виолетта, хотя я не возражал. - То ничего хорошего у него в жизни уже не будет. Потому что он должен быть сам глава и лидер, и только тогда он сможет…

Виолетта говорила что-то еще -правильные, рассудительные и абсолютно верные для постороннего человека слова. Не дослушав, я высвободил руки и пошел прочь Не оглядываясь и не ощущая снега, что сыпал прямо в лицо.

Вернувшись домой, открыл свежую бутылку водки и выпил в один прием, двумя стаканами подряд. Напился молниеносно тяжело. Потом меня выворачивало наизнанку в туалете. Обнимая унитаз, ударяясь подбородком о его холодный край, я от всей души мечтал умереть. Потому что жить дальше было уже вовсе незачем.

*-*

Я никогда не думал, что разумный мужчина может так сходить с ума от желания быть с женщиной.

Уйдя от Виолетты, я не пытался искать с нею встреч, потому что понял бесполезность. В самом деле она, сумела совершить однократный толчок и вывела меня на орбиту. И сгорела сама, оставив меня в полном мучительном одиночестве.

Я сидел дома или ходил по улицам; заглядывал исподтишка в лица встречным женщинам - а внутри меня даже не грызло; меня жгло разрушительное желание. Я хотел женщину, мне требовалось снова войти во влажную женскую плоть. Причем не поспешно и не за шкафом, а в нормальной обстановке много раз подряд, чтоб удовлетворить то не нашедшее выхода желание, что аккумулировалось в прошлой весны. Которого я сам не осознавал, пока Виолетта не сдвинула что-то и не обрушила лавину, накрывшую меня с головой. Я больше не мог думать вообще ни о чем. Кроме как о женщине. О женском теле, услужливом в удовлетворении моих желаний. Ночью я просыпался и шарил рукой около себя. Я пытался снова ласкать себя Инниными вещами - но увы, они полностью потеряли свой запах и стали для меня непритягательными, как простые тряпки. Наверное, лучше всего было взять проститутку. Насытиться ею - может быть, хватило бы одной - до потери сознания и успокоиться, и начать думать о своем будущем. Но я не сделал этого. Причем по самой прозаической причине. Я не боялся заразиться венерическими болезнями: с одной стороны, я мало что о них знал, с другой -жизнь как-то незаметно утратила самоценность. И я даже не брезговал ими. И, разумеется, меньше всего меня волновали вопросы морали. Просто я знал, что на проститутку - хорошую профессионалку, а не на дешевую уличную шлюху, один вид которой вызывает рвотный рефлекс - у меня не хватит денег. Я представлял себе, что настоящие продажные женщины дежурят в холлах гостиниц, постояльцами которых являлись в нашем городе рыночные грузины, и мог предполагать расценки. А я меня было крайне мало денег. Да что там говорить - у меня их почти не было. Я почти ничего не ел, потому что все отнимала водка. Единственное средство спасения.

Заняться сексом, конечно, можно было не с одной лишь на свете Виолеттой и вовсе не обязательно с проституткой. Это я тоже прекрасно понимал. Теоретически знал, что в мире женщин больше, чем мужчин. И найти себе кого-то для интимных встреч в принципе не должно было составлять проблем. Но вся беда заключалась в том, что у меня практически не имелось пригодных к этому делу знакомых. В последние годы круг общения составляли только семейные пары, общие для нас с Инной. Прежние, институтские подружки - из коих некоторые, возможно, и не отказались бы нырнуть ко мне в постель - давно растерялись; к тому же наверняка большинство из них вышли замуж. Новых я не завел, а в последние полгода вообще от всех отстал. Я вспоминал колхоз - какими манящими и доступными бывали окружавшие меня девушки… Я кусал себе локти, за свою глупость, меня съедала горечь неиспользованных возможностей. Особенно часто вспоминал я Ольгу, ее прохладное тело, и татуированную грудь. Потом пришло на ум, что он, кажется, собиралась позвонить после возвращения из колхоза и, конечно, не собралась: мне вообще никто не звонил, кроме мамы да Инны с поручениями. Впрочем, тут я был не прав: возможно, она и звонила, пока я лежал в больнице… Где, кстати, у мня имелись все шансы вплоть до продолжения - но я сам, своей глупой рукой, порвал бумажку с адресом медсестры Зои. Конечно, я мог элементарно заглянуть к ней на работу - надеясь, что за минувшее время ее желание быть со мной не угасло - но я не сумел пересилить страх вновь войти в то здание, даже просто приблизиться к нему…

Подумав об Ольге, я решил, что, возможно, ее еще можно отыскать… Мысли эти не звучали здраво; Ольга казалась одной из самых непостоянных женщин, которых я когда-либо встречал на своем пути. Однако в данной ситуации она, возможно, была единственной, кто мог бы помочь. Я не ждал привязанности и каких-то внутренних, подсознательных отношений. Мне требовалось сиюминутное тело, мгновенное настроение, при котором женщина молча раздвинет ноги, не заботясь о таинствах вечной души. Казалось, что Ольга подходила. Но я не знал, как ее искать.

Я пытался вспомнить хоть что-то об Ольге, слышанное в колхозе или от Лаврова, могущее помочь выйти на ее след. И понял, что не располагаю абсолютно никакими сведениями: даже конкретным местом ее работы. Пришлось прибегать к крайней мере: позвонить Славке, с которым в последние месяцы практически не общались. Он не знал даже того, что я уволился с работы. Как быстро сделалась несуществующей наша прежняя дружба, когда мы дня не могли прожить без того, чтоб один не забежал к другому в сектор… Обо мне он слушал довольно равнодушно, а потом вдруг - чего до сих пор еще не бывало! - начала взахлеб рассказывать о Кате. Как она сейчас живет, как ей трудно, потому что муж придурок и козел и так далее. Я перебил его; мне была абсолютно неинтересна Катя - чужая беременная женщина, из-за которой я, кстати, покалечил свою руку и сломал себе жизнь. И еще именно она служила укором моего последнего идеалистического всплеска прежде, чем травма заставила повзрослеть. А Славка, похоже, был настолько увлечен, что мог говорить сейчас только о ней.

Странно, но я даже не вспомнил по-настоящему предложение Кати "мне помочь", сделанное ночью после неприятного дня рождения. Возможно, я все еще хотел ее, но подсознательно не верил в истинность ее слов. А может быть, меня сдерживал отсвет именно того идеализма, который окрашивал все мое отношение к ней… Оборвав разговор о Кате, я прямо попросил его найти Ольгу, чтобы она мне позвонила - или взять у нее телефон и сказать, что я позвоню сам.

- А зачем тебе? - искренне удивился Славка. - Эта прошмандовка на кой пес тебе сдалась?

- Она говорила летом, у какой-то родственник в нефтяном институте работает, - мгновенно соврал я, пропустив мимо ушей данную Ольге аттестацию. - Может, на работу поможет мне устроиться.

- А ты что - хочешь уже в ВУЗ уйти? - начал было он.

Я оборвал разговор, не желая развивать тему, и настоятельно повторил свою просьбу. Хотя был заранее уверен, что Славка - уже не мой прежний друг, которого я слепо видел в этом человеке год назад, и вряд ли сильно потрудится ради меня. И что, скорее всего, придется просто ловить Ольгу у проходных разных корпусов института - наудачу. Как я уже встречал Виолетту…

*-*

Однако я ошибся. Славка все-таки остался неплохим парнем - просто изменилось мое отношение к нему. Он позвонил на следующий вечер. Но новости были неутешительными. По крайней мере, для меня. Славка разыскал сектор, где прежде работала Ольга, и узнал, что после инцидента с колхозными прогулами она в самом деле ушла из института. Точнее, не возвращалась туда вовсе, уволившись молниеносно и исчезнув в неизвестном направлении.

- Слушай…- я был с поражен и смят. - Но хоть фамилия у нее какая?

Я готов был искать ее сам любыми способами.

- Ты знаешь, - растерянно ответил он. - Я вообще-то это попытался выяснить. Но… Ее фамилии никто в секторе не знает…

- То есть как?

- Да так. Знали, конечно, девичью, когда она на работу пришла. А замуж вышла втихую, отправилась в отпуск и вернулась с кольцом, никого на свадьбу не приглашала и вообще никого не посвящала в свою семейную жизнь. Никто даже не знал, кто ее муж… Зато я знал, - остро подумал я.

- А зарплату получала переводом на сберкнижку, так что даже в ведомостях ее никто не видел, - продолжал Славка. - Полная тайна. Прямо-таки Мата Хари районного масштаба… Просить Славку сходить прямо в отдел кадров или в бухгалтерию я не стал: этой была уже процедура, уровня войсковой операции, к тому же такой информации в нашем достаточно строгом режимном НИИ ему могли и не дать.

- А девичью фамилию ты ее не спросил?

Это оставалось уже последней надеждой.

- Спросил…- вздохнул он. - Она была Смирновой.

Да уж, - думал я, искренне поблагодарив Славку и повесив трубку. - С такой фамилией в нашем миллионном городе хрен кого разыщешь… Как всегда в неприятных для меня ситуациях - а в последнее время они все стали исключительно неприятными - я прошел на кухню и выпил водки. Потом некоторое время стоял у окна, тупо размышляя: почему так несправедливо, почему жизнь обрубает мне все боковые ходы…

*-*

У меня, конечно, оставался один вариант. Самый простой и наверняка успешный.

Вытащить из стола старые записные книжки - я не выкидывал их никогда, допуская возможность, что когда-нибудь старый адрес или телефон давно покинувшего мою жизнь человека может понадобиться. И методично обзвонить всех имеющихся там девиц. Всех до одной, начиная со школьных времен.

Женских фамилий было в этих книжках больше, чем достаточно. И имелась вероятность, что хотя бы одна окажется незанятой. И согласится встретиться со мной и снять трусы без далеко идущих планов. Однако я не стал пытаться претворить идею в жизнь. Во-первых, она требовала неимоверного объема разговоров по телефону - бесед и рассказов о себе. А я не хотел общения, поскольку ни на один даже самый безобидный вопрос не был в состоянии ответить так, чтобы не ранить душу.

Я нуждался не в общении, а в женщине, которая подставила бы себя без лишних слов, а потом отряхнулась и ушла до следующего раза, не отягощая меня вопросами. И я сомневался в том, что сумею найти подобную среди старых подруг. С которыми и в прежние годы никогда не занимался сексом, а лишь вел умные разговоры да пел под гитару… И, кроме того…

Признаться честно, я был не уверен в своих силах. Я где-то когда-то читал, что если быку-производителю отпилить рога - только рога, не трогая ничего больше! - то он утрачивает способность к своей основной деятельности. Без всяких внутренних причин, лишь от ощущения собственного психологического дискомфорта, рожденного осознанием неполноценности.

А я казался себе именно неполноценным, причем с чисто мужской точки зрения. Лишившийся работы, не имеющий ни денег, ни положения, ни малейших перспектив на улучшение. И к тому же я помнил, с какой брезгливостью смотрела на мою руку Инна. Само лицо жены как-то стерлось из памяти - но косой взгляд, брошенный на меня остался. Равно как и нежелание заниматься со мной сексом, неспособность возбудиться в ответ на мои ласки - эти вспоминания засели очень крепко, и я боялся, что с любой из найденных женщин получится именно так же.

Некоторое время я жил, как в тумане. Пил водку и снотворное, утром слонялся в сумеречном состоянии, томимый желанием и жаждой и неспособностью найти удовлетворение, потом снова пил снотворное и водку, и падал спать уже днем. К вечеру просыпался, некоторое время бодрствовал, а с наступлением ночи опять глушил себя прежними дозами. И так продолжалось изо дня в день.

Потом однажды, витая в хмельном полусне, я вдруг совершенно трезво подумал, что скоро кончатся все деньги, полученные при увольнении из НИИ. И я просто умру с голода. То есть пора-таки выходить из этого состояния и определяться с работой. Сейчас я уже жалел о содеянном - сокрушался, что смаху ушел из НИИ. И понимал, что виною - то есть толчком к этому но безрассудному шагу - послужила женщина… Да, именно женщина в самом женском смысле. Пока мы общались с Виолеттой как приятели за кофе, все шло нормально и оставалось в прежнем состоянии. Но наш рискованный сексуальный контакт смел остатки разума - и подвиг меня на действия. В общем глупые и ни к чему хорошему не приведшие. Сам этот случайный - и, вероятно, не нужный акт, мелькнув искрой удовольствия, вверг меня в еще большее отчаяние.

Я перестал думать о женщинах; все это уже казалось несбыточным. И стал размышлять насчет работы.

Вспомнилось предложение Соколова устроить меня на вычислительный центр. Сейчас, в совершенно оторванном от жизни состоянии, эта возможность казалась нереальной. Я был не способен вообще ни на что, тем более на обучение новой специальности.

Но потом я вспомнил дяди Костиного внука, которому помогал с информатикой. Понял, что я еще могу в чем-то разобраться. И, кстати, сам предмет был связан с вычислительными машинами. Два дня я не пил, приводя в порядок свою опухшую рожу. Потом искал по карманам Соколовский телефон - к счастью, у меня с детства имелась привычка не выбрасывать бумажек до тех пор, пока точно не удостоверюсь в их ненужности.

Телефон я нашел, Соколову позвонил. Как ни странно, он сразу вспомнил наш разговор - впрочем, прошло не больше трех недель; просто за это время я в корне перевернул свою жизнь. Он обещал переговорить со своим другом и сообщить мне результат в ближайшее время. Если бы это сорвалось, мне бы остался единственный выход. Слоняться по городу, разглядывая доски объявлений на разных предприятиях. Соколов перезвонил на следующий вечер и назначил встречу.

*14*

В вычислительном центре все отличалось от того, что я оставил в своем НИИ. Это было трудно объяснить, но с порога создавалось впечатление чего-то современного и неимоверно просторного. После душных, перегороженных кульманами клетушек института огромный машинный зал, круглые сутки залитый люминесцентным светом, казался просто дворцом.

Впрочем, сравнивал я лишь в первые минуты. Дальше думал о том, что и как буду в этом дворце делать. Как ни странно, о моих умениях при приеме на работу не спросили. Начальник ВЦ - приятель Соколова - принял меня достаточно любезно и удивился, что на низшую должность пришел человек с высшим образованием. Однако посмотрев на мою руку, он, кажется кое-что понял. Меня оформили, выдали белый халат, представили начальнику смены, и этим закончилось Начальник смены, мужчина лет тридцати с чем-то, бегло спросил, знаком ли я с электронно-вычислительными машинами; я столь же бегло рассказал, чему учился еще студентом. Удовлетворившись этим, он довольно равнодушно сказал:

- Ну что ж, учись дальше!

И этим было выражено все.

*-*

Учиться я начал сразу. Ходил по пятам за опытными операторами и старшим инженером, следил и запоминал. Неторопливо читал толстые инструкции по устройству и эксплуатации ЭВМ. Поскольку машина марки ЕС, изготовленная с одной из стран социалистического содружества, пришла из-за рубежа, то книги были переводными. Перевод во многих местах оказывался неточным - это понимал даже я, еще ничего не знающий о технике. На я вникал с интересом, пытаясь исправлять ошибки и запоминать их. Обычному человеку это могло показаться ненормальным. Но мне, проведшему несколько месяцев в фактическом безделье и уже махнувшему на себя как на специалиста, инструкции казались интереснее любого детектива.

Благодаря неимоверным усилиям я достаточно быстро научился производить операторские действия: закладывать перфокарты в устройство ввода, ставить нужные магнитные диски с подпрограммами, менять пленку на НМЛ - накопителях на магнитной ленте - и нажимать нужные кнопки, перебегая от пульта к пульту. Даже рука особ не досаждала - вероятно, потому, что я сразу учился делать левой. И вообще я быстро понял, что работа оператора ЭВМ относится к разряду "не бей лежачего". ВЦ еще не начал работать на полную мощность, вторая машина ЕС-1045 ожидалась лишь осенью, да и первая работала не с полной загрузкой. Штат же был полностью укомплектован. Во всяком случае, работой себя никто не утруждал. Народу вокруг меня собралось много - причем не в разбитом на маленькие комнатушки, сотообразном пространстве НИИ, а постоянно на виду, на большом пространстве вычислительного центра. В основном мои новые сослуживцы были девицами. Причем в основной массе несколько моложе меня. Имелись, конечно, и старшие - но работали программистами. То есть находились на более высокой ступени в здешней табели о рангах.

Здесь, как и в НИИ, постоянно пили чай; причем чаепитие было поставлено на серьезную основу: машина работала круглосуточно, поэтому имелось специально оборудованное помещение вроде кухни, совмещенной со столовой, где операторы могли не только попить, но и перекусить своими припасами.

Смена, куда меня определили, в оказалась чисто женской. Никогда, пожалуй, не ощущал я вокруг себя такого обилия хорошеньких - и неимоверно соблазнительных в*одинаковых* белых халатах, которые приравнивали одежду к обнаженности - женщин. Никогда так не слепило такое количество ног и бюстов. Молодые девицы учились на вечернем или воспитывали недавно родившихся детей, найдя не очень обременительную работу. В их возрасте действительно важнейшей представлялась возможность повыгоднее обнажить ноги да посильнее выпятить грудь - если было что выпячивать. Причем делалось это совершенно рефлекторно, даже при отсутствии достаточного количества мужчин, ради которых стоило стараться.

Мое появление вызвало в коллективе волнение. В середине первого же дня я уловил, что в воздухе сильнее запахло духами. И голые колени сверкали, как сферические зеркала. А когда по устоявшейся - как мне объяснили - привычке меня позвали днем пить чай вместе со всеми, я чувствовал себя под перекрестным огнем горящих взглядов, которые готовы были прожечь во мне дырку от любопытства. Я ничего не сказал о причине своей травмы - и, вероятно, каждая сама домысливала себе историю. Как меня ни расспрашивали - и намекам, и прямо, сквозь маскирующий смех, выкрикнутыми вопросами - но во время первого чаепития я не раскрыл им своей жизни. Сколь ни пытали меня, никто так и не поняли, женат я или нет - то есть стоит ли строить на меня планы.

Вспоминая недавние страдания, я удивлялся себе: из одиночества пустой квартиры я нырнул прямо в благоуханный женский рай, в котором наверняка едва ли не каждая вторая согласилась бы на интимную связь. Ведь даже я знал, что в полностью женском обществе затуманивается рассудок и любой появившийся мужчина всегда рассматривается как объект немедленного - пусть даже поочередного - сексуального домогательства. Но я не сделал ни единого шага в данном важнейшем направлении. Может быть, окружавшие лица показались мне сразу чересчур глупыми, а достойной не нашлось - я со временем заметил странную закономерность, что массовое скопление женщин резко оглупляет каждую отдельно взятую из них. А, возможно, я опасался, стать объектом притязаний на женитьбу, а этого мне сейчас не было надо. Поскольку я сам еще не осознал себя в новом качестве. И я ни с кем не общался ближе необходимого минимума, на вопросы отвечал дружелюбно, но кратко. И от меня, с разочарованием, постепенно отстали. Вероятно, приклеили ярлык угрюмого и неадекватного болвана. Но меня это не волновало. Временами мне все-таки приходило в голову, что сейчас я все-таки могу найти женщину - или даже нескольких, - для более-менее регулярных занятий сексом. Дела приятного само по себе, и могущего укрепить мое расшатанное нервное состояние, вернуть душевное здоровье и даже радость существования. Повернуть меня от тьмы к свету. Но…

Но сейчас, оказавшись среди новых женщин, я не мог отделаться от подсознательного чувства, что они воспринимают меня не как мужчину. А прежде всего как калеку, и главным видят не мою привлекательность - если таковая была - а физическое убожество, за которое меня можно пожалеть. Вероятно, я был не прав; мое увечье в абсолютном измерении было ничтожным с тем, что случалось с другими людьми, особенно побывавшими на войне. Возможно, тайна моего ранения даже приподнимала меня в глазах сослуживиц, окутывая мою прозаическую фигуру какой-то туманной тайной. столь необходимой для любой женской души… И потеря трех пальцев, конечно, не должна была полностью деформировать мое мировосприятие. Но когда эти три пальца относились к*правой* руке, их отсутствие ощущалось непрерывно в любое время суток, не занятое сном.

Я казался себе полным, почти конченым калекой. И поэтому подсознательно был направлен на женщин, знавших меня*до*того, как я пришел в нынешнее состояние. Способных абстрагироваться и воспринимать меня как полноценного человека. Если рассуждать объективно, то стоило выразиться иначе: дающих мне возможность видеть свое нормальное отражение в них. Но я не задумывался над таким тонкостями; просто знал, что мне хорошо было бы с Виолеттой или Ольгой… а с теми, кто сейчас окружил меня, я боялся какого-то внутреннего провала со своей стороны.

И еще останавливал факт их неимоверной молодости. Именно молодости; я так и думал о них, хотя они были в общем моего возраста. Просто сам себе я казался старше своих лет. И готов воспринимать как свою ровесницу скорее Виолетту, чем какую-нибудь не в меру раскрашенную одногодку.

Нашлась правда, в моей смене одна женщина, которая нравилась настолько серьезно, что я без колебаний привел бы ее в свою постель. Старше остальных, старше меня самого, она, скорее всего, приближалась к сорокалетнему рубежу. И чем-то напоминала Виолетту. Хотя, если разобраться, ничего похожего их не объединяло ни внешне, ни внутренне. Напоминала она ее мне лишь моим собственным взглядом. И, возможно, одной деталью: обладая не худощавым сложением, эта женщина носила под рабочим халатом чрезвычайно короткие юбки. Увидев впервые, я даже решил, что под спецодеждой у нее нет ничего, кроме трусов. Нижние пуговицы халата постоянно расстегивались, полы расходились - особенно когда она сидела - выставляя на обозрение ее ноги. Довольно ровные, всегда обтянутые модными золотистыми колготками. Когда она находилась в машинном зале, то казалось, пространство сплошь заполнено ее сверкающими ногами. Я невольно пожирал их глазами, чувствуя не подвластное моей воле желание, и вспоминал свой последний сексуальный опыт, и мягкие бедра Виолетты, крепко охватившие с двух сторон… Воспоминание накладывалось на созерцание реальных коленок моей сослуживицы и рождало необъяснимую страсть. Хотя лицом она была скорее некрасива, чем привлекательна, да и фигура не выделялась ничем особенным, кроме ног. Да и они, возможно, не казались бы лучше других, не обнажай она их выше некуда. С Ольгиными, по крайней мере, они не могли сравниться; однако Ольга осталась неизвестно где, а эти плотные ляжки вертелись около меня каждую смену.

Как назло - усмешка судьбы! - я не мог думать о том, чтобы начать с нею хотя бы наводящий флирт. Она была замужней и положительно семейной, серьезной глуповатой матерью троих детей, круглыми сутками погруженная в домашние заботы. В ней не оставалось даже малого пространства для сторонней интрижки. А то, что она одевалась, как проститутка, не говорило ничего и не отражало ее сути. Видимо, привыкла смолоду и ей было удобно. О прочем она не задумывалась. Ей в голову не приходило взглянуть на себя со стороны и представить, какое мужское томление вызывает ежедневная демонстрация… Впрочем, изголодавшийся по женскому телу, я наверняка воспринимал ее неадекватно.

Я поставил крест на здешних женщинах. Тем более, в какой-то момент понял: судьба в самом деле дала мне шанс подняться к новой профессии и попытаться чего-то достичь с нуля. Среди операторов имелись настоящие асы. За ними я наблюдал, ничего не спрашивая, а стараясь схватить все на лету. И в общем это удавалось.

И еще с первых дней я уяснил важное обстоятельство. Здесь, на ВЦ - почему-то все говорили именно "на", хотя по правилам русского языка полагалось "в" - здесь на ВЦ можно было действительно работать. А можно - валять дурака, целый день занимаясь чем угодно, никто бы этого не заметил и не пресек. Возможно, оттого что еще не было второй машины, а может, просто такой режим установился из-за большого штата. Работа не допекала, и если кто-то более расторопный успевал чуть больше - даже не замечая этого, - то кто-то другой за его счет мог вообще ничего не делать. Кое-кто из девиц так и жил. Мне в моем нынешнем состоянии такое положение было на руку. Потому что я имел свободное время и отдавал его целиком на чтение специальной литературы. Наверстывал упущенное - хотя по сути ничего не упускал; многие мои сослуживицы соображали гораздо хуже меня и ничуть этим не тяготились. Но мне хотелось разобраться по-настоящему в вычислительной машине. В том, как она работает и как работать с нею. Потому что помнил слова Соколова о будущем, а он действительно был умным человеком и слов на ветер не бросал.

*-*

Девицы пили бесконечные чаи, ели приносимые в неимоверных количествах домашние торты, смотрели телевизор в комнатушке для отдыха, шили, вязали до одури, красили ноги, стригли друг друга, читали до книжки и журналы, готовились к занятиям, перерисовывали выкройки и разводили кактусы - я изучал машину. На меня смотрели с добрым сожалением.

Как какие-нибудь беззаботные негры на маленького, упертого в работу японца…

Свыкнувшись более-менее со своими операторскими обязанностями, я пошел к начальнику ВЦ и попросил, перевести меня в ночную смену. Он посмотрел на меня как на неизлечимо больного, поскольку от работы в ночь все старались отделаться, несмотря на дополнительные отгулы или дни к отпуску. И с радостью перевел меня туда. А у меня имелись свои соображения.

Ночью на ВЦ было тихо и спокойно. Днем обычно проходили небольшие короткие программы, занимавшие несколько минут работы, и машина требовала постоянной перезарядки перфокарт, снятия готовых распечаток с АЦПУ - алфавитно-цифрового печатающего устройства, - и прочей суеты и беготни. С вечера же -особенно перед выходными днями, на время которых ВЦ тоже не закрывался - запускали большие программы, которые требовали многих часов, а то и суток машинного времени. Когда шла одна такая программа, оператор оказывался полностью свободен.

Штат ночной смены был меньше дневной и состоял в основном из парней. Все ночные операторы любую минуту использовали для сна: днем в выходные они предпочитали-таки жить полноценной жизнью. Никто не трещал над ухом, не орал телевизор и не хрипела транзисторная музыка. В тишине было спокойно сидеть за столом и читать. И кроме того… Я не мог не признаться, что обилие женского пола не проходило мимо. Иногда хватало одного случайного взгляда на какую-нибудь ничтожнейшую мелочь - типа бретельки бюстгальтера, случайно показавшейся в вырезе кофточки под расстегнутым халатом - как я снова терял покой и впадал в состояние, близкое к той прострации, в которой находился недавно. И боялся срыва со своей стороны. Ночная же работа выматывала меня так, что на женщин не оставалось даже мысленных сил.

Результат усилий по самостоятельной учебе не замедлил сказаться. Не прошло и двух месяцев, как я стал разобраться в машине не хуже многих асов. И они, первоначально не замечавшие меня в однообразной массе ленивых девчонок, начали мной здороваться и разговаривать почти на равных. Я вышел на некий рубеж - и понял правоту Соколова. Оператором я стал легко.

Теперь стоило думать о дальнейшем движении - мне хотелось делать все скорее, точно кто-то невидимый подгонял сзади.

*-**-*

И я засел за изучение того, что крылось за дырочками перфокарт и сочетаниями букв на широких бумажных распечатках. То есть за программирование.

Программисты составляли подлинно особую касту. Операторы умели заставлять машину выполнять ту или иную программу. А если происходил сбой, ни один оператор не мог ничего сделать - звали программиста. Только тот, взглянув на распечатку, мог разобраться в таинственных явлениях, происходящих в процессоре машины под действием набора перфокарт. Тыкая в бумагу желтыми о табака пальцами, они писали исправления, потом быстро набивали что-то на картах, заменяли часть колоды, запускали программу снова - и все получалось. Но то было лишь экстренным использованием программистов. Основное время они занимались собственной работой - писали программы по заказам пользователей, ставивших конкретные прикладные задачи. У них имелся свой отдел, свои комнаты, даже свои аппараты для набивания перфокарт. В общем, свой высокий мир, который лишь изредка спускался в машинный зал.

Мне тоже хотелось подняться туда. Потому что, как я быстро понял, именно специальность программиста могла считаться интеллектуальной, так как использовала голову, а не руки - в отличие от современной на вид работы оператора.

Здесь все оказывалось оказалось неизмеримо труднее. Если для самой машины имелись инженерные инструкции на все случаи жизни, то в отношении программирования такой литературы не имелось. Вернее, были кое-какие книги, но написанные еще хуже, нежели учебник по информатике дяди Костиного внука, и каждую страницу приходилось разбирать часами. Особенно трудным казалось, читая текст программы, самому представлять, действия машины в ответ на каждую команду и полученный результат. Это требовало большого напряжения ума. Я вспоминал старую институтскую практику на "НАИРИ" - там все оставалось понятным и прозрачным от начала до конца. Впрочем, преподаватель давал практически готовую программу, которую следовало лишь чуть-чуть изменить и снабдить числовыми данными. Да и язык программирования отличался от современного. Без постижения общих понятий чувствовалась бесполезность всех потуг. И я взялся за литературу иного рода - теорию программирования. Порой, глядя на себя со стороны, я удивлялся. Открывая учебник, я боялся, что сложная и совершенно новая для меня наука с командами, адресами, ячейками и формальными грамматиками мне надоест, я брошу все и снова начну пить водку, окончательно опустив руки. Но наука не надоедала, напротив -становилось все интереснее. В отдельные моменты я забывал о своей неустроенной жизни, и о том, в что в утреней, пронизанной пыльными лучами света, тишине моей квартиры меня никто не ждет и не обрадуется моему приходу.

Вокруг происходили перемены; трещала по швам и уже почти рушилась коммунистическая империя, дул свежий ветер, от которого кружились головы и бродили умы. Все летело мимо… Я не читал газет и не смотрел телевизор, и даже не участвовал в ежедневных - то есть еженощных - обсуждениях политического положения. Весь мир мог лежать в развалинах, мне это казалось неважным в сравнении с тем восхождением, которое начал сейчас я.

Меня захватило познание нового. Математическое обеспечение ЭВМ, теоретическая кибернетика, методы вычислений, теория автоматизированного управления… Наук оказалось много; было совершенно не ясно, которая из них нужна жизни, если я пытаюсь стать программистом, а которая не очень. Но я учился с запасом, надеясь, что со временем сам пойму и выйду в струю.

Я изо всех сил*заставлял* себя верить, что все это мне действительно нужно. Что я нашел путь к спасению и обретению заново своего человеческого самосознания.

*-*

Однажды уже весной - ранним утром, когда я, только что приплевшись после очередной ночной смены, выпил чаю и собирался спать - зазвонил телефон.

Я узнал настойчивую трель станции, и понял, кого именно сейчас услышу. В трубке раздался требовательный голос телефонистки, которая удостоверилась, Воронцов ли у аппарата, и только после этого сообщила, что сейчас со мной будет говорить Америка. Америка так Америка - я уже ничего не ждал… Инна позвонила лишь для того, чтобы сообщить, что стажировку, рассчитанную первоначально на шесть месяцев, теперь, с началом преобразований в жизни СССР и налаживанием новых отношений с США, продлили еще на полтора года. И, как всегда -иначе она бы и не позвонила - попросила прислать документы. Справки из отдела аспирантуры института, где она работала здесь. Я мог махнуть рукой и никуда не ходить: эта женщина, все еще числящаяся моей женой, сделалась мне абсолютно безразличной. Но я покорно собрался и вместо того, чтобы спать, отправился за бумагами. Зачем я это делал? Не знаю. Скорее всего, я уже так устал от побега Инны и уже ненужных редких контактов с ней, что подсознательно стремился выполнить все ее просьбы в надежде, что больше она не будет о себе напоминать.

Вернувшись я открыл платяной шкаф. И понял, до какой степени угнетает меня до сих пор хранящаяся там одежда чужой мне женщины. В отчаянном порыве я вытащил старую простыню, покидал все вещи покинувшей меня жены - платья вперемежку с бельем и обувью, - завернул в один узел и с трудом, но яростно запихал на антресоли. Потом выпил водки - и, как ни странно, почувствовал на душе облегчение внезапной свободы.

Свободы от чего? Я и сам не мог этого сказать.

*-*

Программирование я понял достаточно быстро. И тут же изучил машинный язык со своеобразным названием АЛГОЛ, принялся писать свои программы, потихоньку набивал их на перфокарты и пропускал, втискивая между чужими задачами в общий поток рабочего цикла машины. Как ни странно, у меня получалось все - даже достаточно сложные алгоритмы, которые строили на распечатке графики заданных функций. Эти достижения, ясное дело, были никому не нужны, и мне в том числе; я просто набивал себе руку, наливаясь опытом и умением. АЛГОЛ оказался чрезвычайно наглядным, легким для написания, я всегда мог видоизменить уже готовую программу, сократить или дополнить новыми блоками. Однако я знал - мне сказал один программист - что сейчас этот язык крайне редко использовали в серьезных задачах, поскольку он требовал слишком много времени для трансляции, то есть перевода текста в последовательность машинных кодов. Однако именно он дал мне дружеский совет: данный язык наиболее прозрачен, и если освоить его, то другие станут более доступными.

И теперь я собрался основном работали нынешние пользователи. И тот же программист сказал, что впереди маячат пока еще неясные, но очень высокие горы - системное программирование. Совершенно не изученная нами область, которая открывает принципиально новые перспективы для пользователя универсальных программ. Эта область развивалась только в Америке, у нас в ней практически никто ничего не смыслил.

Но зато остались перспективы и резервы.

И сейчас я был рад, что мне двадцать пять лет остались шансы еще чего-то достичь…

*15*

Уйдя с головой программирование, я потерял счет времени. Для меня, по-прежнему работавшему в ночную смену, смешались даже сутки, не говоря уж о неделях и месяцах.

И как- то совершенно незаметно пришла весна -причем уже настоящая, наступил самый ее лучший месяц май. Всегда полный надежд и невнятных обещаний. Он выпал в восемьдесят пятом году, неимоверно теплым. Власть в стране фактически переменилась, и над нами уже висел черной тенью поскольку я предугадывал, что из магазинов окончательно исчезнет водка. И хоть я имел стратегический запас в объеме двух ящиков, купленных в конце зимы, да и пить стал значительно меньше -не оставалось физической возможности на частую выпивку - но все равно я знал, наступит момент, когда запас кончится, и пополнить его будет нечем.

Народ же бесновался по-настоящему. Отвлеченно хваля Михаила Сергеевича за то что он наконец обуздает каких то абстрактных "алкоголиков" вообще, люди переживали за будущее. В тот день когда проклятый Указ был впервые опубликован - сразу во всех газетах - ко мне прибежал дядя Костя. Сжимая в руке номер газеты "Правды", где на первой полосе чернел угрожающий текст.

Прочитав и посокрушавшись, мы начали пить.

После каждой рюмки дядя Костя жалостливо причитал:

- Ох, Евгений… Что будет, что будет… Ну ладно я. Я-то хоть пожил человеком. Если одни только крышки от бутылок, что я выпил, сложить в ряд, то на весь проспект Революции хватит, от Дома Советов до Авиационного института. Но молодежь жалко, Евгений…*Она-то что в жизни увидит*при таком раскладе…

Тогда мы видели в указе лишь угрозу своему образу существования. Зашоренные и лишенные информации, еле-еле проникавшей через частую сетку коммунистического зверинца, мы оказались еще не в состоянии оценить стратегическую перспективу подобных мер. Мало кто из нас хотя бы осознавал - не говоря уж от том, чтобы высказать в открытую - начавшуюся агонию строя. Если бы тогда нам сказали, что в борьбе коммунистов с водкой победительницей выйдет водка, мало кто поверил бы такому прогнозу: в тот момент режим казался незыблемым, как кремлевская стена. Гораздо позже, уже свободный и изрядно поумневший, я понял, что любая декларация, ущемляющая права граждан на выпивку - ведь речь в указе шла не о вполне законно преследуемом пьянстве на рабочем месте, там на*государственном*уровне регламентировалось грубое вторжение в нашу*частную* жизнь - ведет неминуемо к гибели самого государства. Или возникновению в нем бурно метастазирующих процессов внутреннего перерождения, как случилось с Соединенными штатами, в которых сухой закон привел лишь к расцвету гангстерства - что тоже не лучше. Весной восемьдесят пятого же мы воспринимали крестовый поход против водки, затеянный последним партийным бонзой, только как временное неудобство. И остро переживали - уверенные-таки за годы большевистского эксперимента, что мы сумеем пережить и это. И даже похоронить зачинщика у кремлевской стены и бурно попьянствовать на поминках… Будоражащие разговоры шли везде, не исключая наш ВЦ, который никогда прежде не казался запьянцовским местом. Хотя начальство, загодя готовясь к исполнению указа, издало устрашающие распоряжения, грозящие всяческими карами любому, кто осмелится пить на работе или являться туда в нетрезвом виде, народ запил так, как не пил никогда прежде. Казалось, все стремились напиться на несколько лет вперед. Пить водку начали даже девицы которые до сих пор отказывались от вина. В ночную смену, когда настоящего начальства не было рядом, шла вообще одна перманентная пьянка.

В которой я не участвовал. Я чуял интуитивно, что настают действительно мрачные времена. и боялся попасть под руку будущих горбачевских опричников, инквизиторов и стукачей, как всегда случается при пертурбациях власти. Даже дома я стал пить аккуратнее, чтобы на ВЦ никто не мог сказать, что я пришел с похмелья.

*-*

Однако антинародный указ, пущенный в массы везде где можно, едва не расклеенный по заборам, вступал в силу только после окончания празднования дня Победы. Который в этом году выпал сорокалетним юбилеем и должен был отмечаться широко и вольготно. Во всяком случае, к началу мая людям остались еще почти две недели последнего бесшабашного пьянства.

Когда в задолго начавшихся предъюбилейных концертах Кобзон пел популярную в те годы песню про канун войны, то при словах "Все впереди, все еще, все еще накануне:

Двадцать рассветов осталось счастливых"

- граждане еще живого СССР без сомнения понимали, о каких именно счастливых рассветах идет речь. И хотя к началу мая их оставалось существенно меньше двадцати, все равно это казалось запасом, достаточным для жизни. Потому что с момента выхода указа для советского народа пошел растянутый обратный отсчет времени - как смертникам, точно знающим дату своей казни. И в первомайских колоннах шло привычное пьянство. Точнее, даже гораздо более буйное, оголтелое, по-русски угарное и залихватское. Демонстранты пили не как обычно, не из фляжек или украдкой налитых стаканчиков. Распитие спиртных напитков на улице уже воспринималось окружающими как маленький подвиг против власти, на который мог решиться далеко не всякий; зато каждый, кто решался, чувствовал себя истинным героем. В коллективном самосознании пьяницы уже загодя стали кем-то вроде страстотерпцев. И сейчас, шагая в колоннах с огромными, словно снеговые лопаты, портретами плешивого демагога на плечах, люди доставали припасы в виду главной площади. И, запрокинув головы, отчаянно пили как раз в тот момент, когда проходили мимо трибун, украшенных теми же портретами. Выпив, швыряли бутылки под ноги - как знамена фашистских дивизий к подножию мавзолея в сорок пятом году. К середине празднества по площади было опасно шагать, потому что под ногами, скользя, звеня и перекатываясь, валялась пустая винно-водочная тара. Я на демонстрации не пил. Вообще не участвовал в коллективных попойках, застольях и днях рождениях на нашем ВЦ до сих пор предпочитая прежнюю скорлупу отсоединенности. Пройдя перед отцами города и выйдя из толпы, абсолютно трезвый и неимоверно одинокий, я остался сам по себе. Все разошлись группками, кто к кому, но обязательно допивать или просто отмечать праздник. А я шел, не спеша возвращаясь к дому по боковым, открытым для прохода улицам, и чувствовал себя полностью неприкаянным среди праздношатающейся массы сограждан.

Постепенно я заметил, что людская толпа переменилась, причем как-то сразу и в один день - или, быть может, до первого мая я просто давно не бывал*днем*на улице? Отовсюду веяло летним теплом; казалось, вот-вот наступит настоящее лето. И хотя оно оставалось еще очень далеко, еще не зацвели даже дворовые вишни, и только готовилась зелеными почками черемуха, душистая предвестница весенних холодов, но женщины уже сделали все, чтоб ухватить короткие теплые дни. Раскрыться, обнажиться, насладиться открытостью… Они дружно сняли плащи, влезли в мини-юбки и встали на каблуки… Весь город, казалось, был запружен этими весенними, испускающими соки надежд женщинами. Они шагали группками и парами, некоторые с мужчинами, и все знали, чего им надо от жизни и куда сейчас идут. Я тоже знал, что очень хочу женщину. Я опять ее захотел, сила влечения проснулась во мне в тот день с неимоверной мощью. Но я помнил, что иду совершенно один в свой пустой и унылый дом. Где меня никто не ждет и никого не будет. Где я, скорее всего, по привычке напьюсь водки, а потом приму снотворное и лягу спать среди дня. А проснувшись вечером, опять выпью - возможно, правда, с дядей Костей - и сшибу себя с ног снотворным, и усну до завтрашнего утра. Которое тоже будет выходным днем - как-то получилось, что наша ночная смена оказалась отдыхающей на праздники - и таким же одиноким, как сегодня. И как все мои дни.

И вдруг меня что-то ожгло. Я не сразу понял причину - оглянувшись вокруг, осознал, что глаза сами по себе уставились на женщину, одиноко шагавшую впереди меня. Так же, как и я, она возвращалась с демонстрации, потому что в опущенной руке ее покачивалась ветка искусственно выгнанных яблоневых цветов. И тоже казалась одинокой в этой праздной и сплоченной толпе. У женщины были огненно рыжие, прямо-таки горящие, как пламя под весенним солнцем, волосы. И походка ее чудилась знакомой. Да не только походка -вся фигура, и даже не фигура, а просто необъяснимое*нечто*, излучавшееся ею даже со спины, заставило сердце забиться неровно и томительно. Господи, - подумал я. - И как же я мог забыть*ее*… Как в своих попытках найти женщину не вспомнил о ней, не попытался отыскать и повернуть ее к себе…

Я быстро нагнал рыжеволосую прохожую, потом слегка замедлил шаги, боясь, что все-таки обознался… Но нет обознаться было невозможно. Такие волосы, такая походка, такое… такое*все*могло быть лишь у одной известной мне…

Забежав вперед, я обернулся и посмотрел ей в лицо. И внутри все заныло теперь уже совсем невыносимой тревогой уверенного. Мгновенно узнав меня, Вика улыбнулась. И продолжала молчать. Я сбавил шаги и пошел рядом. Сердце билось у самого горла.

- Это… ты? - наконец выдавил я.

- Как видишь, - улыбнулась она. - А это - ты?

- Тоже верно…

И мы оба засмеялись. И еще некоторое время шли молча.

- Сто лет не виделись, - опять первым заговорил я. - Я ведь ушел из НИИ…

- Слышала.

"Слышала"?… Значит она интересовалась мною в то время, как я абсолютно забыл о ней, хотя в колхозе она была единственной женщиной, которую я желал по-настоящему…

- Ты как-то изменился, - задумчиво проговорила она.

- Да, - ответил я. - Во всяком случае, святого с меня уже больше не напишешь.

Она молчала, с испытующей улыбкой ожидая продолжения.

- Перекрестить мне будет нечем на иконе, - пояснил я и поднял руку без пальцев.

Вика посмотрела на мое увечье совершенно спокойно - без всякой брезгливости и страха, а только с тихим сочувствием.

- Так ты только в этом теперь не святой? - уточнила она.

- Нет, не только…- пробормотал я.

Я мгновенно уловил тайный смысл в ее словах и физически ощутил, как во мне разворачивается давно ждущее желание.

- Правда? - спросила Вика, словно, как и я, томясь и наслаждаясь нашим медленным разговором, подходящему к самому главному, тайному и мучительному.

- Правда, - подтвердил я и, не удержавшись, добавил двусмысленную фразу, бывшую в ходу у наших девиц, обожавших всякого рода словесные непристойности. - Проверено электроникой!

- И что - можно проверить еще раз?

- Можно.

В светло- зеленых прозрачных глазах Вики появилось особое выражение, сразу напомнившее колхоз.

- Можно в любое время. Хоть прямо*сейчас*.

- Вот как? - совершенно спокойно сказала она. - А жена… не застукает?

- Жены у меня больше нет, - коротко сказал я.

- Тогда… Тогда бери и веди меня, куда надо, - твердо ответила Вика и протянула руку.

*-*

Встретились мы достаточно далеко от моего дома; и транспорт все еще не ходил по причине перегороженности города демонстрацией. Но мы летели в каком-то тумане - я оглянуться не успел, как уже стояли перед дверью моей квартиры и я, не сразу попадая дрожащей рукой, отпирал замки.

Едва войдя в квартиру, я набросился на Вику, как изголодавшийся волк на свою добычу. Я мучительно целовал ее остро отвечающие губы, и тискал сквозь одежду ее грудь, одновременно шаря раненой рукой под юбкой, тщетно пытаясь прорваться ко всему, когда-то виденному в колхозе…

- Женя… Женя…- счастливо шептала она. - Подожди, успеем еще…

Дай я разденусь и покажи, где у тебя душ…

Совершив неимоверное усилие над собой, я отпустил ее и выдал халат. Вика быстро исчезла в комнате и закрыла за собой дверь. Я прошел на кухню, встал у окна. Желание билось во мне, как никогда прежде. Я слышал, как за спиной Вика проскользнула в ванную, полилась вода в душе. Я ждал, едва находя в себе силы терпеть еще несколько минут. Чтоб отвлечься, заварил кофе; выпил, обжигаясь и не чувствуя вкуса. Я представлял, как она намыливает свои самые желанные места, которые вот-вот перестанут быть для меня тайными - и хотел чтобы она вышла побыстрее, и одновременно жаждал, чтобы как можно дольше длилось ожидание*заведомо* состоявшегося чуда.

Поэтому, когда Вика, вернулась в комнату и крикнула оттуда, что она*готова*, я по своей воле протянул еще пару минут, отправившись в душ.

И наконец, влажный, почти теряющий сознания от предчувствий, совершенно голый - поскольку халат отдал ей - и абсолютно не стесняющийся проявления своих желаний, я вошел в комнату. Вика сидела на уже раскрытой кровати, прислонясь к стене.

Длинноватый для нее халат был аккуратно запахнут и даже подпоясан.

Из- под него торчали лишь ее блестящие колени. Медленно опустившись перед нею, я развязал кушак. Вика не шевелилась, глядя на меня. Халат упал с ее плеч -и наконец я увидел ее точно такой, что сидела передо мной в колхозе. Все было знакомо и все, оказывается, отпечаталось в памяти. И груди ее с огромными коричневыми сосками, и узкий - в самом деле подбритый - огненно-рыжий островок волос, стрелкой указывающий направление туда, где опять, маня, дразня и ожидая, торчали длинные коричневые складочки…

Все повторилось, как прошлым летом. И хотел я Вику также, если еще не больше. Только теперь я твердо знал, что мне нужно и был уверен во всем…

*-*

Я даже не успел по-настоящему ощутить нашего слияния. Оно пролетело как тайфун… Нет - не было ни тайфуна, ни урагана, ни чего-то еще, стремительного и сокрушительного. Все случилось почти спокойно. Словно быстро пришедший и столь же быстро откатившийся океанский прилив.

Я ничего не видел и почти не понимал, слышал лишь хриплые протяжные стоны Вики и свои - доносящиеся, как чужие - бессвязные выкрики. И потрясающее, неожиданное, не отпускающее ни на миг ощущение не просто контакта и не слияния, а полного взаиморастворения наших исстрадавшихся тел. Мы даже не меняли поз - соединившись в одно мгновение, мучительно и сладко стремились ощутить себя как можно глубже друг в друге. Я терял сознание, медленно соскальзывая в пропасть…

И очнулся, найдя себя уже полностью опустошенным на влажной, расслабленной Вике. Не приподнимаясь и не выходя, я поцеловал ее. Она открыла свои зеленые глаза, все еще подернутые поволокой… Она не сказала ничего, все было ясно без слов.

- По-моему, это надо было сделать давно, - тихо проговорил я.

- Я тоже так думаю… - прошептала Вика. - Это ты так долго не мог решиться…

- Но ведь решился же наконец…

- Да… Да… Да…

"Это надо было сделать давно", - мысленно повторил я, на мгновение улетая в прошлое… Не очень далекое, вроде бы только что бывшее настоящим. Колхозное лето, знойный день, Вика на охапках сена… Если бы "это" было сделано тогда. Если бы… Тогда бы я раньше освободился от тупиковой привязанности к Кате, переключился на Вику как на настоящую женщину - и в тот единственный момент не бросился под осколки. Точно бы не бросился. Потому что первым сработал бы инстинкт самосохранения, а не стремление спасти чужого человека… То, что Катя всегда была мне чужой, я понял слишком поздно. И если бы поддался Вике и отдался ей - то поумнел бы не через полгода, оставшись без руки, без жены и без работы, а еще когда что-то подлежало исправлению…

- …Же-ень, ты не уснул? - засмеялась Вика.

И, словно желая меня разбудить, напрягла что-то внутри себя - точь-в-точь как когда-то Виолетта - и я почувствовал, как мою плоть сжимает, призывая к действиям, невидимая рука.

- Так ты… тоже так умеешь? - хрипло спросил я, чувствуя возвращающееся желание.

- "Тоже" - что и как кто? - не поняла она. - А, ты*это* имеешь в виду…

Засмеявшись, она опять сжала и отпустила - я ощутил легкое головокружение.

- Это умеет делать любая женщина. Только некоторые ленятся.

- А я думал…

- Ох, Женька…- засмеялась Вика приподнимаясь и целуя меня. - Такой большой, а такой, оказывается, глупый… Ничего не знаешь в нормальной жизни…

- Ну, так научи, ведь еще не все потеряно?

- Конечно не все… Все только начинается…

- Это точно, - счастливо пробормотал я. - Повторим еще раз?

И мы повторили еще раз. Теперь я уже контролировал свои ощущения.

Мы меняли позы, пытаясь найти лучшую, но так и не успели ее найти…

*-*

Належавшись вдоволь в соединенном состоянии, мы отправились в душ. После занятий сексом с Инной мне часто хотелось поплескаться вместе с нею. Но она всякий раз отказывалась, ссылаясь то на холод, то на духоту в ванной - в зависимости от времени года. С Викой же все казалось естественным. И там, под струями мягко ласкающей воды так получилось, что мы не ограничились просто душем. Само собой вышло, что начали одновременно намыливать друг друга - и скользкие, влажные и томительные прикосновения к интимным частям быстро довели нас до того, что я опять захотел Вику. Прямо в ванне, стоя, и она, как ни странно, была не против…

*-*

Потом мы пили кофе. Было тепло, и одеваться не хотелось. В отличие от Инны, которая не любила находиться в раздетом состоянии, Вика не стеснялась своей обнаженности. Она плавно передвигалась по кухне, прекрасная в своей наготе, и я снова хотел ее, но чувствовал, что в данный момент уже не сумею удовлетворить своего желания… Мы сидели сначала друг против друга, потом я усадил Вику себе на колени и с наслаждением ощущал влажное, мягкое прикосновение ее горячих ляжек.

Я невольно гладил ее тело, и наконец возбудился до такой степени, что не спрашиваясь, вошел в нее и мы повторили половой акт в четвертый раз.

А потом продолжали пить кофе, и я играл ее огромными сосками, и никак не мог от них оторваться.

*-*

Вечерело. Мы опять лежали в постели, только что разъединившись после пятого раза. Я был выжат и пуст, и легок счастливой невероятной легкостью. Вика молча лежала рядом, тоже безумно усталая, благодарная и тихая.

- Останешься на ночь? - спросил я, мгновенно представив, как здорово будет проснуться, протянуть руку и наткнуться в темноте на ее прохладную грудь или мягкий живот…

- Нет, - тихо ответила она.

- А почему? Останься, а? -повторил я. - Будет так здорово проснуться вместе…

- Мне и так с тобой было здорово… Просто… Просто у меня на сегодня были другие планы, - уклончиво сказала она.

- Да к дьяволу эти планы, - я продолжал настаивать. - Останься, и с утра начнем все сначала…

- Мы и так много раз повторим все сначала… Я позвоню тебе и приду опять. Много раз… А сейчас отлежусь и пойду…

*-*

Потом, уже я в прихожей, целуя меня - все еще голого - Вика шептала:

- Ну, Женя… Я даже не ожидала… Давно так не упражнялась…

Она тихонько, серебристо захихикала.

- Я тоже, - ответил я.

- Ты знаешь… У меня там внутри все так стерто, что завтра, наверное, сидеть не смогу…

От мысли о том, как и чем у нее*там*стерто, я вдруг почувствовал вернувшийся удар желания - как показалось, более сильный, чем все предыдущие.

- Знаешь, - пробормотал я. - Самое смешное и удивительное, что я опять тебя хочу…

- Правда? - просияла она. - Я тебе не успела надоесть за столько раз подряд?!

- Нисколько. Мне кажется, я мог бы жить в постели, лежа на тебе и даже не выходя из тебя в перерывы…

- Приятно слышать… Но сегодня я уже больше не смогу принять тебя… Мне просто будет больно…

- Да ладно, - я, старался загасить в себе это внезапное желание.

- Это я так сказал… Понимаю, конечно…

- Да нет, почему же… Я же вижу, как ты меня хочешь…мы по-другому сделаем… Пошли в комнату… Я еще не догадался, что она придумала.

- Сядь…

Я послушно опустился на стул.

- Обычно я стесняюсь делать это с мужчиной в первый раз… Но с тобой… С тобой все как-то иначе. И потом мне кажется, будто мы с тобой уже не в первый…

Зажмурившись, я трепетно ожидал чего-то нового и старался оттянуть момент познания. И чувствовал, как Викины тонкие, крепкие пальцы берут мою набрякшую плоть и оттягивают натертую за день кожу. Прикосновение ее руки было таким будоражащим, что от низа живота по телу опять потек холодный огонь.

Но это было лишь начало. Через миг моя плоть погрузилась во что-то мягкое, влажное, плотно охватившее со всех сторон - точно неожиданным образом я снова по-настоящему вошел в нее. Я открыл глаза и со сладким восторгом увидел то, чего даже не смел ожидать. Присев на корточки, Вика неторопливо ласкала меня ртом. Прежде я лишь слышал от ребят, что есть такой способ интимного контакта, при котором можно испытать непередаваемые ощущения. Причем, как утверждали знатоки, женщины получали от этого едва ли не большее удовольствие. Но Инна никогда не делала со мной подобного, хотя я просил и уговаривал, убеждая, что быть может, и ей тоже понравится. Она оставалась непреклонна, и наши с нею занятия сексом сводились к быстрому половому акту в одной позе. А сейчас Вика проделывала это не по просьбе, а по собственному желанию. И хотя я испытывал все впервые, но сразу понял, что умеет она виртуозно.

Она то вбирала меня так глубоко, что, казалось, вот-вот засосет в себя целиком, а ощущения, были гораздо более сильными, чем когда я просто входил в нее. То ласкала меня губами и пальцами. А то, раздвигая и натягивая что-то, не известное мне, на онемевшем от наслаждения кончике моего тела, делала там нечто своим упругим языком. Я знал, что это невозможно в принципе, но мне казалось, что она сама входит в меня…

…Я не почувствовал своего пика - шестого за этот день! - впрочем, его, наверное, и не было. Бессилие овладело мною до такой степени, что я не мог шевельнуться, и только по этому догадался, что все кончено. Вика поработала еще немного, - словно умелая коровница, привыкшая выдаивать продукт до последней капли - а потом, оторвавшись, сделала глотательное движение. Мне опять мгновенно вспомнилась Инна - отдававшаяся страстно, но с какой-то упорной сосредоточенностью, не терпевшая промедления после окончания. Стоило мне случайно обронить на нее хоть каплю, она тут же зажимала рот и бежала мыться, не пуская к себе. Вика же улыбнулась, облизнув губы. Довольно и счастливо. Словно наконец получила то, чего ждала весь день.

При мысли о том, что*это*можно*выпить*, меня самого едва не стошнило. Но я подавил это чувство: уже стало ясным, что я практически ничего не понимаю в тонкостях секса…

- Ну и как тебе вкус? - я нашел силы пошутить.

- Исключительный, - серьезно ответила она так, будто речь шла о чем- то, предназначенном для питья и действительно могущим быть вкусным. - Такая приятная, горькая… Кофе много пьешь, сразу видно. Я поразился, насколько спокойно и деловито ответила Вика на вопрос; и подумал, что, вероятно, у нее богатый опыт по данной части, но не испытал при этом укола ревности. Потому что мне было хорошо с нею, а остальное меня не касалось.

Я молча привлек ее к себе и поцеловал в губы, совершенно не думая о том, в чем они испачканы.

- На кого я похожа…- счастливо бормотала Вика, приглаживая растрепанные волосы перед зеркалом. - Надо бы, конечно, еще раз ополоснуться, но… Но боюсь, что тогда я долго отсюда не уйду…

- Так оставайся все-таки? - прошептал я, прижимаясь к ней всем телом.

- Нет, пойду, - ответила она и чему-то тихонько засмеялась.

Протянув руку, она поймала мою, уже совершенно безвольную плоть и легонько сжала ее.

- Я позвоню тебе. И приду еще… Обязательно…

Захлопнув за нею дверь, я стоял и слушал, как быстро удаляются по лестнице ее звонко цокающие каблучки.

Я чувствовал себя усталым и счастливым. Но все-таки казалось, что это был единственный раз, она больше не позвонит и я ее больше не найду. Как Виолетту…

И в то же время осознавал, что сегодня целый день ни разу не вспомнил о руке.

Я принял душ. Еле переставляя ноги, прошел в комнату и повалился в постель. Она была холодной и смятой, но хранила в себе отчетливый запах женщины…

В эту ночь я, кажется, впервые за необозримый период времени уснул мертво без всякого снотворного.

*16*

Вика объявилась через пару дней - как объяснила, раньше не могла, поскольку у нее "рабочие органы находились в нерабочем состоянии" - и мы встретились опять.

Все повторилось, мы совершили несколько заходов и были абсолютно счастливы друг с другом. На этот раз я не предлагал Вике остаться, поскольку дело происходило обычным днем, и вечером предстояло уходить в ночную смену.

*-*

**Встречи наши быстро сделались регулярными, я опасался совершенно напрасно. Слегка привыкнув к ошеломительной новизне, мы уже не набрасывались друг на друга, совершая шесть половых актов подряд, а ограничивались двумя-тремя заходами. Не спеша, медленно и неторопливо наслаждаясь друг другом.

Мы играли друг другом, как большими игрушками. В квартире бывало тепло, поэтому, впустив Вику, я сразу же ее раздевал, одновременно сбрасывая одежду с себя, и мы оставались голыми. И часами ходили так, наслаждаясь случайными прикосновениями. Огромные Викины соски, поразившие еще в колхозе, остались для меня предметом вожделения. Теряя рассудок, я готов был возиться с ними бесконечно - до тех пор, пока Вика не напоминала, что у нее есть другие органы, требующие ласки…

Мы быстро поняли, что наши тела идеально подходят друг к другу. Причем во всех отношениях. Не только в отзывчивости на ласки, но и во взаимном устройстве важнейших частей. Они были подогнаны настолько, что, казалось, иногда действуют самостоятельно. Я мог войти в Вику в любой момент и из любого положения: лежа, сидя, стоя, спереди, сзади, сбоку - и жадно, осторожно и мучительно ласкать ее собой изнутри. И при этом было не обязательным доводить дело до конца: наигравшись и слегка утолив непроходящую жажду, мы могли просто рассмеяться. И пойти пить кофе… Мы наслаждались друг другом даже без полноценного полового акта. Каждое прикосновение - как интимное, так и вовсе невинное, - дарило нам радость, и я раньше даже не подозревал, что такое возможно в принципе.

*-*

Я не вел с Викой умных разговоров; мы вообще не касались никаких посторонних тем. Отношения наши с самого начала построились на обоюдном стремлении к сексу, в котором оказались идеальными партнерами. Сколь безграмотным в интимной части ни был я, но все-таки сумел быстро запомнить самые любимые ею позы и нюансы движений, доставлявшие ей максимальное удовольствие. Вика же продолжала меня ошеломлять. Обладая невероятным сексуальным опытом и наделенная бурными, ничем не сдерживаемыми фантазиями, она без труда доводила меня почти до обморока. Но тем не менее постоянно совершенствовалась в искусстве, хотя, казалось, давно достигла предела возможностей.

Она виртуозно управлялась со мной не только руками, языком или губами, но практически любой частью своего тела: лаская мою плоть тесно сдвинутыми грудями, обжигая ритмичными и щекочущими прикосновениями своих сосков, зажав ее подмышкой или даже под коленкой. Мы придумывали и испытывали множество различных неизвестных - по крайней мере, для меня! - способов взаимного удовлетворения. Особую остроту доставляла игра без соединения интимными частями. Я тоже кое-чему научился. Опрокинув Вику на спину, я мог подолгу ласкать ее языком. Мне и раньше нравилось играть с манящей и совершенно беззащитной в своей раскрытости женской тайной - но Инна крайне редко позволяла такую вольность. Вика любила подставлять себя моим прикосновениям. Осторожно и тщательно целуя, находя языком вход, я погружался лицом во влажные объятия, и сам чувствовал невыразимое удовольствие, рожденное сознанием обладания Викой - гораздо более полного, нежели при простом половом акте. Она же впадала в исступление; выгибаясь, разводила ноги, стремясь вобрать меня глубже возможного, потом сдвигала, до боли в ушах сдавив мою голову железно напрягшимися бедрами. Она парила в невесомости, испытывала невероятно сладкие муки, и я подстраивался к ее движениям, пытаясь усилить наслаждение. Вика металась, пытаясь достичь вершины и одновременно продлить игру - и наконец, поймав мою горячую плоть, хватала ее губами. Мы двигались синхронно, стремясь скорее довести друг друга до конца. И хотя оставались разъединенными, приходила полная иллюзия сексуального контакта; мы превращались в два огромных половых органа, получающих наслаждение любой своей частью. Обычно Вике удавалось дойти первой; ее тело напрягалось с особой силой, и она что-то извергала, и я жадно пил нечто одурманивающее, обильно льющееся из нее. Раньше я и не предполагал, что женщины выделяют столько жидкости… И обычно тут же чувствовал, как губы Вики сделали свое дело, и она тоже высасывает из меня все до капли. И в этом неестественном взаимном угощении было столько упоения, что хотелось продолжать бесконечно. Или по крайней мере, едва передохнув, начать все снова. И это казалось не извращенным, а вполне естественным.

Нам так понравилось иллюзорное наслаждение, что, занимаясь сексом в обычной позе, я иногда выходил из нее уже почти у точки, и быстро переворачивался, и мы завершали дело другим способом. А иногда и не завершали, а насытившись вкусом друг друга, снова менялись местами, и я опять входил - точнее, влетал - в Вику по-настоящему, чтобы потом опять разъединиться и перевернуться, и один бог мог предугадать, в каком положении нас застигнет вершина… Потом, когда Вика уходила, или вообще на другой день, я вспоминал сексуальные эксперименты со смешанным чувством страха и запоздалого стыда. В мыслях это было ужасным, непристойным и совершенно недопустимым. Как никогда мною не виданные, но тем не менее существующие на свете порнографические фильмы. Я никогда никого не посвящал в свои малочисленные сексуальные победы. Но если бы сейчас вздумал рассказать, или записать кое-что в дневник - который я, хоть неловко в том признаться, вел до десятого класса под давлением мамы, утверждавшей, что любой образованный человек обязан ежедневно записывать самые важные события в особую тетрадку - то… То получилось бы нечто более крутое, чем разрозненные, отпечатанные на машинке безграмотные порнографические записки, которые в мои студенческие годы тайно ходили по рукам. Но стоило увидеть Вику, как ничто уже не казалось постыдным, лишним или непристойным. Потому что абсолютно всему было место в наших безграничных сексуальных отношениях. Они сексом, возведенным в абсолют существования, ставшим самоцелью жизни. Каковым, судя по всему, он уже давно сделался для Вики.

Я чувствовал, что закрываясь в квартире с нею и сбрасывая одежду, освобождаюсь от рамок интеллектуальной цивилизации и превращаюсь в животное. В лучшем смысле этого слова - в организм, не обремененный сознанием, а стремящийся к удовлетворению простейших, самых сильных желаний.

И всегда удивляло, что расставшись с Викой, снова одевшись и приведя себя в обычный вид, я возвращался к человеческому облику. Мог идти на ВЦ, делать рутинную работу, читать книги по программированию… В глубине сознания храня воспоминания о жарких минутах и надежду на скорую встречу. И как ни странно, это мысли не мешали в работе. А, пожалуй, помогали, давая силы доживать до следующего и еще раз следующего дня.

От Вики же я был просто в восторге.

Она интересовала меня как партнерша и как женщина, и как совершенно не знакомый до сего времени экземпляр. Удивляло меня, что она отдается половому акту без оглядки, ничуть не боясь забеременеть. Вероятно, она как-то предохранялась сама; или знала, что не может иметь детей - я не спрашивал ее о деталях, потому что меня они мало интересовали.

Мне было просто хорошо с ней. А все остальное оставалось за кадром. Точнее, за краем постели

*-*

Как- то раз, трогая пальцами рыжую стрелку волос на ее животе, я наконец спросил:

- Ты что, бреешь тут?

- Да, а что - тебе не нравится?

Я не мог сказать - нравится или не нравится. - поскольку обладал нулевым опытом. И поэтому ответил честно:

- Не знаю вообще-то… Но мне кажется, меня сильнее возбуждает, когда тут много пушистых волос… Сам не знаю почему.

- Хорошо, - спокойно ответила она. - Раз тебе по-другому больше нравится, то я не буду больше брить. Они у меня там быстро отрастут. Я посмеялся над этим обещанием. Однако, когда Вика пришла ко мне в через неделю, то едва прикоснувшись в ней, я ощутил отросшую щетину, приятно покалывающую мне низ живота. Она в самом деле прекратила подбривать свои волосы.

И в самом деле, очень скоро они отрасли как следует, узкая стрелка превратилась в большой треугольник. И часто, играя с Викиным телом, я наматывал кончики этих волос себе на палец - мне почему-то ужасно нравилось, как тихо попискивает она от таких упражнений. И всякий раз, видя этот зарастающий рыжий остров, я испытывал потрясение от факта, что Вика ради меня пошла на изменение своего привычного облика. Ведь я все-таки знал, сколь важна внешность для женщины. И эта жертва казалась мне более важной, чем даже умения доставить мне удовольствие.

*-*

Удручало меня лишь то, что за все время, даже в самые подходящие дни, несмотря на все уговоры, Вика ни разу не осталась ночевать. Сначала она находила всякие предлоги, сиюминутные дела данного вечера. А потом прямо сказала, что она кошка, гуляющая сама по себе, и привыкла спать дома.

В какой- то момент у меня мелькнуло подозрение, что, быть может, Вика в самом деле замужем… Но я тут же отбросил явную глупость. После наших занятий Вика покидала меня вся распухшая и натертая, на расставленных ногах -и даже от самого наивного мужа не удалось бы скрыть этого состояния.

Но все- таки она уходила.

А мне так хотелось… Мне было просто*необходимо*, чтобы она осталась у меня. Возможно, даже навсегда - чтоб каждый вечер оказался насыщен лаской и приятным утомлением, и мне не приходилось бы запивать снотворное водкой, отключая сознание.

*-*

Однажды я решился и предложил Вике выйти за меня замуж. Было это спокойным июньским вечером. Мы только что совершили половой акт, и лежали, по привычке не торопились разъединиться, влажные и умиротворенные, наслаждаясь минутами последействия. Точнее, это я лежал, а Вика сидела на мне верхом, раздвинув ляжки - так рыжий треугольник ее растянулся, превратившись в квадрат. Груди, маня нацелованными до совершенно невообразимых размеров сосками, мягко висели надо мной. Влага нашей удовлетворенной страсти, лениво вытекая из нее, струилась по моему телу, даря моим ощущениям новую остроту.

Точнее сказать, особое наслаждение доставляли даже не сами ощущения, хоть и были они неимоверно приятными. Меня томил в уме осознанный факт, что вот сейчас на мне сидит непрерывно желанная женщина, которую я пару минут назад наполнил до краев, словно драгоценный сосуд. И я все это вижу. А она не спешит уйти, и липкая влага постепенно выходит, но это не страшно, ведь через некоторое время я смогу повторить все снова. И наполнить ее еще, потом еще и еще - и так до бесконечности, пока хватит сил, а их непременно должно хватить, поскольку наши тела так мощно стремились друг к другу…

Не сдержавшись, я протянул левую руку - двумя пальцами правой это было делать не очень удобно - и ухватил любимый сосок. И сказал слова, давно созревшие в моей душе:

- Вика, а знаешь что… выходи за меня замуж.

- Замуж? - искренне поразилась она. - Ты серьезно?!

- Абсолютно, - ответил я, не понимая удивления. - Правда, я еще не разведен. Но жена меня бросила, она в Америке и никогда сюда не вернется, так что формальности дело времени. Сейчас я просто предлагаю жить со мной как жена… А документы улажу как можно быстрее.

- Да не в этом дело…- поморщилась Вика. - Не в этом…

- Или ты думаешь, что я калека, и тебе со мной придется много возиться? - вдруг сообразил я. - Не думай. Я давно привык жить один и сам себя обслуживать. А что до заработков, так я сейчас осваиваю новую профессию, и буду получать со временем очень даже неплохо. И как муж…

Не дав договорить, Вика зажала мне рот влажной маленькой ладонью. Потом слезла с меня и села рядом, плотно сдвинув ноги. Она была очень хороша, моя Вика, и, забыв все, я хотел снова ею овладеть. Но она мягко надавила на меня рукой, не давая подняться.

- Подожди, Женя… Давай поговорим. Серьезно и один раз, если уж до того дошло.

- Ну давай…- вздохнул я.

- Мне очень хорошо заниматься с тобой сексом, - начала Вика.

- Мне тоже.

- Подожди, не перебивай… Я знаю, что говорю… Мне на самом деле*очень*хорошо с тобой в постели. Лучше, чем было когда-нибудь с кем бы то ни было из других мужчин… Было, не было - так много слов приходится говорить… но это именно так. Так, как с тобой, мне не было ни с кем. И, думаю, не будет…

- Но…- опять попытался вставить я.

- Подожди, дай мне договорить, - серьезная, Вика была неузнаваема. - Я испытываю невероятное наслаждение, занимаясь с тобой сексом. И даже просто прикасаясь к тебе. И даже наблюдая тебя… Я молчал.

- Иногда меня так и тянет оторвать у тебя вот эту штуку, - она показала, какую именно. - Положить в сумочку и унести с собой. Чтобы она всегда была при мне. И я могла в любой момент взять и засунуть ее в себя… и там оставить. Или взять в рот, когда захочется… Вика улыбнулась.

- А признаюсь честно, хочется очень часто и в самое неподходящее время.

Так живи со мной, и у тебя, по крайней мере, будет гораздо больше возможностей засунуть эту штуку именно тогда, когда хочется, - уже почти было сказал я, но сдержался.

- Мы с тобой идеальные партнеры и у нас нет конфликтов… Мы приносим друг другу только удовольствие. И я хочу, чтобы так продолжалось всегда.

Я еще не понимал, к чему она клонит.

- Вот ты постоянно просишь меня остаться на ночь, так?

- Ну… так.

- Но представляешь ли ты, какие ощущения испытаешь, когда утром проснешься и увидишь рядом меня. Неумытую, ненакрашенную, опухшую со сна и с всклокоченными волосами… Мне уже не двадцать лет и по утрам я выгляжу именно так…

Мне такая мысль никогда не приходила в голову… В моем понимании Вика всегда была такой, какой приходила ко мне: ухоженная, накрашенная и причесанная, приятно пахнущая и чистенькая…

- Поверь мне - видеть меня в таком виде доставит тебе мало удовольствия. Но существенно охладит твои желания. Мне нечего было ответить. Я протянул руку и положил на ее горячее бедро. Вика продолжала, не замечая прикосновения:

- А когда ты говоришь про замуж… Нам так хорошо вместе… Но представь на секунду, что мы станем вместе*жить*. Конечно, тогда мы сможем заниматься сексом когда угодно и сколько угодно. Но… Но поверь, сразу начнутся какие-то мелкие конфликты и взаимные требования. О которых сейчас даже догадаться невозможно. Вот ты придешь с работы и будешь недоволен, что ужин остыл или еще не готов. А я попрошу тебя вынести мусор в тот момент когда тебе вообще будет неохота подниматься с кресла… И так далее. Семейная жизнь сплошь состоит из таких мелких, но убивающих чувства мелочей. Приглашая Вику замуж, я не думал о подобных вещах; мои мысли витали совсем в ином направлении. Но сейчас, слушая ее ровный голос, не мог не признать долю истины.

- Любые отношения, выходящие за пределы постели, накладывают на партнеров взаимные обязательства. А любые обязательства рано или поздно ведут к конфликтам, охлаждению и даже разрыву. Я стану стервой и начну закатывать тебе истерики. Тебе это нужно? Мне так хорошо с тобой и я не хочу тебя терять. Понимаешь - не-хо-чу! Я кивнул.

- Поэтому я в принципе не хочу и не пойду замуж. Ни за тебя, на за кого иного. Мне не нужно семьи, забот и детей. Я молода и еще красива, и мое тело доставляет мне удовольствие… Но жизнь так коротка - и хочется использовать ее по максимуму. И тебе, наверное, стоит желать того же самого.

Я мог возразить, найти кучу слов насчет ночного одиночества и неуютности пустой квартиры, когда возвращаешься в нее после работы - но не стал этого делать, вдруг осознав, что Вика мыслит принципиально иначе, чем я. И меня просто не поймет. Или поймет не так.

- Вот подумай, что я тебе сказала, - добавила она. - А я пока пойду приму душ.

Легко поднявшись, она соскочила и убежала, забавно топоча голыми пятками по полу. Через секунду зашумела вода. А я все лежал, глядя на большое темное пятно, расползшееся по простыне на том месте, где только что сидела Вика, и думал над ее словами. Понимал, что по-своему права она, но также прав и я, стремясь найти тепло в доме. Но будучи уже не таким глупым, каким был полгода назад, я четко осознал, что если буду настаивать с замужеством, то дело действительно приведет к конфликту. И кончится тем, что мы Викой расстанемся. А я этого не хотел.

Поэтому еще раз взглянув на мокрую простыню и уловив исходящий от нее острый, характерный, будоражащий запах, я поднялся и тоже пошел в ванную. Тихо отворил дверь, осторожно залез к моющейся Вике и пристроился к ее желанному телу.

Я принял ее условия игры и больше уже ничего не просил.

*17*

Год прошел незаметно.

Я осознал это июльским днем, идя сквозь горячий, опять наполненный липовым дурманом город.

Кругом бушевал настоящий летний рай. но я его не замечал, поскольку на душе моей было отвратительно и паскудно. Это был один из двух выходных среди моей ночной смены, и мы собирались провести его с Викой. Но с утра пришлось позвонить и отложить встречу на вечер, потому что еще раньше мне звонила мама с просьбой приехать к ним.

Она делала это в исключительных случаях - точнее сказать, практически никогда- и я сразу с упавшим сердцем понял недоброе. Отложив развлечения, я поехал к родителям.

Я очень давно у них не был, и по дороге туда представлял себе, что увижу и узнаю что-то очень тягостное.

*-*

Я не ошибся.

Отец лежал с сердечным приступом в таком состоянии, что не требовалось считаться врачом, чтоб предчувствовать близкий инфаркт. А за ним -… столь же недалекую смерть. Помочь ему было уже ни чем нельзя, это тоже казалось ясным. Оставалось продлить оставшиеся дни, стараясь хотя бы не волновать его и не расстраивать. Мама суетилась вокруг него, безучастно лежащего в постели среди отвратительного запаха лекарств. Суетилась добро и неумело; она действительно стала совершенно иной. Ее жесткость исчезла и она - с опозданием на много десятков лет - стала нормальным человеком, ласковой матерью и любящей доброй женой. Однако и это запоздало. Потому что она сама тоже была нездорова. Я не видел маму несколько месяцев и сейчас заметил, как ужасающе она пожелтела и похудела, мучимая, вероятно, какой-то внутренней болезнью. Но из-за хлопот вокруг отца не могла обратить внимание на себя…

*-*

Я побыл у родителей, сколько смог.

Мое присутствие фактически никому не помогало. Лишь наоборот: увидев меня с рукой, отец почувствовал, как ему опять стало хуже. Я шел домой и думал, что жизнь моя - и всего, что было моим ближайшим окружением, - столкнутая год назад со своего места, продолжает медленно рушиться. Что я, пережив боль, смену работы и уход жены, все-таки как-то справился, нашел новую ступень и даже встретился с Викой - но зато поползла в пропасть жизнь родителей. И это крушение нельзя было остановить, поскольку у них не оставалось запаса времени, здоровья и сил…

Такого опустошающего, иссасывающего удручения я не испытывал давно. Я медленно шел по городу и думал, что, скорее всего позвоню Вике и отменю сегодняшнюю встречу: после увиденного у родителей внутри все упало и я наверняка сегодня окажусь ни на что не способен. Вместо свидания просто напьюсь водки. По-настоящему, до полного одурения - чтобы не думать о том, какие тягостные хлопоты предстоят в ближайшем времени…

*-*

Находясь в мрачно-сумеречном состоянии, я не сразу услышал, как меня радостно окликнули.

- Женя! Женя!!!…

Я обернулся и увидел, что на меня, тихо улыбаясь, смотрит полная, невысокая молодая женщина с детской коляской. Она казалась абсолютно незнакомой. Я смотрел молча несколько секунд, думая, что она наверняка обозналась. И лишь когда поправила пальцем тонкие металлические очки, я вдруг мгновенно ее узнал. И ощутил укол стыда вместе с удивлением: год назад я узнавал ее по одному лишь хрусту шагов в ночной темноте… Но сейчас она так изменилась, что…

- Женя, а ты нас и не узнал…- сказала Катя.

- Кого - "нас"? - через силу улыбнулся я, опять ничего не понимая.

- Так вон, - она показала на красную коляску, будто именно ее я мог не заметить. - Меня и дочку…

- Аа… - безразлично протянул я, абсолютно равнодушный к детям. - Понятно.

Мне, конечно, стоило спросить, сколько девочке месяцев, какой она родилась и сколько весит сейчас, как спит, ест и не жидко ли какает - выяснить всю эту никому, кроме самой молодой мамаши, не интересную чепуху, которой однако именно они доканывают окружающих. Спросить хоть что-то хотя бы из приличия. Но я меня было такое плохое настроение, что я не смог выдавить пары фраз. Мне была совершенно безразлична сама Катя и тем более - ее недавно родившаяся дочка со всеми жизненными процессами; я был не рад этой случайной встрече, я не был бы рад сейчас никому и ни при каких обстоятельствах. Хотелось лишь одного - поскорее добраться до дома, запереть дверь, напиться и ни о чем больше не думать.

Но Катя продолжала идти рядом, с молчаливой улыбкой покачивая свою коляску. Меня тяготило ее присутствие, но я не мог решиться и свернуть в боковую улицу; это было бы уж слишком грубо.

- Я слышала, ты ушел от нас, - первой нарушила молчание Катя.

- Да, - коротко ответил я.

- И где же ты теперь?

- На вычислительном центре. Перспективная работа и в общем интересная, - добавил я, чтоб избежать дальнейших вопросов. - И главное, ее можно делать с моей рукой.

Мы еще некоторое время шли молча. Я уже думал - сейчас все-таки попрощаюсь и сверну, и неважно, что Катя будет думать.

- Жень, ты знаешь…- вдруг тихо проговорила она. - Я все время чувствую свою вину перед тобой. Когда узнала, что тебе пришлось уйти из НИИ, еще больше расстроилась. И мне… Мне кажется, ты должен проклинать судьбу за то, что мы оказались в одном колхозе. И…

- Не надо об этом, - оборвал ее я. - Все это было давно.

- Нет, правда - меня все время это мучит…

- Я же сказал! - почти раздраженно повторил я. - Все прошло. И не думай ни о чем.

- Нет, Женя… Это правда…

- Вот моя остановка, - не в силах больше терпеть, перебил ее я. - В общем, Катя, рад был тебя встретить… Пока…

- Подожди, Женя! - Катя неожиданно крепко схватила меня за рукав. - А почему ты даже не спросил меня, как зовут дочку?

- Да, кстати, а как ее зовут? - равнодушно спросил я.

- Ее зовут Евгения, - как-то значительно ответила Катя.

- Ну и хорошо, - безразлично ответил я и повторил: - Ну ладно, пока!

- Ее зовут*Евгения*! - повторила она с особым нажимом. - Женя, ты что, не понял - ее зовут Евгения!

- Евгения?! - я остановился, вдруг поняв, что имеется в виду.

- Да, я так решила.

Я молчал; это было совершенно неожиданно; сама Катя уже превратилась для меня в малозначимый и в общем далеко не самый светлый эпизод моей глупой прежней жизни.

- Ты обо мне никогда не сможешь забыть, как бы ни старался, - грустно и одновременно как-то неузнаваемо твердо сказала она, осторожно коснувшись моей правой руки. - И я подумала, что будет справедливо, чтобы и я никогда не могла тебя забыть. Вот поэтому… Не виденная еще мною девочка, словно почувствовав, что речь зашла о ней, вдруг захныкала. Катя наклонилась к коляске, что-то там переложила и перевернула. Невольно, удивляясь себе, я наклонился за ней, посмотреть свою тезку.

Из глубины коляски, из пеленок, одеялец и еще каких-то неумеренно навернутых тряпок, выглядывало маленькое личико с мутными серыми глазками. Крошечная ручка с тоненькими, как вермишель, пальчиками, но уже настоящими ноготками цепко держалась за Катин мизинец.

- Надо же, Евгения - тоже скажешь… - пробормотал я.

А она, выплюнув пустышку, смотрела на меня так, будто уже что-то понимала в этой нашей жизни.

*-*

- Евгения, мать твою… - растерянно повторил я, вслух, стоя у окна на своей кухне.

Я уже как следует выпил водки, и преследовавшая боль вроде отпустила, оставив на душе только привычный осадок безнадежности и еще чего-то. Я смотрел на равнодушную улицу и думал о непостижимой вещи. Как-то странно все получалось. Жизнь вокруг меня рушилась и распадалась; она была уже фактически кончена. Но в то же время, оказывается, чья-то маленькая жизнь продолжалась. И не просто продолжалась, а даже еще только началась. И было совершенно непонятно, как она сложится.

Я выпил еще.

Странно, ей-богу, - думал я. - А впрочем, может, так и должно быть…

*_Часть четвертая_*

1

Далекие разрывы петард еле-еле доносились сквозь тройное остекление. Словно синички стучались ко мне своими тонкими черными пальчиками.

Я стоял у окна, бездумно глядя вдаль. Во дворе щелкали взрывы, взвивались разноцветные ракеты. Некоторые поднимались выше дома. Вспыхивали коротко в черноте неба и тут же гасли, осыпаясь бессильными искрами.

А далеко- далеко, за домами и вообще за нашим микрорайоном -на горе, где проходил главный проспект города, на крыше одного из новых банковских зданий пульсировало золотистое число: 2000… Двухтысячный год… Когда-то давно, уже не помню сколько лет назад, мама купила мне игрушечную машинку. По сегодняшним меркам концепт-кар: нечто крылатое и пернатое, глядящее скорее назад, в пятидесятые годы, нежели в будущее. Машина была красного цвета, салон заменяла прозрачная стеклянная полусфера. А на багажнике было выдавлено: "2000". Помню, я спросил - это что, машина, стоит 2000 рублей? Нет, имеется в виду двухтысячный год, ответила мама… Двухтысячный год… Возясь с новой игрушкой - теперь я вспомнил, это происходило где-то в середине шестидесятых - я с трудом подсчитал, что в 2000 году мне исполнится сорок один год… Тогда этот возраст казался нереальным, недостижимым и почти мифическим. Но вот он настал - этот самый двухтысячный. Или миленниум, как его стали называть на дебильный западный манер. И мне уже в самом деле сорок лет, и через полгода даже исполнится сорок один. А я, как ни странно, еще жив…

Я покачал головой, отгоняя наваждения памяти. Я еще жив. И в гостиной на диване раскиданы фотографии, которые я только что зачем-то рассматривал. Старые, в основном еще*того* периода - первой половины моей жизни. Когда я, подобно ровесникам, был всего лишь глупым двадцатичетырехлетним инженером. Работающим карандашом и рейсфедером за сто двадцать рублей, зато твердо уверенным в завтрашнем дне. И даже в послезавтрашнем. Когда все мое поколение, еще не предчувствовавшее перемен, продолжало беззаботно существовать, веселиться и радоваться своей незамысловатой жизни. И когда я был здоров. И все пальцы на моих руках были целы.

Все пальцы были целы…

До конца одна тысяча девятьсот девяносто девятого года оставалось четыре часа. Пожалуй, стоило его проводить… Проводить старый год и вместе с ним сказать "прощай" всему моему двадцатому веку. Впрочем, это не бесспорно; в последнее время все только и делали, что выясняли вопрос: с какого года точно начнется следующий век, с двухтысячного или две тысячи первого? Приводили разные доводы, в основном математические. Я математикой никогда не интересовался; для меня само число две тысячи, которое уже с завтрашнего утра будет стоять во всех отчетных документах, представлялось неким таинственным и зловещим рубежом. Который навсегда отделит и похоронит в прошлом все, что до сих пор плавно перетекало из года в год, не вызывая ощущения резких перемен. Мой век агонизировал - я оставался жив. И хотя бы это требовало себя отметить.

Я прошел на кухню, достал из шкафчика любимую хрустальную рюмку.

Из другого шкафа вынул давно припасенную бутылку "Чайковского": сейчас я уже мог позволить себе пить только ту водку, которую хотел. Не тронутая еще крышечка подалась с освежающим душу хрустом. Я наклонил горлышко, не зажигая света. Услышал приятное бульканье совершенно полной бутылки. Угадал момент, когда рюмка наполнилась. Ощупью нашарил вазочку с маслинами. Выудил одну. Медленно выпил, бросил ее в рот. Тоже мою любимую - большую, черную, с косточкой… Приятное тепло, как кошка, мягко побежало по моему телу. На кухонном столе лежала фотография. Сам того не заметив, я принес ее сюда. Одна из тех колхозных… Я сидел на отполированном до блеска бревне - молодой и упитанный, с пышной гривой волос, и еще целыми пальцами перебирал струны гитары… Колхозная фотография. Надо же - ведь сейчас само слово "колхоз" забылось и потеряло смысл.

Боже мой - со смесью удивления и ужаса осознал я. Неужели успело пройти шестнадцать лет…

2

Да, шестнадцать лет прошли, как это ни странно. В тот далекий год, когда обрушилась и начала разваливаться на части моя привычная и вроде бы сложившаяся за двадцать четыре года жизнь, мне казалось невозможным загадывать даже на год вперед. Казалось, даже этого года я не переживу…

А получилось, что и тот год миновал, и следующий, и еще много за ними. И я все их пережил, и достиг сорока. И готовлюсь встречать новое тысячелетие…

Какими они были, эти годы, отделившие меня тогдашнего от меня нынешнего?

Сейчас казалось, что они пролетели незаметно. Проскользнули за спиной, когда отвернулся.

Но в самом деле они были наполнены изнуряющей борьбой за выживание в новых для меня условиях.

Впрочем, борьба за выживание в новых условиях была предложена всем без исключения. И моему поколению в том числе. Только я, выброшенный из жизни нелепой колхозной травмой, очнулся раньше своих сверстников. Они все еще бездельничали в своих многочисленных НИИ и КБ, ходили в походы, бренчали на гитарах и предавались другим нехитрым развлечениям от неумения заполнить свое бытие -продолжали*играть*в жизнь - а я уже вынужден был с нею бороться. Бороться за себя, за свою судьбу, которая - тоже казавшаяся запрограммированной на многие десятилетия вперед - вдруг оказалась подрубленной на корню. Говоря образным языком, они все еще баловались вином, а я уже пил водку.

Они развлекались на вечеринках - я работал на вычислительном центре, дежурил там по ночам, изучал программирование и отчаянно учился делать все левой рукой.

Труднее всего оказалось заставить ее писать. Иногда после нескольких часов бесплодных попыток вывести хотя бы свои имя и фамилию мне хотелось бросить все к черту и оставить как есть. Но я не бросал - выругавшись и стиснув зубы, продолжал. Письму я все-таки научился. И всему прочему - тоже. Я успел разобраться в основах системного программирования чуть раньше, чем на замену огромным старым, гробоподобным ЭВМ в железных шкафах пришли персональные компьютеры, оснащенные готовыми пользовательскими системами. Мне не составило труда понять и оценить эти принципиально новые явления - и я быстро стал настоящим компьютерщиком.

Прошло еще несколько лет, и эти системы тоже кардинально обновились, возникли и стали развиваться корпоративные сети и прочие новшества информационной революции. И одновременно появилось много совсем молодых ребят, которых учили компьютерам специально, и которые, в отличие от меня, имели соответствующие дипломы. Они наступали мне на пятки, поскольку были моложе и обладали тщательно вложенными в них узкоспециальными знаниями. Но за моими плечами имелся опыт. Я был матерым, как старый раненый волк. Я дошел до всего раньше, причем не путем ленивого поглощения заранее разжеванных истин, а самостоятельно пропустив все сквозь себя и разобравшись до тонкостей в малейших мелочах. И, кроме того, вынужден был отчаянно бороться, поскольку понимал, что с моей рукой я не смогу применить себя в интеллектуальном труде иной сферы. Они приближались ко мне, дышали в затылок, грозя вот-вот догнать и перегнать - но сделать этого так и не сумели.

А время шло. Слепо билась в разные стороны беспорядочная и неумелая перестройка, пышным цветом расцвели и столь же быстро завяли кооперативы. Потом вместо них возникли десятки и сотни мелких фирм, которые, подчиняясь железным законам рынка, стали медленно погибать, поглощаемые крупными.

Информационная революция, захлестнувшая общество, нуждалась в специалистах.

Из ВЦ, который угас и развалился, я ушел на должность системного администратора в только что открывшуюся сеть ресторанов. Там практически сразу начали платить неплохую зарплату, на которую можно чувствовать себя человеком.

К сожалению, по причинам, не вполне от меня зависящим, через некоторое время мне пришлось покинуть ресторанный бизнес. Но без работы я не остался.

Имея опыт и возникшие к тому времени связи, я устроился начальником информационного отдела в большую, выросшую на месте госструктуры, коммерческую организацию, занимающуюся нефтью. А потом еще через пару лет меня нашел приятель, оставшийся с ресторанных времен. Теперь он был владельцем крупнейшей в городе фирмы, занимающейся продажей компьютеров, установкой и обслуживанием информационных сетей. Он предложил мне должность технического директора. Зарплата была больше, чем в нефтяной конторе, а должность считалась второй после генерального, и кроме того, заниматься приходилось конкретно тем, что меня окончательно увлекло за минувшие годы: компьютерами.

Кроме того, у меня появились свои деньги, и я вложил их в то же дело. И стал фактически совладельцем фирмы. Имея постоянный стабильный доход от прибыли, я мог бы бросить должность. Тем более, потребности мои оказались минимальными: я был абсолютно равнодушен к одежде, обедал в недорогих кафе, и все мои расходы сводились лишь к содержанию автомобиля до затратам на качественную выпивку. Но, с одной стороны, я скучал без дела. А с другой, было как-то спокойнее, когда я мог контролировать деятельность, в которой вращались мои деньги. Теперь я стал уже полностью обеспечен и спокойно глядел в будущее. Я сделал в квартире не очень роскошный, но удобный для жизни ремонт, оснастил ее всевозможной техникой, от спутниковых антенн до кондиционеров.

Увечье мое практически перестало приносить неудобства. Я привык к нему так же, как, наверное, привыкают к необходимости ношения очков и разных других ограничений люди с врожденным плохим зрением. Имея деньги и живя в контакте с цивилизованным миром, можно компенсировать любые увечья, это стало мне совершенно ясным. Начиная с того, что я мог покупать в супермаркетах импортные консервы с язычками на банках, которые можно было открыть одной рукой - заканчивая специальной мышью для левши, которую я заказал себе по оригинальному каталогу прямо из Америки.

Я заказал также отличный латексный протез - не функциональный, зато полностью скрывавший отсутствие трех пальцев. Думаю, что именно благодаря этому протезу мне удалось без проблем получить права, не выдавая своей неполноценности. Правда, водить машину, переключая скорости правой рукой, было все-таки трудно. Но я напряг свои финансовые возможности и купил джип с автоматической коробкой передач, в управлении которым рука практически не участвовала. И теперь жил, мало отличаясь от других людей. То есть как раз наоборот, от большинства я отличался. Потому что уровень жизни мой оказался намного выше среднего. Хотя начиная продвижение в сферу компьютеров, я не ставил себе такой цели. Просто пытался как-то выжить. И лишь судьбе оказалось угодно, чтобы я не только выжил, но и сумел подняться.

Я, меня, мне… Да - именно так: я, меня, мне. Потому что не имелось в этой квартире никого, кроме меня. Уже пятнадцать лет. То есть с самого начала тут жил только я. И, надо думать, никого никогда уже больше не предвиделось. Потому что я остался один. Да, я был теперь абсолютно одиноким.

Родители мои умерли давно. Очень давно, еще в прошлой жизни. Сначала отец от инфаркта. А потом, меньше чем через год - мама. От рака, который обнаружился в такой запущенной форме, что ее было поздно оперировать. И я даже не успел, подобно другим, намучиться, ухаживая за нею в последние дни болезни.

Думаю, причиной такой, практически молниеносной, смерти родителей оказалась моя травма. Вернее, моя судьба. Ведь они были людьми старого поколения. Оба проработали всю жизнь на одном месте - в той поганой школе, куда попали по распределению после пединститута! Для них не сам факт моего увечья, а потеря работы и необходимость резких жизненных перемен казались роковым, необратимым и непоправимым ударом судьбы. Сам-то я оправился достаточно быстро. Сначала, надо признать, благодаря Виолетте, давшей мне единственный но верный толчок - и, возможно, имея заложенные склонности характера. Им же казалось, что жизнь их единственного сына, на которого они возлагали столько надежд, кончена.

В итоге получилось, что тот чертов осколок, от которого я уберег Катю, ударив меня, рикошетом убил их. Причем обоих: ведь в последние годы даже врачи признали, что стрессы могут служить причиной ураганного развития раковых процессов…

Тогда уход родителей пронесся по мне, как смерч, слившись воедино с собственными проблемами. Я как-то все пережил. Но старался о том не вспоминать. Даже квартиру их, оставшуюся мне, - поскольку, уехав жить с Инной, остался прописанным на старом месте, - закрыл и не появлялся в ней месяцами. Гораздо позже, уже в наши дни, с помощью агентства приватизировал эту квартиру на себя и, продав ее тут же, вложил деньги в дело. Она-то и стала тем капиталом, который сейчас позволял мне спокойно жить. Хотя, если честно, я мог бы жить и без него: зарплата позволяла, а будучи уверенным в свои знаниях, я был уверен и в завтрашнем дне.

А Инна… Мое предчувствие, охватившее меня давным-давно, когда я провожал ее на самолет еще летом восемьдесят четвертого, перед стажировкой в Москве, оказалось верным. Из Америки она так и не вернулась. Более того, я вообще не видел ее с того самого дня, когда помахав с чужим, сияющим лицом, она скрылась за дверью аэропортовского накопителя.

После того, как следующей весной ей продлили американскую стажировку до полутора лет, я* уже* знал абсолютно точно, что Инна больше не вернется. Кажется, через год или чуть раньше она позвонила и, не скрывая радостной дрожи в голосе, сообщила о защите докторской диссертации или еще что-то в этом роде, и контракте на работу в Америке, предложенном на три года.

Три года означали навсегда. Мы хоть и расстались фактически, но оставались формально мужем и женой. Возможно, я мог потребовать, чтобы она вызвала меня к себе. Но кем бы был я тогда в Америке - увечный и пока не умевший ничего особенного? Уборщиком посуды или просто приживалом при жене? Впрочем, Инна не сказала ни слова о вызове; эти мысли пришли ко мне уже потом. Более того, уведомляя меня об американском контракте, она именно уведомляла. Думаю, сама она решила свое будущее уже давно. Прощаясь со мной, никчемным, в нашем аэропорту. А, возможно, и еще раньше; в ее далеко идущих планах мне вообще не отводилось сколько-нибудь серьезного места. Впрочем, мне это было уже безразлично.

Потом еще через некоторое время из Америки пришли официальные бумаги - она просила дать ей развод и одновременно представляла полный отказ от прав на квартиру и другие формы совместной собственности. Я все подписал, сделал переводы, заверил у нотариуса и отослал ей. Совершенно спокойно и без эмоций; я уже давно знал, что она не вернется.

И сразу же, как представилась возможность, я обменял жилье. Это оказалось нелегким делом: ведь прописан я был у родителей и формальных прав на площадь жены не имел. Помогли отказные бумаги из Америки; кроме того, мне пришлось-таки обратиться во врачебную комиссию, получить инвалидность второй группы и только потом, вместе с причитающимися льготами, я сумел завладеть квартирой. Мне пришлось преодолеть массу препятствий, да и сама эпопея с признанием меня инвалидом тоже принесла мало приятного. Но я превозмог себя: мне не просто хотелось, а во что бы то ни стало было*необходимо* зачеркнуть прошлое; оставить позади все, что хоть как-то напоминало прежнюю жизнь. Например, не видеть больше близлежащий бульвар, в котором мы часто прогуливались с Инной перед сном. И избавиться от некоторых соседей по дому, которые до сих пор бросали на меня сочувствующие взгляды.

К тому времени умер дядя Костя, ставший за последние пару лет моим постоянным собутыльником и единственным другом. В восемьдесят пятом году, в самый разгар горбачевской охоты на ведьм, пьяненький, он совершенно глупо угодил во дворе под антиалкогольный патруль. Несколько часов его, свободного и независимого пенсионера, продержали в отделении - и сам этот факт произвел на дядю Костю такое воздействие, что вернувшись домой, он наутро свалился в параличе, да так после него и не встал… Тайком попивая дрянную водку из замаскированных под компот стаканов на дяди Костиных поминках, организованных соседкой Марьей Алексеевной в заводской столовой, я испытывал грустные исторические ассоциации. Я думал, что во времена возлюбленного дядей Костей генералиссимуса людей сажали на десять лет за десятиминутное опоздание на работу; сейчас, на волне параноидальной борьбы с алкоголизмом, трагедия повторилась в виде дешевого фарса. Как дешев был по сути и сам наш плешивый спиртоборец, которого покойный при жизни не раз привычно называл "этим шибздиком", добавляя несколько непечатных слов за особую зловредность действий. Хотя внешняя дешевизна не умаляла страдания людей, которым сейчас под горячую руку ломали судьбы и жизни… Здесь меня уже больше ничто не удерживало. Поскольку наша прежняя - точнее, Иннина - однокомнатная квартира располагалась в старом сталинском доме на центральной улице, то я без труда обменял ее на двухкомнатную. В совершенно новом и считавшемся полудиким районе. Отсюда даже на машине требовалось минут двадцать, чтобы выбраться в старую часть города.

Зато нынешнее жилище стояло на берегу реки, отделенное от ее излучины несколькими сотнями метров. С моего девятого - я специально выбрал последний, чтоб было побольше свету и поменьше шумных соседей - этажа раскидывался чудесный вид на уходящий в бесконечность лесной массив нежилого противоположного берега. С весны до поздней осени под моим балконом шла навигация - как автомобили по шоссе, по реке ползли корабли. Проносившаяся по утрам "Заря" мощным ревом своих моторов, проникавшим даже сквозь тройное остекление, напоминала о начале нового дня. С началом лета в прибрежных кустах до одурения заливались соловьи. И в темные тихие ночи из перелесков, смутно чернеющих за туманными заречными лугами, долетал гулкий вскрик кукушки. До сентября из затонов и заросших ивами комариных плавней весело неслось лягушачье кваканье. Я жил в единении с природой и был бы совершенно счастлив, если бы умел теперь быть таковым. Но быть счастливым, похоже, я разучился в принципе в то лето восемьдесят четвертого года, когда по своей великой и возвышенной глупости лишился пальцев.

Однако главная цель переезда была достигнута: я начисто порвал с прошлым и освободился от старых связей. В новом доме выходило по восемь квартир на площадку; никто никого не знал и никто мною не интересовался. Я избавился от самой памяти об Инне и о своей несостоявшейся семейной жизни: оставшиеся вещи при переезде отнес на помойку, а все фотографии и немногочисленные письма просто сжег. Правда, Инна не сразу порвала виртуальную связь. Решив дела, она звонила потом еще несколько раз. Просто так, даже к праздникам, чего с нею раньше никогда не случалось. Потом звонить перестала. Еще через некоторое время я узнал от других людей, что моя бывшая жена вышла замуж. Причем не за какого-нибудь русского еврея или натурализовавшегося макаронника итальяшку - нет, она оторвала себе настоящего американца англосаксонских корней. Кажется, профессора из того же университета, в котором обосновалась сама. И у них один за другим родилось двое сыновей - Инна, во время совместной жизни со мной активно не желавшая потомства, стала там примерной матерью и хранительницей семьи.

Не так давно она прислала мне письмо по Е-мэйлу, вложив в него большую - на два мегабайта - фотографию. Она сама, слегка загорелая и по-прежнему беловолосая, ничуть не постаревшая за эти годы, а лишь раздавшаяся вширь, рыжий муж с длинным лицом - типичный америкос из дешевых боевиков про хорошего негра-полицейского и его глупого белого напарника - и двое мерзких, белобрысых и веснушчатых американских детей.

Надо же… - ни с того ни с сего подумал я. - Дети моей бывшей жены родились стопроцентными американцами. И могут через какое-то количество лет претендовать на пост президента этой великой и бардачной страны…

Я посмотрел фотографию и уничтожил ее, не скидывая на винчестер. Мне давно была безразлична эта женщина, которую я, кажется, когда-то любил. И уже конечно незачем мне были ни ее классический англосакс муж, ни тщательно откормленные дети…

Так я и остался один.

Поначалу, особенно в первый год, мне часто бывало тоскливо. Особенно по ночам. Но тогда на ВЦ меня спасали ночные смены. Уснуть при свете удавалось не всегда, несмотря на изнуряющую усталость - я принимал снотворное и валился в кровать.

Потом я привык к своему одиночеству.

Содержать квартиру в порядке не представляло труда: еще и в прежние времена, в недолгие четыре года нашей семейной жизни Инна постоянно уезжала то в экспедиции, то в командировки, надолго оставляя меня одного, и я приучился сам следить за домом. Потом это вошло в привычку, подобную инстинкту.

Стиральная и посудомоечная машины избавили меня от лишних хлопот. В последние годы, упрочив материальное положение, я вообще нанял домработницу. Тихую скромную девушку, которая приходила дважды в неделю и мыла квартиру, протирала мебель, вылизывала кафель в ванной и на кухне, и гладила постельное белье. Моя квартира сияла непривычной для России, нежилой чистотой, напоминая скорее шестизвездочный отель, нежели дом холостяка. Привычка в педантизму, которая, вероятно, была во мне с рождения и развилась по-настоящему, когда я оказался на положении выживающего, дошла теперь до абсолютного совершенства. В моем доме всегда царил идеальный, мертвый порядок. Я мог запросто ходить в абсолютной темноте, не зажигая света - ни на что не натыкаясь и в находя все, что требуется. Не потому, что видел, как тигр; просто образцовый порядок, никогда и ни кем не нарушался, и я знал на память однажды определенное место любой вещи. Привыкнув жить так, я уже представить себе не мог, чтобы в доме появился кто-нибудь, нарушающий этот уклад. Не обязательно женщина - пусть хоть собака или кошка. Даже домработница, если она задерживалась слишком долго, чересчур тщательно отмывая стены в туалете или перетирая по одной книги из шкафа, начинала меня раздражать, и несмотря на очевидную необходимость, я начинал мечтать, чтоб она поскорее ушла.

Я понял, что могу терпеть около себя лишь то, что имеет выключатель.

3

А женщины… Мог ли обходиться без них?

Женщины, конечно, были. Но и они не могли нарушить моей установившейся жизни.

Совершенно случайно встретившись еще шестнадцать лет назад с Викой, попробовав друг друга в постели и найдя опыт приятным, мы стали любовниками. И связь наша, возникшая спонтанно и даже не очень серьезно, оказалась неимоверно прочной. Я прожил с Викой, то ли восемь, то ли все десять лет.

Конечно, слово "прожил" тут не слишком подходит. Ведь мы не жили вместе, а остались любовниками, какими сделались в первую встречу. Правда, встречались мы часто. Иногда по несколько раз в неделю. Но при этом наши отношения, подчиняясь желанию Вики, шли так, что не приносили нам ничего, кроме удовольствия. Мы не отягощали друг друга никакими, даже малыми заботами, мы вообще избегали взаимного обременения и самых незначительных обязательств. Просто Вика звонила мне, когда хотела встретиться. Или звонил я - когда хотелось мне. Если наши параллельно текущие жизни допускали пересечение, то оно состоялась. Если же в данный момент кому-то мешали дела, которые нельзя просто так отменить - мы не встречались. Без обид и упреков откладывали свидание - зная, что пусть не сегодня, но уж завтра оно состоится.

Я настолько привязался к Вике, что - помню абсолютно точно! - за все годы нашей связи лишь однажды изменил ей с другой женщиной. Сам факт, что я, свободный и холостой, в сознании именовал тот случай именно изменой, говорит о многом.

Да и сама "измена" носила скорее спортивный характер, нежели была основана на чувстве. Это случилось еще на ВЦ, и объектом моих действий стала та недоступная замужняя женщина, что долго травила мои желания своими оголенными ногами. Да, я все-таки добился ее - семейную и положительную, к тому же носящую совершенно дурацкое имя Настя, от одного которого могло упасть все. Точнее, я взял ее, не спрашивая разрешения. И руководствуясь соображениями принципиального характера, стремясь к удовлетворению внутренних амбиций.

Произошло событие в один из последних дней моей работы, когда я нашел себе хорошее место системного администратора и ждал лишь подтверждения вакансии. Наш ВЦ разваливался, не успев до конца создаться, вторая машина так и не пришла и даже не ожидалась, да и первая почти перестала функционировать; все, кто мог, давно разбежались, я был одним из последних. Остались работать - вернее, влачить невнятное существование, лишь самые старшие, которые не имели решимости уйти. Ногастая Настя оказалась в их числе; вряд ли она могла найти где-то иную работу, нежели полуквалифицированную должность оператора ЭВМ.

Несмотря на быстро совершающиеся перемены к худшему, она не менялась. И ноги ее, не потерявшие привлекательности, продолжали сиять в опустевшем машинном зале. Возможно, хорошо зарабатывал ее, не известный мне, муж. А может, ее спокойный характер, граничащий с простой глупостью, не впускал внутрь отрицательных эмоций. Впрочем, для меня это представлялось не важным.

Важным было то, что мне все еще нравились ее ноги и я продолжал ее хотеть. Только теперь, встретив Вику и восстановив мужскую уверенность, я мало думал о семейном положении. Я знал, что хочу ее любым образом.

И свое получил.

К тому времени я сделался инженером-программистом, белой костью, и не имел необходимости в ночных сменах - которые, благодаря плачевной ситуации, вообще стали сходить на нет. Однако в дни, когда не предстоял визит Вики, я обычно задерживался на работе допоздна, перебирая литературу или просто сидя с чашкой чая. Потому что мне было не к кому спешить домой.

Вот в один из таких поздних, безрадостных вечеров я по какому-то наитию спустился в машинный зал. Словно чувствовал, что именно сегодня Настя работает. И что в данный момент, из-за отлучки прочих, осталась одна.

Она стояла в углу машинного зала, склонившись к накопителю на магнитной ленте: вероятно, что-то заело в допотопном механизме. Халата на ней не было: старая спецодежда давно истрепалась, а новой больше не выдавали. Короткая юбка поднялась выше предела, золотистые ноги слепили меня. И больше не осталось возможности их игнорировать…

Тихо подойдя сзади, я плотно прижался к ней, одновременно со всей наглостью взяв руками спереди. Настя ничего не ответила - наверное, просто не успела сообразить. И я не слишком хорошо отдавал отчет, что делаю, с какой целью и чем все может кончиться лично для меня. Но, потрогав сквозь одежду ее грудь и не найдя ничего существенного, схватился за гладкие прохладные бедра. Они оказались столь приятными на ощупь, что желание мое - накопленное за долгое время, хоть и сдерживаемое старательно - пересилило все остальное. Удивительно ловко - даром, что имел лишь полторы руки - я скользнул под ее юбку. Не встречая сопротивления, одним рывком спустил колготки вместе с трусами. И не поняв даже, когда сам успел расстегнуться, уверенно приподнял Настин большой, влажный зад и вошел в нее снизу. На долю секунды запутавшись в неожиданно густой растительности, воткнулся резко и грубо, с первой попытки до упора: так глубоко, что она даже вскрикнула - скорее от боли, чем от неожиданности.

Больше она не успела издать ни звука.

Не обращая внимания на реакцию - точнее, на полное отсутствие таковой со стороны ошарашенной Насти - я начал лихорадочные движения. Не заботясь о ее ощущениях, стремясь скорее выплеснуть результат.

Внутри у нее оказалось так широко, что я почти ничего не чувствовал, хотя и был уверен, что все получится очень быстро. И торопился взять ее целиком. Глядя на Настин затылок, покрытый вздрагивающими кудряшками шестимесячной завивки, потискал мягкие ягодицы, ощупал толстенький живот с глубоко втянутым пупком, крепко сжал сверху то шерстистое место, куда судорожно вбивал свою интимную часть, яростными толчками сотрясая ее тело. И наконец запустил обе руки под кофточку, неделикатно смахнул туго застегнутый лифчик и жадно схватил ее груди. Оказавшиеся совсем хилыми, состоящими из одних сосков.

Через несколько секунд я дошел, практически без ощущений, изверг порцию в жаркую глубину - даже не задумавшись, можно ли так делать - и сразу выдернул свою скользкую плоть. Не слушаясь меня, она продолжала работать: горячо пульсировала, напоследок выбросив несколько молочных струек на серый металлический фальшпол. Но желание уже полностью спало, и эта чужая, мокрая, некрасивая женщина сделалась противной. Особенно неприятно ударил ее запах. И хотелось скорее бежать.

А кругом все оставалось обычным; по-прежнему натужно жужжал неисправный накопитель - который, надо сказать, заело в наиболее подходящий момент…

Стреноженная бельем Настя - то ли с ступоре от случившегося, то ли ожидая чего-то еще - продолжала стоять, не одергивая юбку. И пока я, плохо управляясь не до конца привычной левой рукой, приводил себя в порядок, из нее медленно поползла обратно моя жидкость, прокладывая путь по ляжкам. В воздухе отвратительно пахло только что свершившимся совокуплением. Я забрызгал-таки все вокруг; везде блестели мутные шлепки, на ее не очень свежих трусах уже потемнели впитавшиеся пятна. В черных длинных волосах, что непотребно торчали между Настиных ног, застряли тягучие беловатые капли. Что-то блестело на ее толстых икрах, на ягодицах и почти на спине; и даже на задранной юбке повисло нечто, напоминающее жидкий плевок…

От вида этого мне стало дурно. Все связанное с сексом казалось мне сейчас невероятно мерзким и вызывало позыв к рвоте… Я спешно покинул машинный зал, плотно закрыв дверь, и тут же ушел домой. Из меня все еще сочились остатки, которые я побрезговал слить в Настю, белье мое сделалось мокрым и гадким. Я сбросил с себя все прямо на пороге квартиры, а потом долго плескался под душем, в несколько приемов отмывая с себя запах ее тайных мест - который, казалось, въелся в тело и обволок меня с ног до головы. Все событие, на описание которого ушло бы гораздо больше времени, в реальности произошло так молниеносно, что я даже не успел по-настоящему насладиться телом этой женщины. Правда, если признаться честно, наслаждаться было нечем. При контакте оно оказалось вовсе не привлекательным: не то чтобы совсем увядающим, но совершенно неаппетитным. Настю стоило рассматривать как объект эстетического удовольствия - ноги ее издали смотрелись великолепно - а не сексуального. И половой акт с нею принес мне скорее умственное, нежели физиологическое удовлетворение. Прежнее желание основывалось на иллюзиях.

Кроме того, я с констатировал, что до сих пор ничего не понимаю в женской сущности. Я знал, что Настя семейная и сугубо положительная, я не видел с ее стороны малейших намеков на возможность побочной связи - ни со мной, ни с кем бы то ни было из сослуживцев. Набрасываясь на нее, как голодный волк, я руководствовался инстинктом. Рассудок молчал. В принципе я должен был сразу получить по физиономии. Но я взял ее легко и неожиданно. Ураганный налет обошелся без всякого насилия или принуждения: я просто сдернул с нее трусы, и она отдалась, не сопротивляясь. Такой парадокс не укладывался в мое сознание…

Я подозревал, что получил бы и по физиономии, и по всем прочим местам, начни свой подход к ней неторопливо, издали приближаясь к намеченной цели. Но у меня не имелось цели, и я никуда не приближался. Просто в течение нескольких минут мною владел бес, которому не нашлось отпора. Это был единственный подобный суперменский, прямо-таки Джеймс Бондовский эксперимент за всю мою жизнь; ни до ни после я его не повторял - и честно говоря, не испытывал желания. Никаких особых ощущений я не испытал, просто проверил силу своего напора, убедившись, что он у меня есть. И попробовал эту самую Настю, чье обманное тело еще недавно появлялось в моих глупых мечтах.

Ее я тоже видел в последний раз. Вскоре я навсегда покинул ВЦ, наши пути больше не пересекались и я ее даже не вспоминал. Сам этот случайный мой выверт вспоминался потом с легким стыдом. Стыдом за столь небрежное, потребительское отношение к ни в чем не повинной женщине. И… и, как ни странно, некоторым чувством неловкости перед Викой - которая удовлетворяла меня во всех отношениях и не давала повода искать себе замену.

Всего один раз "изменив" Вике, я понял, что это бессмысленно. Конечно, справедливости ради стоит признать мое необъективное отношение в несчастной Насте: по сути, я не занимался с нею сексом, а лишь использовал ее как живую дырку, куда торопливо спустил продукт давнего вожделения.

Но ведь я много раз бывал с Викой точно в такой же позе, и испытывал при этом невероятное наслаждение, и не спешил выйти из нее, и ощущение липких струек, прокладывающих дорогу между нашими соединенными телами, было не противным, а ужасно приятным… Дело было не с позе и не в методе - а именно в том, что любая женщина просто изначально оказалась бы для меня хуже Вики. Мы с нею оказались просто созданными друг для друга. В постели нам было прекрасно, а со временем становилось все лучше, потому что мы узнавали и учились предугадывать самые тайные желания. Но Вика никогда - даже в самых крайних случаях, когда мы встречались слишком поздно и чересчур уставали от свидания, или просто внезапно испытывали желание задремать в объятиях друг друга, чтобы, едва проснувшись, тут же продолжить занятие сексом - не оставалась у меня ночевать. В любое время она возвращалась к себе, в свой неведомый, не известный мне дом.

Обычно все происходило, как в самый первый раз. Набегавшись голыми по квартире, наигравшись и насытившись несколько раз до изнеможения, мы выбирались из постели и шли в душ. Иногда повторяли там все то же самое напоследок. Потом неторопливо пили кофе на кухне без далеко идущих целей. Потом Вика быстро приводила себя в порядок, целовала меня в щеку и уходила. Запирая за ней, я слышал, как медленно затихает на площадке звонкий цокот ее каблуков. До следующего свидания.

Я совершенно не знал, как она живет вне меня и чем заполнена ее жизнь в те дни, когда я ее не вижу. Мы не перезванивались просто так, не поздравляли друг друга с праздниками и днями рождения. Мы выходили на контакт в единственном случае: когда кому-то из нас хотелось заняться сексом. Возможно, она встречалась так не только со мной; возможно, в ее жизни был и еще какой-то мужчина, а может быть, и не один. С тем же успехом и я, встречаясь с ней, мог параллельно иметь еще нескольких любовниц - только мне этого было не нужно; мне хватало одной Вики, а все остальное время занимала работа. Мы никогда ни о чем не спрашивали друг друга. Мы жили взаимным влечением наших тел, не делая ни шага в сторону. И я очень быстро понял, насколько права была Вика, отказав в глупой и внезапной просьбе выйти за меня замуж. Насколько мудра была она вообще в своем понимании интимных отношений. На моих глазах возникали и разрушались новые браки среди моих знакомых и сослуживцев - а мы с Викой продолжали встречаться, не чувствуя хода времени и не привыкая друг к другу. Вероятно, ее теория о несовместимости брака и нормальной половой жизни имела-таки разумный смысл. Во всяком случае, для большинства людей. Хотя и в наших отношениях уже стало проявляться нечто напоминавшее брак. В смысле того, что даже наш секс вошел в некоторое привычное, хотя и неизменно приятное русло. Конечно, в более поздний период, когда я обзавелся современной техникой, мы иногда включали видеомагнитофон и пытались копировать акробатику из порнофильмов. Иногда устанавливали видеокамеру и запечатлевали собственный половой акт. А потом - обычно в тот же день - тихо сидели рядышком на диване и смотрели снятый фильм, сопереживая самим себе на экране. Но обычно мы развлекались так довольно редко; наши с нею занятия любовью принимали все более спокойный и устоявшийся характер. И совсем редко мы занимались экспериментами, которые рождены были в первые месяцы нашей связи сексуальным опытом Вики и ее буйными фантазиями.

Мы много времени стали проводить просто в постели - даже не соединяясь, а просто тихо и нежно лаская друг друга. Вспоминая уже в нынешнем возрасте наши первые месяцы с Викой, я неизменно чувствовал какой-то запоздалый стыд - как мальчишка, некогда занимавшийся онанизмом и не забывший о том во взрослом возрасте. Мне казалось непостижимым, что встречаясь с нею, я оставлял где-то в стороне интеллектуальное человеческое достоинство и превращался в биологический автомат для совокупления - причем не простым, а самыми разнообразными способами. Порой мне даже хотелось вычеркнуть из прошлого*такую* память о связи с Викой. Но потом, еще раз взглянув на все истинно взрослым, трезвым взглядом, я понимал, что все это не может считаться ненормальным. Ведь тогда - в нашу самую лучшую, полную совокупительных феерий пору - мне не было даже тридцати. То есть я находился в том возрасте, когда именно секс во всем его разнообразии составляет для мужчины основной смысл жизни. И теперь, вспоминая, стоило лишь порадоваться, что несмотря на увечье и неадекватное самоощущение, я все-таки нашел Вику и смог взять то, чего не могли получить иные, более удачливые во внешнем смысле сверстники…

Думаю, мы могли бы так жить с нею хоть до сих пор - миновав свою молодость, слегка постарев, но оставаясь по-прежнему привязанными друг к другу телами. И жили, если бы в один прекрасный день громом не грянуло сообщение Вики о том, что она выходит замуж за итальянца и уезжает из России навсегда.

Сказав это, она тут же добавила, что решение ее никоим образом не связано с переменой взгляда на замужество и интимную жизнь, что будущего своего мужа она нашла по переписке и ни разу в жизни не видела - и, честно говоря, не горит желанием видеть, и ей все равно, какая у него пиписька и есть ли она вообще - но просто для нее остался единственный шанс уехать из этой проклятой страны, найти нормальную работу и как-то устроить жизнь.

Чем она занималась здесь, я не представлял: наше непроникновение в личную жизнь за пределами постели было столь полным, что я даже не знал, где она теперь работала.

Я даже не стал вторично предлагать ей выйти за себя замуж и обещать больше, чем мог дать неизвестный итальянец; я как-то мудро и печально осознал, что Викой сейчас движет не логика, а как раз полное ее. чисто женское отсутствие. И любые слова бесполезны, если она зациклена на отъезде, хотя и видит заранее неромантическую его сторону.

Но все- таки я видел, что Вике грустно расставаться со мной. И перед ее отбытием мы провели вместе целых две недели. В течение которых она жила у меня -это было вызвано не только желанием насытиться друг другом напоследок, но и тем, что уезжая, Вика обрубила за собой все мосты, продала квартиру и ей было просто негде жить последних две недели.

И, надо сказать, к исходу этих недель я в очередной раз понял, сколь права была она в своих суждениях. Нам было хорошо, как всегда. Но все-таки прежде, когда оба оставались абсолютно свободными и не связанными никаким общим бытом, было чуточку лучше… Потом я проводил ее в аэропорт. Мы нежно и мучительно поцеловались - гораздо, горячее, чем в свое время с моей законной женой Инной, уезжавшей как будто на четыре месяца, но в самом деле навсегда. Поцеловались с нею прежде, чем помахать друг другу в последний раз…

Пару лет я ничего о ней не знал.

Я заводил себе новых женщин и расставался с ними через некоторое время. Ни одна из них не претендовала на серьезные отношения - вероятно, тоскуя телом и душой по уехавшей Вике, я подсознательно выбирал себе любовниц похожих даже характером на нее. Они приходили и уходили, сменяли одна другую, не оставляя в душе малейшей зацепки. Наверное, просто все они оказывались гораздо хуже Вики. Я не говорю в отношении постели: было глупо даже надеяться найти вторую такую же идеально подходящую сексуальную партнершу как в чисто физическом плане, так и по темпераменту. Только оставшись без Вики, я по-настоящему оценил ее уникальность - ее религиозное поклонение сексу и строгое отграничивание от всего прочего. Женщины, которых я находил после, на первый взгляд казались даже участливее. Они с удовольствием оставались у меня на ночь, некоторые даже подавали мне кофе в постель. Но при этом ни одна из них - ни одна, в отличие от Вики! - не способна была очертить нашу связь строгими рамками контакта половых органов. Уже после второй или третьей встречи эти женщины - как когда-то предупреждала Вика - начинали строить какие-то внешние отношения, которые всегда оборачивались попыткой наложения на меня обязательств. Не жениться, нет - об этом речи не шло, поскольку я никогда не связывался с мокрощелками, мечтающими лишь о ЗАГСе. Просто*каждая* из них в той или иной форме пыталась вытянуть из меня что-либо, получить для себя бенефит, причем сразу, немедленно и в очень открытой форме. Просьбы высказывались самые разные: от безобидных типа обеспечить автомобиль с водителем к пяти часам утра в воскресенье для встречи приезжающей деревенской бабки на автовокзал, до вполне серьезных, касающихся устройства на работу в банк - почему-то именно*в банк*, хотя я никогда в жизни не работал в банке и даже не имел ни одного знакомого банкира -детей или племянников.

Едва столкнувшись с таким вымогательством услуг, я немедленно порывал с этой женщиной. Не потому что просьбы оказывались неимоверно обременительными; некоторые я мог выполнить, всего лишь подняв трубку телефона. Но я не хотел делать ничего*из принципа*: я не мог понять, почему обязан помогать всем этим, в общем-то случайным и абсолютно чужим для меня женщинам. Тем более, что с некоторого возраста - пожалуй, сразу, как только остался без Вики, - я с неприятным удивлением обнаружил, что во время полового акта гораздо больше даю удовольствия, чем получаю сам… Вика не выходила у меня из памяти, и я ничего не мог поделать. А, возможно, дело было даже не в ней, а в переменах, происходящих во мне самом.

Точнее, именно в Вике, вызывавшей такие перемены. Ведь получилось так, что в момент, когда я был еще молод, внутренне здоров, полон жажды и стремления к женскому теплу, мне встретилась именно Вика, проповедавшая теорию чистого секса и отвергавшая саму идею семьи и замужества. Тогда я был еще действительно податлив душой. Мне хотелось участия, которое я мог бы испытывать не только в короткие моменты соприкосновения наших голых тел, а всегда - утром, днем и ночью. Хотелось дома, который был бы освещен женской заботой. Возможно, захотелось бы даже детей. То есть тогда я был готов попробовать еще раз - после неудачной попытки с Инной - и построить нормальную семью.

Но - мне встретилась Вика. Равнодушная в общем-то ко всему, кроме чистого секса, ради которого жила сама и научила жить меня. Она насытила мое тело и сумела убедить, что так лучше. И понемногу, не испытывая уже недостатка в женщине для совокупления, я привык к одиночеству в доме. И понял, что такая вот удовлетворенная независимость - очень хорошее состояние жизни. И постепенно желание иметь жену, дом, семью, рассосалось само собой. Как ни странно, прожив фактически вместе столько лет, притеревшись друг к другу и идеально найдя отражение собственных желаний, мы никогда не заговаривали о любви; мы вообще почти не разговаривали: нам хватало стонов и вздохов и редких разжигающих замечаний о процессе полового акта. За пределами сексуальных отношений нам было не о чем говорить. Любила ли Вика меня в том понимании, какой обычно вкладывается в заезженное слово? И любил ли я ее? Думаю, ответ на оба вопроса окажется отрицательным. Более того, в какой-то момент - уже после нашего расставания - я понял, что с истинно любимым человеком невозможно полноценно заниматься сексом. Потому что любовь, сколь бы мало я в ней ни смыслил, все-таки основана на нежности. А секс - на взаимном обладании, по животному резком и грубоватом, как его ни маскируй. И эти два понятия в принципе несовместимы.

Потом, уже оставшись без Вики и анализируя проведенные с нею годы, я думал - а что было бы, найди я в свое время Ольгу? Ведь она, в отличие от Вики, никогда не была "кошкой, гуляющей сама по себе", и тогда, во время сбивчивого разговора на деревенской платформе я понял, что ей-то как раз хочется семьи, тепла и покоя. Хочется быть любимой и нужной. Быть может, с Ольгой у меня возникла бы семья, и все пошло совершенно по-другому. Возможно, если бы в тот переломный год я смог отыскать ее - единственную, как казалось мне теперь, из встреченных мною в жизни женщин, способную на глубокую привязанность и человечность в отношениях - жизнь моя оказалась бы иной. Впрочем, скорее всего, помня нашу единственную встречу, я просто идеализировал Ольгу. И на самом деле реальная, взбалмошная и наверняка избалованная женщина имела мало общего с образом, хранившимся в моей памяти. Хотя, конечно, убедиться в этом я теперь не мог.

Да и вообще не имело смысла сокрушаться о том, чего не было и уже не будет. Я стал действительно абсолютно иным, сам не заметив как. Мне не хотелось уже, как прежде, женского тепла. Шестнадцать лет назад я говорил себе и верил - и это было действительно правдой - что я страстно люблю свою жену Инну. На которой и женился в двадцать лет по дикой, страшной любви. Но с течением времени сама потребность любить и быть любимым улетучилась из меня. И дело, я думаю, было отнюдь не в том, что я относился к упертым индивидуумам, способным на любовь лишь раз в жизни и до сих пор думал о бросившей меня Инне. Скорее всего, моя душа оказалась в принципе не способна любить. Возможно, метаморфоза произошла одновременно с переворотом моей жизни. А может, я таким и родился - а то, что испытывал когда-то к Инне, представляло лишь обычную юношескую влюбленность, помноженную на глупые и светлые идеалы, которыми все мы, двадцатилетние, жили в те годы…

4

Однажды мы встретились с Катей. Не специально, а точно так же, как когда-то с коляской и недавно рожденной дочерью - на улице. В первый момент я был даже рад ее видеть. Хотя узнал не сразу: она стала уже не черной, а рыжеватой и сняла очки, давно перейдя на линзы. И походила совсем не на ту хрупкую французскую актрису, фамилию которой я так и не вспомнил, а на самую обыкновенную разъевшуюся русскую бабу, приближающуюся к сорока годам. Мы разговорились. Потом я пригласил ее к себе - посидеть и чего-нибудь выпить, вспомнить былое и поговорить.

Она легко и с радостью согласилась.

К тому времени она была уже разведена, причем во второй раз. С отцом моей тезки Евгении развелась почти сразу же после ее рождения. Потом вышла за Славку - удовлетворила-таки свою скрытую любовь. И он, кажется, был настолько счастлив этому, что взял ее с ребенком. Но и со Славкой прожила всего пару лет, потому что на поверку он оказался таким же никчемным идиотом, как и ее первый муж. Ну, конечно, если верить ее словам. В момент нашей встречи она искрилась полнотой жизни. Потому что сумела как-то выскочить из окружающей среды и даже устроилась по специальности бухгалтером в один из процветающих коммерческих банков, и имела все надежды на будущее. Само собой, мы занялись с нею сексом - как не могло получиться иначе между двумя взрослыми и абсолютно одинокими людьми, имеющими все условия для интима. Нельзя было не попробовать - и мы попробовали. Причем даже два или три раза. В постели Катя оказалась никакой -самой обыкновенной женщиной, без всяких выдающихся способностей. До Вики ей было далеко; впрочем я и знал, что второй Вики мне все равно не найти. И внешность Катина тоже не представляла ничего особенного; только когда она разделась в первый раз, я отметил, что при обычной коже у нее оказались на удивление темные, почти черные соски. Как у мулатки или даже негритянки: теперь, когда зайдя на любой порносайт, за пять минут можно было увидеть и узнать больше, чем за целую жизнь в советское время, я прекрасно разбирался в женских особенностях. Однако у нас все-таки что-то получилось, и, возможно, мы смогли бы с нею встречаться и даже жить. Помню свои ощущения, когда мы занимались с нею сексом. Мне было скучно; контакт с ее невозбуждающим телом не приносил ожидаемого удовольствия. Отключившись, я думал о странной вещи. О том, что я вот сейчас спокойно, без эмоций совершаю половой акт с женщиной, к которой сколько-то лет назад испытывал столь невероятно идеалистические чувства, что отворачивался от ее груди в купальнике и не помышлял даже притронуться пальцем, а способен был лишь ограждать ее от внешних бед.

А теперь мы спокойно стали сексуальными партнерами… Но… Но я не смог продолжать наши встречи. Вероятно, в душе моей, хоть и закостеневшей за последние годы, все-таки оставался жить образ романтической девушки, которой я был по-дурацки платонически увлечен в колхозе -настолько, что подставил свою руку под удар, спасая ее. Сейчас же я не мог поверить, что прежняя маленькая Катя и нынешняя грубоватая, раздавшаяся во всех направлениях женщина - одно лицо. Даже разговаривать с нею мне было тяжело: надо мной все еще довлел прежний воздушный образ, между тем настоящая Катя, выросшая и заматеревшая, не отличалась ни тонкостью суждений, ни чрезмерным умом, который бы меня привлекал. Я не мог понять, в чем дело: так ли сильно изменилась она с тех пор, или изменился я и, сбросив романтические очки стал видеть людей такими, какие они есть?…

И, хотя вроде бы я давно уже обо всем забыл и перестал даже думать, но теперь при встречах с Катей меня вдруг стало угнетать запоздалое сожаление по поводу тех дней. Подумалось, что какими бы уловками я ни пользовался сейчас, жить с двумя здоровыми руками куда лучше и приятнее, чем с полутора. Что я был дураком, заслоняя ее рукой - стоило все-таки посильнее прыгнуть и постараться просто вытолкнуть ее с линии падения осколков. А еще лучше, если бы я вообще не страдал по ней и не связывал свою жизнь в колхозе - и, быть может, все сложилось бы иначе. Как именно, я не знал - но точно иначе. Разумеется, я рассуждал неверно в корне: стал калекой я не из-за Кати, а по собственной пионерско-комсомольской дурости, оставшись вкалывать вместо того, чтобы сразу уехать в город. Я знал это в глубине души, но не мог ничего с собой поделать. И принимая ее ласки, ощущал подспудно растущую неприязнь к ней как к бессмысленной причине, исковеркавшей мне жизнь - и в конце концов сделал так, что встречаться мы не стали.

Катя же, судя по всему, ничего не поняла: она, кажется, давно утратила способность что-то чувствовать, ее интересовала теперь только собственная жизнь и карьера. И в общем-то по понятным причинам: ей предстояло вырастить дочь.

Потом, уже недавно, года четыре назад, снова проявились Вика. Прислала из Италии Е-мэйл, неизвестно как узнав мой адрес. И мы стали с нею переписываться. Сначала немного скованно, потом снова привыкли друг к другу. Она сообщила мне, что брак ее и следовало ожидать, оказался неудачным, что мужа-макаронника она терпеть не может и старается видеться с ним как можно реже, но тем не менее, ей, кажется, получается наладить собственную жизнь, и, возможно, даже развестись, поскольку несмотря на все требования, католичества она не приняла. Постепенно переписка сползла на сексуальную тему - мы взахлеб вспоминали, как хорошо нам было вдвоем несколько лет назад и писали такие вещи, от которых краснели мониторы наших компьютеров.

В прошлом году Вика сообщила, что развелась, живет одна, имеет нормальную работу и дом - и приглашала приезжать, вспомнить былое. Съездить для меня в Италию теперь было не проблемой: в последние годы я вообще отдыхал только за границей. Но навестить Вику я не собрался. Сам не знаю, почему. Думаю, даже не из боязни найти совсем не то, с чем расстался много лет назад.

Дело в том, что… Что с какого-то момента женщины практически перестали играть роль в моей жизни. Не то чтобы я стал к ним равнодушен, нет - мне доставляло удовольствие созерцание красивого женского тела в фильмах или даже на пляже во время летнего отпуска. Но мне уже не хотелось напрягаться ни капельки, чтоб удовлетворить нормальные желания. Которых у меня как-то поубавилось. Да, как ни странно - несмотря на то, достигший успеха сорокалетний мужчина считается лучшим любовником и охотником до женского пола, меня эта проблема перестала волновать. Я опередил свой возраст, и мне было не сорок лет, а намного больше. Я не знал, в чем причина такого самоощущения. Возможно, виной оказалась та давняя катастрофа, что-то сломавшая в естественном течении процессов моего организма. Ведь недавно я где-то слышал или случайно прочитал в Интернете, что даже небольшие раны воздействуют на генотип организма и оказывают влияние на всю дальнейшую жизнь. Или, возможно, сама жизнь, выпавшая на долю моего поколения, оказалась такой жесткой, что в борьбе за существование мы состарились до срока?

Впрочем, нельзя сказать "мы" - правильнее будет выразиться "я"; поскольку, случайно встретившись со Славкой после многолетнего перерыва в отношениях, я нашел его нисколько не изменившимся с послеинститутских времен.

Но во всяком случае, вспоминая своего отца в ту пору, когда ему было примерно столько, сколько мне сейчас, я находил себя в сравнении с ним абсолютным стариком. Или, может, он казался моложе и веселее в те годы мне, совсем молодому… Нет, конечно, там срабатывал как раз обратный эффект: если мне, восемнадцатилетнему, сорокалетний отец казался моложавым и бодрым, то значит, в самом деле он был еще бодрее. И уж совсем не таким, каким стал сегодня я. Помню, что у отца - в те счастливые времена, когда он еще не был насмерть замордован мамой - имелась масса друзей, которые постоянно приходили к нам в дом. Редкие выходные обходились без чьего-нибудь визита; в доме постоянно звучал смех, и не вымученный а искренний и веселый. А уж какими веселыми казались его дни рождения… На них даже мама расслаблялась и переставала быть жестким тираном, каким оставалась в обычное время - превращалась с нормальную веселую маму, которую можно было даже любить.

А мне хотелось одиночества. Приходя в дом, я тщательно запирал на восемь замков две своих стальных двери. В принципе ни двери эти, ни обилие замков мне не требовались: квартира стояла на сигнализации, помимо которой я имел охранный брелок с тревожной кнопкой, к тому же в тумбочке около кровати у меня лежал пистолет. Хороший, кстати, пистолет. Современный тяжелый двенадцатизарядный "браунинг", который мне контрабандой привезли из Германии, спрятав в коробку с системным блоком. Особенно ценным - почему я и заказал именно эту модель - являлся двусторонний предохранитель. То есть пистолет был изначально рассчитан на случай, что из него будут стрелять и с левой руки. Что мне и требовалось. Возникновение пистолета имело свою, не очень приятную историю. Дело в том, что все деньги, полученные от продажи родительской квартиры, я в свое время вложил в ресторанный бизнес. Но хозяин сети, с которым я договаривался, оказался, мягко говоря, не очень честным человеком. Некоторое время он платил мне проценты, а потом сделал так, что мне пришлось уволиться из системы, к тому же он заявил прямо, что знать ничего не хочет и денег не вернет. Я, разумеется. не собирался отдавать свои капиталы. Кое-что разузнав, я выяснил, что помимо меня, он должен астрономическую - по меркам нашего города - сумму еще нескольким людям. Скооперировавшись, мы начали атаку на него: пытались действовать через гражданские суды, потом добились возбуждения уголовного дела по линии экономических преступлений, и так далее. Но законными путями нам не удалось его прищучить. Боле того, с помощью подручных он жестоко избил одного из нас, а мне лично звонил домой и угрожал убить. Вот тогда-то я всерьез подумал о своей безопасности. Раздобыл бронежилет и обзавелся пистолетом - причем самым сложным делом оказались поиски нестандартной кобуры для ношения на правом плече. Мне удалось даже официально зарегистрировать оружие на себя, чтобы риск угодить в тюрьму не перевесил потенциальную опасность от моего прежнего компаньона. Пришлось прибегнуть к помощи бывшего одноклассника, полковника госбезопасности в отставке, ныне основавшего свое охранное агентство. Мы встретились с ним, я честно рассказал ситуацию, и он признал ее серьезной: в России убивали за меньшие суммы. И нашел выход. Оказав содействие в получении фальшивой медицинской справки у знакомых врачей, он принял меня сотрудником в свое агентство, благо после института я еще оставался офицером запаса, хоть и не служил в армии ни дня. Агентство вооружало всех своих сотрудников. После прохождения специальных курсов мне выдали официальную лицензию на хранение, ношение и применение в определенных ситуациях моего оружия. Слава богу, убить меня так и не попытались. Оружием пришлось воспользоваться всего один раз.

Однажды поздним вечером, практически уже ночью, я шагал домой со стоянки, от которой было примерно полкилометра. И мне чем-то не понравился "мерседес" с зажженными фарами, стремительно нагонявший по пустынной дороге.

Остановившись, я достал пистолет. "Мерседес" приближался - темный, быстрый и зловещий. Я сделал предупредительный выстрел в воздух, а потом, увидев, что машина не сбавляет хода, забыл все наставления. Не стал дожидаться, когда они откроют огонь, и первым выстрелил два раза по фарам. Разумеется, не попал, потому что от неожиданности тряслись руки и мушка прыгала перед глазами. Но в отличие от того случая, когда в меня стреляли дезертиры на сборах, я не чувствовал сильного страха. То ли не успел, то ли перестал ценить свою, уже не особо нужную мне жизнь… К тому же меня вдруг охватил какой-то дикий азарт убийцы. Именно убийцы, поскольку, снимая предохранитель, я не задумывался о том, что, возможно, эта машина не имеет ко мне отношения, и я по ошибке могу*убить*невиновного*человека*.

Я чувствовал только жгучий выброс адреналина, да переполнившую меня дикую злобу - как будто я стрелял сейчас не в бог знает кого, а конкретно в того негодяя, что забрал мои деньги… Пистолет прыгал, как живой, и руку отбрасывало чуть ли не за спину. Когда "мерседес", летевший с прежней скоростью, был уже близко, я по инструкции упал на землю и несколько раз перекатился вбок, прикрывая голову руками. Черная машина просвистела мимо, не останавливаясь и не проявляя никаких действий против меня. Приподнявшись, я успел увидеть пустую корму и белый прямоугольник транзитного номера за задним стеклом. Я так и не узнал - то ли действительно спугнул бандитов, собиравшихся меня убить корявыми способами, но не знавших, что я вооружен, то ли просто попались на ночной дороге какие-то пьяные или накачанные наркотиками отморозки, которых я своей стрельбой лишил рассудка. А скорее всего, просто напугал безобидных транзитников, которые сами плохо представляли, куда несутся по темному чужому городу.

Это был второй раз в жизни, когда я стрелял в людей. Только на сборах, во время охоты на дезертиров, я отстреливался от нападения. Сейчас же напал первым.

Я поднялся, отряхнулся и пошел искать отлетевшую в сторону сумку с документами, которую пришлось бросить за неимением достаточного количества здоровых рук. Найдя, попытался отыскать еще и разлетевшиеся гильзы, но это оказалось уже за пределами возможного. Потом поспешил домой. Грохот выстрелов был таким, будто я по меньшей мере лупил из базуки. Оглушительное эхо, попрыгав в пустоте между спящими домами, укатилось куда-то за реку. Меня охватили предчувствия, что сейчас откуда-нибудь раздастся вой милицейской сирены, покажутся синие мигалки и меня - именно меня, поскольку никого больше на улице не осталось - положат лицом на асфальт с завернутыми за спину руками, обыщут, наверняка изобьют, отнимут пистолет и несмотря на официальные документы наверняка заберут в отделение для разборок и неизвестно когда оттуда выпустят. И я быстро свернул с улицы и, почти бегом углубившись в квартал, пошел дворами. Но опасения оказались напрасными. Не было ни сирен, ни мигалок, ни топота автоматчиков в бронежилетах. Больше всего меня поразил именно этот факт. В нашем спальном районе, где добрая половина квартир стояла на охране и даже днем почти в каждом квартале медленно ездили милицейские "жигули", никто не откликнулся на стрельбу.

Ничего подобного не повторялось. Отчаявшись чего-то достичь законными путями, мы обратились в некое охранное агентство, занятое фактически выбиванием долгов. И по нашим распискам лихие ребята вытрясли из урода деньги. Правда, существенную долю они забрали себе - за исполнение услуг - но мы были довольны и тем, что удалось вернуть. А потом этого человека убили. Я точно знал, что его заказали московские поставщики, которым он тоже задолжал круглые суммы. Убрали, а потом поставили на его место своего человека. Поскольку я относительно недавно работал в той системе, меня несколько месяцев вызывали на допросы в уголовный розыск, пытаясь расследовать дело. Само собой, я ничего не сказал; я не имел малейшего резона помогать в поиске убийц этого подлого человека: более того, я бы сам убил его со спокойной совестью и чистой душой, да меня опередили… В конце концов от меня отстали, а пистолет сохранился напоминанием о тех напряженных и не очень приятных временах. Как остался и я числиться - для поддержания лицензии - сотрудником охранного агентства, занимая штатную единицу, за счет которой кому-то реальному платили дополнительную зарплату. Не считая того случая с ночным "мерседесом", стрелял я из "браунинга" всего несколько раз, для тренировки и из любопытства, выезжая за город. И носил с собой редко - только когда по работе приходилось возить с собой крупные суммы денег. Остальное время пистолет лежал в ночной тумбочке, всегда рядом со мной. Его можно было достать за пару секунд, опустив руку и открыв ящик. И эта мысль грела мне душу.

Я не боялся воров или грабителей: закрывая тяжелые двери и защелкивая замки я полностью отгораживал себя от внешнего мира, его голосов и посторонних звуков. Телефон мой - вернее, маленькая микро-АТС с тремя аппаратами в каждом помещении и одним базовым блоком - постоянно стоял на автоответчике. Я никогда не брал трубку, если звонивший не начинал говорить и не называл себя. Приходя домой, я тут же отключал свой мобильный телефон и делался полностью изолированным от всех.

Когда же мне без причин становилось тоскливо, я прибегал к испытанному средству. Доставал из шкафчика бутылку водки. Выпивал две-три рюмки, потом глотал таблетку снотворного и ложился спать. К выпивке я пристрастился давно. И хотя постоянно выпадали разные поводы и в фирме, и в других местах, больше всего я любил пить именно так - в одиночестве, за своими наглухо задраенными железными дверьми, с выключенным телефоном. Пьянство в одиночку - первый признак настоящего алкоголизма, я знал это давно. Но не боялся превратиться в алкоголика. Я был уверен, что сердце мое этого не позволит - прекратит опыты раньше, нежели я успею по-настоящему спиться.

И я продолжал пить. Если признаться честно, в последние годы это происходило почти ежедневно.

Правда, нельзя было сказать, что одиночество было полностью вакуумным. Имея радиоинтернет по выделенной линии за счет фирмы, я пользовался неограниченным доступом к сети. В любой момент мог законнектиться с кем угодно, побродить по любым сайтам, какие приходили мне в голову. Поболтать в чате с совершенно незнакомыми собеседниками. Или просто написать письма друзьям по мэйлу. Да, у меня возникло много виртуальных друзей со всех концов света, найденных практически случайно, общение с которыми не несло ничего, кроме положительных эмоций. Этого необременительного для обеих сторон общения было мне вполне достаточно.

5

А настоящие, друзья… Их у меня уже практически не осталось Раньше существовали, но потом, в ходе жизненных передряг, совпавших по временем с эпохой крушения всего нашего общества, куда-то рассосались. А новых я не завел.

Может потому, что помнил, как много было друзей в молодости, и как мало было от них толку, когда со мной случилась беда. Я не мог забыть, что спасли меня от затянувшегося падения в отчаяние не старые друзья, не прежние связи и опыты, а два совершенно случайных события. Внезапный половой акт с Виолеттой, после которого я, очертя голову, уволился из НИИ. И встреча с Соколовым, застрявшим в своей хилой машине на снегу. Эти мелочи в общем помогли мне выжить.

Пропуская через себя льющуюся непрерывным потоком телевизионную рекламу, где - особенно в пивной - чуть не каждый второй ролик воспевал "крепкую мужскую дружбу", я поражался ханжеской фальши самой темы. Которая, возродившись в рекламной форме, с повторяла мотивы песен семидесятых годов, некогда так любимых мною. Не было на свете никакой крепкой мужской дружбы… Или, возможно, это я вышел таким моральным уродом, что она пролетела мимо меня? Нет, в*прежней*жизни друзья у меня имелись - и Славка, кстати, искренне считал себя моим другом до сих пор. Правда, некоторое время у меня был старый сосед дядя Костя. С которым мы пили и пели песни про Сталина, который не задавал лишних вопросов, но мне казалось, понимал меня.

Потом дядя Костя умер, и я остался совсем один. Друзей-мужчин у меня так и не появилось; а женщина в принципе не могла стать другом.

Впрочем нет, один почти реальный друг у меня имелся, хотя мужчиной я бы назвал его с трудом: он был гомосексуалистом, причем истинным - пассивным. Звали его Лева, и жил он во Владивостоке. Мы познакомились с ним в Египте пару лет назад. Нестандартная ориентация бросалась в глаза с первого взгляда, да он и не старался ее скрывать. Познакомились мы совершенно случайно, причем по моей инициативе: Лева притянул меня с первого взгляда именно тем, что разительно отличался от всей, довольно мерзкой, массы путешествующих соотечественников. Будучи моим ровесником, он не курил, не пил не только водки, но даже пива, и вообще был мягким, по-настоящему женственным. Но тем не менее общение с Левой доставляло мне неизмеримо большее удовольствие, чем пустые разговоры с пузатыми, увешанными золотом "настоящими" мужиками из России, которые не имели иных тем, кроме футбола и политики. И уж конечно - чем атаки одиноких женщин, которые, потряхивая голым телом на пляже, стремились затащить сначала в свою постель, а потом еще куда-нибудь… Лева же - его просто невозможно казалось назвать полным именем "Лев", данным родителями словно в насмешку над будущим предназначением - имел широкий кругозор, несовременно любил классическую музыку, очень много читал и отличался неимоверной и тоже совершенно несовременной любознательностью. Мог, например, часами с интересом расспрашивать меня о компьютерах, в которых почти ничего не понимал, но очень ими интересовался. Такого умного, тонкого и чуткого собеседника, как он, я никогда не встречал. Впрочем, вероятно, этим качествам Лева был обязан именно своей голубизне, которая всю жизнь заставляла его соизмерять свои поступки с действительностью и оставаться всегда настороже - как еврею во времена идеологического диктата коммунистов… Он оказался единственным за последние годы человеком, с которым я не испытывал скуки. Общаясь с Левой, я забывал, что он гомосексуалист - как, вероятно, и он не видел во мне существа фактически противоположного пола - нам было просто интересно друг с другом.

Мы проводили долгие часы в разговорах, лежа на соседних топчанах среди желтого египетского песка на пляже, и нам не хватало этого времени - вечером после ужина мы частенько продолжали общение, отправляясь болтаться по городу. Он рассказывал мне свою жизнь, а я ему свою; наши судьбы оказались не просто непересекающимися, а лежащими в разных измерениях: Лева всю жизнь проработал режиссером в задрипанном дальневосточном театришке, который, правда, послал его отдыхать в Египет за победу в каком-то региональном конкурсе - но, как ни странно, это не мешало пониманию.

Думаю, что все окружающие - и накачанные пивом загорелые уроды, я к которыми я не обсуждал футбол по причине моего полнейшего равнодушия к любому спорту, и отвергнутые мною грудастые хищницы - искренне считали нас настоящей парочкой геев. И, несомненно, перемывали наши косточки, осыпая законным презрением. Но мне было абсолютно плевать на мнение чужих и безразличных людей. Короткая дружба не умерла после отпуска. Мы с Левой продолжали переписку по электронной почте. Причем это был не простой легковесный обмен информацией, как с другими корреспондентами: как дела? как здоровье? сдал ли сын экзамен? не бесчинствуют ли арабы в твоем Израиле? и что поделывают негры в твоей Америке? и пр… - а настоящие, полноценные письма, которыми мы обменивались достаточно регулярно. И даже иногда перезванивались, несмотря на разницу во времени.

Но все- таки и Лева оставался скорее виртуальным, поскольку наше двухнедельный контакт вряд ли мог повториться, и теперь мы общались уже не как реальные люди, а как взаимно созданные образы друг друга… Но больше у меня не было даже такого, как он.

Я остался без друзей.

Друзья…

Несколько минут назад я вспоминал их, перебирая россыпи колхозных фотографий, которые в свое время принес Славка. Впрочем, у меня сохранились и другие снимки из моей молодости, юности и даже детства: институтские, школьные, еще какие-то. Но почему-то те, совсем старые, не вызывали во мне интереса. Глядя на них, я видел себя и в то же время то был не я, а некто другой, лишь внешней формой напоминавший мою суть. По-настоящему трогали и вызывали лавину воспоминаний только колхозные. Наверное, потому, что он остались последними, сделанными в моей прежней, еще не обрушившейся жизни. Когда я был молод и абсолютно здоров, имел живых родителей, любимую и - как тогда казалось - любящую жену. И мог позволить себе такую роскошь: платонически ухаживать за другой женщиной, отвергая расположение третьей - вести себя, как рыцарь и одновременно как святой. В общем, как полный идиот…

Эти фотографии отражали завершение моей жизни. И зафиксировались в душе, словно кадр на оборвавшейся пленке допотопного проектора. Бывало так в кино моей юности: рвалась лента, прекращалось движение, и на экране оставался один застывший кадр. И стоял так некоторое время, пока не покрывался черным пятном, расплавляясь и сгорая под лучом проекционной лампы.

Так и эти фотографии остались во мне последним кадром. И даже расплавиться не успели, потому что сразу после обрыва пленки погас свет…

Теперь я иногда доставал их из кладовки и рассматривал, сам не зная зачем.

И думал о судьбах бывших товарищей. И о судьбе моего поколения. Ведь все мы были примерно ровесниками. И вошли в жизнь в одних условиях. А продолжать были вынуждены при иных… Мы были вроде такими дружными, веселыми, уверенными в себе - и практически одинаковыми, несмотря на все различия, которые бросались в глаза на первый взгляд.

Казалось, пройдут годы, годы и еще годы, а мы останемся неизменными, только лишь вырастая вширь и ввысь, мужая и матерея. Как та самая хрустальная сосна, о которой пел Визбор моим голосом у давнего костра.

Но она в самом деле оказалась именно хрустальной - под ударом времени рассыпалась на мелкие части, которые уже давно не составляют и не могут снова слить единого целого.

Любопытным могло показаться это со стороны: ведь удар внезапных сокрушительных перемен приняли на себя абсолютно все, кому выпало несчастье родиться в стране, которую когда-то мы воспевали как свою родину.

Но поколение родителей, выросшее и фактически прожившее жизнь при старом времени, сохранилось без изменений, держась за прежние идеалы - и отличаясь несравнимым с нами здоровьем, поскольку в молодости они не были вынуждены бороться за выживание. Следующее за нами оказалось поколением людей принципиально новой формации. Они воспитывались и делали себя сами по-новому, и были в новых условиях как в естественной среде обитания. А мы… Мы попали в артиллерийскую вилку: самый страшный удар времени пришелся именно по нам. Потому что мы были еще недостаточно старыми, чтобы не обращать внимания на перемены и продолжать жить прежней жизнью. И в то же время уже недостаточно молодыми, чтобы начать все по-новому.

Судьбы всех нас сложились по-разному.

Единицы смогли противостоять жесткому времени, поставившему все с ног на голову - единицы, считанные единицы. Я не говорю про себя: меня вынудило бороться за выживание не само время, а моя собственная судьба.

Но все- таки очень редкие из нас сумели подняться. Как моя бывшая жена Инна, обладавшая жестким, практически мужским характером. Или как Вика, которая по-другому, но все-таки решила проблему для себя. Большинство же рассыпалось, рассредоточилось и исчезло в общей массе, ничего не достигнув и даже не выбившись на свет. Мой бывший сослуживец Сашка Лавров, с которым мы сидели в одной комнате, от своей глупой и несчастной любви уехал на Север, да так и сгинул там.

Кто- то пытался заняться челночным бизнесом, некоторые даже слегка преуспели в нем -достаточно для того, чтоб жить, не умирая с голода. А многие сложили руки и смирились с судьбой. Остались в нашем умирающем НИИ до самого конца. Потом перебрались в аналогичные доживающие конторы, которые сохранились до сих пор. Лет восемь назад я встретил Тамару. Разумеется, не я ее узнал, а она меня окликнула. От нее прежней, с манерами старой шлюхи, не осталось следа. Она пополнела и - как ни странно, даже помолодела. Мы разговаривали мало: я не хотел ничего рассказывать о себе, но она успела похвастаться, что вышла замуж за какого-то кавказца - за грузина, или за азербайджанца - имеет от него троих детей и вполне счастлива. Она, пожалуй, была единственной из всех, кто оказался счастливым после того, как прошли эти годы. Да, помнится, еще совсем давно, работая на ВЦ, я наткнулся на Костю. Он настолько изменился, утратив облик неотразимого морехода и превратившись в обычного упитанного мужика, что и его я узнал, лишь когда он положил мне руку на плечо, напомнив единственную сохранившуюся привычку. Оказалось, сразу после колхоза он женился на секретарше Люде, и у них уже растет ребенок. Я поразился, как столь многоопытный хлюст попался в элементарную ловушку прозрачных трусиков. По тому, как Костя водил глазами, провожая девиц в мини-юбках, я понял, что внутренне он не изменился. И наверняка рано или поздно сбежит обратно в вольную жизнь, ведь вряд ли у той замухрышки хватит средств удерживать его слишком долго… Что стало с Костей потом, я не знал и не интересовался. Почти так же давно, в начале девяностых, я видел Ольгу. Причем не вживую, а по телевизору. То есть никто не сказал, что это именно Ольга, я догадался каким-то внутренним чутьем. Чиновный муж ее, видимо, успел всплыть на мутной волне перестройки и уехал из нашего города, став депутатом верховного совета - или чего-то еще; я никогда не интересовался политикой и не знал точно, как называются высшие органы власти, куда с боем пробиваются выходцы из народа. Я совершенно случайно включил интервью с ним, которое брал прямо на красной площади выездной корреспондент местного телевидения; видимо, этот человек был достаточно большой шишкой. Я не слушал, что он говорит. Важным было другое: рядом стояла довольно моложавая женщина. По всему было ясно, что жена. Высокая и стройная, с черными короткими волосами. Она не говорила ни слова и вообще не смотрела в камеру - но по мимолетно схваченному изгибу бровей, по всему облику, несущему печать далекой и трагической красоты, я ее узнал. Что было с ней потом? Вернулись ли они в наш город? Или остались в Москве, или она вернулась уже без мужа? Я не узнавал, да и не смог бы узнать, поскольку фамилию этого народного избранника так и не разобрал. Как ни странно, я и раньше, и потом думал об Ольге, хотя общался с нею фактически один раз в жизни. Особенно часто стал вспоминать ее в последние годы. И понимал, что имея продвинутого - вернее, обладающего большими возможностями - мужа, она уже в восьмидесятые годы познала и приняла то, что захлестнуло нас лишь в конце девяностых. Загранпоездки, наркотики, татуировки ради развлечения - все это, абсолютно закрытое и практически не существующее для меня, было для нее привычной и знакомой вещью. Она успела многое познать давным-давно. И что-то с нею стало теперь, когда не только западный, но и восточный мир сошел с ума?…

Однажды, уже в наши дни, на каком-то перекрестке я встретился с тентовой трудягой "Газелью", за рулем которой сидел совершенно седой мужик, очень напомнивший бывшего бригадира Володю, каким он мог стать через шестнадцать лет. Я был совершенно уверен, что это именно Володя: я знал, что многие инженеры из рассыпавшихся прежних НИИ пошли работать шоферами и даже слесарями - и несколько раз мигнул ему фарами. Мужик никак не отреагировал, скользнув по мне равнодушным взглядом. Впрочем, сам Володя всегда жил погруженным в свой собственный мир и, возможно, сейчас не помнил о моем существовании.

И еще, совершенно неожиданно, на моем горизонте всплыл Аркадий - изрядно полысевший и прореженный, и вообще сильно потрепанный жизнью, однако такой же мерзкий, каким был и шестнадцать лет назад, он вдруг начал вести по местному каналу передачу об эзотерической литературе. Я к этой дряни не имел склонности даже в худшие минуты своей жизни. Однако когда случалось, бродя по каналам, - если везде попадался лишь тошнотный футбол, американские мультфильмы для дебилов или олигофренические телешоу - нарваться на него, я даже радовался. Торопясь по-мальчишески, бежал за пистолетом, вытаскивал обойму, извлекал патрон из ствола и, с наслаждением щелкая пустым затвором, расстреливал в упор его экранную физиономию. Точь-в-точь, как выживающий из ума Джигарханян в "Тегеране-43". В принципе мои пути с Аркашкой давно разошлись - можно сказать, и не сходились никогда дольше, чем на тот колхозный промежуток. Да и не сделал он мне ничего плохого. Но… Но всякий раз, убив его в телевизоре, я чувствовал приятное, охлаждающее успокоение. Быть может, я и сам от одиночества постепенно начал становиться неадекватным?… Я не общался ни с кем.

Может быть, я встречал кого-то еще из прежних товарищей - но я не узнавал их, равно как и они меня. Она рассыпались, растворились и исчезли в изменившейся жизни.

В какой- то мере я презирал их как неудачников: никто из них не достиг хотя бы такого же положения, как я. И в то же время меня постоянно, неодолимо тянуло к старым фотографиям -хотя я и запрятал их подальше, чтобы не так удобно было доставать всякий раз, когда накатывало желание посмотреть. Это было алогично и парадоксально. Но именно так.

Узнавал новости я от Славки - считавшегося моим лучшим другом тогда и оставшимся единственным человеком из прошлого, с которым я поддерживал отношения. Вернее, это он пытался, а я молча принимал его попытки. На самом деле с ним мне было не о чем говорить.

6

Я встретил Славку уже после того, как он успел пожить и развестись с Катей. Он показался не то чтобы опустившимся, но совершенно смирившимся с жизнью. Я мог побожиться, что одет он был в ту же самую, потерявшую цвет, синтетическую кутку, которую носил в НИИ… Или это лишь казалось, просто куртка была очень старая, и сам он выглядел тоже сильно потрепанным. Он больше не женился, и работал учителем физики в школе - ничего лучшего так и не смог себе найти. Но все-таки он зашел ко мне, и мы выпили водки; точнее пил в основном я, потому что он так и не приучился к нормальным напиткам. В школе среди таких же нищих толстозадых баб в вязаных платьях, он употреблял всякую кислую дрянь с названиями типа шепота монаха, поцелуя любви или песьей розы…

Впрочем, и Славка сильно изменился за минувшее время - только в обратную сторону. Он посещал выставки и лекции, болтался по клубам, путешествовал автостопом. Минувшим летом даже летал в Индию: посетил "святые места" с группой каких-то шизоидов, коих развелось в последнее время небывалое количество. По сути, он и сам уже стал полным придурком Самым поразительным оказалось, что при всей своей никчемной придурочности Славка был абсолютно самодостаточен и* счастлив*, и радовался бытию - в отличие от меня, полностью приспособившегося к новому времени, но ставшему несчастливым и потерявшему вкус в существованию…

Он не чувствовал себя ущербным, догнивая в вонючей заплеванной школе, умел находить мелкие радости в том, что сам называл жизнью, сколь дурацкой ни казалась она с разумной точки зрения. Славка остался в молодости - в блаженных от безоблачности восьмидесятых годах. Когда и я был таким же, и тоже пил кисленькое винцо, интересовался всякой чепухой и умел видеть светлое в пустяках. Поэтому, вспоминая нашу очень давнюю и очень крепкую дружбу, я вдруг понимал, что она не являлась ошибкой. Что дружили два совершенно похожих человека: Славка и тот Евгений Воронцов, который остался в колхозе у сломанного измельчителя. И тогда наше полное взаимопонимание было искренним - но именно*тогда*. Потом физическое увечье искорежило мою душу и я переменился. А Славка, счастливец, так до сорока лет и пробегал подросшим мальчиком в капроновой куртке. И напоминал сейчас какого-то жалкого полупедика - хотя, в отличие от моего приятеля Левы, обладал нормальной ориентацией. Но иногда… - истинный бог! - мне казалось, что лучше бы и я остался таким. Потому что правильно говорилось в священном писании: в многих знаниях много печали, и кто умножает мудрость, тот умножает скорбь…

Побывав в моей - к тому времени только что отремонтированной и обставленной - квартире, Славка так и не понял, сколь различны сейчас наши жизни и проблемы. Не впал в комплекс и продолжал со мной общаться, несмотря на отсутствие горячего желания с моей стороны. Однажды он принес специально переписанную кассету с моими песнями - которая, как ни странно, сохранилась у него до сих пор. Принеся, вдруг испугался, не в силах предугадать мою реакцию. Но я был совершенно спокоен: то прошлое давно перегорело и не вызывало никаких эмоций. Мы послушали кассету - я воспринимал ее как запись постороннего исполнителя; то был не я.

Славка оставил кассету мне. Потом я послушал ее еще раз, оценивая уже с точки зрения качества. Мне не понравились посторонние шумы, голоса и прочее, мешавшее восприятию. Тогда - в общем от нечего делать - я сбросил ее на винчестер, запустил Sound Forge, в котором разбирался в свое время из праздного интереса к популярной программе - и, провозившись не одну неделю, убрал все и вывел звук на нормальный уровень. Чтоб труд не пропадал зря, сформировал все как аудиодиск. Нарезал, послушал один раз, получая удовлетворение не от своих песен, а от достигнутого качества - и спрятал его среди других. Это было уже не мое…

Как не моим было и рассредоточившееся по разным углам прежнее поколение.

Мы все казались одинаковыми, но на поверку вышли разными, и большинству не осталось поводов гордиться собой. Единственно, что объединяло абсолютно всех- это распавшиеся семьи. Да, само собой, понемногу я узнавал, что мои ровесники - включая давно забытых школьных товарищей - оказались неудачливыми в семейной жизни. Мы вырастали в условиях жесткого отрицания эротики как необходимой составляющей человеческого существования. И в то же время свобода, давно царившая в цивилизованных странах, доносила до нас вольные струи. Мы не могли решить вопрос половой жизни иначе, как переженившись в самом раннем возрасте, когда только было возможно. Глядя на нынешних тинэйджеров, я чувствовал жгучую, досадную зависть: их уже с детства ориентировали на сексуальные отношения как основную ценность раннего возраста. Они не задыхались под давлением ханжеской морали, их не травили за мини-юбки на комсомольских собраниях. Не ставили преград и запретов, а лишь предлагали меры, которые обеспечивали бы безопасность любимого занятия. Они знали, как предохраняться от болезней и ненужной беременности, как продлить себе удовольствие и чего ждать от партнера. Я не сомневался, что насовокуплявшись, как суслики, они через сколько-то лет заведут себе семьи уже не ради секса, а по внутренней привязанности. Или не заведут вообще, не мучая себя и других - как давно уже сложилось в цивилизованных странах.

Для нас же путь к половым органам пролегал через ЗАГС. Без штампа в паспорте мужчину и женщину, решившихся в спокойной обстановке совершить половой акт,*не пускали за деньги в гостиницу*. Нам не оставалось ничего, как жениться или выходить замуж за своего партнера - которого иногда до свадьбы даже не видели в обнаженном состоянии… И, стиснув зубы, мы женились на своих первых, в страхе и смятении познанных женщинах. А потом, по мере взросления, постепенно становилось ясно, что в пары объединились абсолютно неподходящие люди…

Ведь проблема заключалась даже не только во внешнем давлении, а в деформированности самого нашего восприятия отношений между полами. Ведь ту же Тамару все - в том числе и я - воспринимали не иначе, как шлюху. Хотя, по сути, она была нормальной женщиной, любившей нормальные природные удовольствия и спешившей насладиться ими, пока не прошла молодость. И Вика, раздевшаяся на лугу, тоже опередила время и осталась не понятой мною. Подавляющее большинство моих ровесников, как и я, жили искусственно зашоренными - и что самое страшное, не понимали свой ограниченности и не пытались прорваться к свободе.

Потом в стране прошла революция, секс вышел из-под запрета, во всеуслышание признали, что интимная сторона жизни заслуживает того же внимания, как еда и питье. И если человек обделен в этой сфере, то жизнь не может считаться удачной. И стали распадаться семьи, создававшиеся случайно, без проверки действительной совместимости и сходства характеров. В итоге девяносто девять процентов моих сверстников развелись. Кое-кто нашел новые семьи и был даже счастлив. Иные, подобно Кате, совершили по несколько попыток. Но все-таки многие стали пытаться переделать свою жизнь слишком поздно. И остались к концу века одинокими.

Подобно мне.

7

В гостиной зазвонил телефон, вырывая меня из оцепенения. Разумеется, я не стал брать кухонную трубку: я уже поздравил с наступающим Новым годом тех, кого еще продолжал поздравлять; и мне уже позвонили мэйл-френды из Иерусалима, Джаксонвилля, Канберры и Йоханнесбурга; родных в этом городе у меня не осталось, друзей тоже. Мне некому было звонить и я больше никого не ждал. Все-таки я прислушался, ожидая, чей голос раздастся в ответ на приветствие автоответчика. Но никто ничего не сказал - базовый блок издал несколько коротких гудков и отключился.

Вероятно, кто-то ошибся номером, - подумал я. И почти сразу же заверещал сотовый. Не тот, известный половине города, который я использовал в рабочих целях и выключал, едва переступив порог квартиры - а другой. Чей номер знало всего несколько человек, имевших право доступа ко мне в неурочное время. Я прошел в гостиную, взглянул на мигающий дисплей. Я знал этот номер. И, честно говоря, предугадывал звонок с него. Но отвечать не стал. Нажал красную кнопку, оставив телефон немо мигающим. Взглянув на часы, я понял, что, пожалуй, пора готовить место для встречи нового года.

Я включил свет и стал накрывать журнальный столик перед телевизором. Принес бутылку водки, - походя пропустив еще рюмочку - минеральную воду, рюмку и стакан. Потом вазочку с оливками, блюдечко консервированных моллюсков, еще одно блюдечко с креветками. Будучи одиноким, я и Новый год встречал по своему усмотрению - без всякого шампанского и обильной еды, обходясь водкой и любимыми мною морепродуктами. И еще, как обычно, пакетиком риса: в последние годы я, как китаец, предпочитал его другому гарниру. Пока я носил из кухни припасы, сотовый звонил еще два раза, и все с того же номера. Наконец после третьего я не выдержал и отключил аппарат. Звонок вызывал неясную тревогу, нарушал одиночество и порождал ненужные мысли. Мне не надо было ничего этого. Я хотел тихо и в полном одиночестве встретить следующий век. Наконец все было готово. Взгляд упал на разбросанные по дивану фотографии, которые я недавно смотрел. Я сгреб их в коробку из-под принтера, в которой они хранились. Затолкав ее обратно в кладовку, я зачем-то остановился посреди прихожей и посмотрел на себя. Из зеркала на меня глядело привычное лицо, которое не имело ничего общего с Евгением Воронцовым, виденным сегодня на старых фотографиях. В зеркале жил совершенно другой человек. Сухой, подтянутый, с довольно резкими чертами и очень глубокими складками около рта. Человек с таким лицом - я так и подумал "человек с таким лицом", будто и не себя вовсе рассматривал сейчас - судя по всему, много лет продолжал жить в постоянном напряжении, не расслабляясь даже во сне. Он казался молодым, этот жесткий незнакомец; тем более, что в последнее время, отметив оскудение волос, я стал стричься почти под ноль, словно молодой новый русский. Так их казалось больше, чем на самом деле. К тому же в коротких волосах не столь уныло смотрелась седина, которая стала появляться у меня то там, то тут.

Не знаю, зачем я стригся аккуратно, тщательно брился по утрам, надевал каждый день свежую белую рубашку и вообще заботился о своем внешнем облике, который меня самого не интересовал. Наверно, действовала давняя сила инерции и подсознательное ощущение, будто если я стану держать себя в образцовом порядке, то и в жизни все будет хорошо. Когда-то давно, шестнадцать лет назад, оставшись брошенным женой у разбитой жизни, я неимоверными усилиями не дал себе опуститься, зная, что это будет началом конца. И привычка действовала до сих пор.

В результате выглядел я не на свои сорок, а казался гораздо моложе. И несмотря на увечье, был до сих пор привлекателен для женского взгляда. В заграничных поездках мне не было отбою от одиноких женщин, которые меня в буквальном смысле слова преследовали, лишая покоя и нормального отдыха, точно каждая воображала, что именно ее внимание осчастливит меня, неприкаянного. Потому что на всех курортах женщин вообще встречалось гораздо больше, чем мужиков, а уж приличный мужчина попадался один на несколько десятков. Я привык и не реагировал на них: не мог же я, в самом деле, объяснять каждой, что сексуальные отношения почти перестали меня интересовать.

И никто из них даже не подозревал, каков я на самом деле внутри. Я как бы состоял из двух частей. Снаружи был великолепен, удачлив, обеспечен и доволен жизнью. Но внутри, под этой блестящей оболочкой, жил истинный Евгений Воронцов. И он был трупом… Вероятно, я и в самом деле начал стареть, обгоняя биологический возраст.

Во всяком случае, мысль о смерти, которая еще должна была быть неприятной, меня не страшила. Я не боялся умереть. Когда угодно - хоть завтра, хоть сегодня ночью.

Я ждал смерти. Не благодаря своей наследственности: ведь от рака умерла мама и еще раньше, в моем раннем детстве, мой дедушка, ее отец. И не из-за сердца, которое начало побаливать, иногда мешая спать по ночам. Не потому даже, что сон мой, расстроенный в давние годы, так и не пришел в норму; и теперь, будучи совершенно уверенным в себе человеком, я не мог уснуть сам, если пересиживал слишком долго ночью, и прибегал к снотворному, не боясь к нему окончательно привыкнуть.

Просто мне стало скучно жить. Да, скучно - пройдя множество испытаний, по-новому сделав себя и достигнув определенных ступеней, я остался таким же, каким был и в молодости: человеком совершенно невыдающимся, самых средних способностей, не несущим в себе искры божьей и не имеющим ничего, что бы расцветило мою жизнь. Вероятно, моим единственным талантом все-таки оставалось именно умение играть на гитаре; возможно, я был бы счастлив сейчас, работая ночным певцом в одном из многочисленных ресторанов - но судьба, словно в насмешку, лишила меня этого единственного шанса. Сделав заурядным, абсолютно неинтересным человеком. Я понимал, что отсутствие интереса к самому себе означает именно старение и близость смерти. Но я продолжал жить, не обращая внимание ни на боль в сердце, ни на терзающую меня бессонницу - по-прежнему сидел ночами в Интернете, пил водку и кофе, не ограничивая себя в дозах.

Потому что интерес к жизни у меня пропал абсолютно. Мне уже не хотелось жить. А значит, было все равно, проживу я еще двадцать лет, или десять, или всего три года.

Меня это уже не волновало…

И… И если быть абсолютно честным по отношению к себе, в последнее время, особенно когда я выпивал больше трех рюмок водки, память о всегда готовом пистолете как-то особенно ласково и нежно грела душу… Пока она была еще совсем не страшной, эта мысль о совсем не том предназначении "браунинга". Но все-таки казалась слегка тревожной. Хотя протрезвев как следует, я обычно о ней забывал. Меня прохватывала иногда чудовищная, вселенская, сокрушительная тоска. Воспоминания о светлых днях моей молодости - которые я старательно гнал прочь - наваливались порой с такой силой, что хотелось грызть кулаки и выть, и биться головой об стенку. Я совершенно твердо знал, что готов отдать все: нынешнее благосостояние, спокойную жизнь и достаточно интересную работу - лишь бы вернуться назад, изменить одну минуту и дожить, точнее пережить жизнь заново. Жить, как жил прежде, влачить нищенское существование в убогом НИИ, потом гнить в какой-нибудь мерзкой школе, как Славка, ходить десять лет в потертом костюме студенческих времен, но… Но искриться весельем, играть на гитаре и петь песни, и ощущать замирание слушателей.*Жить*именно такой жизнью, и быть*счастливым*, потому что жить адекватно и не стремиться к невозможному. То есть остаться именно таким, каким я был в свои далекие и теперь уже кажущиеся нереальными двадцать четыре года. Но я, конечно, был здравым человеком и знал, что возвратить ничего нельзя.

Я сделался, наверное, даже слишком здравым, потому что в какой-то момент почти с облегчением понял: возвратить потраченную жизнь нельзя, зато ее можно оборвать. Причем в любой момент, когда только захочется.

Вот поэтому браунинг лежал всегда под рукой. Ведь право распоряжаться своей жизнью было у меня единственным и исключительным.

Усмехнувшись аккуратному плейбою в зеркале прихожей, я вернулся в гостиную и осмотрел столик. Все было готово, запаздывал только новый год. Я еще раз проверил почту - ничего нового не пришло, все уже прислали мне поздравления и серверные открытки - и выключил компьютер. Зажег елку, сразу наполнив комнату особым предчувствием от причудливо перебегающих огоньков гирлянды. Подошел к выключателю, чтоб убрать верхний свет.

И в этот момент в дверь позвонили.

8

Я даже не подошел к домофону, мне не требовалось смотреть на монитор, чтоб выяснить, кто сейчас стоит, ожидая, за моими бронированными дверьми. Я просто знал это. Точнее, догадывался на сто процентов.

И не мог понять - рад я этому, или обескуражен и удивлен…

Я не спеша отпер замки, одну за другой открыл двери. Я не ошибся - на пороге стояла именно она. Замерзшая на двадцатиградусном морозе, слегка припорошенная снегом, раскрасневшаяся и в то же время слегка смущенная и не вполне уверенная в радушности приема.

Я молча смотрел на нее. Она так же молча смотрела на меня. Наверно, это длилось секунду, не больше, но мне показалось, что прошла неимоверно длинная пауза, какие бывают только в очень плохих мелодрамах.

- Можно к вам, дядя Женя? - первой не выдержала она.

- Можно тетю Катю, - не к месту и вообще достаточно неприлично ответил я фразой из любимого фильма, осекся, но она, кажется, ничего не заметила, и я тут же поправил себя: - Заходи… раз уж пришла.

- У вас лифт не работает, - сказала она, протиснувшись мимо меня в переднюю, пока я с привычной методичностью запирал квартиру.

- Ну тогда тем более… стоит зайти, - сказал я, хотя намеревался сказать прямо противоположное.

Следовало сходу наврать, будто собрался уходить сам и не пускать ее даже на порог - но я не сделал этого, а вместо того аккуратно принял ее шубку, встряхнул от снега и повесил на плечики.

- Вы один? - словно невзначай спросила она, мельком поправляя собранные в узел волосы.

- Один…- не успев сообразить, честно признался я.

Еще оставался шанс на исправление ситуации: стоило ответить - нет не один, или по крайней мере, что ко мне вот-вот должны прийти. Но момент был уже упущен. Хотя, конечно и это вряд ли бы помогло - тем более, что поворачиваясь перед зеркалом, она несомненно уже видела в гостиной мой холостяцкий столик, накрытый со всей очевидностью на одного человека.

- Тогда можно, я пройду в спальню, сниму лишние колготки, и все такое?…- совсем по-детски спросила она.

- Иди куда хочешь, Женя…- вздохнул я и, пройдя в гостиную сел на диван и включил телевизор.

Да, это была она.

Женя. Евгения - Катина дочка, за чье появление на свет я, по мнению Кати, в свое время поплатился рукой. Именно ее я невнятно ждал и одновременно прятался в этот вечер. И вел себя, как перезрелая девица, которой и хочется, и колется, и мама не велит: не подходил к телефону, не брал ее звонки на мобильный. Но, не спрашивая, открыл дверь - хотя мог просто взглянуть в монитор и сделать вид, будто меня нет дома… С Катей мы не общались давно; попробовали друг друга и, вероятно, оба поняли, что от пребывания вместе особого счастья не будет. Но относительно дружеские отношения продолжали поддерживать: она поздравляла меня во всякие мелкие праздники, я иногда посылал ей Е-мэйлы на 8 марта. О ее неудавшейся, состоявшей из экспериментов семейной жизни я не думал. А уж о дочери ее, названной сгоряча моим именем - о чем, наверное, она потом не раз пожалела - и вообще забыл. И вдруг в позапрошлом году Катя позвонила и спросила разрешения прийти ко мне с дочерью: той надо было разобраться в одной простенькой графической программе, которую в школе объяснили кое-как, а у них дома произошел компьютерный крэш из-за вирусной атаки: это происходило в районе тринадцатого числа уже не помню, какого месяца,.

Я искренне удивился, даже изумился: память обратилась к какой-то совсем давней ячейке и я вспомнил маленькое красное существо с мутными глазками, бездумно чмокающее пустышкой в глубине необъятной коляски - зачем такому понадобилась графическая программа?! Не имея своих детей, я совершенно не представлял развития чужих. Катя поняла по телефону мое замешательство, и засмеялась, пояснив, что за прошедший отрезок времени мы с нею малость постарели, а вот дочери уже четырнадцатый год.

Я согласился. Мне, признаться, не очень хотелось принимать в доме чьего-то ребенка, тратить время, которое я мог отдать своему абсолютному одиночеству - но все-таки Катя была не просто бывшей любовницей. Когда-то давно, не отдавая себе отчета, я по-настоящему был в нее*влюблен*… И поэтому не мог относиться к ней с той жесткой нетерпимостью, какую проявлял ко всем прочим женщинам. В общем, мы условились и она привела свою дочь. Я ожидал увидеть нечто маленькое, очкастое, напоминающее Катю давних лет, только еще и разожравшееся до неприличия, как большинство современных детей.

И очень удивился, когда в мою квартиру вошла высокая, тоненькая и стройная девочка. Серые глаза ее были большими и какими-то пронзительно ясными, а волосы, волнистые и густые, отливали русым золотом. В общем, если бы следом не вкатилась низенькая и почти круглая Катя, я ни за что не поверил бы, что это ее дочь. Наверное, она уродилась в кого-нибудь из бабок или дедов, поскольку и на своего хмурого отца, Катиного первого мужа, нисколько не походила. Мы прошли в гостиную, и я попросил у девочки дискету с программой. Но она возразила, что хочет попытаться сделать все сама; тогда я пустил ее на рабочее место, указав тот винчестер, на котором можно заниматься программой. Девочка села сосредоточенно и серьезно, вытащила из маленькой сумочки дискету, точным жестом вставила ее в дисковод и принялась за работу.

Чтоб не мешать, мы с Катей пошли на кухню пить чай с принесенным ею тортом. За вирусы я не волновался, имея мощную защиту. За сам компьютер тоже: будучи профессионалом, я мог быстро оживить систему после любого крэша - честно говоря, это доставило бы мне особый, ни с чем не сравнимый интерес - а важная информация была помещена на втором винчестере и защищена от доступа вообще. Женя справилась достаточно быстро - только пару раз звала меня, когда надо было выяснить некоторые непонятные сообщения интерфейса.

Я смотрел, как ловко она работает, и чувствовал невольное уважение: она явно понимала, что делает.

В общем, с программой она разобралась. Потом я спросил, что случилось конкретно с их домашним компьютером. Узнав, что дома у них вообще нет антивирусной программы, я расщедрился, скинул на несколько дискет инстальник антивируса и крэк для него, объяснил, как и в какой последовательности нужно установить программу и на прощание дал свой прямой телефон, разрешив звонить в экстренном случае.

Зачем я сразу дал ей свой тайный номер? Сам не знаю. Я ведь даже не разглядел как следует эту самую Женю. Просто мне понравилось ее серьезное отношение к компьютеру и выяснилось, что дома абсолютно не с кем посоветоваться, вот я и проявил душевную слабость, предоставив ей возможность контакта.

Назавтра я уже забыл об этом визите.

Но через день девочка Женя позвонила мне. Очень вежливо, несколько раз извинившись за беспокойство, поблагодарила за программу, сказав, что смогла все правильно сделать, обновила антивирусные базы и привела в порядок свой компьютер. А на прощание с невероятно серьезной, прямо-таки взрослой рассудительностью попросила разрешения прийти еще раз, потому что у нее накопились некоторые общие неясные моменты.

И я опять расслабился и разрешил.

Она пришла через пару дней. Уже одна, без матери, действуя совершенно самостоятельно.

Мы разговаривали о компьютерах, я показывал ей разные тонкости в работе с системой, она слушала, понимала, и мне, нравился ее интерес. Само собой вышло, что и этим разом мы не ограничились. И Женя стала приходить ко мне довольно часто: информатику в школе преподавали из рук вон плохо, а ей, серьезно увлеченной компьютерами, хотелось достигнуть сути. А я неожиданно для себя ощущал радость, что нашелся человек, которому нужны мои знания, и не жалел о времени, отданном Жене.

Однажды, когда мы занимались, мне неожиданно позвонил партнер и попросил срочно переделать некоторую документацию и отослать ему по Е-мэйлу: как оказалось, завтра предстояла встреча с представителями американской фирмы. Я извинился перед Женей за неожиданную помеху, но она не ушла, а осталась рядом, наблюдая за моей работой. Я чувствовал, она восхищалась скорости и точности, с какими я одной рукой управлялся с редактированием Экселевских таблиц. И черт бы меня побрал, если бы мне не было приятно ее молчаливое восхищение… Закончив авральную работу, я устало откинулся в кресле и потер глаза. Женя спросила, что она может для меня сделать - и я, не задумываясь попросил заварить кофе и принести мне сюда. Я сидел у компьютера, отдыхая, слышал ее возню на кухне, кричал в ответ на ее вопросы, где взять чашку и сколько насыпать кофе - и это почему-то тоже было мне приятно.

И именно после первой, нечаянной чашки кофе я посмотрел на Женю иным взглядом.

Наверное, я должен был относиться к ней как к дочери. Но, живя без детей, я понятия не имел об отцовских чувствах. И поэтому взгляд мой, обращенный к ней, оказался взглядом мужчины, увидевшего женщину. А Женя в самом деле была уже настоящей, хоть маленькой, женщиной. Нет, она не отличалась особо выдающимися формами; все в ней развилось лишь в меру возраста, и ноги длинные оставались по-девичьи тонкими, и вообще она не казалась старше своих четырнадцати лет. Но мелькало во всем ее облике, ее серых уверенных глазах, в манере говорить, наклонять голову, поправлять волосы и еще черт знает в чем - мелькало нечто неуловимое, позволяющее нормальному мужчине сразу распознать настоящую, готовую расцвести женщину… Поражала в ней и не по годам развитая самостоятельность.

И стоило отметить все это, как я сразу, тем же безошибочным чутьем понял, что она ходит сюда не из-за компьютеров. Вернее, не только из-за них. По тому, как она предложила, и как затем принесла мне кофе в моей любимой чашке, я вдруг догадался, что интересен ей как мужчина.

9

Мне нужно было испугаться этой мысли. Закончить занятия и больше их не повторять.

Но я почему-то не испугался, только удивился и подумал - неужели*я*в самом деле могу быть хоть чем-то привлекателен для девочки-подростка?!… И почему ей, которая должна согласно возрасту, проявлять максимализм во всем, что касается внешности, не внушает отвращения мое физическое увечье?

И занятия продолжались. Но отношения принимали все более доверительный характер. Ей понравилось угощать меня кофе за компьютером. Иной раз, забывшись и совершенно отключась от реальности, я просил принести рюмку водки. Она безропотно наливала и несла мне на блюдечке. С кусочком сыра или еще какой-нибудь, на ее взгляд найденной, закуской. И тоже это казалось*нормальным* и совершенно естественным в наших неестественных отношениях. Незаметно мы стали разговаривать с Женей о жизни. Именно от нее я услышал все перипетии неудачных Катиных замужеств. Узнал также, что сейчас у матери роман - точнее, даже не роман, а уже совершенно конкретный гражданский брак с заместителем совета директоров банка, где она работает. Что Катя живет в основном у своего нового мужа, их прежняя квартира закрыта, а Женя переселилась к дедушке с бабушкой. Я понял, что до этой хорошей, умной и развитой девочки сейчас абсолютно никому нет дел. Как, впрочем, не было почти никогда в жизни: разведясь с первым мужем, Катя сразу бросила дочку на руки родителям, и фактически оставила там до сих пор. Ее, конечно, одевают, кормят, покупают дорогие украшения и дают кучу денег на карманные расходы, но в остальном она всеми покинута и не получает никакого внимания. Ведь как бы ни любили ее дед и бабка, но менталитет позапрошлого поколения не может дать ничего, кроме вреда растущему существу конца двадцатого века… И встречи со мной заменяют ей вообще все нормальное общение. Я стал жалеть ее. И старался, сколько мог, подарить какое-то тепло, которого ей не хватало в своей непутевой семье. А время шло. И я чувствовал, что Женя все сильнее привязывается ко мне. Я внушал себе, что это все-таки привязанность дочери к исчезнувшему отцу, не больше. Тем более, она сама, по моему молчаливому согласию, стала называть меня дядей Женей. Но знал, что обманываю себя.

Что играю в опасную игру, поскольку в какой-то момент совершенно точно осознал, что давно отношусь к девочке Жене не как к ребенку, а как к маленькому существу женского пола, заключенному пока в детскую оболочку.

Это, конечно, было смешным.

Но порой она подходила ко мне, сидящему перед монитором, и рассматривая что-нибудь, наклонялась низко, задевая меня своими волнистыми волосами. По-детски невинно опиралась сзади на мое плечо, и я чувствовал на своей щеке ее чистое дыхание… В такие минуты я нечаянно забывал о своем возрасте и казался сам себе Жениным ровесником, у которого впереди еще целая жизнь, и… Тут я рывком приходил в себя и запрещал думать дальше.

Да, игра была опасна. Я не хотел заменять девочке общение со сверстниками и вообще весь остальной мир. Я боялся ее растущей изо дня в день привязанности.

Умом я понимал, что наши встречи надо немедленно оборвать под каким-либо предлогом типа моей долгой командировки, а потом не возобновлять в надежде, что за время Женя отвыкнет от меня и жизнь ее пойдет нормальным образом.

Но… Но я все собирался и никак не находил в себе сил. Потому что в какой-то момент вдруг сам с удивлением понял, что на всем свете кроме Жени не осталось ни одного реального и действительно близкого существа, которому бы я был рад, и которое было бы радо в ответ самому феномену моего существования… И не важным виделся бесспорный факт, что наша взаимность в принципе никогда не могла стать истинными отношениями мужчины и женщины - смешным казалось даже называть по-настоящему женщиной пятнадцатилетнюю Женю - важно было, что мы испытывали радость и тепло, будучи рядом. А ничего большего, если признаться честно, мне уже и не требовалось…

Поэтому сегодня, скрепя сердце и чувствуя, что все-таки допускаю некоторую ошибку, я пустил ее в свой дом.

И сидел сейчас перед ярко кричащим телевизором, ожидая, пока она переоденется за белой дверью моей спальни.

10

- …А вот и я, дядя Женя!

Я поднял голову. Переодевшаяся, подкрасившаяся и благоухающая Женя вошла в гостиную и нерешительно остановилась у порога. В неимоверно короткой юбке, едва высовывавшейся из-под узкого зеленого пиджачка, с распущенными волнистыми волосами, в неизвестно откуда взявшихся туфлях на высоком каблуке, покачиваясь на своих длинных, тонких но сильных ногах, сверкающих юно и золотисто, она напомнила мне молодую, упрямо тянущуюся вверх сосенку, приткнувшуюся на опасном краю обрыва…

При чем тут сосенка и при чем тут обрыв, - я отогнал прочь непонятно пришедший образ, и сказал:

- Так что стоишь? Вошла, так садись…

- Это вам, дядя Женя, - девочка радостно сияла, протягивая мне коробку шоколадных конфет с коньячной начинкой. - С Новым годом вас!

- Ну, это уж совсем лишнее… Спасибо, конечно, - почему-то смутился я, кладя конфеты на столик. - А вот я-то тебе ничего и не приготовил…

- Лучшие мой подарочек - это вы, - смеясь, пропела Женя и опустилась на мой узкий двухместный диван.

Села свободно, закинув ногу на ногу - так, что ее детские колени, помещенные в настоящую женскую оболочку, сверкали тепло и матово прямо перед моими глазами, и у меня, при всем спокойствии и разуме, не хватало сил отвести взгляд. И в то же время было совестно и совершенно невозможно смотреть на ноги этой девочки так, как спокойно бы я любовался, сиди рядом взрослая женщина. В этот момент в передней заверещал сотовый телефон. Наверное, Женин, оставленный в кармане шубки.

- Извините, дядя Женя, я на секунду, - пробормотала она и выбежала из комнаты.

- Да… А что… Представь себе, встречаю… - слышал я ее отрывистые слова, произносимые резким, незнакомо жестким голосом.-Где-где… - в Караганде! В общем, все. Ты меня уже затрахал своей душевной простотой. Надоел, как… Как не знаю, что. Ищи другую дурочку. И хватит. Хватит мне звонить. Все!

Раздался щелчок крышки, потом характерный длинный писк отключаемого телефона.

- Ну вот, наконец-то мы с вами вдвоем и ну их всех на… фиг, - счастливо улыбаясь, Женя вернулась в гостиную. Села рядом со мной, и принялась совершенно по-детски ерзать, устраиваясь удобнее в своей практически несуществующей юбке. И опять ее невозможно оголенные ноги сияли перед мной, не давая оторваться даже мысленно. Я вздохнул.

- Так вы в самом деле один Новый год встречаете? - спросила Женя, усевшись наконец и выставившись сильнее прежнего. И даже не замечая этого: настолько естественно и легко получалось у нее демонстрировать свое юное, совершенное, гибкое и соблазнительное тело, созданное именно для абстрактного восхищения, и пока ни для чего более серьезного.

- Как видишь. Я всегда его встречаю один. По крайней мере, последние лет десять. Или даже больше, - серьезно ответил я. - А ты как собираешься встречать?

- То есть как это - "как"? - удивленно поднялись Женины брови. - Я его уже встречаю. С вами.

- То есть как это "со мной"? - пришел черед изумиться мне, как будто до сих пор я все еще принимал происходящее за игру. - Ты разве не по пути куда-то ко мне на минутку забежала?

- Нет, - она взглянула на меня в упор, обдав проницательным спокойствием своих взрослых серых глаз. - Я не по пути. И не на минутку. Я пришла к вам. Чтобы встретить с вами Новый год.

- Ко мне?… Но… Не понимаю. В твоем возрасте этот праздник вообще-то дома встречают. Или в компании сверстников.

- Дома всем все до лампочки. Мама упорола с Виталием - они своим банком ресторан откупили на всю ночь, не помню уж какой. Бабушка с дедушкой в полпервого лягут спать. А мои сверстники - прыщавые дебилы с мозгами между ног, - четко проговорила она, явно повторяя чужие слова. - Навстречалась с ними в прошлом году, до пенсии теперь хватит.

- Нет, но все-таки…- я все еще не мог поверить, что эта девочка, которую я считал живущей своей собственной, по-детски полноценной жизнью, пришла встречать новый год ко мне. - Как же так…

- Ладно, дядя Женя, - улыбнулась она. - Вы что - не рады мне?

- Нет, почему же… Я очень даже рад.

- А если так, то скажите, где взять второй прибор - скоро все-таки Новый год, надо приготовиться.

Она ушла на кухню за тарелкой, вилкой и прочими необходимыми вещами. А я все сидел, ошарашено глядя на огромный экран своего телевизора, где пошло кривлялись одни и те же, переходящие из года в год и из века в век, раскормленные морды московских артистов. И пытался пережить, и пытался понять: что же это такое вдруг начало происходить со мной перед самым концом тысячелетия? Принеся тарелки, Женя заняла свое место. Я больше не мог выносить вида ее яростных коленок. Достал из шкафа чистую салфетку, бросил ей со словами:

- На вот, прикрой, а то зальешь сейчас чем-нибудь!

А сам прошел к двери и выключил наконец верхний свет. Погруженная во мрак, пробиваемый лишь цветными бликами телевизора да огоньками на елке, комната сразу приобрела другой облик. И даже соседство моей внезапной гостьи уже не казалось таким странным. Словно упавшая темнота снивелировала возрастные различия. И мы наконец стали теми, кто мог и должен был быть на самом деле: мужчиной и женщиной, оставшимися вдвоем в полутемной, обещающей что-то новое комнате… Стоп, оборвал я сам себя - какой "женщиной"?! Со мной*ребенок*, девочка, еще не достигшая шестнадцати лет, и вообще все это какое-то наваждение, которого не должно быть.

- А дома ты что сказала? - спросил я, словно хватаясь за последнюю соломинку.

- Что к подругам ушла. Думаете, их это так волнует? Ошибаетесь…

Мы посидели молча. Я открыл принесенные Женей конфеты.

- Вот только налить тебе под новый год у меня нечего, - спохватился я. - Поскольку не держу в своем доме ни шампанского, ни всякой другой кислой гадости.

- А что у вас есть?

- Что?… То, что сам пью. Для тебя слишком крепкое. Водка, джин…

Коньяк еще. Не пойдет.

- Я буду водку с вами пить.

- Нет, - очень жестко сказал я и добавил раздельно. - Водку пить со мной ты не будешь. Ни при каких условиях. Иначе сейчас же отправлю тебя домой. Ясно?

Женя молча кивнула, очевидно пораженная моим резким тоном.

- Конфеты есть с коньяком, сама же принесла, - сказал я, смягчаясь. - Тебе достаточно. И минералкой запьешь.

- Слушаюсь, - ответила она и глаза ее блеснули, отразив перебегающий огонь гирлянды.

На телеэкране несмешно острили дежурные юмористы.

- Они тебе нравятся? - спросил я, чтобы что-то говорить.

- Терпеть не могу этих жирных пидарастов.

- Так давай что-нибудь другое посмотрим… - я постарался не заметить ее сленг. - "Титаник" хочешь? Я недавно хороший диск купил.

- Не-а, не хочу. Фильм хороший, музыка классная. Но Ди Каприо, этот поросячий ососок, - Женя опять кого-то процитировала. - Меня раздражает. Хотя мама от него тащится.

Я хотел было сказать, что нехорошо применять слово "тащится" к своей матери, но не стал, чувствуя бесполезность воспитательных мер.

- Я лучше хочу послушать, как вы поете и играете, - добавила она.

- Я? Играю? - я невесело усмехнулся, помахав в полумраке правой рукой. - Милая девочка, я давно уже ничего не играю, поскольку играть мне нечем. И не на чем. Гитару выбросил уже не помню сколько лет назад. И вообще все это было давно и неправда…

- Да нет же…Мама говорила, у вас есть кассета с вашими прежними песнями.

"Мама говорила"…- внезапно отметил я. - Выходит, Катя, хотя внешне казалось иначе, тоже ничего не забыла?! Глупости. Не может того быть и не надо.

- Женя, эти песни давно уже не имеют ко мне никакого отношения, - спокойно сказал я. - Это давно прошедшее время. Плюсквамперфект, как говорят немцы. Прошедшее и умершее. Навсегда.

- Нет… Ну пожалуйста, дядя Женя… Мне так хочется послушать… Ну пожалуйста, только для меня - поставьте эту кассету, а?… Она говорила почти умоляюще. Я слушал и не верил, что у пятнадцатилетней здоровой девочки, со всей будущей жизнью впереди, может существовать интерес к старым песням, которые когда-то пел теперь уже немолодой и покалеченный дядька… Но я все-таки встал и нашел среди других тот давным-давно нарезанный диск. Записанный, как вдруг остро подумалось, Славкой в*последний* вечер, когда я мог петь и играть, по иронии оставшийся*единственным* свидетельством моего давнего увлечения… Я вставил его в лоток музыкального центра и выключил телевизор. В комнате сразу стало почти темно. И тут же, ударив по мгновенно обострившемуся обонянию, потек от елки тягучий, тревожащий, сладкий и одновременно обещающий аромат леса. Запах прошлого, запах юности, запах надежд…

На дисплее пробежали номера дорожек, выбираемые в произвольном порядке; тихо щелкнув, началось воспроизведение - и в дрожащей, пробиваемой крошечными елочными огоньками темноте зазвучал голос.

Мой и не мой; знакомый до боли и одновременно чужой:

"Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у*хрустальной* сосны…"

Я давно не запускал этот диск. Послушал немного еще тогда, получив от Славки кассету, потом работал над качеством звучания. И как-то не воспринимал его содержания. Не думал, что это мои песни, мой голос, моя игра. Воспринимал все совершено отвлеченно, без всякой связи с собой и без малейшего волнения. Но сейчас…

Сейчас, в этой комнате, пахнущей елкой, заполненной неверными, перебегающими и гаснущими, словно кусочки умирающих надежд, огнями - и ощущая рядом с собой внезапное тепло неизвестно как приблудившейся девочки, я вдруг осознал, что из динамиков льется не чей-то, а*мой*голос, и гитара звучит тоже не под чьей-то неизвестной, а под*моей*рукой…

Что звуки эти, пережив десятилетия, доносятся из страшного далека, от костра под огромным черным небом. Они все еще живут, долетая от меня, давно ушедшего - сидящего на отполированном бревне и обнимающего гитару здоровыми руками. Наивного и глупого, но тем не менее полностью счастливого. Верящего в будущее и не имевшего даже понятия о том, что случится всего через несколько часов после того, как пропою эти песни…

Женя слушала тихо, как будто ее тут и не было. А я ощутил физически, как нахлынуло, навалилось, задавило меня собственное прошлое - задушило своей огромной черной беспросветной и несчастливой толщей, не давая продохнуть и одновременно заставляя подступать к горлу чему-то похожему на слезы. Чей вкус и само существование я не помнил уже много десятилетий… Я не понимал, что со мною происходит, почему под звуками мертвых песен вдруг трещит и рассыпается тщательно создававшаяся мною железная оболочка, оставляя меня вдруг снова прежним - ранимым, чувствительным и беспомощным… Закрыв глаза, я протянул руку к столику, наощупь взял бутылку, налил полную рюмку водки и опрокинул ее непривычным движением, не ожидая вкуса. И снова откинулся на спинку дивана, еще крепче стиснув глаза, чтоб какая-нибудь коварная слеза не смогла пробиться наружу… И вдруг почувствовал на плече теплую тяжесть, и теплое, ласковое, щекочущее прикосновение душистых волос к своей щеке. И рука моя правая, не способная уже больше ни на что иное, действуя помимо воли, поднялась сама собой и осторожно легла на приникшие ко мне, совсем тоненькие и прозрачные на ощупь девичьи плечи.

- Мама рассказывала, что там в колхозе было очень здорово… - тихо проговорила Женя. - Это правда?

- Было… Здорово.

- Дядя Женя, а вы… Скажите - вы были там счастливы?

Вопрос застал меня врасплох. Моя жизнь складывалась по-разному, иногда я чувствовал себя удачливым, иногда разумным; сильно несчастным в последнее время я не был. Но счастливым…Я уже не представлял себе, что такое. Само это понятие шло как бы мимо меня… И стоило секунду задуматься над Жениным вопросом, как стало очевидным, что в последний раз счастливым я был именно там - в колхозе, в последние две недели моей легкой, глупой и рано закончившейся молодости…

Вздохнув, я ответил честно:

- Да, Женя. Пожалуй, что именно там я был счастлив.

- А вы там больше ни разу не были?

- Нет… Ни разу… А что мне… там было делать…

Я говорил с паузами, потому что ненужные слезы душили меня, мешая словам.

- А я вообще нигде никогда не была… Если не считать этого вонючего парохода, куда мама меня с бабушкой и дедушкой каждое лето отправляет с глаз подальше… Знаете что, дядя Женя - давайте съездим в те места, а?

- Это же очень… далеко…- серьезно ответил я. - На машине четыре часа. А вообще… еще больше… Целых шестнадцать лет… И там, наверное… уже ничего… не осталось…

- И все равно -съездим?! Вы и я. Только мы. И только вдвоем.

Договорились?

- Договорились, - ни с того ни с сего ответил я, хотя за минувшие годы такая мысль ни разу не посещала мою голову. Но сегодняшняя новогодняя ночь, сразу перевернувшая все с ног на голову располагала к совершенно неожиданным решениям. Стоило мне лишь на подумать о том, что действительно*можно*туда съездить - пусть даже действительно с Женей - как свист ракеты за окном показался мне криком иволги… И что-то невнятное, неощутимое, нереальное беззвучной волной прошло по темной гостиной, обдав меня на секунду тем давним, дурманящим и тревожащим душу, и манящим куда-то к себе запахом лабазника, который я, казалось, уже давно забыл…

А песни следовали одна за другой, не давая передышки, каждая из них прошивала меня навылет, и слезы, мучительно сдерживаемые внутри, все росли и росли, грозясь вырваться наружу… И вдруг я почувствовал осторожное прикосновение тоненьких пальцев к моим глазам, ко всему моему замершему в невозможном напряжении лицу. Я не мог проговорить ни слова, боясь, как бы постыдные мужские слезы не вырвались наружу. И тут же ощутил на себе нежные девичьи губы. А тонкие руки вдруг охватили мою шею…

- Женька, что ты делаешь…- бессильно прошептал я.

- Ничего, дядя Женя… Просто я…

- Господи, - я кажется очнулся, приведенный в чувства своим голосом, выпрямился, осторожно отстранил девочку от себя. - Господи, зачем я водки-то выпил… Как я тебя домой повезу…

- Утром спокойно повезете, - тихо ответила Женя.

- Да впрочем, что я - совсем, - продолжал я, медленно приходя в себя. - По телефону такси вызову, и все дела… Утром? Ты сказала утром?! Каким это еще утром?!

- Утром следующего века.

- Утром?! Ты что - до утра собралась у меня оставаться? - я все еще плохо соображал, что говорю. - Я ведь до утра не выдержу… Час-два, от силы… Возраст у меня не тот. Спать захочется.

- Ну и ляжем спать, - с абсолютным спокойствием сказала она. - А утром встанем, и вы отвезете меня домой.

- Ляжем… Куда ты ляжешь?! Этот диван не раскладывается, у меня нет второго спального места… Ладно, в спальне ляжешь. А я тут, на диване калачиком, раз уж так…

- Нет, - с невидимой улыбкой, но твердо возразила Женя. - На диване вы не останетесь. Мы ляжем*вместе*. Чтобы вместе проснуться следующим утром…

- Что-о?! Что за "ляжем вместе"? - поразился я. - Что ты болтаешь?

Чего ты такое удумала?!

У меня даже мгновенно ушли непрошеные слезы, я снова подобрался и превратился в обычного, решительного человека.

- Ничего, - столь же спокойно сказала она. - Я хочу провести эту ночь с вами.

- Что значит "провести ночь"?! Женька, кончай свои шутки!

- То и значит. Как женщина проводит ночь с мужчиной.

Я задохнулся; в принципе я ощущал ее интерес ко мне, но чтобы все повернулось вот таким, искренним и совершенно недопустимым образом…

- "Женщина", "мужчина"… Какая ты, к дьяволу, женщина?!

- Самая обыкновенная. Вы что думаете - я трахаться не умею? Я…

- Женя! - строго перебил я. - Что за слова ты говоришь?!

- Ладно. Можно по-другому…Вы, наверное, считаете, что я девушка?

Напрасно. Еще два года назад на этом самом пароходе я уже… Ну, в общем, вам нечего бояться. Я все знаю и умею и даже больше.

- "Мне нечего бояться" - это надо же так сказать! Все она знает и умеет!

Тоже мне, Лолита выискалась…Женя, Женечка - ну подумай сама, что за вещи ты говоришь?! Тебе со сверстниками надо гулять. А ты…

- А я пришла к вам… Потому что мне плевать на своих отмороженных ровесников. А с вами мне будет хорошо…

- Нет, чушь какая-то…- взмахнув руками, я поднялся с дивана и зашагал по узкому пространству гостиной. - Я же… Я же тебе*в отцы гожусь!*

- Не говорите так, дядя Женя! Мой отец был никчемным придурком, я его имени даже не хочу вспоминать, - она опять говорила чужими словами. - Как и дядя Слава, кстати. И как обожаемый мамочкой Виталий. А вы… Вы…

- Я… Что "я"… Я же*старый*, как ты этого не понимаешь?! Мне же жить осталось не знаю сколько лет. Ну пятнадцать, ну двадцать… А ты молодая. Не молодая даже, а просто маленькая, у тебя все впереди. Зачем тебе это?!

Я размахивал руками, произнося умные, но явно бесполезные в данной ситуации фразы - а сам вдруг со щемящей остротой вспомнил, как сам шестнадцать лет назад почти так же уговаривал Виолетту. И как она отказывала мне похожими словами, ссылаясь на возраст и разум. Я старше Жени на двадцать пять лет, и Виолетта была старше меня на двадцать три… Но мне самому тогда исполнилось двадцать пять, я все-таки уже сделался мужчиной, а тут… Тут… Совсем не то сочетание возрастов. Ведь ей нет даже шестнадцати…

- Но я не собираюсь за вас замуж, - отчаянно проговорила Женя, прижав кулачки к груди. - Я вообще замуж не собираюсь. Я буду учиться, делать карьеру, чтобы быть такой же сильной, независимой и самостоятельной, как вы…Я просто хочу быть иногда с вами. И мне этого будет достаточно…

- Замуж она не собирается… Карьера, независимость… - продолжал я. - Маленькая девочка, ты еще ничего не понимаешь. Для женщины главная карьера - это ее семья…

Женя слушала меня и не слышала ничего. Откинув с колен салфетку, она выпрямилась на диване, выгнулась всем телом, так что ее небольшие, но уже четко оформившиеся грудки выставились сквозь пиджак.

- Дядя Женя, скажите честно…- она встряхнулась, словно желая обратить мое внимание на свое тело. - Я вам что, не нравлюсь совсем?

- Если задаешь такие вопросы, - неожиданно серьезно ответил я. - То должна понимать, что не можешь не нравиться. Нравишься. И даже очень. Довольна?

- И вы мне нравитесь. И я хочу вас. Хо-чу - понимаете?! И что в этом плохого?

- Ну вот что, Евгения, - со всей возможной жесткостью сказал я, делая последнюю попытку сохранять разум. - Все. Хватит. Этот разговор зашел слишком далеко. И он ни к чему хорошему не приведет. Вызываю такси и отправляю тебя домой.

Я шагнул к столу, где стоял телефон. Женя вскочила с дивана, загораживая мне дорогу. Привстала на цыпочки, крепко обвила меня руками, не давая ступить ни шагу.

- Зачем тебе это? - глухо спросил я, вдруг поняв бесполезность борьбы.

- Скажи только - зачем?

- Затем, что… я люблю вас, дядя Женя, - тихо продышала она в мое ухо. - Люблю… С самого первого раза, как мама меня к вам привела…И уже давно не могу без вас жить… Я знаю, что не смогу быть всегда с вами. Но разрешите мне… Хотя бы раз… Хотя бы изредка… Ведь это так немного, чего я прошу… "Люблю"… Когда я в последний раз слышал такие слова? И слышал ли вообще? Меня никто никогда не любил, и сам я не любил тоже никого… Нет, ошибаюсь, я безумно любил свою первую жену Инну, и ей-то говорил эти слова. А говорила ли она мне что-то в ответ… Тогда казалось, говорила…А сейчас - не помню. Убей бог, ничего не помню…

- Вы такой красивый и умный… Разве можно с вами сравнить моих уродов одноклассников… Или того слюнявого студента, что трахал меня на пароходе…Хотя неважно, что красивый и неважно, что умный… Это все уже потом. Я люблю вас просто так. За то, что вы есть на свете.

"За то, что я есть…" Это было странно слышать и нереально воспринимать. Потому что сам я давно уже не радовался собственному существованию. И не мог даже представить, чтобы оно, это существование, оказалось светом в окошке для кого-то другого…

- Я люблю вас, дядя Женя… И хочу, чтобы вы были счастливы.

- А откуда ты взяла, что я несчастлив? - стараясь говорить уверенно, возразил я. - Я совершенно счастливый и адекватный человек. Потому что живу в точности так, как самому этого хочется.

Кажется, мне удалось убедить себя этими словами. Высвободившись, я шагнул обратно к журнальному столику, налил еще рюмку и выпил столь же быстро, не смакуя. Голова моя плыла, поддаваясь ненужному наваждению, и ее требовалось срочно вернуть на место.

- Хочу, чтоб вы стали немного счастливее со мной…- продолжала Женя.

Поймав мою изувеченную руку, она припала к ней, покрывая нежным, горячими поцелуями. Я вздрогнул: такого не проявляла ко мне*ни одна* из всех моих прежних женщин…

- Я ведь сильная и очень многое могу… Чтобы вам со мной было хорошо и спокойно. И чтоб вам больше не надо было столько пить…

- Откуда ты знаешь, сколько я пью? - вздохнул я. - На самом деле, я пью гораздо больше, чем ты даже можешь себе представить… Не отвечая, Женя опять прижалась ко мне и, щекоча мою щеку своими длинными ресницами, принялась сбивчиво шептать какие-то совершенно неожиданные, горячие и незнакомо ласковые мне слова. И вдруг, заглушая ее шепот, во дворе с особой яростью взорвались ракеты, озаряя все небо призрачными красными и зелеными огнями.

- Новый год, что ли…- пробормотал я. - Давай хоть телевизор обратно включим. А то так и новый век с тобой пропустим… Я нашарил впотьмах пульт, нажал кнопку - через несколько секунд на экране всплыли часы Спасской башни. Куранты отбивали уже невесть какой удар. Я быстро налил Жене минералки и протянул ей стакан. Плеснул себе водки и мы чокнулись, ловя последние секунды уходящего века и вместе с нею вплывая в следующий.

- С Новым годом вас, дядя Женя…- почему-то очень тихо проговорила Женя.

- И тебя, тезка, с новым счастьем, - ответил я, нагнулся и поцеловал ее в лоб.

- Дядь Жень… Поздравьте меня… По-настоящему, - прошептала Женя, запрокинув голову и, привстав на цыпочки протянула ко мне свои ждущие губы.

Да будь оно все трижды проклято, - подумал я, закрывая глаза…

11

Я проснулся чуть свет.

Во всем доме стояла мертвая посленовогодняя тишина. И в природе за окном тоже царил покой. Какая-то опустошенная ясность - или проясненная пустота, один черт. И я мог бы еще спать и спать. Но вчера - вернее, уже сегодня ночью я не принял снотворного, и в итоге, как всегда в последние годы, поздний уход в постель не прибавил, а сократил мой сон.

Полежав немного с закрытыми глазами, я понял, что уснуть больше не удастся, и тихо выбрался из постели.

Я помнил все.

Помнил, как это случилось. Как мы любили друг друга. Тихо и медленно, не веря до конца в происходящее.

Я осторожно ласкал ее маленькие груди с несерьезными, пухленькими, но уже темными - точь-в-точь такими же, непонятно думалось мне, как у Кати… - сосками. Спускался во влажную складочку, припорошенную едва осязаемым пушком. Целовал все ее тонкое, уже не детское, но далеко не женское тело. И с изумлением понимал, что, кажется, впервые в жизни по-настоящему нежен с женщиной: в отличие от всех предыдущих, я испытывал к Жене не плотское вожделение, а именно огромную, всепоглощающую, высасывающую меня нежность. Ко мне пришло ирреальное ощущение, будто я трогаю сейчас не эту женщину-подростка, невероятной случайностью забившуюся в мою постель - а свою собственную душу. Несчастную, брошенную, окаменевшую в искусственном одиночестве, хоть и замкнувшуюся в непробиваемую оболочку. И слезы, подступившие под звуки старых песен, опять вернулись ко мне, и я их больше не сдерживал и даже не стеснялся. Прижимал к себе маленькую - кажущуюся совсем маленькой, хотя ростом она была всего на голову ниже меня - Женю, пытаясь вложить в каждое свое, неловкое от отвычки, движение всю внезапную, оглушительную благодарность за ее приход и ее невероятную любовь. А слезы лились из меня, не оскудевая, и все ее тело, от впадинки между ключицами, до маленьких пальчиков на ногах, стало влажным. Но я почему-то не стыдился; это было столь же естественно, как и это наше соединение, идущее вопреки в законам разума и порядка… Я старался быть осторожным, чтобы не причинить Жене боль; она же покрывала меня мягкими поцелуями, прикасалась своими тонкими пальцами с такой отчаянной нежностью, какой я никогда не получал ни от одной из взрослых женщин. Или это просто казалось мне, почти отвыкшему от них и совершенно - от искренней ласки? Женя мало что умела, но изо всех своих маленьких сил пыталась отдаться и в то же время забрать меня - так, чтобы мы действительно стали единым целым, на несколько минут осуществили недостижимую мечту человечества о слиянии двух разрозненных половинок…

Устав от нарастающих ощущений, еще не умея по-женски доводить себя до завершения, она в какой-то момент отключилась и затихла, как набегавшийся за день ребенок. Положив голову мне на грудь и крепко обняв мои плечи влажной рукой.

А я лежал и испытывал совершенно космическое, ошеломляющее ощущение. Сам я тоже ничего не достиг - отчасти опасался, боясь навредить или испугать Женю, а отчасти уже разучился этому. Но я вспоминал минуты нашей сладостной близости и понимал, что такого тихого, невероятного блаженства я не знал прежде ни с кем. Мне было так хорошо, что, наверное, именно сейчас стоило умереть, поскольку ничего лучшего уже просто не могло было быть… Но я умереть не мог, потому что рядом лежала она, держась за меня даже во сне.

Я спал и не спал одновременно.

Слегка ныло сердце. И кроме того, я уже так давно и прочно привык спать один, что мешало само соседство другого существа. Потому что я не мог свободно переворачиваться с боку на бок, боясь задеть и нечаянно разбудить ее.

Нет, пожалуй, дело было не в отсутствии пространства, а в чем-то более глубоком, проникающем внутрь, как несуществующие потоки другого сознания. Но все-таки ближе к утру я отключился, потому что ясно помнил, что закрывал глаза в темноте, а когда открыл их, сквозь зашторенное окно в спальню сочился неясный серенький свет зимнего утра. Поняв это, я сразу осознал, что к чему.

И поэтому ничуть не испугался и даже не удивился, увидев рядом вторую подушку и разметавшиеся по ней Женины волнистые волосы. Она и спала совершенно по-детски уткнувшись носом, и маленькое круглое плечо ее беспомощно темнело над краем пододеяльника. Я нагнулся и осторожно поправил одеяло. Не просыпаясь, она вздохнула и протянула руку на то место, где еще недавно лежал я.

Я смотрел на нее, но не чувствовал ни сожаления, ни отчаяния, ни даже сумятицы. Только зачем-то попытался вспомнить, когда в последний раз просыпался в этой кровати - огромной двуспальной кровати, купленной еще во времена моей жизни с Викой, да так и оставшейся навсегда без хозяйки…- не один. Это было так давно, что я даже не смог выудить из памяти имя той, что лежала в тот раз на этой, специально вынутой из шкафа второй подушке. А Женя спала тихим, совершенно умиротворенным сном. И туфли ее, маленькие черные туфли на высоких каблуках, трогательно и в то же время уверенно стояли у противоположного края кровати… Накинув халат, я тихо вышел из спальни и притворил за собой дверь.

Голова моя гудела от недостатка сна и чего-то еще.

Я бесшумно включил чайник и сел за стол.

Нет, это просто невозможно, - думал я. - Этого не было. Или было, но не мной.

Но я знал, что стоит лишь тихо пройти по коридору, осторожно - чтоб не щелкнул замок - повернуть никелированную ручку и чуть-чуть приотворить белую дверь спальни, и я снова увижу ее. Девочку-женщину, странным образом вошедшую в меня этой ночью и теперь безмятежно спящую в моей постели.

Это было непостижимо. Было дикостью и чудом одновременно. Но было, было - и я уже не мог куда-то деться от этого. Быть может, я все-таки не приближался к истине, проповедуя столько лет религию полного одиночества?

Я высыпал полную ложку кофе в свою любимую тонкую чашечку Ломоносовского фарфора, плеснул на палец кипятку и подошел к окну. Низкое куталось в многослойную облачность, но где-то далеко в правом нижнем его углу, где тучи, изгибаясь, уходили за горизонт, разливалась красная заря: там было солнце.

Откуда- то пришли строчки из старой, давно забытой, но прошлым вечером спетой мною песни:

"Уже и рассветы проснулись,

Что к жизни тебя возвратят,

Уже изготовлены…"

Нет, конечно; мои рассветы - точнее будет сказать "мой рассвет" - еще не проснулся: из-за двери спальни не доносилось ни звука. Но все-таки…

"Уже изготовлены пули,

Что мимо тебя пролетят…"

Ни с того ни с сего я подумал, что, кажется, стоит перепрятать "браунинг" куда-нибудь подальше и поглубже. Наступал двадцать первый век.

2003 г.

PAN id=title>

Улин Виктор - Хрустальная сосна

*

*Аннотация:*

Рассказ о жизни человека, чью судьбу сломала личная катастрофа, пришедшая на пору перестройки общества

Моему поколению, разбитому на миллион осколков

*_Часть первая_*

1

…Когда в пустых лесах, негромко и случайно, из дальнего окна доносится рояль…

Я поймал себя на том, что бездумно гоняю свежеотточенный карандаш по листу с почти готовыми записями. Рояль в пустых лесах… Помимо воли, моя мысль унеслась куда-то далеко. Я никогда не видел и не слышал ничего подобного, но представил себе какой-то дачный поселок с подступившим к окраине лесом. Старую, даже старинную дачу где-нибудь в уютном Подмосковье, с мелко застекленной пыльной верандой, с рассохшимися балясинами балконных перил над кривоватым крыльцом. И звуки рояля, всплывающие из распахнутого окна, летящие по лесу, отражающиеся от деревьев, смешивающиеся с негромким щебетом птиц… Когда была написана песня - в семидесятые годы, или даже в конце шестидесятых? Сегодня на дворе стоял восемьдесят четвертый. Тому устоявшемуся, сонному и романтическому существованию уже два года как настал конец. И медленно приближался из будущего неясный призрак перемен. Однако прежняя жизнь продолжала катиться по инерции, и практически ничего не изменилось внешне с тех пор, когда Юрий Иосифович Визбор сложил те удачные слова. И пусть в песне говорится о весне, а сейчас разгар лета и лес уже давно не пуст, мысли мои были уже далеко отсюда. В завтрашнем дне, который подарит почти то же самое… Мне так захотелось скорее туда, что уже не осталось сил больше сидеть за своим столом и делать вид, будто работаю…

- Илья Петрович!…

Я вздрогнул от звука собственного голоса: так хрипло и неуверенно прозвучал он среди шелеста бумаг. Прокашлявшись, я высунулся из-за своего кульмана и позвал еще раз:

- Илья Петрович!

Начальник, стучавший клавишами микрокалькулятора, поднял голову. Я напряженно ждал его реакции. Если он ответит "слушаю вас" - значит, находится в хорошем настроении, и мне можно продолжать дальше. А если просто спросит - "что такое?" - то лучше промолчать…

- Да-да, слушаю вас, - начальник посмотрел на меня, поправляя тщательно повязанный галстук. - Слушаю вас, Евгений Александрович! У него была такая манера: звать всех по имени-отчеству. Даже меня, хотя я в свои двадцать четыре года запросто мог быть его сыном. С одной стороны, это иногда льстило. Но чаще настораживало, поскольку от начальника вообще редко приходилось ожидать чего-то хорошего.

- Илья Петрович…- я кашлянул еще раз, потом выпалил одним духом: - Илья Петрович, можно я сегодня уйду пораньше, потому что мне завтра ехать в колхоз, и надо еще купить кое-что, вещи собрать и рюкзак сложить?

- После обеда? - зачем-то переспросил начальник, пристально глядя на меня.

- Да-да, после обеда, - я почувствовал, что вот-вот покраснею.

Словно был в чем-то виноват, и отпрашивался не для сборов в колхоз, а на встречу с приятелем в кафе.

- В колхоз, говорите?

- В колхоз. Завтра. Согласно приказу, с первого июля…

- В колхоз? - над своим кульманом показался долговязый Мироненко, старший инженер, спортсмен-разрядник, заядлый вело- и просто так турист, штангист, альпинист, и прочая. - В колхоз это хорошо. Мускулы во какие накачаешь!

- Да… Я бы в колхоз - с удовольствием… - из неприступного угла, образованного развернутым шкафом, мечтательно протянула сорокалетняя красавица Виолетта Алексеевна, инженер-филолог, работающая переводчиком на весь институт, но числящаяся в нашей группе. - Там такой воздух, солнце, река… Молоком можно умываться.

- Зачем… умываться? - не понял простодушный Мироненко.

- Что вы, Юрий Степанович, как это зачем? В косметических целях.

Кожа после него становится мягкая и эластичная… Виолетта любила делиться своими знаниям - и на подобную тему, и всякими другими - и сейчас с удовольствием завела бы беседу минут на двадцать. Тем более, что Мироненко, умный в общем-то мужик, всегда слушал ее, разинув рот от неожиданности. Но начальник прервал ее:

- А почему едете именно вы, Евгений Александрович? Вы ведь в нашей группе не самый молодой.

- От нас еще Лавров едет. Прямо из отпуска, не заходя на службу.

- А Виктор Николаевич почему не едет?

Молчавший до сего времени Витек Рогожников высунулся из-за кульмана:

- С двумя малолетними детьми, Илья Петрович, сейчас даже в армию не посылают. Не то что в колхоз!

Что верно, то верно - весной у Витьки родился второй сын. Хотя он был моложе меня. Впрочем, дурное дело не хитрое, как любил приговаривать мой сосед дядя Костя.

- А, понятно…- кивнул начальник. - Понятно.

- А вообще-то, - продолжал Рогожников, откинув со лба черные волосы, что всегда у него выходило как-то вызывающе, напоминая революционера или анархиста из старого фильма. - Я бы не против съездить был. Денег поднакопить никогда не вредно.

- Каких денег? - не поняла Виолетта. - Разве там много платят за работу? Раньше, как мне кажется. там вообще ничего не платили.

- Так и сейчас не платят, - пожал плечами он. - Но там кормят бесплатно и магазинов нет. А здесь тем временем зарплата бежит. Вот и получается экономия за целый месяц.

- Опять вы о деньгах, да о деньгах, Виктор Николаевич, - поморщился начальник. - Вам что - есть нечего?

Сытый голодного никогда не поймет, - подумал я, но вслух ничего не сказал.

Рогожников тоже не ответил, лишь потупился и спрятался за кульман.

- Так что, Илья Петрович - вы меня отпустите? - напомнил я о себе.

- Отпустить?… Отпустить, конечно, можно… Только зачем вам так рано? Вас что, жена в дорогу собрать не может?

- Жены у него нет! - быстро ответила из-за шкафа Виолетта.

- То есть как нет? - смутился начальник. - Евгений Александрович…

- Да нет, Илья Петрович, - серебристым девичьим голоском засмеялась она. - Не судите своим опытом… Жена у него в экспедиции на все лето.

Вот это женщина… В душе я восхитился. Она знала все и про всех - абсолютно. Я вроде на работе никому не говорил, что Инна в экспедиции, уже давно бродит по невероятно далеким сопкам Приамурья. И про то, что от начальника жена ушла - тоже вперед всех в свое время узнала…

- Ну если нет жены…- покачал головой начальник. - Тогда, конечно, можно. Только как вы, Евгений Александрович, через турникет пройдете в такое время?

- Ну вот, опять начинаются кошки-мышки, - подумал я. - "Я-то пожалуйста, но вахта вас просто так не выпустит, прогул запишет, и так далее…" Знает ведь, что вкладыш свободного прохода один на всю группу…

- Как-нибудь уж пройду, - пожал плечами я. - По-пластунски, в крайнем случае.

- Пусть вкладыш возьмет, - пробасил со своего места Мироненко. - Завтра утром перед отъездом отдаст кому-нибудь из нас.

- Вкладыш…- протянул начальник. - Можно, конечно…

- Нельзя, - отрезал я его благую попытку. - Отъезжаем не от нашего корпуса, а от административного.

- Н-да…- начальник покачал головой. - Проблема.

Виолетта молча стучала за шкафом карандашиком. Ей-то был известен тысяча и один способ проникновения через проходную в любую сторону в рабочее время без вкладыша и даже без пропуска. Она пользовалась своими тайными методами каждый день, под прикрытием дел в других секторах бегая на волю то за сметаной, то за сапогами, то еще за какой-нибудь хреновиной. Но умениями своими она никогда не делилась. Иначе ими стали бы пользоваться все, и это перестало бы сходить ей с рук.

- Проблема, - повторил начальник, любивший потянуть бодягу, придавая значительность любому пустяку. - Проблема… А сами вы что можете предложить, Евгений Александрович?

- Я?… А знаете что - выпишите мне местную командировку, - наглея, предложил я. - На полдня. В тот же административный корпус. Или на завод. И все будет шито-крыто.

- На завод? Хм…- начальник покачал головой. - Ну вы и жохи, молодые… Мы в ваши годы так ловчить не умели. Я молчал. В общем-то я ничего не терял. И, честно говоря, не очень-то мне и нужно было уходить пораньше; чтоб собрать на завтра рюкзак хватило бы получаса вечером. Просто сегодня, накануне отъезда, мне вдруг невыносимо осточертела наша комната, мой стол и кульман, и захотелось просто убежать пораньше, чтоб не отсиживать последние несколько часов.

- Ладно, - неожиданно согласился начальник. - Выпишу. Можете с обеда не возвращаться.

- Спасибо, Илья Петрович, - искренне сказал я.

- Будет вам…- начальник улыбнулся. -Я тоже иногда бываю человеком… Надолго едете?

- На месяц. До первого августа.

- На месяц… Н-да. Когда вернетесь, я буду в отпуске. Не забудьте про чертеж изделия, который мы должны подготовить к сентябрю.

- Не забуду, - кивнул я. - Как вернусь, сразу за него и возьмусь.

По- стахановски.

- Начальником вместо меня на это время останется Юрий Степанович, - он кивнул в сторону кульмана, из-под которого торчали стоптанные Мироненковские кроссовки. - Он вам поставит точное задание.

- Хорошо, Илья Петрович…

- И сегодня, прошу вас - мы уже много проболтали… Закончите, пожалуйста, до обеда ту спецификацию, что я дал вам в понедельник. Сможете?

- Она почти готова. Чуть-чуть осталось. Я же знал, что в колхоз еду.

- Приятно иметь дело со знающим человеком. Значит, договорились. Вы мне спецификацию - я вам командировку. И он снова застучал на калькуляторе.

Колхоз всегда представлялся мне благом.

Хотя даже многие ровесники туда ездить не любили и с зимы готовили справки о различных болезнях. А если справки не спасали: бывало, что разнарядка выпадала большой и посылали всех - то ехали туда, как на каторгу.

Я же выезды в колхоз любил и не боялся в этом признаться. В институте ездил без отвращения, а уж оба лета, что работал в НИИ, рвался туда сам. Ведь отпуска молодым - то есть не достигшим сорока лет - сотрудникам в нашей организации давали в такое время, когда никто другой не соглашался: грязной тоскливой осенью или ранней, столь же грязной и холодной весной.

Так что эти поездки были для меня чем-то вроде выдранного у начальства летнего отпуска, возможности провести лучший месяц года на природе.

Я, конечно, в общем-то был достаточно ленивым - как любой нормальный человек - но с детства любил физическую работу, особенно не слишком тяжелую и перемежающуюся с приятным времяпровождением. Может быть, потому, что судьба сделала меня работником умственным. Но ничто, как мне казалось, так не помогало здоровью, как две - а еще лучше четыре! - недели на свежем воздухе, с подъемом в строгие утренние часы, грубой простой пищей, ежедневной регулярной работой и ежевечерними песнями под гитару у неизменного костра… С этим не мог сравниться никакой турпоход, не говоря уж про пансионат или дом отдыха… Правда, в последних я вообще никогда не бывал, только слышал, что таковые существуют.

Правда, не все считали так. Мой лучший друг Славка из отдела стандартизации как-то раз в сердцах заявил, что на тягловых дураках вроде меня и держится вся порочная практика. То есть когда колхозники пьют, а инженеры вместо них работают. И, разумеется, цитировал при этом песню Высоцкого про доцентов на картошке. В принципе навалился он на меня зря: практика действительно была порочной, и я сам с этим не спорил. Но от того, что отказался бы ехать в колхоз конкретно я - или даже забастовали бы мы вместе с ним - ничего бы не изменилось. Потому все определялось именно нашей системой. А с системой бороться бесполезно. К тому же я был молод и здоров. И не мог тайно не признаться, что перспектива помахать руками на свежем воздухе прельщала меня больше, чем сидение за кульманом в июльскую жару.

Хотя… если честно, я и кульман свой тоже любил. Мне нравилось чертить. Смотреть, как под точными движениями руки возникают на ватмане опорные точки, прямые линии, как ровно ложатся изгибы по лекалам, образуя постепенно уже что-то узнаваемое. И даже порой трехмерное, хотя и вычерченное на плоском листе. Я получал от этого процесса непередаваемое удовольствие. И не важно было, что с такой работой справится квалифицированная чертежница не только без высшего, но даже без среднего специального образования. Дело в том, что я воспринимал адекватно сам себя. И давным-давно, в детстве, когда большинство еще мечтало стать космонавтами, артистами или академиками, я совершенно четко осознавал свою обыкновенность. Я знал. что таких, как я, встречается в среднем десять десятков на сотню. Что нет и не было никогда во мне ни талантов, ни даже каких-то отдельных способностей. И закономерным было то, что в свое время я закончил самый заурядный политехнический институт, стал обычнейшим из обычных дипломированным инженером и попал по распределению в этот абсолютно не выдающийся НИИ. И отсюда уже вся моя жизнь оказалась размеренной на этапы, каждый из которых был четко оформлен во внешние и временные границы. Сейчас я сидел над чертежами и спецификациями; что меня не напрягало, поскольку я этому научился и мог делать достаточно быстро и хорошо.

Я знал, что по прошествии некоторого периода сам собой сделаюсь старшим инженером вроде Мироненко и буду заниматься уже не отдельными изделиями, а проектами в целом. Если все пойдет нормально - а иначе и не может быть - то еще через какой-то промежуток времени я должен был стать начальником группы. То есть вообще ничего сам, только получать задания и распределять их между рядовыми сотрудниками - вроде меня нынешнего. Ну, а потом следовало ожидать, что я мог пойти выше. В заместители начальника отдела. И дальше, и дальше… Спокойно и без интриг, если все само собой повернется и ляжет под ноги. Я в этом не сомневался. поскольку был не хуже всех прочих. Не лучше, конечно, тоже - но это меня мало волновало.

Честно говоря, дальние перспективы меня не особо волновали. Ведь впереди у меня оставалась еще почти целая, только чуть-чуть прожитая жизнь.

А сейчас мне было всего двадцать четыре года, я лишь пару лет назад получил диплом, и меня не тяготили мои чертежи. Но вот моя жена Инна этого не понимала. И не пыталась, и даже не желала понять. Она-то как раз обладала не только способностями, но и вполне определенным талантом. Она была биологом; причем, пожалуй, стоило сказать именно Биологом с большой буквы. Будучи моей ровесницей, Инна окончила университет на год раньше меня, потому что с шести лет пошла в школу. Сразу же осталась в аспирантуре и, не дожидаясь положенных трех лет, успела защитить кандидатскую диссертацию. Но на этом не остановилась; ей была невероятно интересна собственная работа, она без напряжения уезжала на все лето в экспедиции, в любой момент срывалась в командировки. И бесконечно общалась на разных конференциях общается с коллегами - такими же упертыми талантами, как и она.

И она- то как раз постоянно мне твердила, что я за своими чертежами прожигаю жизнь, пустив ее на самотек. Вместо того, чтоб попытать себя в чем-то другом. Интересном, могущем захватить по-настоящему.

Я отшучивался. Она просто не хотела сознавать, что мы с нею сделаны из разного теста, хоть и жили четыре года под одной крышей. Что я, в отличие от нее, был совершенно обычным и мог довольствоваться самой простой жизнью.

И у меня не имелось никакого желания менять эту жизнь в угоду каким бы то ни было неясным перспективам. Которых в общем-то и не было.

Уйдя после обеда с работы, я отправился по магазинам. Мне срочно требовались запасные струны для гитары: вчера, осмотрев инструмент, я обнаружил, что на третьей порвалась оплетка. В принципе струна совсем еще не умерла. Но в колхозе, где играть придется по несколько часов каждый вечер в течение целого месяца, оплетка рассыплется на мелкие кусочки и начнет дребезжать. От такой игры не будет удовольствия никому. Ни мне, ни слушателям. Да, я не мог признаться, что игра на гитаре была одним из моих самых любимых занятий. И важной побудительной причиной, толкающей меня в колхоз. Хотя возле костра отсутствовала нормальная акустика, голос сразу уносился в пустоту и быстро гас, не достигая настоящих высот звучания, но все-таки не было большего удовольствия, чем ночная игра. Именно там, среди друзей - как прежних, так и вновь обретенных - я чувствовал, что оправдываю свое земное существование. Ведь именно гитара для меня была единственным средством выражения той малой малости, которая, вероятно, во мне все-таки присутствовала, выделяя из общей массы.

Пристрастие к определенному виду струн, как я давно уже заметил, было индивидуальным для каждого гитариста. Я терпеть не мог ни стальных, ни нейлоновых, ни простых латунных ни даже мягких, тянущихся за рукой серебряных струнах. С юности я привык к простым медным. Более того, никогда не впадал в полный, исчерпывающий меня исполнительский транс и не чувствовал настоящего момента истины, который приходил, когда я пел, играя именно на медных струнах. А они в последнее время куда-то исчезли. Мне пришлось впустую обойти несколько кварталов, а потом даже проехать автобусом до нового универмага, прежде чем удалось их отыскать. Но зато повезло по-настоящему: я купил полный аккорд в круглой пластмассовой коробочке, причем - что особо ценно! - с двумя запасными третьим струнами как наиболее быстро выходящими из строя. Теперь я был спокоен: в колхозе можно не бояться за свои струны. Сами сборы не заняли у много времени. Я скинул с верхней полки стенного шкафа свой потрепанный рюкзак, вытряхнул из него какую-то прошлогоднюю труху, а потом развернул его огромную пасть и быстро покидал туда все необходимое.

Окажись сейчас дома Инна, она бы, конечно, собрала меня сама: разложила бы одежду аккуратными кучками на диване, потом так же аккуратно переместила все в рюкзак. Сегодня же я был одни и, опьяненный свободой действий, просто похватал вещи с полок и покидал их, скомкав, не складывая и не сворачивая. Два старых свитера, старые джинсы с полустертой, но еще не сдающейся кожаной нашлепкой "Levi's", несколько пар носков, две клетчатые китайские рубашки - старые, еще отцовские, но хорошие, треснутую пластмассовую мыльницу, рваное полотенце, еще какую-то мелкую ерунду. Все было именно такое, как берется в колхоз - наполовину сломанное, рваное, заштопанное и потерявшее товарный вид. Я собрал все необходимое и с удивлением обнаружил, что мой огромный походный рюкзак переполнен настолько, что не затягивается и даже не завязывается. Да, права была Инна, аккуратно складывая каждую вещицу.

Вывалив все на пол, я переложил свои пожитки заново. Я ведь тоже с детства умел делать все очень точно и аккуратно, только иногда вот так распоясывался, пытаясь устроить хаос на пустом месте. Теперь рюкзак оказался наполовину пустым. Это было гораздо лучше. Я достал гитару, переложил ее из роскошного белого чехла с блестящими "молниями" в простой походный, на пуговицах. Вытащил из шкафа штормовку, но обнаружил на ней огромную дыру. Вспомнил, как напоролся на сук еще прошлой осенью, когда всем отделом ездили на огурцы, а Инне с тех пор не было времени привести мои вещи в порядок… Витиевато выругавшись, я взял вместо штормовки старый армейский китель с грязно-красными сержантскими лычками, который в свое время привез с институтских сборов.

Вот теперь все было готово к отъезду.

Я подумал, что, возможно, стоит позвонить родителям и напомнить, что меня не будет с городе целый месяц. Но тут же сообразил, что мама обязательно испортит мне настроение какими-нибудь замечаниями, которые у нее никогда не задерживались - и звонить не стал. Я находился уже в приподнятом, радужном состоянии, и не хотел выходить из него даже на полчаса.

2

К административному корпусу я приехал раньше необходимого: в этом году в первую, двухнедельную смену из нашей группы никто не поехал, и мне предстояло получить на складе спальный мешок. Но оказалось, что оба мешка - и себе, и мне - уже взял Саня Лавров. Я вышел к центральному подъезду, куда всегда подавали автобус - действительно, Лавров уже меланхолично покуривал там, развалившись на мешках.

- На себя оба записал? - спросил я.

- Ага, - кивнул он, выпуская из носа струйку дыма. - Какая разница? На вот, садись…

К девяти часам начал подтягиваться народ. Я страшно обрадовался, увидев издали кудрявую голову своего друга Славки. Это было истинным подарком судьбы. Он тоже замахал руками, разглядев меня. Мы обнялись при встрече, хотя не виделись максимум дней десять. Компания понемногу собиралась. Я поморщился, узнав легендарную Тамару - слегка располневшую красотку, рассказы о достоинствах которой будоражили всю мужскую часть НИИ. Если в них содержалась хоть доля правды, то ее появление в колхозе было не самым приятным фактом. Потому что разврат на природе подобен эпидемии. Пока все ведут себя пристойно, можно жить. Но стоит кому-то одному начать загул, как поднимается общая волна, и команда распадается на пары, ищущие уединения, и не остается никакой общей компании. И такому как я, едущему не за приключениями, а просто отдохнуть и развеяться, становится очень скучно.

Я засмотрелся на Тамару - и не сразу заметил, как мне улыбается Катя из бухгалтерии.

Увидев ее, я почувствовал, что сердце забилось неверно и радостно. Катю я знал давно, с первых дней работы в НИИ. И она безумно, ненормально, просто фантастически мне нравилась. Я понимал, что это не красит женатого человека, но ничего не мог с собой поделать. Тем более, что в чувстве моем к ней не имелось мыслей об обладании ею как женщиной; я знал, она замужем, а это понятие было для меня свято - нет, она привлекала меня чисто платонически. Как красивая картина или нежный, только что распустившийся цветок… Или странная, не до конца ясная, но чем-то завораживающая песня. Меня влекло к этой Кате до такой степени, что приезжая в главный корпус, я всегда старался найти причину посетить расчетную группу бухгалтерии: даже не обязательно чтобы поговорить с нею, а тихо постоять у дверей, глядя, как она сосредоточенно перекладывает бумаги на своем столе… Иногда мы встречались на редких общеинститутских мероприятиях и даже общались при этом уже совершенно по-приятельски. Но Катя, конечно, ни сном ни духом не ведала, что за буря поднималась у меня в душе при звуках ее голоса или случайном прикосновении ее руки. И даже при виде ее фигурки где-нибудь в актовом зале… В колхоз мы поехали впервые. И вообще я вдруг понял, что не видел ее давно - и даже узнал не сразу. То есть узнал, конечно - но внутренне, своим непроходящим влечением к ней, а отнюдь не визуально. Катя состригла свои длинные черные волосы, сделав коротенькую мальчишескую прическу, которая, как ни странно, шла к ее небольшой плотной фигурке - хотя, впрочем, на мой взгляд ей пошло бы даже ходить обритой наголо… И если бы не очки, то она оказалась бы копией одной французской киноактрисы. Чьего имени я не помнил, но которая мне очень нравилась.

- Здравствуй, Катерина! - улыбнулся я. - А ты-то что тут делаешь?

Вроде замужем, а все равно в колхоз шлют?

- И не вроде уже… Но, видно, кадров не хватает. Я не одна-смотри, вон еще одна такая.

Я оглянулся - действительно, неподалеку прохаживалась высокая и стройная, какая-то напряженно подтянутая черноволосая молодая женщина, на правой руке которой сверкало под утренним солнцем обручальное кольцо.

Неподалеку стояла еще одна, красно-каштановая, почти рыжая, с идеально сложенной фигурой и пронзительными светло-зелеными глазами. А ноги у нее были такими, что оторвать от них взгляд мне удалось не с первой попытки. Пока я, стыдясь и укоряя себя, на них смотрел, то вспомнил, что хозяйку их откуда-то знаю. По крайней мере, я ее где-то уже видел - может, на демонстрации… Хоть в нашем НИИ работали три тысячи сотрудников, но за два года многие примелькались, а уж таких девушек у нас было не много. Причем она не отличалась ни чрезмерным размером бюста, ни длиной своих потрясающих ног, ни талией в тридцать сантиметров… Просто присутствовала в ее фигуре такая потрясающая соразмерность всех частей, величин и параметров, что она казалась символом полного совершенства. Ну конечно, - вспомнил я наконец. - Не на демонстрации. В прошлом году, на выборах, где мы оба оказались агитаторами. Она, кажется, тоже была инженером, только работала в другом корпусе. И звали ее то ли Викой, то ли Ликой.

Еще среди отъезжающих была одна незнакомая, невысокая и довольно тощая девица, примечательная лишь тем, что ногти ее сверкали пронзительным перламутровым лаком с блестками, а на голове красовался немыслимой величины - и надо думать, неимоверной твердости - залакированный начес, точно собралась она не в колхоз, а на дискотеку. К тому же ей наверняка не исполнилось и двадцати лет. Остальными были ребята.

В начале десятого, похоже, собрались уже все. Вскоре подошел автобус, и это означало хорошее предзнаменование: в прошлом году мы до половины второго ждали тут автобуса, который застрял где-то по пути из гаража. Мы быстро погрузили свои вещи, забаррикадировав ими наглухо всю заднюю площадку. Маленький толстый шофер принялся яростно материться, что мы перекрыли ему задний обзор, и велел перегружать.

- Найди место, и сам перегружай хоть до развязывания пупка, - спокойно ответил ему бывалого вида парень лет тридцати в выгоревшей до белизны штормовке и маленькой кепочке, сдвинутой на нос - судя по всему. старший нашей смены.

Шофер поругался еще немного, но понял, что спорить бесполезно.

Инцидент был исчерпан; мы сели по местам и тронулись в путь. Среди ребят, кроме нашего Саши Лаврова да моего друга Славки, никого знакомых не оказалось. Правда, двое сразу бросились в глаза. Один крепкий, с торчащими, как у кота, рыжими усами и сверкающей из-под них золотой фиксой, понравился мне открытым лицом и каким-то приятным, дружеским взглядом.

Второй наоборот - сразу не понравился. Не знаю уж, и чем - просто не понравился, и все. То ли темными очками, как у итальянского молодого фашистика, то ли вызывающей прической под мушкетера и жиденькой бородкой, то ли какой-то неуловимой порочностью, проступавшей сразу во всех его чертах.

Его провожала девушка, вернее - молодая женщина с ребенком в сидячей коляске. Судя по тому, как он прощался с нею, жена. Однако этот факт не помешал ему сразу же, как автобус отъехал от корпуса, крепко облапить свою соседку, самую молоденькую из девчонок.

Мы уселись со Славкой. Я хорошо представлял район, куда нас везут. Езды туда было часов пять, если не больше. Славка быстро заснул, и я тоже начал придремывать, уткнувшись лбом в стекло. Автобус не спеша выехал из города, миновал мост и покатился по гладкому шоссе, раскачиваясь, как корабль. Кто-то из парней включил магнитофон, но на него зашипели со всех сторон: в утренний час еще хотелось спать, а разнородность компании пока не располагала к общению. Я все-таки старался бодрствовать: сон в трясущемся автобусе всегда плохо действовал на меня потом. Но спать хотелось ужасно. После аэропортовского поворота к аэропорту автобус свернул с асфальта и, трясясь каждым своим сочленением, запылил по грунтовке. Такая дорога предстояла уже до самого конца. Кругом тянулись спокойные, тихие поля, разделенные кое-где слабенькими перелесками. А слева, в синеющей дали, виднелись далекие горы…

Я не выдержал и закрыл глаза.

А когда проснулся, автобус уже не трясся. И даже не двигался. Он стоял на месте - и даже вроде бы на прежней дороге, среди тех же глубоко наезженных, глинистых колей.

Неужели мы так быстро добрались? И я не почувствовал ни разбитого переезда через железную дорогу, ни даже переправы на пароме?

- Что - приехали уже? - зевнув, спросил я у Славки.

После такого сна, как и следовало ожидать, я чувствовал себя рассыпанным на отдельные винтики.

- Да нет, похоже, приплыли, - покачал головой Славка. - Мотор заглох.

Протерев глаза, я выглянул наружу. Парень в кепочке и выгоревшей штормовке, которого я мысленно уже давно назначил командиром, ходил вокруг автобуса и о чем-то спорил с водителем. Я прислушался.

- Говорю же тебе - движок!! - очевидно, в десятый раз надрывно кричал коротышка-шофер. - Перегрелся карбюратор - и кранты!

- Так заводи его, - спокойно отвечал командир.

- Аккумулятор только посажу, а толку…

- А ты ручкой, ручкой его.

- Говорю же тебе, - шофер хватался за грудь, точно хотел вывернуть себя наизнанку. - Не заведется он. Ни ручкой, ни ножкой, ни хреном собачьим! Я же этот движок лучше, чем ты свою жену, знаю!

- Заведется, - упрямо настаивал командир. - Крутани пару раз - куда он денется.

- Не заведется!

- А мы попробуем… Ну-ка, ты вот, - обратился командир к Лаврову. - Сядь за руль и газуй, когда я буду крутить.

- Ну сейчас он даст жару, - усмехнулся Славка. - Интересно, заведется, или нет?

- Нет, конечно, - ответил я с неизвестно откуда взявшейся уверенностью.

- Кто бы ни был этот герой в кепке, шофер свою машину в самом деле лучше знает.

Хозяина оттеснили в сторону. За руль сел наш Саша, а командир принялся яростно крутить рукоятку.

Автобус сотрясался так, будто ехал по шпалам. Двигатель грохотал, звенел, журчал, иногда даже жалобно всхлипывал - но ни разу не подхватил.

Выругавшись и обтерев потное лицо кепкой, командир отшвырнул ручку.

- Ну что??!!! - набросился на него шофер. - Говорил же тебе, едрит- разъедрит: не трогай, не заведешь! Постоял немного и сам бы завелся. А вы, умники ученые, свечи залили! И теперь вообще ждать, пока обсохнут!

- Зачем ждать? Выверни да продуй, вот и вся недолга.

- Да ну его, неохота возиться… Воздухан снимать, руки пачкать, опять же ключ у меня не помню где, - как-то странно возразил водитель.

- Сами обсохнут, пусть постоят немножко.

- Неохота? Мало ли что кому неохота. Бабушке тоже было неохота выходить за дедушку, потому как ей нравился молодой парень…Тебе неохота - сам выверну. Давай ищи ключ, быстро! - командир взялся за капот, намереваясь его открыть. - Ну-ка, отпусти защелку. Шофер вздохнул.

- Это… Не надо открывать. Он того… не открывается у меня.

- Не понял?!

- Не открывается, - шофер смотрел себе под ноги.

- Гребнись, попа, об асфальт… То есть как - не открывается?!

- Обыкновенно. Заклинило его, и все… Я уже сам пробовал, пока ты спал…

- Так какого же хрена ты, сука, с таким капотом выехал?! - неожиданно заорал командир. - Ты что - на базар за картошкой собрался? Забыл, что нам двести километров пилить?!

- А мне… Да я… Когда утром в гараже смотрел, вроде бы не заклинетый еще был. А сейчас… От жары, наверное, повело…

- А с хрена у тебя еще не потекло? Ну-ка, отойди! - командир попытался засунуть под край капота заводную рукоятку. - Сейчас я его тебе мигом расклиню.

- Не трогай! - тонким голосом завопил шофер, раскинув руки. - Не дам ломать! Тебе-то как два пальца обласкать! Сейчас все изуродуваешь, а с меня вычтут.

- Я тебя сейчас самого изуродую. Как бог черепаху… Пусти по- хорошему!

- Не пущу-уу!!!- шофер вопил так, будто его собрались резать. - Товарищи, остановите его - он же народное добро портит! Вся компания уже лежала на сиденьях от хохота. На трезвый взгляд, ситуация не казалась комичной: автобус, заглохший среди полей вдали от цивилизации; капот, который предстояло взламывать прямо на дороге… Случись это ночью, зимой или хотя бы в плохую погоду - тогда уж точно было бы не до веселья. Но сейчас день только начинался, и летнее солнце еще не палило, и возбужденное предчувствие поездки вырвалось всеобщим смехом. Видя это, командир смаху швырнул заводную ручку в пыль.

- Ну и что теперь прикажешь делать, народный радетель? Ждать, пока твой капот сам раскроется? Может, помолиться над ним? Из мати в мать и через перемать?

- Зачем ждать, - серьезно возразил шофер. - Постоит движок, свечи обсохнут - горячие же цилиндры, испарится все со временем. Машина отдохнет немножко и заведется. Говорю же тебе - так уже не раз бывало. Если бы вы, хреноплеты, не начали крутить да газовать, давно бы уехали.

- И сколько же эти твои свечи будут обсыхать? - спросил командир. - Может, нам пешком идти, а ты нас потом с багажом догонишь, а?!

- А когда как. Когда минут пятнадцать, а когда и полчаса постоят, - водитель совершенно равнодушно пожал круглыми плечами. - Кто ж их знает, если залезть туда нельзя?

- Н-да…- командир смачно плюнул в пыль. - Дело было не в бобине - долбогреб сидел в кабине… Он вздохнул и полез обратно в автобус.

За эти несколько минут я успел по достоинству оценить его мастерский лексикон, в котором, похоже, к любой ситуации, имелось соответствующее красочное выражение.

*-*

Двигатель отдыхал три часа.

Сначала мы сидели на своих местах и пытались спать. Но незаметно поднявшееся солнце жарило уже так, что неподвижный салон превратился в духовку, и перед глазами начало дрожать знойное марево. Мы потихоньку потянулись на волю. Под солнцем оказалось еще жарче, но вдоль дороги все-таки задувал ветерок. Народ разбрелся кто куда. Мы со Славкой углубились в подрастающее кукурузное поле с намерением дойти до кромки леса и укрыться там - через минуту, догоняя, к нам присоединилась Катя. Однако на полпути нам послышались гудки, и мы повернули обратно. Никаких гудков, конечно, не было; они нам просто померещились в знойном воздухе, плотном от жужжания слепней - автобус по-прежнему стоял посреди дороги грудой мертвого железа. Но опять идти к лесу уже не было сил, и он казался слишком далеким. Мы просто спрятались в короткую автобусную тень и, как чукчи, опустились на корточки. Понемногу около нас сгруппировались и все остальные.

Командир опять не выдержал и в самых крепких выражениях потребовал, немедленно взломать замок и приняться за двигатель. Шофер упирался - кричал, что из-за помятого капота он потеряет тринадцатую зарплату. Командир угрожал, что по возвращении из колхоза напишет докладную об этих художествах, и он потеряет не только тринадцатую зарплату, но и все последующие. Тот божился, что буквально через десять минут автобус непременно заведется. Минуты утекали прочь, шофер время от времени безрезультатно пробовал заводить автобус. Теперь аккумулятор действительно сел и, наверное, даже в нормальных условиях пуск двигателя стал бы проблемой. Уже давно никто не смеялся. Горячее солнце перевалило через зенит и потихоньку начало катиться к западу. Тень медленно обходила автобус, и следом за ней на корточках переползала по кругу наша разморенная компания.

Кто- то начал ругаться. А кто-то мрачно посетовал, что с утра ничего не ел, а припасов до завтра не хватит.

И тогда командир решительно погремел под сиденьями, нашел монтировку и молча подошел к капоту. Шофер больше не кричал - только смотрел, как кролик на удава. Неторопливым, точным движением командир засунул конец железки в щель. Его спокойствие действительно завораживало. Командир обвел нас взглядом и крякнул, собираясь налечь на рычаг.

- Обожди, Сань, - медленно поднявшись, остановил его один из парней - широкоплечий здоровяк в чересчур тесной для его торса тельняшке. Командир вопросительно наклонил голову. "Моряк" неторопливо подошел и положил руку ему на плечо:

- Дай-ка я еще раз крутану напоследок, разломать ты всегда успеешь…

- Ну, попробуй, - устало согласился тот. - Только дохлое дело, все равно придется ломать на хрен и свечи выкручивать. Моряк неторопливо поднял из пыли рукоятку, обтер ее о свои джинсы.

- А ты, - сказал он шоферу. - Садись в кабину. Если схватит хоть раз, подгазуй немного. Но не раньше.

Шофер молча полез за руль. "Моряк" сунул конец рукоятки в отверстие и начал рывками проворачивать коленвал. Крутые бицепсы его желваками перекатывались под тельняшкой. Автобус трясся, пытаясь взлететь на воздух. Казалось, еще немного - и моряк рухнет без сил, оставив машину непобежденной. Но случилось чудо: двигатель чихнул раз, два, потом взревел, пустив из-под автобуса струю сизого дыма - и спокойно, как ни в чем ни бывало, застучал на холостых оборотах.

- По машинам! - рявкнул командир, хотя это было понятно без слов.

Не веря удаче, мы быстро попрыгали внутрь. Шофер гнал, как бешеный, и мы мячиками подлетали на сиденьях. Но все равно сон уже давно пропал.

3

Я был именно здесь в прошлом году, и поэтому сразу понял, когда за окном понеслись знакомые поля.

Дорога, петляя, выводила нас к цели. Мелькнул у обочины завалившийся набок, наверняка лет десять не крашеный указатель "Колхоз имени Калинина" с алюминиевым профилем неузнаваемого монстра. Вот побежал реденький перелесок, вдалеке показался полевой стан. Коротко прогремели под полом дрожащие доски железнодорожного переезда. На перилах платформы, утонувшей посреди заросшего ромашкой луга, сидело в ожидании электрички - которая ходила тут, насколько я помнил, два раза в сутки - несколько человек с корзинами. Потом, быстро слетев с разбитого вдрызг пригорка, дорога закружила меж высоких берез, затем размашистым полукругом перерезала деревню и снова вынырнула на волю, понеслась вдоль неширокой реки. Противоположный ее берег вздымался и нависал крутыми, поросшими кустарником обрывами. А вдалеке туманной грядой синели уже самые настоящие горы. Мелькнуло средь березового островка маленькое сельское кладбище с разваленным забором и дорога резко отвернула вправо к паромной переправе.

Автобус же, клюнув носом, съехал с насыпи и покатил по лугу, кренясь и раскачиваясь на невидимых ухабах. Луг был огромным. Трава, под корень выстриженная кровами, зеленела ворсисто, как ковер. Дальний конец его упирался в невысокий лесок. И там, около этого низкого, ненастоящего леса, что-то белело, а в вечереющее небо вертикально поднималась струйка синего уютного дыма.

- Лагерь!!!- завопил сзади кто-то, будто год не видел человеческого жилья.

И вся компания, уставшая и притомившаяся, сразу оживилась, зашумела и загалдела. Действительно, мы наконец приехал. Автобус пересек луг, развернулся у края перелеска и затормозил около палаток. Пошатываясь после качки и тряски, мы выбрались наружу, быстро выгрузили свои вещи и свалили их в огромную кучу возле автобуса…

Я осмотрелся. В самом деле, это был настоящий лагерь. Прошлым летом мы жили в деревне, прямо в классах брошенной на каникулы школы-интерната. Было тепло и сухо, только здорово досаждали клопы. Да еще местные парни, которые не пропускали ночи, чтоб не попытаться залезть в спальню к городским девушкам. В конце концов нам пришлось ввести нечто вроде ночных караульных дежурств - и те, кто шел на следующий день в вечернюю смену, держали оборону до утра.

В палатках - я не сомневался - будет холодно и душно. А утром наверняка еще и страшно сыро от близкой реки. Зато из насекомых тут угрожали только комары, которых нетрудно выкурить перед сном дымящимися зелеными ветками. А самое главное, удаленность от деревни позволяла надеяться на отсутствие ночных визитеров. Сам лагерь был оборудован основательно. Четыре палатки стояли полукругом вокруг большого, хорошо обжитого кострища. Неподалеку висел умывальник на столбе. И имелась даже специальная столовая - длинный, аккуратно огороженный по периметру штакетником навес с дощатым столом и скамьями, а в пристроенной рядом кухне курилась отлично сложенная печь с высокой кирпичной трубой…

Ребята из предыдущего заезда, которых нам предстояло сменить, устало сидели на рюкзаках - из-за злосчастного шофера они ждали нас лишних полдня. Поэтому передача лагеря произошла молниеносно. Водитель не вылезал из кабины и не глушил мотор, опасаясь, видимо, повторения пройденного. Мы быстро помогли отъезжающим закидать вещи в салон. Командир - он и в самом деле оказался старшим смены, которого заранее назначил партком - осмотрел хозяйство с прежним бригадиром, узнал про работу, кормежку и распорядок дня, забрал какие-то бумаги. И вот хлопнула дверь автобуса, и под восторженный рев отъезжающих он помчался по лугу, быстро исчезнув из виду в незаметной отсюда лощине. Потом появился снова: белой черточкой и облаком пыли на насыпи. Но это было уже так далеко, что нас не касалось.

И мы остались одни. Наедине с лугом, рекой, далекими горами и высоким небом.

На целый месяц - без писем и телефонных звонков. Командир приказал, чтобы все снесли свои припасы на кухню, поскольку получать продукты сегодня было уже поздно. И девчонкам предстояло сообразить ужин из того, что нашлось при нас. Покидав мешки и рюкзаки по палаткам, все рассыпались кто куда. Мы со Славкой пошли изучать окрестности.

Проселочная дорога, что тянулась вдоль поросшего ивами берега, была в сотне метров от лагеря. За ней сразу же шумела река. Бросала в глаза последние зайчики вечернего солнца и растревожено урчала, набегая на лесистый остров, острым клином вдававшийся в ее быстрый поток. На той стороне совершенно белой меловой горой вздымался противоположный берег. По нему, петляя от расселины к расселине, поднималась дорога с переправы.

Напротив острова к реке шел песчаный спуск со следами автомобильных шин.

- Похоже, и сюда частники на "Жигулях" добрались, - вздохнул Славка.

- Да нет, тут на "Жигулях" не проедешь, - ответил я. - Снесет к такой-то матери, это же по сути горная река. Разве что на "ГАЗ-66". Здесь вроде как брод бывает в засуху, в тот раз кто-то из местных мне говорил…

Мы вышли на дорогу и зашагали в сторону, противоположную той, откуда приехали. Проселок с полкилометра вился зигзагами, точно повторяя прихотливую береговую линию - остров тянулся бесконечной полосой, отделенный от нас лишь узкой, стремительной протокой - а потом резко отвернула влево и пошла в гущу деревьев. Мы прошли еще немного и увидели вдалеке крыши другой деревни.

- Так, эта сторона нам понятна, - констатировал Славка.

И мы повернули обратно, дошли до узкой тропинки, протоптанной нашими предшественниками, и снова оказались в лагере. Около столовой стоял дым коромыслом. Все уже собрались за длинным столом в ожидании ужина. Про который мы, увлекшись разведкой местности, как-то забыли.

Известная мне Тамара и девица с обручальным кольцом чем-то гремели на кухне. Судя по всему, даже чай у них еще не поспел. Зная, что на кухне в любое время всегда найдутся дела для двух неожиданно появившихся мужиков, мы со Славкой ретировались, пока нас не заметили, и пошли дальше.

Луг, на котором мы разместились, был таким огромным, что его хотелось назвать степью. Не хватало только ковылей; да еще мешали темневшие там и сям перелески. Наш маленький лагерь притулился к одному из них - реденькому и низкому, состоявшему сплошь из низеньких искореженных осин, вязов и еще каких-то деревьев, названия которых я не знал. В глубине его там и тут белели пушистые султаны лабазника. От Инны я знал, что этот лабазник растет исключительно в сырых, низменных и заболоченных местах. И точно, пройдя еще чуть-чуть, мы уткнулись в болото. Оно не выглядело страшным: те же кривые деревца, одиноко торчащие среди ядовито зеленой осоки, неестественно свежая трава да редкие черные прогалы воды, которая казалась бездонной, хотя, конечно, таковой не была. А за болотом лежал луг, еще больший чем наш: окаймлявший его лесок в вечерней дымке казался совершенно синим и невозможно далеким. Мы Славкой попытались пройти туда и сразу же провалились в болото. Славка по щиколотку, я - по колено, поскольку был выше ростом и шагнул дальше. Зато я бултыхнулся в чистую холодную воду, а он увяз в черной грязи.

- Ах ты, черт-то тебя побери, это же трясина, - ругался Славка, с трудом вытащив ногу из маслянистой и густой жижи.

- Да, Василий Иванович, - усмехнулся я, отряхивая с джинсов зеленую ряску - Хорошо, что не вляпались. Гиблое место. Не знаю, почему лагерь именно с этого краю разбили. Комарья вечером будет до гребаной матери…

- Это точно, - вздохнул Славка. - Придется заранее зеленых веток для костра напасти.

Все- таки, отряхиваясь и продолжая ругаться, мы пошли вдоль болота, надеясь найти узкое место и перескочить на ту сторону. Болоту, казалось, не будет конца, оно тянулось уныло, топко и непроходимо -но кончилось как-то неожиданно, опять сменившись привычным в этих местах низким перелеском. Мы полезли напролом, с треском круша сухие ветки, но не прошли и двадцати шагов, как снова уперлись в болото. Скорее всего, в то же самое. Судя по всему, оно тянулось бесконечно, отделяя наш луг от следующего.

- Ну и местечко…- протянул Славка. - Везде одно болото. И мы тут как болотные солдаты… Еще не хватало…

- Тсс! - прервал его я, внезапно услышав странный звук. - Что это?…

Мы замерли. Звук повторился - резкий, шелестящий, похожий одновременно на свист и на крик. Ему ответил такой же, только совсем близко.

- Сплюшка!!!- в восторгом прошептал Славка.

- Кто? - не понял я.

- Сплюшка. Сова такая маленькая. Слышишь - кричит: "сплю, сплю, сплю!"

Сова, или кто это был, крикнула еще раз - теперь мне показалось, прямо над нашими головами.

- Да вон она! - тихо проговорил Славка.

- Где?! - я вытянул шею, всматриваясь.

- Ниже смотри… Прямо перед носом…

Я повернул голову - и увидел сову на ветке в полутора метрах от нас. Сидела она вроде бы спиной к нам, но круглые глаза-плошки с немым вопросом смотрели прямо на меня.

Прежде я никогда не видел живую сову, хотя и бывал в разных местах. Мы обошли ветку кругом - сова следила за нами, поворачивая голову как на шарнире. Сова была небольшая, даже совсем маленькая - размером с кошку - она столбиком сидела на корявой ветке, и ее длинные, гладкие, прямо-таки стальные когти, торчавшие из обманчиво пушистых лап, крепко впились в шершавую кору.

- Смотри-ка, не боится нас совсем, - удивился я.

- Еще светло, и она нас плохо видит. К тому же у нее в природе нет врагов, и она вообще не привыкла бояться.

- Кажется, даже потрогать ее можно…

- Не советую, - возразил Славка. - Вцепится - палец запросто перекусит.

Я сорвал длинный стебель тимофеевки и пощекотал шершавым венчиком пеструю совиную грудку. Она вскинулась, щелкнула клювом, зашипела по-кошачьи, а потом хлопнула мягкими крыльями и бесшумно перелетела повыше. Ноги ее смешно свешивались вниз, словно не убранное в полете шасси.

- Слушай, здорово…- вздохнул я. - В первый же вечер увидели настоящую сову. А еще вчера пеклись в городе… Издали раздался протяжный металлический звон.

- Похоже, на ужин сзывают, - сказал Славка. - Вот теперь можно возвращаться.

- Не боясь, что там сунут в руки топор или пилу, - добавил я.

- Ну разве миску с какой-нибудь несъедобной дрянью. Но здесь такое можно пережить. И мы пошли выбираться из чащобы.

За ужином все наконец перезнакомились.

Всего нас приехало тринадцать человек - восемь ребят и пять девушек. Рыжую красотку на самом деле звали Викой. Ольга с обручальным кольцом, действительно была замужем, о чем сразу сама объявила. Молоденькой Люде оказалось в самом всего семнадцать лет, она этим летом окончила школу и устроилась секретаршей к начальнику Славкиного отдела. Приобретать профессиональные навыки ее послали в колхоз.

Командир в выгоревшей штормовке оказался Сашей. Тут же, за ужином, он распределил нас по сменам. Работать предстояло на агрегате витаминной муки - постоянно действующем сельскохозяйственном аппарате с непрерывным дневным циклом. Каждый день, без выходных, двумя бригадами по четыре человека в смену. В одной бригадиром был сам Саша, в другую он назначил Володю - худощавого, молчаливого и слегка седоватого парня лет тридцати. Обсудив все за и против, постановили менять смены через три дня.

Сашина бригада могла идти завтра только во вторую, поскольку с утра ему предстояло решить какие-то вопросы в правлении. Мы со Славкой записались к Володе: он понравился мне своей незаметностью, спокойствием и наверняка отсутствием склонности к не всегда разумным решительным действиям, которую я уже имел удовольствие наблюдать у командира. Оставалось найти для нас четвертого.

- Давай с нами, - предложил я Лаврову.

- Не…- он махнул рукой. - С утра сразу вставать… Неохота, лучше во вторую пойду.

- Я пойду с вами в первую, - вдруг вызвался тот парень, что с утра показался мне противным.

Мягко говоря, я этому не обрадовался; уж больно противной показалась его морда. А небольшой жизненный опыт подсказывал мне, что в действительно поганом человеке именно лицо обычно бывает наименее поганой его чертой. К тому же имя у него было скользкое, одно из не любимых мною - Аркадий. Под стать физиономии, думал я, глядя на него. Да нет, конечно, не в имени тут дело - просто он мне не нравился, и я ничего не мог с собой поделать. Мне просто ужасно не хотелось работать с ним в одной бригаде, но вариантов не было. поскольку все прочие оказались любителями поспать и не хотели в первый же день вставать спозаранку. Скрепя сердце я сказал себе, что ситуация от меня не зависит, что общаться с ним не буду вообще - ведь в бригаде у меня есть верный напарник Славка - и вообще мне с ним не детей крестить, а всего лишь проработать четыре недели на открытом воздухе, да еще в таком грохоте, где и слова лишнего будет не услышать…

В одном все-таки повезло: мы оказались в разных палатках. Кроме очевидного Славки, со мной устроились Лавров и Гена-Геныч, тот самый симпатичный усач с золотым зубом.

Во вторую смену, кроме двух Саш - которых сразу разделили на Сашу-К, то есть командира и просто Сашу - и Геныча, туда попал еще и Костя. Тот самый здоровяк в тельняшке, что победил автобус. Воодушевленный распределением прозвищ, да еще при наличии имени и тельняшки, народ сразу окрестил его мореходом. Девушек отправили на прополку в одну смену, с утра. И еще кто-то должен был готовить еду: колхоз обязался кормить нас днем на полевом стане, а для завтрака и ужина выделял продукты. Подкинутая кем-то из парней невероятно умная идея сделать одну из них поварихой на весь месяц вызвала бурный протест.

- Если хотите, сами кого-нибудь из мужиков выделяйте в повара на весь месяц, - за всех высказалась Тамара, грозно встряхивая своими мощными телесами.- А мы с удовольствием его собачью смену на любом агрегате по очереди отработаем.

Поднялся такой гвалт, что никто никого уже не слышал и не слушал.

- Ну все, пошла езда по кочкам!!!- заорал Саша-К, громко стукнув железной плошкой по столу. - Все. Решаем так… И кухонная работа была разбита на парные дежурства по три дня, как наши смены. Тут же возник очередной неразрешимый вопрос: как справедливо разбить на пары пять девушек - но тут встала секретарша Люда и, потупив вздернутый носик, заявила, что готовить вообще не умеет, даже к газовой плите близко не подходила, а уж к этой и подавно. Все посмотрели на нее с презрительной жалостью, кто-то из девиц радостно съязвил насчет счастья ее будущего мужа, но зато сразу определились поварские смены. Первыми взялись дежурить Тамара и Ольга.

После решения всех организационных моментов Аркадий сорвался с места и убежал к себе в палатку. Вернувшись, со стуком выставил большую химическую бутыль с прозрачной жидкостью. Я даже удивился, как она поместилась в его рюкзаке.

- Так, мужики, все ясно с вами, - поморщился Саша-К. - Значит, без этого никак нельзя обойтись? Хроники убогие…

- Ну, так начало нашей совместной трудовой деятельности, - ответил Аркадий, пощипывая свою гадкую бородку.

- Значит так. Если уже в самом деле душа в заднице горит - выпивайте все в первый день, - сказал командир. - Хоть до успячки допивайтесь. Но - чтоб потом ни-ни. Никаких эксцессов. Ясно?! Меня в парткоме предупредили. Поэтому давайте так: вы тихо, и я тихо. Идет?

- Какие могут быть эксцессы?! - усмехнулся Аркадий, отворачивая тугую крышку. - Что мы, алкаши, что ли… По сто грамм всего и будет. Давайте - быстро сдвигаем кружки!

Но никто не торопился.

- Ну чего вы телитесь? Давайте - испаряется же добро!

- А может, не надо? - нерешительно пискнул кто-то из девчонок.

- Надо, Федя, надо…- Аркадий категорически рубанул ладонью. - Вот ты чего отказываешься? - обратился он почему-то ко мне. - Все пьют, а ты не хочешь? Откалываешься от коллектива? Парткома испугался? Я пожал плечами.

- Аа… - усмехнулся он. - Ты, наверное, вообще не пьешь.

- Почему не пью? - возразил я, ощутив обиду, словно этот сморчок уличил меня в чем-то очень позорном. - Пью. Но не всегда. И… Не со всеми.

Сказав последние слова, я тут же спохватился: ведь их можно было понимать и так, что я отказываюсь пить с нашей только что сложившейся колхозной компанией, хотя имел в виду одного лишь Аркадия. Нависла неловкая тишина.

- Вот что, мужики, - вдруг сказал Славка. - Коли так пошло сразу, то давайте с самого начала и уговоримся: пьянство считать мероприятием добровольным и никого к нему не принуждать.

Все засмеялись, однако Саша-К согласился всерьез:

- Верно сказано. Пусть кто без этого не может - пьет. Но чтоб других не принуждать.

- Иди в свою палатку и соси спирт хоть до потери пульса, - добавила Вика. - А нам тут воздух не порть.

- Почему это я должен уйти? - возмутился Аркадий. - А не вы, к примеру?

- Потому что у вороны две ноги, и особенно левая, - ответил Саша-К.

- Хочешь - возьми плошку, налей туда своей вонючей гидрашки и лакай на четвереньках, - добавил я, уничтожая его до конца. - Потом мы тебя в реку бросим, когда будет достаточно.

- А тебе и не предлагаю, - окрысился Аркадий. - Ну ладно, мужики.

Идем в нашу палатку, раз дамы против. Кто со мной?

Он встал, держа бутыль подмышкой.

За ним поднялся фиксатый Геныч. Немного поколебавшись, к нему присоединился Лавров - что меня, надо сказать, сильно удивило. Посмотрев на Гену, к ним присоединилась Тамара. Поддернула свои отвисшие груди, едва прикрытые зелеными лоскутками купальника, и пошла, играя огромной мясистой задницей.

Больше желающих выпить не нашлось.

Посидев еще немного за дощатым столом, мы допили холодный чай, погрызли тающие остатки домашнего печенья. Потом Саша-К ушел на ферму разведывать насчет молока, а мы перешли на кострище.

Судя по всему, предыдущая смена любила отдохнуть вечером: место было оборудовано с любовью и знанием дела. Для самого костра выложили специальную площадку из кирпичей. Вокруг расположились доски-скамейки и несколько толстых бревен. Даже дров нам на первый вечер оставили в изрядном количестве.

Вкрадчиво и незаметно спустились сумерки. Загустели, словно вишневый кисель, но совсем еще не стемнело, и луна, робко всходящая над паромной переправой, была желтой и даже слегка красноватой. Мы не спеша разожгли костер. С болота веяло влажноватой прохладой - и конечно же, налетела туча комаров. Сидя у костра, мы яростно обмахивались ветками. Сухие дрова, как назло, горели ровным пламенем, пуская волнистую струю чистого жара, и ни единой струйки дыма не выбивалось из-под тяжело рассыпающихся поленьев. Я сходил в палатку, надел резиновые сапоги, натянул оба свитера на рубашку, а поверх еще и свой армейский китель. Одежда стала непроницаемой, однако руки остались беззащитными. Наконец кто-то догадался сунуть в костер сырую ветку. Сразу повалил густой дым, сизыми волнами завиваясь у земли. Мы закашляли, протирая глаза, однако комары отступили.

А потом вдруг стемнело, и воздух стал совершенно недвижим, и дым, раскрутившись, пошел вверх прямой ровной колонной. Но и комары тоже исчезли. То ли насытились, то ли просто улетели спать. И сделалось невыразимо хорошо. Так, как только может быть у тихого ночного костра в молодости, когда предстоящая жизнь кажется столь же бесконечной, загадочной и счастливой, как само раскинувшееся над головой настоящее, не городское, совершенно черное небо. Незаметно вернувшийся командир принес десятилитровую флягу с парным молоком. Мы пустили по кругу несколько кружек. Я быстро надулся так, что живот забулькал, словно грелка. За лесом прогудел поезд. Далекий и печальный, протяжный его голос длинным эхом пронесся над степью и рекой, медленно угасая во влажном ночном воздухе где-то у переправы.

Все молчали.

- Ну что, Женя? - вопросительно взглянул на меня Славка, - Наверное, пора…

Я и сам чувствовал, что пора. Достал из чехла гитару, слегка подстроил сбившиеся струны. Поудобнее устроился на толстом, высоком бревне. Передо мной сидели ребята. Парни и девушки, с которыми предстояло провести целый месяц. Я еще не узнал их толком, и даже не все имена впечатались в память. Но на их лицах плясали теплые отсветы костра, отчего они казались милыми, и уже почти родными. Я взял несколько аккордов, разминая пальцы. Новые струны звучали чистыми, колокольными тонами. И голос мой, кажется, был готов к работе. Закрыв на секунду глаза, я запел:

- Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у хрустальной сосны… Я очень любил эту песню. Хотя она была очень грустной, почти надрывной, как все песни про разлуку. Но петь ее сейчас было приятно и совсем не грустно. Ведь ни о какой разлуке не шла речь. Впереди был целый месяц - бесконечный, как будущее счастье… Народ слушал, даже не переговариваясь между собой. Песня, кажется, оторвала всех от себя и заставила наконец поверить, что мы действительно вырвались из города и оказались на воле. Вместе с чем-то еще, обещающим и куда-то зовущим.

Катя сидела напротив меня, рядом со Славкой - и не отрываясь, смотрела на меня. Мне бы, конечно, было приятнее, если бы она сидела рядом со мной, но зато так я мог видеть ее через огонь.

- Женя, а откуда ты взял хрустальную сосну? - спросила она, когда, допев, я опустил гитару, и последний звук второй струны медленно растаял в ночном воздухе. - Мене кажется, у Визбора вообще-то была янтарная.

- Да, обычно янтарная, какой же ей быть еще, - согласился я. - Но однажды я на одной записи слышал, как Юрий Иосифович сказал именно "хрустальная". Может, просто оговорился, думал в тот момент о чем-то другом.

- О рюмке водки, например, - вставила Вика.

Все засмеялись, но я продолжал:

- Хрустальная… Абсурд, конечно. Но мне так этот образ понравился, что с тех пою всегда именно так.

- Надо же… хрустальная сосна… Что же это такое может быть? - задумчиво проворила Катя.

- Может, инеем покрытая, - предложил я.

- Или оттепель была, дождь прошел, а ночью ударил мороз, и наутро она оказалась словно стеклянная, - добавил Славка. Все замолчали. Словно каждый пытался представить себе эту непонятную и очевидно не существующую в природе хрустальную сосну. А я запел дальше.

Я любил и, вероятно, умел исполнять песни на гитаре. И знал их неимоверное множество. Десятки, сотни, может быть, даже тысячу текстов и мелодий. В моем репертуаре было практически все: барды, романсы, эстрада разных лет - на любой вкус. Но я знал, что в первый вечер, когда меня еще никто не знает, надо показать что-то особенное. Заинтересовать собой сразу - и тогда на весь месяц мне будет обеспечено стопроцентное обоюдное удовольствие петь весь вечер перед друзьями у костра…

И сегодня я решил показать им не Окуджаву и не романсы, и даже не шлягеры. которым легко было бы подпевать - а одного лишь Визбора. Тем более, что я знал уйму его песен. И начав с известной, сразу перешел на другие - которые были практически незнакомы большинству людей, не собиравших записей специально для разучивания и исполнения. Пел я про парусник и про ледокол, и про другой ледокол, и про усталый пароходик, про космос и про встающий после пьянки город Иркутск, про рояль в весеннем лесу и про пули, которые пролетят мимо, и про женщину, которая больше нигде не живет…

Я чувствовал себя в ударе. И понял, что поймал нужную струю: народ слушал завороженно. Катя вообще не спускала с меня глаз, крепко схватившись, очевидно, от избытка чувств, за Славкину руку. Даже маленькая Люда, которой по возрасту совершенно не должны были нравиться эти песни, грустно смотрела в костер, ковыряя прутиком красные угли.

В этот вечер можно был петь бесконечно. Но я почувствовал, что с непривычки уже начинают болеть подушечки пальцев левой руки. И, кроме того, чутьем исполнителя - так, словно я и в самом деле был не случайным инженером, а настоящим профессионалом - я знал, что народ еще не устал и хочет песен еще, еще и еще. Значит надо завершать выступление именно сейчас. Чтоб замолчать, не востребованным до дна, удовлетворив не до конца. И не успеть сразу надоесть слушателям. И я решительно отложил гитару.

Несколько минут мы тихо сидели у костра, слушая его треск и шипение. Потом кто-то из ребят принес магнитофон и начались танцы. Народ уже, конечно, устал от всего суетного дня, но несколько человек все-таки вышли в круг. На кассете шло подряд много очень быстрых мелодий, и с каждой новой записью силы танцующих иссякали. Наконец на площадке у костра остались всего двое - Лавров и девица с кольцом. Ольга, так, кажется, ее звали.

Быстрый танец они танцевали непривычно: не просто выламывались друг перед другом, а держались за руки, и почти синхронные движения их были пластичны и не лишены грации. Но скоро устали и они. Магнитофон замолчал: в первую ночь стоило экономить батарейки. Мы еще некоторое время посидели у остывающего костра, молча поглядывая на рубиновые угли, а потом тихо разбрелись по палаткам.

*4*

Утром я проснулся от странных звуков.

Открыв глаза, я лежал несколько минут, не вылезая из мешка. Судя по всему, снаружи уже рассвело и даже взошло солнце: косой потолок палатки источал теплое янтарное сияние. И откуда-то неслись звуки, напоминавшие протяжный скрип, или свист. Я оделся и выбрался наружу. Было еще по-утреннему знобко; весь громадный луг казался серым от недавно выпавшей росы.

А звуки раздавались из-за перелеска - то чаще, то реже, одинаково протяжные и тревожно тянущие душу… Господи, да ведь это журавли!

- вдруг догадался я, вспомнив прошлый год. Как я сразу не узнал их щемящие крики? Они, конечно же, на большом лугу. Я быстро побежал туда. Болото преградило мне путь. Из-под ног выскочила лягушка, с размаху плюхнулась в черную воду, мгновенно и бесшумно исчезнув на дне. Журавли кричали все громче и призывнее, но я их так и не увидел - может, они были и вовсе не на том лугу, а где-нибудь еще дальше, за следующим перелеском: в сыром утреннем воздухе невозможно определить расстояние по звуку.

Постояв немного, я пошел обратно к лагерю. Мой след отчетливо темнел на серой мокрой траве.

На кухне уже хозяйничали Тамара и Ольга с кольцом. Обе были какие-то заспанные, с усталыми, синеватыми лицами, и в то же время какие-то разморенные - словно всю ночь гуляли. Да, похоже, в этой компании до гулянок доходит быстро, - подумал я. Я помог им растопить печь, потом отправился к реке. Вода оказалась совершенно черной и такой холодной, что от одного ее вида сводило зубы. Но я все-таки стащил свитер, зашел в струю, насколько позволяли сапоги и, замирая, умылся и даже немного поплескал на себя.

А солнце уже вовсю сияло над противоположным берегом; и роса сверкала, словно тысячи быстрых бриллиантов, и пора было будить остальных.

На гулкий звон ржавого лемеха, что висел на огромной черемухе возле кухни, народ начал выползать из палаток. А журавли все еще кричали. Громко и надрывно, словно хотели разбудить нас как следует.

- Слышишь? - спросил я сонного Славку.

- А что это?… - зевнул он.

- Журавли.

- Журавли?! - мгновенно проснувшись загорелся он. - Пошли посмотрим!

- Да я ходил уже… За болотом они, не видать ничего.

- Вечером туда слазаем! После работы.

- Вечером их уже не будет, я их повадки по прошлому году помню.

Лучше подождем, пока выйдем во вторую смену, тогда с утра за ними и отправимся.

- Заметано, - ответил Славка.

Мы не успели съесть безвкусное подобие каши, сотворенное нашими полуживыми поварихами, как к лагерю, оглушительно сигналя, подъехал разбитый грузовик.

- Эй, работники городские, мать вашу растудыт так и эдак!!!- заорал шофер, молодой кудрявый парень в цветастой рубахе. - Живо кончай жратву, на работу пора ехать!

- Остынь, а то радиатор, на хрен, выкипит, - ответил Саша-К. -

Сейчас, еще пять минут. Чай допьют и поедем. Мы же первый день, не думали, что ты так рано появишься!

- А я не могу ждать! - заерепенился тот. - Сказал садись - значит садись.

А то сейчас развернусь и уеду, и будете шесть километров до полевого стана пешком баздюхать!

Он опять загудел и нажал на газ. Двигатель дико взревел на холостом ходу. Славка закашлялся, поперхнувшись чаем.

- Давай-давай, - кричал шофер. - Это вам не в городе перед телевизором!

Через коленку вашу мать!! Еще полминуты, и адью!

- Какой ты скорый, а, - вдруг пропела рыжая Вика, вставая из-за стола. - Ты все остальное тоже так же быстро… Или хоть что-то не торопясь умеешь?

Она подошла к машине и, встряхнув дьявольскими своими волосищами, нежным движением погладила капот.

- Немного еще подожди.

Шофер замолчал, будто его выключили и выпучился на нее с разинутым ртом.

- А ты зайди пока к нам, молока вчерашнего выпей, - продолжала Вика, склонив голову и поводя плечами.

Груди ее шевельнулись, как живые, под чистой белой футболкой, надетой на голое тело.

- Не… Спасибо…- хрипло выдавил шофер, не спуская с нее горящих глаз. - Молока не надо. Я так подожду…

Мы быстро управились с невкусным завтраком и полезли в грузовик. Вика молча забралась к шоферу в кабину. Мы со Славкой подсадили в кузов девчонок - Катю и секретаршу Люду, - запрыгнули сами, и машина понеслась.

Саша- К, которому надо было с утра поймать председателя, Аркашка и наш бригадир Володя сидели на корточках в углу кузова, девчонки пристроились на каком-то тряпье. А мы со Славкой стояли в полный рост, держась за помятую кабину.

Когда машина пролетала ухаб, кузов подпрыгивал, словно желая оторваться от шасси и лететь своей дорогой - и сердце замирало, мгновенно облившись сладким ужасом. Встречный ветер бил нам в лица, трепал волосы, забирался мне под китель, обжигая утренним приятным холодком.

Колхоз, лето, дорога, ветер навстречу… Молодость.

В душе было радостно и свободно.

Шофер завез Сашу в правление, потом сгрузил девчонок на краю морковного поля и, наконец, доставил на полевой стал нас. Так началась наша работа.

*5*

За годы колхозного стажа - и в студенческие времена, и уже здесь, в НИИ, я сделался профессиональным сельхозрабочим. Потому что не осталось, пожалуй, такого вида сельскохозяйственной техники, которая была бы мне незнакома. Я работал на веялке, на стогомете и на молотилке, на измельчителе и даже на достаточно редком у нас картофелекопателе, и таскал мешки около гранулятора… Но почему-то больше всего мне нравился именно агрегат витаминной муки - то есть, сокращенно, АВМ, - на котором нам предстояло работать нынче. Не знаю, почему, ведь работу на этом агрегате не могла назваться легкой. Там всегда было жарко и пыльно, и стоял такой грохот, что к концу смены уши казались заложенными ватой. Но зато результат труда подлежал немедленной оценке.

К агрегату привозили машины или тракторные тележки свежескошенной травы - ее предстояло разгрузить вилами, потом тем же способом перекидать в бункер, похожий на ребристый кузов самосвала. Трава проходила длинный путь по транспортерам и внутренностям агрегата, кружилась невидимая в горячих струях циклонов и, пройдя несколько кругов в огромном вращающемся сушильном барабане, высыпалась из горловин раздатчика готовой травяной мукой. То есть просто-напросто мелко изрубленным, искусственно высушенным сеном. Оставалось только вовремя подставлять бумажные мешки.

Около барабана бывало жарко даже в прохладный день. Грохотал привод, предсмертно скрипели опорные ролики, завывал вентилятор, нагнетавший горячий воздух - и перекрывая все остальное, ревело за толстым стеклом соляровое пламя в камере сгорания. Возле горловин можно было просто сойти с ума от стука. Дико выла мельница - несколько железных дисков, между которыми измельчались в труху стебли сухой травы. Скрежетали и грохотали разболтанные приводы раздатчика-дозатора. Все крутилось, сновало вверх и вниз, нехотя ползли облепленные смазкой и травой цепи по маслянисто блестящим звездочкам. С непривычки казалось, что вся эта техника вот-вот взорвется или просто разлетится вдребезги, не оставив вокруг себя ничего живого. Потом постепенно наступало привыкание, и грохот казался не таким уж адским, и становилось ясным, что по крайней мере в нашу смену никакого взрыва не будет.

Однако все время приходилось оставаться начеку. Поскольку можно было в любой момент остаться без пальцев или без всей руки, а то и без головы - стоило лишь зазеваться или ненароком на что-нибудь облокотиться. Конструкторами, конечно, предусматривались различные защитные элементы, кожухи и ограничители, не позволявшие ничему лишнему попасть в опасную зону движущихся частей. Но все эти полезные, не влияющие на рабочие качества машины детали давно были потеряны, сломаны или просто утащены. Впрочем, я почти нигде не встречал на подобных аппаратах каких-либо сохранившихся защитных приспособлений.

Впрочем, если рассуждать здраво, то по-дурному убить может и дома разрядом тока из неисправной розетки…

Тем более, я эту технику знал и работать на ней не боялся. Наибольшей неприятностью на АВМ была сама мука, которая валилась непрерывным потоком из жерл дозатора: стоило замешкаться, убирая полный полуторапудовый мешок, как эта чертова горячая труха начинала сыпаться, как вихрь - застилая глаза, забивая нос и уши, кусачими колючками заползая под одежду…

Помимо нас, простых рабочих, АВМ обслуживали два техника, считавшихся квалифицированными - хотя при своем опыте я мог бы с ними поспорить. Один пожилой и толстый, в зеленой кепке, представился как дядя Федя. Второго, который был помоложе - точнее, не поддавался возрастному определению - мы звали просто Николаем. И находился при АВМ еще один мужик по имени Степан - средних лет, чуть косоватый, с огромными баками и вечной хитрой усмешкой на широком лице. Техники работали попеременно, Степан числился возчиком: лениво погоняя желтую кобылу, он каждый день с утра до вечера грохотал на раздолбанной телеге, отвозя готовые мешки от агрегата к навесу, где они согласно технологии оставались сутки на свежем воздухе, чтоб полностью остыть и лишиться опасности самовозгорания, а потом уже из-под навеса на склад. По прямой навес отстоял от АВМ на десяток метров, и теоретически мы могли обойтись без Степановой кобылы, перетаскивая их не спеша в течение смены на руках - но дорогу перегораживал гранулятор.

Огромное, мрачное сооружение размером с трехэтажный дом. Его полагалось монтировать рядом с АВМ, чтобы готовую муку тут же перерабатывать в гранулы, которые лучше хранятся, не слеживаются и не гниют.

Но здешний гранулятор, по сути, названия своего не оправдывал. А являлся, можно сказать, лишь полномасштабным макетом. Надо думать, что колхоз отвалил за него немалые деньги. Но агрегату не повезло, причем по-крупному. То ли денег все-таки не хватило, то ли мастера из "Сельхозтехники" с самого начала работ оказались пьяными в стельку, но гранулятор, смонтировали в неправильно: развернули по чертежу ровно на со восемьдесят градусов. Так, что приемный бункер, который по всем правилам должен смотреть на АВМ, всегда готовый принять свежую муку, очутился на противоположной стороне. И проклятую траву пришлось бы сначала возить телегой на гранулятор, а потом точно так же - и опять с неправильной стороны - отвозить гранулы под навес. Но кроме того, мастера перепутали еще и расположение кабелей в намертво забетонированных трубах под фундаментом. Так что правильно подключить все приводы к распределительному щиту через пульты не брался никто.

Да, похоже, особо и не пытался. Потому что за год, прошедший с моего пребывания тут, несчастный гранулятор не приобрел признаков жизни, зато существенно облегчился от ненужных деталей. С него исчезли все электродвигатели, которые под силу отвинтить и снять без подъемных приспособлений. И даже громадный полутонный мотор дробилки был поднят с толстых - в руку толщиной! - анкерных ботов и сдвинут на метр в сторону. Вероятно, его не утащили лишь потому, что не нашли применения в личном хозяйстве. Сорванные приводные цепи ржавели по всей округе, сквозь них дружно прорастали лопухи. Фундамент искрошился, кое-где просел, а кое-где вспучился, и из него невинно, словно так положено, торчали веселые ромашки. А на верху самого большого циклона, поднявшегося в небо метров на десять, свила себе гнездо какая-то птица.

Огромный агрегат медленно разваливался на части, напоминая скелет какого-нибудь мамонта. Но когда я спросил дядю Федю, почему его не демонтируют, на хрен, чтоб на загораживал дорогу - тот хитро усмехнулся и ответил, что машина свое дело служит. В том смысле, что при приезде всяческих комиссий председатель колхоза издали показывал, что у него, как и положено, работают в паре два сложных агрегата. Тем более, даже один АВМ производил столько грохоту и дыма, что с некоторого расстояния было уже не понять, сколько агрегатов функционирует в самом деле. И проверяющие верили и ставили плюсы в нужных графах.

Нам же из-за этого умирающего монстра приходилось по много раз за смену нагружать и разгружать Степанову телегу. В первый день работы дядя Федя суетился вокруг нас, наблюдая и поминутно дергая ненужными указаниями. Потом понял, что, как это ни странно, но мы - никчемные с точки зрения деревенского жителя городские инженеры - оказались знатоками агрегата, и успокоился. Тем более, что обслуживание АВМ не отличалось особой хитростью. Требовалось лишь загрузить бункер свежей травой, потом поднять его с помощью гидропривода - что я умел делать не хуже дяди Феди - и можно было в полном смысле слова загорать, пока вся порция не пройдет через сушилку и дробилку. Правда, требовали постоянного внимания горловины раздатчика, откуда сыпалась трава, но с этим вполне справлялся один человек.

Поэтому мы сразу начали работать по вахтам: в течение часа один стоял у горловин, а остальные загружали бункер. Не расслабляясь, конечно. без предела: стоило лишь зазеваться, как очередной приехавший шофер, которому все было до лампочки, мог за одну секунду свалить новую траву метрах в десяти от бункера. И эту кучу потом приходилось перекидывать вилами часа два. Однако уговорами и руганью можно было заставить любого водителя въехать на бетонное возвышение перед агрегатом и выгрузить свой груз прямо в бункер. После чего оставалось лишь подчистить просыпавшееся, поднять бункер и в самом деле отдыхать.

Загорать или лечь спать в старом автобусе без колес, что стоял за агрегатом и служил бытовкой и складом запчастей. А можно было даже сходить к недалекой столовой и выпить холодной ключевой воды из огромной бочки, что наполнялась насосом из пробуренной тут же скважины, а потом набрать трехлитровую банку, чтоб моги попить другие.

В первый же вечер Саша-К объявил, что работать нам предстоит по открытому наряду. То есть денег мы не получим, а нас лишь будут кормить обедом на полевом стане да выдавать продукты для ужина и завтрака, ну и еще молоко на ферме. Кто-то зароптал, но меня такой расклад не удивил и не огорчил, а даже обрадовал. В колхозе мне заплатили всего однажды. Семь рублей пятьдесят копеек за две недели труда. И за эти деньги - если их можно назвать таковыми - нам не давали жизни. Продуктов выделяли только чтоб мы не умерли с голоду - напоминая об оплате. Гоняли, как негров на плантации - напоминая об оплате. И так далее. Здесь же, судя по всему, нас не собирались попрекать копейками. Да еще по возвращении, если повезет, имелась надежда выпросить у начальства отгулов восемь. В нашей жесткой системе с турникетом и двумя злыми вахтершами, прозванными "сестрами Геббельс", это кое-что значило.

А если бы за работу заплатили хоть полтинник, об отгулах не стоило бы мечтать: об этом рассказывал Мироненко, который, как и я, в молодости имел богатый опыт сельхозработ. Однако норму выработки за смену с нас требовали. Она была, конечно, не такой уж большой но работать приходилось не для вида. Агрегат наш именовался "АВМ-0.65", что означало, что за смену при средних условиях из средней свежескошенной травы он мог давать в среднем шесть с половиной центнеров травяной муки. В пересчете на мешки это выходило сто семьдесят пять штук. И только тот, кто хоть однажды вкалывал на таком агрегате, способен оценить, много это или мало.

В первый день с непривычки работать было тяжело. К тому же нас тормозил Аркадий. Стоя на вахте у горловины, он двигался с такой ленивой медлительностью, что едва не половина муки рассеивалась в воздухе, пока он, недовольно кряхтя, отваливал полный мешок к куче готовых, а потом так же неторопливо подставлял следующий. За час его работы из дозатора на землю просыпалась огромная зеленая гора муки, которую раздул ветер. И все-таки за первую смену мы насыпали сто тридцать девять мешков - до нормы не хватило немного. Вечерняя смена, как мы узнали ночью, тоже не дотянула - они дали сто пятьдесят с чем-то.

На второй день после Аркашкиной вахты у раздатчика опять зеленела гора муки. Подошедший на смену бригадир Володя бросил к его ногам несколько пустых мешков и молча указал на прислоненную к стойке лопату. Аркадий пытался витиевато возразить- Володя оборвал его короткой и емкой фразой.

- Ладно, - вздохнул Аркашка. - Ссыплю… вот только схожу к бочке, немного умоюсь.

- *Сейчас* ссыплешь, - тихо бросил Володя. Аркадий опять хотел возразить, но бригадир смотрел на него молча и непреклонно. И, вздохнув, он принялся убирать. Стояние у горловин было вообще каторжной работой. А пересыпать муку лопатой с земли в мешок - на характеристику этого процесса у меня не доставало словарного запаса. Колючая травяная пыль стояла столбом, а Аркашка, голый до пояса, обливался потом. Через пару минут он стал зеленым, как ящерица, от облепившей муки, но покорно продолжал сгребать траву под мрачным взглядом Володи. Мы со Славкой сидели в тени автобуса на отломанном сиденье, и, как в бане, хлестали себя ветками полыни, отгоняя яростных слепней. Я видел, как мучается Аркадий со своей кучей травы, и мне вдруг стало его жаль.

- Может, поможем? - я вопросительно взглянул на Славку. - Хоть мешок ему подержим, что ли?

- Пошел он…- неожиданно огрызнулся мой добродушный друг Славка. - Сам навалил, сам пусть и разгребает.

И мы, как ни в чем ни бывало, продолжали париться полынью. Наконец Аркадий догреб свою траву и, с трудом разогнув спину, направился к нам. Но в этот момент Николай опустил бункер и непристойными жестами - поскольку никакой крик не долетел бы до нас сквозь грохот агрегата - велел идти загружать новую порцию свежей травы. Сломленный Аркашка покорно взял вилы и пошел с нами… Зато у раздатчика он больше не сачковал. Держал пустые мешки наготове возле себя. И уже до обеда мы выдали девяносто восемь штук. Всего же на второй день мы насыпали сто восемьдесят семь, перекрыв норму. Вторая смена тоже не прохлаждалась, однако нас они не догнали, дав сто семьдесят девять. За ужином Саша-К объявил, что уж завтра они нас точно обгонят.

- Посмотрим, - кратко ответил за всех нас Володя.

На третий день нам привезли несколько тележек особо тонкой травы, которая сохла гораздо быстрее обычной. Агрегат молотил, как зверь, перекрывая запланированную производительность, мы тоже от него не отставали - даже Аркадий, казалось, втянулся в общий азарт - и сделали двести три мешка! Удивился даже видавший виды дядя Федя. И опять, как ни старалась вторая смена, но победить нас они не смогла, насушив всего сто девяносто семь…

Работа, конечно, была тяжелой. Не говоря об изнурительных вахтах у раздатчика, даже просто бросать траву вилами в бункер тоже не казалось самым легким из развлечений. Особенно досаждали слепни, гудевшие вокруг нас густым роем. В первый день они замучили меня так, что я, невзирая на жару, натянул на себя рубашку. Но, как ни странно, от этого стало лишь хуже. Слепни набрасывались на меня, как озверелые, и я не успевал бить рукавицей по обжигающим вспышкам укусов. За обедом словоохотливый Степан объяснил, что слепней привлекает темный фон: ведь лошади и коровы темнее окружающей обстановки, поэтому работать голому должно быть спокойнее. После обеда я присмотрелся и понял, что вредные насекомые в самом деле не безразличны к цвету: на Славкины черные вельветовые брюки они слетались стаями. Прокусить толстую материю они не могли, поэтому просто сидели, облепив его ноги сплошным поблескивающим панцирем, так что было тошно смотреть.

У горловин всегда дул ветер от вентилятора, поэтому слепней там не было. Зато сыпалась травяная мука, которая колола и жалила не хуже. И еще имелся один особо несуразный фланец на изогнутом трубопроводе, о который я постоянно бился головой, нагибаясь за следующим мешком. В первый же день я набил здоровенную шишку и проклинал все на свете, но за обедом Володя признался, что с ним случилось то же самое. Славка и Аркадий были пониже нас ростом, поэтому они не страдали.

Кормили нас в прохладной столовой, где поварихой и раздатчицей работала свирепая суровоголосая баба неопределенного возраста, которую все звали тетей Клавой. Руки у этой тети были до локтей покрыты наколками, а материлась она так, что могла заткнуть за пояс любого из механизаторов, не говоря о нас. Но готовила, как ни странно, не очень плохо; ее обед, состоявший из одной огромной миски мутно дымящегося варева с плавающими на поверхности оранжевыми глазками маргарина, мы съедали моментально. Да и вообще сама нехитрая церемония обеда доставляла потрясающее, не достижимое в обычной жизни удовольствие. Не спеша уйти с агрегата, с каждым шагом ощущая, как за спиной остается его надсадный гул, а уши освобождаются от засевшей пробки. Отвернуть кран у бочки с водой и плескать студеную, только что закачанную из-под земли воду себе на спину, замирая от мучительного блаженства. Потом стоять в очереди к раздаче в толпе механизаторов, беззлобно толкаться за своей миской, и с непонятной гордостью чувствовать себя точно таким же - усталым, сильным, загорелым, натруженным… Потом взять еще три порции для девчонок, которые жались в стороне, стараясь не слышать звучащие кругом слова. Сесть за грубый стол под цветастой клеенкой у чисто выбеленной стены, с наслаждением жевать толстый ломоть хлеба… Описать все это было трудно. Так стоило просто пожить.

В первый день Катя села в столовой напротив меня, и я увидел ее руки - черные, изрезанные и перемазанные травой.

- Ты что же, без перчаток полешь? - спросил я.

- Да… Собиралась в суматохе, взять забыла. Да ладно - мне же не на арфе играть, в конце концов.

- У меня в рюкзаке есть перчатки, - сказал сидевший рядом с нею Славка. - Захватил на всякий случай. Если забуду, вечером напомни - я тебе отдам.

- Спасибо, мальчики! - улыбнулась Катя.

Вика, которая почему-то всегда садилась рядом со мной, вздохнула.

Люда не прореагировала.

*-*

Эта секретарша вообще оказалась странной девицей. С первых минут общения стало ясно, что она одновременно невероятно глупа и непомерно высока в мнении о себе. Было видно, что ее не волнует в жизни ничто, кроме своего залакированного начеса да тщательно накрашенных ногтей. Как ни странно, и прическа и ногти сохранялись у нее в неизменном состоянии. Вероятно, дело было не в перчатках и не в аккуратном купании; я не сомневался, что Люда проводит немало времени, каждый день по несколько раз обновляя свой внешний вид. Хотя я не понимал, зачем ей это надо. При всей своей терпимости, я просто на дух не выносил таких пустышек. И здесь в колхозе лишний раз не взглянул бы на эту Люду, если бы не одно обстоятельство, которое воздействовало на меня помимо воли.

В первый же вечер, когда после еды все разделись и пошли обновлять речку, оказалось, что у Люды*белый* купальник. Я даже решил, что она забыла в городе пляжный костюм и теперь бесстыдно ходит прямо в нижнем белье. Но присмотревшись - смущаясь двусмысленной ситуации, пытаясь отвернуться и все-таки будучи не в силах справиться с собой - я понял, что это именно купальник: цветные лямочки, тесемочки, и даже сверкающий, как натуральное золото, замочек в виде ромашки между ее худых лопаток говорили, что изделие предназначено для всеобщего обозрения. Но ткань его была не просто белой, а какой-то невероятно тонкой, просвечивающей, как папиросная бумага; я раньше такой никогда не видел. Спереди на Люду невозможно было смотреть, не краснея: обтягивающий ее материал ничего не прятал. А лишь подчеркивал круглые контуры ее сосков, и темное туманное пятно плотно скученной, наверняка очень пышной растительности в нижней части ее живота…

Это заметили сразу все. Саша-К хмыкнул, ничего не сказав. Володя пробормотал что-то осуждающее, а потом, отойдя подальше сплюнул и выматерился в полный голос. А Костя с Аркашкой буквально пожирали ее глазами.

Особенно привлекало их Людино купание. Купалась она тоже не как все: не плескалась и не ныряла, а медленно и величественно, словно королева на отдыхе, переплывала по кругу на спокойном месте, старательно держа над водой свой драгоценный начес. А неподалеку, делая вид, будто не смотрят на нее, тщательно бултыхались мужики, которые старались под любым предлогом оказаться поближе. Потому что в момент выхода из воды Люда оказывалась хуже чем голой. Мокрая ткань никуда не девалась, но, намокнув, делалась абсолютно прозрачной, открывая теперь уже абсолютно все подробности ее интимных мест. Любая другая девчонка, наверное, сразу бы переоделась во что-то более приличное.

Люда же не спеша вытиралась полотенцем и спокойно шагала с лагерь в своем непристойном купальнике. Парни, пристроившись с разговорами, шли рядом, жадно хватая глазами то, что постепенно пряталось под медленно просыхающей материей. Но так и не срывалось совсем. Сначала я думал, что эта маленькая дура ничего не соображает. Но потом стало ясным, что все прекрасно понимает и умеет этим пользоваться.

Природа обделила Люду сложением в сравнении с другими девицами; даже мясистая Тамара выглядела привлекательнее. Груди ее, хоть и совсем молодые, уже обвисли; худые ноги с острыми коленками не имели манящей женской округлости; бедра, вероятно, могли появиться лет через десять - равно как и задница - но пока тело ее, лишенное выпуклостей, было ровным, как у куклы. В обычной ситуации на нее никто бы не обратил внимания. Но прозрачный купальник делал свое дело, и Люда не оставалась обделенной. И пусть вокруг нее увивались отпетые хлюсты вроде Аркашки - она довольствовалась такими. Даже к костру, куда все приходили тепло одетыми на ночь, Люда являлась в купальнике. И садилась так, чтобы было видно ее убогое богатство.

Девчонка вызывала во мне отвращение, но не смотреть на нее я почему-то не мог; поэтому пересаживался так, чтобы ее вовсе не видеть. Или отворачивался в другую сторону и терпел, пока она, замерзшая и искусанная комарами, убегала одеваться. И самое главное - я не понимал, чего она хочет добиться. Просто привлечь внимание парней? Это казалось очевидным объяснением на первый взгляд.

Но в один из первых же вечеров произошел инцидент, который разрушил ясность. Был неимоверно тепло, а у меня с отвычки быстро устали пальцы, и танцы начались рано. Люда не успела натянуть трико - и пошла танцевать в купальнике. За ней наперебой ухлестывали Костя-мореход и Аркадий. Но если Костя, при всей его внешней грубости, все-таки не переходил грань деликатности, то для Аркашки предела не было ни в чем.

Пригласив Люду на медленный танец, он сначала просто обнял ее спину. Руки его постепенно опускались, пока не достигли худой Людиной задницы. Но и на этом Аркашка не остановился. Как-то весь опустившись - ноги, что ли согнув в коленях? - и сделавшись с нею одного роста, он скользнул вниз по ее прозрачным трусам и совершенно спокойно сунул ладонь ей между ног. Такого я не ожидал даже от Аркашки. Люда же ответила быстро и исчерпывающе. Остановившись и спокойно отстранившись от кавалера, она двинула его коленом в причинное место.

Удар, нанесенный резко, точно и с молниеносной быстротой, был вероятно, так силен, что Аркашка сложился пополам и уполз в своею палатку. И в этот вечер больше уже не танцевал. А в последующие даже не садился рядом с Людой.

Она же с прежней невозмутимостью каждый вечер присаживалась к костру полуголая.

Я абсолютно ничего не понимал в женской психологии.

Запуск нашего агрегата был не минутным делом, остановка требовала еще больше времени: погасив факел, ждать, пока выйдут все остатки травы, иначе в неподвижном барабане сухие стебли могли потом вспыхнуть. Поэтому агрегат и работал с утра до вечера без передышки. Уходя на обед, мы грузили бункер под завязку, оставляя одного дежурного у раздатчика. А потом передавали грохочущий аппарат приехавшей второй смене.

Только забравшись в кузов грузовика, я начинал ощущать, как устало тело, как болят руки и колется мука, насыпавшаяся везде, куда только попала.

И каким наслаждением было, вернувшись в лагерь, бежать к реке и бултыхнуться в быструю струю. Ее течение не давало плыть даже вниз: за пару минут оно уносило на километры, дальше деревни. Приходилось купаться кругами: спустившись в воду выше лагеря, выбираться у песчаного брода, идти по берегу обратно и повторять ту же процедуру. Вода была чертовски холодной - такой, что после третьего заплыва было уже тепло вылезать на воздух. Но мы купались мужественно; бегали, орали, визжали, брызгались… Народ выдерживал не больше трех-четырех заходов. Сначала сдавались девчонки, потом Аркадий, и наконец даже стойкий Володя. Мы со Славкой держались до конца. И лишь почувствовав, как изнутри поднимается холодная дрожь, мы выбирались из речки и стремглав неслись к лагерю, пытаясь согреться на бегу. Там ждала сухая одежда, махровое полотенце, чистые носки… Натертая кожа горела огнем, и тело охватывала приятная легкая истома, и верилось наконец, что еще один трудовой день закончен, а впереди - бесконечный, как сама жизнь, вечер. Наполненный розовым светом заката, запахом свежего дыма, звонкими звуками гитары и нехитрыми танцами на траве…

*6*

**В первый же вечер выяснилось, что кто-то из нас должен идти на ферму за молоком.

- Саша-командир велел часов в десять отправляться, - сказала за ужином Тамара. - Это недалеко отсюда. Говорит, километра два в один конец.

- Я знаю, - сказал я. - Мы прошлом году тоже за молоком на ферму ходили. Правда, не отсюда, а из деревни. Ближе получалось.

- Пошли, тогда сегодня мы сходим, что ли? - предложил Славка.

- Давай, - согласился я. - Обновим парное молоко… Давай, Тамара, справку от председателя…

В десять часов, прихватив две пустые десятилитровые фляги, стоявшие на кухне еще с той смены, мы двинулись в путь. Вечерело. Воздух пока держал теплый солнечный свет - но само солнце клонилось к закату. Большое, круглое и красное, висело оно за нашими спинами, над черными деревьями острова. Мы не спеша шагали по серой колее, пробитой грузовиком по лугу. Потом поднялись наверх около паромной переправы и зашагали по пыльной дороге.

Вечерняя дорога, которой не казалось конца, лежала перед нами. Красное солнце осталось позади, быстро падая в расселину между островом и высоким правым берегом. А перед нами над дорогой, над дрожащей в далекой сумеречной дымке деревней, и даже над густо лиловеющей цепью неблизких гор, перекинулась полоса облаков. И солнце, прощаясь, красило их в нежный розовато-сиреневый цвет.

- Смотри, какое чудо эти облака, - почему-то тихо сказал я. - Какой удивительный цвет…

- Как черносмородинное мороженое, - вздохнул Славка.

- Черносмородинное? А где тебе его доводилось пробовать? Неужто в нашей дыре его где-то подают?

- Нет, конечно. В Москве как-то раз. В командировке.

- В командировке…- повторил я. - В командировке - боже мой, какое гнусное слово. Командировка, командир, начальник, план, аттестация, работа… Как далеко вся эта гадость сейчас. Звонок будильника, турникет, охота за свободным вкладышем…

- Ругань начальника, - продолжил Славка. - И очередь у кассы за несколькими трешницами.

- И у кассы тоже… Ничего этого теперь нет. Словно ничего и не было - ни телефонных звонков, ни давки в автобусе. Ни-че-го. Никакой этой мышиной возни. Нет и не будет целых четыре недели. Ничего, кроме этой вечерней дороги. И сиреневой дымки заката, и свода облаков, нависших малиновой аркой над нами, и звука наших шагов в теплой пыли, и тихого позвякивания крышек на пустых флягах…

- Красиво говоришь, Женя, - улыбнулся Славка. - Ты, случаем, стихи не пишешь?

- Стихи? Да нет, даже не пробовал никогда. Жизнь - она, знаешь, как-то больше все прозой диктует…

- Да, прозы хватает… Вот, например, перед самым отъездом начальник мне ласково сказал… А! - он ожесточенно взмахнул рукой, прерывая сам себя. - Ну его к едреной матери. Всех и все - к едреной матери… Не хочу ни о чем даже вспоминать. Ты прав - ничего не надо, пусть ничего больше сейчас не будет. Только твоя вечерняя дорога.

- "Вечерняя дорога", а сам материшься, как кучер, - усмехнулся я.

- И это верно, - вздохнул Славка.

Ферма раскинулась невдалеке от дороги, чуть ближе деревни - почти сразу за кладбищем.

Мы прошли по скользким деревянным мосткам, проложенным по жидкой грязи, ровным слоем заливавшей скотный двор, и остановились у грубо склоченной будки, где помещался холодильник. Надсадно ревел дизель, питающий током доилку; под низким навесом мычали, толкались и вздыхали бурые коровы. Пожилая доярка, внимательно повертев в узловатых руках нашу бумажку с размашистой подписью председателя, налила молока.

- Выпьем, что ли, парного? - предложил я, когда мы вышли за ворота.

- Давай на дорогу отойдем, там воздух почище.

Мы поднялись на насыпь и встали около какой-то изгороди. Я откинул крышку фляги и протянул Славке. Он сделал несколько глотков и поставил ее на землю.

- Пей, не стесняйся, - сказал я. - Все равно останется, двадцать литров на тринадцать человек - это залиться можно.

- Не хочу больше, - Славка покачал головой. - Я вообще-то молоко не очень люблю.

- А я - так очень…

Молоко было теплым, сладковатым и полным того особого, ни с чем не сравнимого запаха, какой бывает только у парного. Я пил долго, чувствуя как теплые струйки текут по подбородку и капли падают в мягкую дорожную пыль. Оторвался я от фляги лишь когда понял, что больше в меня просто не войдет.

- Ну и силен же ты пить, - покачал головой Славка.

- А ты думал? Все, теперь каждый день буду сюда ходить. Никому не уступлю право хлебнуть первым прямо на дороге. Будем ходить вместе?

- Будем, - улыбнулся Славка. - Может, и еще кого-нибудь с собой возьмем.

Я как- то не задумался над его последними словами. Мы подхватили ношу и зашагали к лагерю. Солнце уже скрылось за островом, и теперь небо на западе горело розовым светом, делая совершенно черным зубчатый силуэт леса. Мягко пружиня своей еще не остывшей пылью, дорога вела вдоль реки, мимо парома -к лагерю, который показался вдали, смутно белея палатками, между которых уже резвился неяркий в ранних сумерках огонек костра…

Потом мы опять сидели у огня и пели. Костер, заваленный зелеными ветками, щедро дымил, разгоняя комаров. Я исполнял совершенно автоматически, витая мыслями где-то далеко и высоко. И спокойно рассматривал своих колхозных товарищей. Тамара сидела с Генкой, а Саня Лавров - с окольцованной Ольгой. Я заметил еще вчера, что они везде - и в столовой, и у костра - садятся вместе. Неужели наша компания уже начала делиться по парам? Костя-мореход, судя по всему, ни с кем делиться не собирался: он занял место между Викой и Людой и уделял внимание обеим сразу. А Аркадий пристроился к Кате. Люда его отшила, причем весьма болезненным способом; к Вике он, вероятно, не решался приближаться на расстояние удара, Ольга и Тамара были прочно заняты. Катя же подходила: она казалась свободной, безобидной и беззащитной. Не обращая никакого внимания на сидящего с другой стороны Славку, он придвинулся к ней тесно и шептал что-то на ухо с таким видом, будто их давно и крепко что-то связывает. Катя глядела на огонь, и красные отсветы плясали в стеклах ее очков. Я смотрел, и мне было неприятно, что Аркашка за ней ухаживает. Странно, но я ощущал в себе нечто вроде ревности. Хотя на каком основании имел право испытывать подобное чувство? Между Катей и мной ничего не было и не могло быть; я вообще не собирался ни с кем сходиться в колхозе. Но тем не менее факт имелся налицо: что Катя нравилась мне настолько, что соседство любого мужчины с нею приносило неудовольствие. Любого, кроме Славки - он в счет не шел, так как являлся моим лучшим другом. И, кроме того, я знал его слишком хорошо и не сомневался, что он-то к Кате приставать не собирается…

Так я пел и играл, думая о каких-то неожиданных и странных вещах и даже не заметив пролетевшее время. Принесли магнитофон и начались танцы. Мне не хотелось ни дергаться, ни обниматься под музыку, и я пошел на кухню пить молоко. Оно уже совсем остыло и даже загустело сверху чистыми сливками. Я налил себе в алюминиевую кружку и опустился за стол.

Кругом стояла темнота: ведь, наверное, было уже около двух. Постепенно глаза привыкли к мраку, и я различил очертанья навеса, темные букеты цветов в больших банках- их девчонки нарвали на лугу и расставили еще днем по столу - оставленные кружки, миску с хлебом, забытый кем-то транзисторный приемник… Плотный черный воздух словно поглотил в себе музыку, еле доносившуюся от недалекого костра, и отчетливо слышались обступившие меня ночные звуки. Протяжно крикнула сова на болоте. Раз, потом еще - отрывисто и резко, - словно кого-то поймала и радовалась этому. Подал голос сверчок около кухни, под забором в примятой траве. Прошуршала возле изгороди то ли мышь, то ли змея. И откуда-то из-за перелеска вдруг раздался тонкий перезвон колокольчика: видимо, на большом лугу, или даже еще дальше, паслись в ночном лошади… Когда я вернулся к костру, народ сидел вокруг костра. Магнитофон играл из травы песню про лаванду, под которую танцевали всего две пары. Гена с Тамарой просто топтались на месте, очень крепко обнявшись. Лавров с Ольгой действительно танцевали. Они выделывали невероятно красивые, гладкие и скользящие движения. Со стороны казалось, что Саша ловит Ольгу, вырывающуюся из его рук - а она, хоть и ускальзывает, но позволяет себя поймать. Это было грациозно и даже как-то трепетно.

Кроме того, я вдруг заметил, какие у нее прекрасные, ровные, невероятно длинные ноги. Ольга мне совершенно не нравилась, но все-таки, как любой нормальный мужчина двадцати четырех лет, теоретически неравнодушный к женскому телу, я иногда исподтишка рассматривал и ее. Подобно всем другим девицам, по лагерю она ходила практически голая, лишь едва прикрывая необходимые места весьма откровенным оранжевым купальником. Хотя прикрывать было нечего:

Ольгино тело не выделялось ничем особенным; полураздетая, она обратила бы на себя мужской взор лишь в обществе полностью одетых женщин. Рядом с такой же полуголой, но великолепно сложенной Викой Ольга совершенно проигрывала. Однако сейчас, пусть и укрытые старым вылинявшим трико, ноги ее прямо-таки били по глазам. Казалась, вся Ольга состоит из одних только ног - которые, хоть это и звучит банально, росли у нее прямо из подмышек. А возможно, и не росли - просто, танцуя с Лавровым, она показывала себя совершенно иной, чем днем в обычной жизни.

Я вспомнил, как Сашка однажды говорил, что занимался в ансамбле бальными танцами. Узнав об этом, начальник его тонко и едко высмеивал, а Мироненко, принципиально не признающий никаких развлечений, кроме походов и грубого спорта, выразился даже, что мужчина, занимающийся танцами, есть не мужчина, а нечто неприличное. Саня тогда обиделся, и я безуспешно пытался его защитить. Но никогда не видел, как он танцует. И даже не представлял, что это так здорово. И все-таки, на кой черт ему сдалась замужняя Ольга? Взял бы лучше Вику, она все-таки свободна, - думал я. Тот факт, что, вероятно, только Ольга из всех умела по-настоящему танцевать, мне даже не пришел в голову.

Я посидел у костра с полчаса. Постепенно все разошлись. Последней, пожелав нам спокойной ночи, исчезла в темноте Катя. Мы со Славкой остались вдвоем. Пары продолжали танцевать, не чувствовали усталости.

- Полезли и мы спать, что ли? - предложил я.

- Пошли. Только… Только я еще на речку схожу, - ответил Славка.

- Ладно, тогда до утра, - сказал я.

Засыпая, я слышал, как от костра доносится тихая музыка. Как ни странно, она не мешала, а наоборот, подхватила и понесла куда-то - в остаток ночи, который можно было отдать сну.

Журавли, видимо, облюбовали соседний с нами луг.

Их протяжные крики разбудили меня и на второе утро, и на третье. И я опять вскакивал раньше всех и бежал к реке умываться. Правда, помощи на кухне больше не требовалось: там уже вертелись Геныч с Лавровым. Будто и вовсе не ложились спать. Наверное, так оно и было - и позавтракав, они заваливались спать до своей вечерней смены. Впрочем, меня не касалось, кто когда спит. И с кем - тоже.

Шофер приезжал по-прежнему рано, но уже не гудел и не зубоскалил. Тихо вылезал из кабины и замирал около столовой напротив сидящей Вики. Стоял, пока мы завтракали, не спуская с нее глаз, как загипнотизированный. Когда она бросала на него мимолетный взгляд, он краснел и отворачивался.

Мы по- прежнему ездили в кузове, а Вика забиралась в кабину. Не знаю уж, чем они там по пути занимались, но грузовик ехал очень медленно. Так, что мы со Славкой стояли в полный рост, не держась за борта, чем вызывали буйный ужас девчонок. И были этим горды, как два молодых петуха. Впрочем, мы и были молодыми. Все быстро сделалось привычным.

Дорога через деревню, небольшая встряска на железнодорожном переезде, заезд по узкому проселку на поле, где пололи девчонки, потом к нам на АВМ.

Горячий вихрь смены, прерванный передышкой обеда. Обратный путь, речка, холодная вода, мигом смывающая усталость. Вечерняя дорога на ферму, неспешный разговор со Славкой, горячие капли парного молока. Ночной костер, песни, танцы, короткий и крепкий сон… И снова будили меня журавлиные крики. И опять ждала холодная вода, завтрак под прохладным утренним навесом, грузовик и работа…

Три дня утренней смены пролетели молниеносно. И пришел наш черед идти в вечернюю.

По этому случаю мы со Славкой не ложились часов до четырех. Напевшись и натанцевавшись, разошлись спать все. Попросив напоследок спеть еще раз про милую со словами о хрустальной сосне, ушла Катя. Позевав и молча поглядев на тускло играющие угли, ушли Вика с Людой. С исчезновением лиц женского пола заскучал и уползли спать сначала Аркадий, потом Костя-мореход. Прихватив магнитофон, исчезли в направлении кухни Геныч и крепко ухватившая его Тамара. Ушел на привычную - как уже все знали - ночную прогулку по дороге до кладбища и обратно Саша-К. Скрылись куда-то даже Лавров с Ольгой - то ли улеглись в свои мешки, чтоб выспаться перед утренней сменой, то ли отправились гулять на реку.

А мы все сидели и сидели у остывающего костра. Он уже не грел; только оранжевые головни, оставшиеся от поленьев, светились янтарем, да перебегали по ним красные протуберанцы. Мы смотрели на небо. Оно было высоким и ясным, до краев заполненным звездами.

- Вот, смотри, - Кассиопея, - пояснял Славка, большой специалист в области звездочтения. - Вот Персей. А вон там, присмотрись… Видишь - светлое пятнышко? Это и есть та самая туманность Андромеды… Я следил за его указаниями, запрокинув голову, а глаза мои закрывались, не в силах бороться с усталостью и сном. Я вдруг почувствовал, что если сейчас же не пойду спать, то свалюсь прямо тут, на земле. Славка же, обрадованный ясными звездами был готов бодрствовать еще неизвестно сколько…

Я поднялся, опершись на его плечо и пошел к палатке. У самого входа что-то зашуршало, кто-то выдвинулся мне навстречу, обдав душистой волной. Я вздрогнул от неожиданности.

- Жень, это я, Вика…- прошептала темнота.

Я и сам уже понял, что это Вика: в неясном свете звезд смутно блеснули ее волосы, которые невозможно было спутать ни с чьими другими.

- Вы завтра со Славой с утра куда-нибудь собирались? - неожиданно спросила она.

- Нет… А что? - удивился я.

- Да ничего особенного… Просто я хотела утром сходить на большой луг за лесом… Мне… мне полыни надо нарвать…А одной как-то неуютно далеко от лагеря… Может, сходим вместе, если тебе все равно куда идти?

- Хорошо, - сонно ответил я; мне и в самом деле было все равно, куда завтра идти. - Договорились. Схо-одим…

- Отлично, - тихо проговорила Вика и, коснувшись моей руки, быстро исчезла во мраке.

Я так и не понял, откуда она появилась, ведь вроде бы давно ушла спать. Получалось, что она ждала меня специально для того, чтоб договориться о завтрашнем походе за полынью… Или и не ждала вовсе, а просто случайно поднялась среди ночи, выбралась из палатки, услышала, как я иду, и решила поговорить. Как будто предстоял договор о какой-то серьезной вещи…

*7*

Несмотря на то, что утром мне не нужно было ехать на работу, я так и не смог проспать дольше обычного.

Опять ни свет ни заря начали свой концерт журавли. И, разбуженный их протяжными тревожными криками, я не выдержал. Поднялся, пробежал к реке, поплескал на себя воды. Заглянул на кухню, где хозяйничали уже Катя с Викой.

Катя улыбнулась, увидев меня. Вика всплеснула руками:

- Зачем ты встал, Женя?! Спал бы да спал еще, мы вам завтрак оставим.

- Да по привычке, - ответил я, почесывая начинающую отрастать бороду. - Давайте помогу вам тут что-нибудь… Завтракал я с утренней сменой. Шофер опять приехал, едва мы сели за стол. Сегодня он был при полоном параде: в зеленой солдатской рубашке с золотыми, яростно начищенными офицерскими пуговицами. Опять стоял у машины, пожирая Вику влюбленными глазами. Народ уже разделался с завтраком, выпил по второму стакану душичного чая - настоящий кончился за два дня - и забрался в кузов. Шофер неподвижно смотрел на Вику, ожидая только ее. Когда же узнал про пересменку и понял, что сегодня она с ним не поедет, то разом как-то сник, будто из него выпустили воздух, молча забрался в кабину и рванул так, что из-под колес взметнулось облако пыли. Стоящие в кузове отчаянно забарабанили по кабине: кого-то не хватало. Шофер затормозил и дико засигналил. Из девчоночьей палатки выскочили растрепанные Лавров и Ольга- я даже не заметил, когда они успели уединиться. Пока они бежали, спотыкаясь и перепрыгивая через палаточные растяжки, шофер гудел, не отпуская кнопки.

Наконец все оказались в сборе, и грузовик, громыхая кузовом, умчался вдаль. Вика проводила его долгим взглядом и, невнятно усмехнувшись, откинула назад свои дьявольские волосы. Из нашей палатки на четвереньках выполз сонный Славка.

- Что… Что такое? - спросил он, яростно зевая и щурясь на солнце. - Что горит?!

- Не что, а кто, - усмехнулась Вика. - Мой ухажер сегодня без меня остался, только и всего.

Катя укоризненно, как мне показалось, посмотрела на нее, но промолчала. Славка, пошатываясь, прошел на кухню, заглотил горячую кашу, выпил чаю и вроде бы наконец проснулся. Мы помогли девчонкам отнести посуду к речке для мытья, потом вернулись в лагерь, выволокли из палаток спальники и развесили для просушки тяжелые отсыревшие вкладыши.

- За полынью пойдем? - почему-то тихо спросила меня Вика, вернувшись в лагерь.

- Договорились же! - ответил я. - Все четверо сейчас и пойдем…

Но Славка вдруг заявил, что они с Катей уже решили переправиться сегодня на другую сторону реки.

- Когда это ты успел договориться? - искренне удивился я, заметив, как усмехнулась Вика.

- Так вчера… То есть сегодня ночью, перед тем как спать разошлись, - ответил он. - Не помнишь разве?

- Аа, да… - протянул я, хотя, убей, не помнил, когда это мы договаривались ехать на тот берег. - А что там делать?

- Там земляники на горе - завались…

- Что-то я сомневаюсь…- покачала головой Вика. - По-моему, она уже давно отошла.

- Мне Степан вчера говорил, ее там полно еще, - авторитетно заявил Славка.

- Что за Степан?

- Да возчик наш с агрегата. Косой такой мужик с баками, в столовую вместе с нами обедать ходит. Не помнишь, что ли?

- Там много мужиков, - равнодушно пожала плечами Вика. - И, как мне кажется, все они косые…

- Нет, в самом деле, там, наверное, здорово, - возразила Катя. - Надо же изучить новую местность!

Я чувствовал себя слегка растерянным. Мне ужасно хотелось быть с Катей - все равно, на том берегу, или на этом, идти за земляникой или без цели бродить по лугам. Лишь бы она шла рядом, лишь бы видеть ее и слышать ее голос… Вика смотрела на меня молча и, как мне казалось, испытующе.

- А мы вот с Викой собрались за полынью, - сказал я. - На луг за болотом. Пошли лучше все вместе туда! А на тот берег завтра поедем.

- На тот луг все равно не пройти! А мы уже собрались переправляться, - совершенно неожиданно для меня заупрямился Славка, точно поход за земляникой на тот берег был событием, к которому он готовился неделю и теперь не мог отложить на один день.

Вика продолжала смотреть на меня.

Мне хотелось все переиграть и ехать на тот берег. Вика, конечно, мне нравилась - она просто не могла не нравиться нормальному мужику.

Но я не испытывал к ней того невнятного влечения, которое тянуло меня к Кате. Проще - и приятнее всего - было бы взять и поменять свои планы, сказать Вике, что с ней за полынью пойдем завтра, а сейчас собраться и ехать на тот берег. Но каким-то странным чувством я понял, что Вика ждет моих слов так, будто от них зависит нечто серьезное, страшно важное для нее. И я не мог отказаться от обещания, данного ей ночью

- Ладно, - махнул рукой я. - Разделим экспедиции. Вы поезжайте на тот берег, мы исследуем этот. Потом обменяемся впечатлениями. К моему удивлению, Славка воспринял весть о моем отказе идти с ними совершенно равнодушно. Реакции Кати я вообще не видел, потому что она ушла на кухню развешивать по гвоздям вымытые кружки. Славка ушел в палатку. Я остался сидеть за столом.

- Ценю мужчин, которые не отказываются от данного ими слова, - тихо сказала Вика, склонившись ко мне.

- Даже по такому пустяку? - почему-то не очень весело засмеялся я.

- Вся жизнь складывается и таких пустяков, - не приняв шутки, ответила она. - Так когда пойдем?

- Хоть сейчас…

И мы собрались и пошли, больше никого не приглашая.

*-*

Когда мы добрались до края нашего луга, я хотел ломиться прямо через болота, где мы однажды уже пытались переправиться со Славкой, но Вика повела меня куда-то в сторону: оказывается, она уже знала здешние места. Мы продрались через спутанный кустарник мелколесья, потом взяли вправо и через пару минут нашли почти сухое место, где от болота осталась лишь небольшая канава, которую было легко перешагнуть. Разведя руками одуряюще ароматные заросли лабазника, мы вышли на залитый солнцем, прогретый простор большого луга.

- На обратном пути надо будет кашки набрать, - сказала Вика. - Пусть в столовой стоит и пахнет…

- Это не кашка, а лабазник, - машинально поправил я.

- А ты откуда знаешь? - искренне удивилась она.

- Знаю вот… У меня жена биолог. Специалист по дикорастущим растениям. Она меня давно всем названиям научила.

- Надо же… А чем она занимается?

- Диссертацию пишет вообще-то. А в данный момент, так же, как и я, на природе. На сопках Манчжурии. В экспедиции, на все лето. Сказав про Иннину экспедицию, я ожидал привычных слов типа "и ты не побоялся отпускать жену на все лето одну", или чего-то прочего в этом роде, сдобренного нехорошими усмешками, к которым я давно привык. Однако Вика не откомментировала факт отсутствия Инны, и я впервые подумал, что она, кажется, гораздо умнее, чем можно было ожидать с первого взгляда, стереотипного для красивой и привлекательной женщины.

Размышляя об этом, я шел рядом с Викой. В воздухе висел многослойный звон кузнечиков; плыл плотный аромат разнотравья. На середине луга виднелось несколько кривых, растущих кучкой черемух, а кругом, сколько хватало глаз, раскинулось травяное море. Зеленое, кое-где слегка желтеющее, пестрое от разных цветов. С одного края трава была выкошена и под солнцем нежно золотилось успевшее подсохнуть сено.

- Ну и где твоя полынь? - спросил я, осмотревшись.

- А, там вон, - Вика неопределенно махнула рукой.

- Ладно. Собирай, а я пока вон на сене полежу… Что-то я устал сегодня и не выспался.

- Иди, полежи…- она усмехнулась непонятно чему. - Можешь поспать пока. Я пошел к манящей кучке сена.

- Жень! - крикнула вслед Вика. - Ты не против, если я позагораю тут…

- Загорай, пожалуйста! - не оборачиваясь, ответил я, успев удивиться, почему она спрашивает разрешения.

Сено оказалось мягким и душистым. Я ухватил огромную охапку, бросил ее в тень и лег на спину. Над головой синело небо, на фоне которого листья черемухи и мелкие ягоды казались совершенно черными. Шумел луг, гоня душные, жаркие волны цветочного аромата. В ненастоящей, бесконечной высоте надо мной проплывали мелкие обрывки облаков. Я закрыл глаза.

Я, уснул и, кажется, даже спал какое-то время. Потому что проснулся от горячих лучей солнца, упавших на меня из-за передвинувшейся тени. Я вскочил, не сразу соображая, как тут оказался. Потом вспомнил: да, мы с Викой пришли на луг за полынью… Вика… где она?

- Вика! - позвал я, не видя ее. - Ты куда пропала?

- Здесь я! - раздался голос из-за деревьев. - Проснулся уже?

Я обернулся и едва не упал. Вика приближалась, осторожно переступая босыми ногами по колючей стерне. При этом на ней не было абсолютно ничего: ни футболки, ни даже зеленых трусиков от купальника. Теперь я понял, что она имела в виду, спрашивая у меня разрешения "позагорать"…

Вика шла медленно, совершенно не стесняясь своего голого состояния. Я потерял дар речи. Она и одетой выглядела так, что страшновато было смотреть дольше необходимого. А сейчас… Рыжие волосы, подхваченные солнцем, горели, как пламя. Все ее тело покрывал достаточно плотный загар, и на его фоне ослепительно и бесстыдно сияли нетронутые солнцем груди. Довольно внушительные, но в то же время не обвисшие от собственной тяжести, а смотрящие прямо перед собой. С коричневыми, необычайно огромными сосками - торчащими вызывающе из своих больших, очень ровных кружков. Мягко покачиваясь при каждом ее шаге, они медленно надвигались на меня, и я стоял, как завороженный, боясь шевельнуться, словно под прицелом ружейных дул… А ниже… ниже сверкал узкий - побритый с краев, что ли? - островок огненно рыжих волос, где чуть выпуклый живот, заканчивая свою разрешенную для обзора часть, сбегал к тому месту, откуда начинались ноги и таилось самое тайное, желанное и невыносимое в женщине… Смотреть*туда* я просто боялся. В свои двадцать четыре года я имел очень скудный сексуальный опыт: Инна оказалась у меня едва ли не первой и уж точно последней. Несмотря на то, что я считался общительным и веселым человеком, с женщинами я бывал достаточно робок. И - стыдно признаться! - еще ни разу в жизни не оказывался днем, на природе, в подобной ситуации. Даже не представлял раньше, что обычная девушка может взять и раздеться догола среди бела дня перед посторонним, в сущности, мужчиной. Без всяких причин и побудительных мотивов, а просто так, потому что ей самой этого вдруг захотелось. Я не знал, как себя вести, и стоял молча, глупо, как деревянный истукан. Вика приближалась ко мне, странно улыбаясь и глядя в глаза. Вот до нее осталось несколько шагов, вот уже меньше метра, вот еще меньше… Напрягшись всем телом, я не двигался, ожидая непонятно чего. Вика подошла вплотную. Я скорее догадался, чем почувствовал, как тугие соски ее требовательно коснулись моей кожи. Вика не остановилась; она сделала еще полшага, и теперь я уже точно ощущал, как мягкая и почему-то прохладная, несмотря на жаркий день, масса ее груди расплющилась и прямо-таки растеклась по моему телу. Я стоял, опустив руки по швам. Это было ужасно глупо, но я не собирался отвечать на внезапную провокацию со стороны Вики. А она была, конечно, невероятно хороша. Заглушая ароматы луга, ко мне потек одуряющий запах ее свежего, разгоряченного, молодого женского тела. Вика положила руки мне на плечи. Ее ладони были сухи и горячи.

Я напрягся, что было сил - но мужская сущность моя, не слушаясь разума, мгновенно отозвалась на ее прикосновение; желание, нежеланное мною, захлестнуло меня, и даже на миг закружилась голова. Я попытался отодвинуться, но Вика не отпускала, прижавшись ко мне сверху донизу, так что скрыть устремления моего непослушного тела оказалось совершенно невозможным.

Я молчал. И Вика тоже молчала. И внимательно смотрела на меня. В ее глазах - светло-зеленых, почти прозрачных - не было ни насмешки, ни разочарования. Только напряженный, выжидающий интерес. Наконец, выдержав некоторое время, Вика слегка отдвинулась. Я крепился, но все-таки не удержался и на мгновение опустил взгляд, чтоб еще раз увидеть ее грудь.

- Я тебе совсем не нравлюсь? - тихо спросила Вика.

- Нет… Почему же…- хрипло ответил я, с трудом владея голосом. - Очень нравишься… Разве ты не…

- Да уж, - она усмехнулась спокойно, на мгновение жарко прижавшись ко мне голым животом так, что у меня перехватило дыхание. - Тебя нельзя не почувствовать…

Я не прореагировал.

- Так почему же? - проговорила она, проведя ладонью по моей груди. - А?…

- Я женатый человек. И…

- А разве это имеет какое-то значение? - серьезно возразила она.

- Здесь и сейчас?… Или… Или ты все-таки меня совсем не хочешь?

- Хочу, - честно признался я. - Но… Но не могу так.

И, сделав решительный шаг назад, сел на кучу сена; в таком положении, по крайней мере не так заметно было терзающее меня желание. Вика стояла надо мной. Я видел все ее тело - живое, теплое, источающее запах безумств. Совершенно непривычное, незнакомое ощущение переполняло меня, готовое смести преграды рассудка и плеснуть наружу. Тем более, что, если вспомнить мизерное количество женщин, которых я познал, то никто - и Инна в том числе - не могли сравниться с Викой во внешнем совершенстве… Но я знал, что желание придет и уйдет, удовлетворенное, оставив после себя лишь стыд перед женой, которой я никогда не изменял и не собирался этого делать. Перед Инной и… и почему-то даже перед Катей, которая сейчас бродила где-то по земляничным полянам со Славкой. Я перевел дыхание и отвернулся от Вики.

Постояв немного, она опустилась на сено рядом со мной. Почти по-турецки. Так, что между ног ее все раздвинулось и из густых, блестящих рыжих волос отчетливо высунулись коричневые - точно такого же цвета, как соски - складочки кожи. Они у Вики были почему-то непристойно длинными и без всякого стеснения торчали между молочных ляжек. А внизу, уже в самой ужасной и манящей тени, можно было угадать приоткрывшуюся влажную тайну ее плоти… Но это не казалось бесстыдным - в отличие от маленькой Люды в ее прозрачных трусах. Попробовав один раз и потерпев неудачу, Вика не пыталась меня больше соблазнить. Несмотря на вызывающую позу, - так в реалистических русских романах описывались проститутки - она не выглядела развратной. Просто сидела, как ей было удобно - голая и свободная от предрассудков, абсолютно меня не стесняясь. Точно даже отвергнутое, предложение заняться сексом уже сблизило нас настолько, что все условности отпали. И ноги она не сдвигала лишь потому, что ей, вероятно, доставлял удовольствие гуляющий*там* слабый и теплый ветерок.

- Да…- проговорила она через некоторое время, глядя на меня.

- Что - "да"? - спросил я, бессильно пожирая глазами ее грудь, против воли разглядывая ее великолепные соски.

- Я… я поражаюсь тебе.

- А что во мне особенного?

- Сам знаешь… - она встряхнула головой. - Любой другой мужик на твоем месте…

И на одну секунду - на какую-то малую секунду, когда меня отпустил внутренний контроль! - кто-то другой во мне подумал: а как хорошо бы… Как хорошо бы было, если б меня не держали бесконечные, самим собой поставленные блоки. И если бы я мог, подобно девяносто девяти процентам нормальных мужчин, сейчас уверенно повалить Вику на сено и овладеть ею… Да какое там "овладеть" - это она сама предлагала себя; не овладеть, а просто войти в нее, настойчиво и нежно, и быть с нею вдвоем, оказаться единым целым посреди этого луга под огромным и голубым, загибающимся с краев небом - вдвоем и воедино, укрытыми от всех узорчатой тенью черемуховых листьев. Быть с женщиной так, как только следует быть, и как я не был - и, вероятно, не буду - уже никогда в жизни…

Эти мысли, совершенно неожиданные и посторонние, промелькнули обвалом, пытаясь обрушить все прочное, стройное, уверенное здание моего взгляда на жизнь и себя в ней.

- Значит, я не настоящий мужик, - стараясь говорить спокойно, ответил я, переведя глаза на ее аккуратный, круглый, слегка втянутый пупок - единственную точку, куда можно было глядеть безопасно. - Если так.

- Нет… Просто ты не такой, как большинство. Я…

Она замолчала, стряхивая травинки со своих коленей.

- Знаешь, Женя - ты действительно необычный человек. С тебя можно святого писать.

- Святого?

- Ну да. Ты же в самом деле ведешь себя, как святой.

- А это хорошо или плохо? - зачем-то спросил я.

- Не знаю, - Вика пожала круглыми плечами. - Смотря как посмотреть на это…

- В смысле?

Меня вдруг заинтересовал наш разговор; еще, кажется, ни разу женщина не разговаривала со мной обо мне. Тем более в таком состоянии, как сейчас. Я даже забыл, что она сидит передо мной совершенно голая, и Вика, похоже, тоже. Впрочем, ею это было задумано сразу.

- Ну… Мне просто кажется, что тебе самому трудно жить.

- Это почему же?

- Потому что ты ограничиваешь себя в нормальных желаниях… Да-да, - Вика покачала головой, слово заранее отметая возражения. - Что я - не женщина, не вижу, чего тебе на самом деле хочется… Как любому нормальному человеку. Но ты поставил себе запрет и ограничил себя…

- Я не ограничиваю себя, - возразил я. - И вовсе не страдаю.

Просто я так устроен. Я не хочу изменять жене. Ни с кем. Даже с тобой, хотя ты мне очень нравишься.

- Ну я же говорю - святой, - Вика рассмеялась. - На женщин внимания не обращаешь. Работаешь, как зверь… Вместо того, чтобы на природе отдыхать и предаваться приятным развлечениям, как некоторые.

- Ты разве видела, как я работаю?

- Сама не видела. Но слышала, что ребята про тебя говорят. Мне это тоже удивительно. Зачем тебе все это - нормы, подсчет мешков… Неужели тебе не наплевать, сколько мешков травы ты насушишь, и так далее?

- Не знаю…- я в самом деле ни разу над этим не задумывался. - Просто… Просто я здоровый молодой мужик. У меня крепкие мускулы, мне легко работать. Ты не поверишь… Но мне иногда доставляет удовольствие тяжелый грубый труд. Я словно чувствую себя сильным и способным на многое… Хотя со стороны это кажется ерундой.

- Да уж… Женя - я в это не поверю ни в жизнь. Ты просто пытаешься доказать что-то себе самому. Хотя доказывать ничего не нужно. Потому что и так видно, что ты человек. Не какой-нибудь Аркашка…

- Ну уж, - польщенно усмехнулся я. - Скажешь тоже - "святой", "человек"… Я самый обыкновенный.

- Не-а… Ты не обыкновенный, поверь уж мне. Жена с тобою, наверное, очень счастлива.

- Не знаю, - ответил я. - У нее надо спросить.

Я подумал, что в последнее время Инна, кажется, более счастлива со своей диссертацией, но, конечно, ничего этого не сказал.

- Одного не понимаю, - вдруг проговорила Вика. - Чего ты в этой Катьке нашел?

- Я? Нашел?! - переспросил я, пораженный крутой сменой темы и тому, что Вика, оказывается, заметила мое платоническое влечение к Кате.

- Ну да. Я же не слепая - все вижу. Как ты стараешься около нее оказаться, и как смотришь на ее, когда поешь, и вообще… Я промолчал. Мне не хотелось говорить о своих чувствах к Кате.

Потому что мне казалось: эта тема слишком трепетна, чтоб ее обсуждать.

- Зря ты, Женя, силы тратишь…Она не видит ничего и ты ей не нужен…

- Я и не говорю, что кому-то должен быть нужен, - возразил наконец я. - С чего ты взяла? Жене я своей нужен, и мне этого достаточно. А тут…

- И с тобой она бывает лишь потому, что дружок твой постоянно около тебя, - продолжала Вика. - А так видел бы ты ее.

- Какой дружок? - искренне удивился я.

- "Какой-какой"…- передразнила Вика. - Славка твой ненаглядный.

- А причем тут Славка?

- Притом, - она вздохнула. - Господи, какой же ты глупый, однако… Как и все святые, впрочем.

Я молчал.

- Они же каждую ночь до утра гуляют. Ты что - не замечал?

- Да ну… Откуда ты взяла…

- Взяла уж… Сегодня, например. С кем она пошла - с тобой сюда, или с ним за реку?

Мне было нечего возразить.

- Так-то вот… А ты к ней…

- Но мне-то что, - с деланным равнодушием протянул я, хотя слова

Вики насчет Кати и Славки что-то больно перевернули во мне. - Я - ничего… Полынь-то твоя где? - спросил я, обрывая этот разговор.

- Да на черта она мне сдалась! Я не за ней сюда пришла.

- Не за ней… А зачем же? - глупо удивился я.

- С тобой хотела побыть… И поговорить, дурачок!- засмеялась Вика, медленно поднимаясь с сена.

- Ну ты даешь! - искренне восхитился я, впервые в жизни столкнувшись с такой женской хитростью.

- Даю, - засмеялась она. - Только не всем. И некоторые не берут…

Зайдя сзади, она прижалась по мне, опять обжигая меня мягким и непозволительным прикосновением. Обняла, прижалась щекой, щекоча своими волосами. Я молча поймал ее запястья и осторожно сжал их, словно хотел передать ей нечто, невыразимое словами.

- Женя… - прошептала она, положив голову на мое плечо. - Ты такой хороший… Если бы я…

- Что "если бы"? - уточнил я, послушав ее молчание.

- Да нет, ничего… - пробормотала Вика. - Не слушай меня… И забудь все, чего я тебе тут наговорила.

Я молчал, зачем-то прижимая к себе обнимавшие меня руки.

- Возвращаться пора… - вздохнула Вика. -Пойдем мою футболку искать, я ее швырнула где-то, уже не помню… А то в таком виде в лагерь не вернешься.

- И трусы, кстати, тоже, - добавил я.

- Абсолютно верно, - согласилась Вика. - Без трусов меня туда просто не пустят.

Славка и Катя вернулись из-за реки позже нас. Никакой земляники они, естественно, там не нашли. Косоглазый Степан то ли наврал, то ли просто перепутал время, когда видел эту землянику.

Однако никакого огорчения на их лицах я не обнаружил. Напротив, они казались довольными и умиротворенными. Славка шутил и смеялся даже больше обычного.

Глядя на них, я вспомнил слова, сказанные Викой. Мне это было не очень приятно. И дело заключалось не в ревности; я не мог ревновать Катю, тем более к своему лучшему другу Славке… Однако в душе у меня остался какой-то неприятный осадок.

*8*

Вечерняя смена не шла ни в какое сравнение с дневной.

По идее она должна быть оказаться даже не такой изнурительной: все- таки зной спадал, солнце клонилось к закату. Но с самого начала смены я чувствовал усталость. Потому что хоть и не работал днем, но полдня мотался по жаре. Сейчас больше всего мне хотелось отдохнуть в холодке, а не работать. Голова гудела, налитая знойной тяжестью. Завтра все утро буду отсыпаться, как Аркашка с Володей, -думал я, оттаскивая какой-то чрезмерно тяжелый мешок с горячей мукой. - Даже на завтрак не встану…

Неимоверно досаждали комары. Гораздо более злые, чем слепни, к тому же подлетавшие неслышно в грохоте привода. Маленькие и желтые, они отличались от тех, что вились каждый вечер вокруг костра. И кусали они больней, чем самый крупный овод. К тому же, едва начало смеркаться, Николай включил прожектор на столбе возле распределительного щита. На свет комары слетелись тучей. После часа вахты на мешках все тело горело, превратившись в один сплошной укус. Я с невыразимым облегчением отошел от горловины, передав очередь Володе.

У бункера было легче. Тем более, что к вечеру привезли три тележки чрезмерно длинной, неизрубленной травы, которую приходилось дополнительно пропускать через измельчитель. Угрожающего вида красный агрегат, стоявший справа от бункера. Стоило бросить в него охапку травы, как он загребал, перемалывал в ревущей утробе и с воем выплевывал из кривого хобота длинную зеленую струю. Подносить траву к измельчителю было гораздо ближе, чем кидать в бункер; а Николай нацелил хобот так удачно, что готовая масса распределялась равномерно. Такая работа казалась почти приятным развлечением. Но Аркадий непрерывно и мрачно чертыхался. Час Володиной вахты пролетел быстро. Мы едва успели загрузить бункер во второй раз, и Славка, взяв банку, пошел за водой на скважину - несмотря на вечерний час, нам, как всегда, хотелось пить. Я взглянул на часы: в нашей бригаде я наблюдал за ходом времени - и тронул Аркашку за плечо.

- А я ногу вилами ушиб, - спокойно заявил он, глядя на меня ясными даже в темноте глазами. - Не могу у мешков стоять, мне полежать немного надо. Подождем, пока Славик вернется, он Вовку и сменит.

- Славка не скоро вернется, знаешь же! А Володю менять надо. Ладно, хрен с тобой - придется опять мне идти.

- Почему ты пришел? - возмутился Володя. - А где этот хрен бородатый?

- Говорит, ногу ушиб - стоять не может… Иди отдыхай, я поработаю.

Володя молча пожал плечами, уступая мне место. Аркашка лег на кучу травы и не поднимался до конца смены. Мы пахали втроем. Меняли друг друга уже через полчаса, потому что стоять у раздатчика по часу не хватало сил. Казалось, сама техника в этот вечер была против нас. Отсыревшая трава застряла в поднятом бункере. Пренебрегая не для нас писанными правилами техники безопасности, Славка взял вилы и полез в стоящий торчком кузов, балансируя на тонкой перекладине над грохочущем подавателем. Потом перегрелся барабан и его заклинило на роликах: трава оказалась тонкой, а Николай не уменьшил вовремя подачу солярки в камеру сгорания. Пришлось останавливать весь агрегат, чтоб он остыл и лишь потом запускать снова.

Затем опять застряла трава в бункере, и опять пришлось разгребать - теперь это делали уже мы с Володей.

И так продолжалось до полуночи. Первая смена веселилась за ужином: они дали сто девяносто мешков. Мы же, как ни старались, на шесть мешков не дотянули даже до нормы.

Когда мы вернулись в лагерь, то, казалось, у меня не хватит сил даже перевалиться через борт грузовика Но я все-таки взял полотенце и поплелся к реке. Быстренько разделся и замер у кромки воды, дрожа перед ее заведомо лихорадочным холодом. Но вода оказалась на удивление теплой. Ласковой, как парное молоко. Словно это была уже другая вода, другая река, другой перекат…

Я уцепился за большой круглый камень, лежавший на дне, и дал течению вытянуть себя вдоль берега. Теплые струи тихо обтекали тело, смывая вечернюю усталость.

Чуть ниже, за ивами, что росли под перекатом, слышались веселые голоса, визги и смех. Слова тонули в шуме воды - но я их все-таки узнал: это были наши девчонки.

- Эй, девчонкии!! - крикнул я, подняв голову над водой. - Купаетесь?

Вопрос был самым дурацким, но голоса сразу затихли, будто кто-то выключил звук.

- Ой… Кто тут?! - через пару секунд отозвался испуганный голос Ольги. Я угрожающе завыл.

- Женя, ты что ли? - неуверенно прокричала невидимая Катя.

- Я самый!

Девчонки закричали все разом что-то неразборчивое, а потом опять раздался голос Кати:

- Жень, слушай… Не плыви сюда, ладно?

- А что вы там делаете? Золото моете?

- Нет, серебро, - со смехом ответила Тамара.

- Понимаешь! Мы тут! Это самое!…- крикнула Вика.

- Да что он - не мужик, не поймет, что ли?! - Тамара захохотала. - Голые мы тут купаемся, голые!!!

И опять зазвенел над рекой многоголосый смех.

- Так ты не плыви сюда, ладно? - озабоченно повторила Катя.

- Ладно! - крикнул я. - Я и не плыву вовсе. А на дне лежу! И не вижу вообще ничего!

- А мог бы и посмотреть, между прочим, - посетовала Тамара.

- Тем более, тебя вряд ли чем удивишь, - с серебристым смехом добавила Вика. - Как мне ка-ажется… От ее голоса и слов меня бросило в жар.

Девчонки снова завизжали, было слышно, как они колотят по воде руками.

Вот и разберись с женщинами, думал я, покачиваясь на быстрой струе. Казалось бы, разделись - так и плескались бы себе тихонько, не привлекая внимания. Но нет - надо обязательно кричать на всю округу, что они именно голые, привлечь внимание мужчины, а потом заявить, чтобы он не вздумал подсматривать. И если бы я, нарушив обещание, тихонько к ним подплыл, они подняли бы шум до луны, но неизвестно чего больше - испугались бы или обрадовались. Честно говоря, в какой-то момент меня посетило желание сплавать-таки к ним и напугать своим внезапным появлением. Тем более, что как правильно отметила Вика, удивить меня ею было уже невозможно. Тамаре, судя по всему, тоже понравилась бы такая моя выходка. Вероятно, и Ольга пережила бы ее. Но… Но среди них плескалась Катя. Подсматривать Катину наготу казалось мне недопустимым- настолько глубокой и чистой выросла моя привязанность к ней. Я даже в купальнике ее стеснялся рассматривать - в отличие от всех прочих девиц… Это могло показаться смешным - и так оно и было - но все складывалось именно так…

Все- таки против воли я вслушивался в призрачно несущиеся над водой голоса. Мне показалось, я снова различил смех Вики. Я вспомнил нашу недавнюю прогулку, и мне стало жарко. Но в глубине души я не сомневался, что поступил правильно. Иначе бы потом весь остаток колхоза сожалел и на Вику не мог смотреть без раскаяния…Вода полностью меня оживила. Шагая от реки к лагерю я чувствовал себя так, будто успел где-то даже поспать У костра, как обычно, уже собрался весь лагерь. И даже гитара моя лежала наготове. Играть больше никто не умел -только Саша-К чуть тренькал, но при этом так стеснялся свой неумелости, что хватало его на одну песню. Поэтому народ пока танцевал. Аркадий сразу ушел в палатку и не показывался на глаза. Может, у него и правда нога болит, - подумалось мне, и зря мы на него бочку катили… Володя посидел у костра минут десять-пятнадцать, обхватив колени руками и тяжело положив на них голову, потом пошел спать, А еще минут через десять - видимо, переждав для верности - вылез Аркашка. Здоровый и бодрый, и тут же потащил Катю танцевать. Вот сучок, - со злостью подумал я. - Бригадира, значит, боится, а мы со Славкой не счет. Словно мы негры, обязанные за него вкалывать… Я хотел поделиться этой мыслью со Славкой, но он куда-то исчез.

Наверное, ушел пить молоко или тоже завалился спать. Народ устал от быстрых танцев; Костя-мореход поменял кассету. В темноте зазвучал голос Джо Дассена. И откуда только нашлась тут такая старая запись? Я слушал, и душа моя наполнялась томительной, темной тоской. Грустью старой, уже почти умершей памяти. Когда я учился еще на первом курсе - а Инна, соответственно, на втором, - я приходил к ним в университет на вечера. Целыми вечерами напролет мы танцевали с нею под одного лишь, по много раз повторяемого Джо Дассена… В нашем институте уже тогда начали входить в моду дискотеки - исчадие нарождающегося компьютерного века - но в университете по старинке все еще чередовались обычные быстрые и медленные танцы. Танцевать я никогда по-настоящему не умел - о чем можно было сожалеть теперь, глядя на изящные па, которые запросто выделывали Лавров с Ольгой. Но переступать с ноги на ногу в такт вкрадчивой мелодии мог, а когда рядом, смутно белея во мраке золотистыми волосами, переступала моя будущая жена Инна - то ничего лучшего мне и не желалось. Сейчас мне почему-то было больно и грустно вспоминать то время, хотя лет прошло вроде бы совсем немного… А народ танцевал вокруг костра.

По- прежнему жадно не расставились Тамара с Геной и Ольга с Саней. Мореход приглашал то Вику, то Люду -видимо, так и не мог между ними выбрать: Вика, несомненно представлялась более аппетитной, но Люда, в силу своей молодости, оказывалась более доступной. Даже Саша-К, отбросив солидность, топтался среди других пар со свободной из девиц. Я хотел было потанцевать с Катей, но ею неотступно овладел Аркадий. Он крепко и по-хозяйски притискивал ее к себе, Катя упиралась локтями в его грудь, отталкивая его. Или мне это показалось? Да нет, не показалось. Танец кончился, Катя выскользнула из его объятий и быстро пошла мимо костра в темноту. Но музыка, не делая передышки, заиграла опять. Аркашка догнал ее на ходу. Судя по всему, Кате не хотелось танцевать. Вообще или с Аркашкой - вероятно, все-таки именно с ним. Он опять облапал ее, как свою собственность, а она опять отталкивалась, но все-таки танцевала. Этот хлюст уже переходит все границы, думал я, глядя на согнувшуюся Аркашкину спину. Врезать бы ему по морде, что ли? Просто так, для профилактики… Да нет, конечно - мое-то какое дело, в конце концов? Я отвернулся, глядя в огонь, и вдруг встретился глазами с Викой, которая сидела на бревне напротив меня. Во мне вдруг колыхнулось желание пригласить ее на танец, обнять и прижать к себе, и вдруг зачем-то ощутить ее рядом… Я встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Музыка смолкла. Катя решительно оттолкнула Аркашку и убежала в сторону кухни.

Через пару секунд началась следующая медленная песня. Постояв в нерешительности, Аркашка склонился к Вике. И вдруг мне стало нестерпима сама мысль, что сейчас этот гаденыш точно так же схватит ее, Вику, которая недавно предлагала себя мне, и от которой я - возможно, будучи все-таки наивным дураком - отказался, храня святую верность своей жене…

- Ну что, Каша, в рот тебе дышло, - непринужденно сказал я, поднявшись и заступив ему путь. - Ножка-то твоя, видать, прошла уже, а?

Аркадий не ожидал от меня такого выпада. Он даже остановился, переводя взгляд с меня на Вику и обратно.

- Так ножка-то твоя не бобо? - повторил я уже громче.

- Если ты беременна, то это дело временно, - невпопад ответил за него Саша-К, не знавший подоплеки разговора, но желающий ввернуть веское слово. - А если не беременна - то это тоже временно. Я грубо засмеялся, глядя в Аркашкины глаза.

Вика встала и выключила магнитофон.

- Э-эй, ты что?! - закричал мореход, продолжая крепко сжимать бедра маленькой Люды. - Что там случилось?!

- Магнитофон перегрелся, - резко ответила Вика, протягивая мне гитару. - Пусть лучше Женя споет.

- Да я устал, - попытался отказаться я; меня не устраивало, что мною обрываются танцы. - Пусть лучше народ танцует!

- Хочет народ танцевать? - строго спросила Вика, глядя в темноту.

Все молчали, чувствуя, как назревает внезапный конфликт.

Только Люда попыталась что-то пискнуть, но я даже не разобрал слов.

- А*я* хочу танцевать! - крикнул Аркадий, отталкивая Вику от магнитофона.

- Завтра ты у меня на агрегате потанцуешь!!! - заорал я, хватая его за руку. - Мать твою за обе ноги!!!

- Цирк уехал, клоуны остались, - вмешался Саша-К, уловив, что непонятное дело принимает серьезный оборот. - Аркадий, садись. Евгений, играй. Я заказываю первую песню.

Конфликт был потушен волей командира. Но игра сегодня мне как-то не давалась: то ли мучила злоба к Аркашке, то ли действительно устал. Хотя в сущности все оказывалось прозрачным: мне просто было*некому* петь. Катя так и не вернулась, как не появился и Славка. Вика, немного послушав, куда-то убежала: ее, насколько я успел понять, песни вообще абсолютно не трогали, и она попросила меня петь лишь для того, чтобы избавиться от Аркашкиного внимания. Три сидевшие у костра пары занимались только друг другом. Один Саша-К тихо смотрел на огонь - то ли слушал, то ли думал о чем-то своем, витая далеко отсюда.

И еще, даже во время пения в некоем тайном уголке моего сознания неприятно шевелилась подсказанная Викой мысль, что, возможно, не случайно Славка и Катя оба отсутствуют у костра… В общем, сегодня я оказался не в форме. Поэтому, спев всего одну песню, я отставил гитару в сторону.

Геныч с Тамарой молча растаяли в темноте.

- Ладно, спокойной ночи, - сказал, поднимаясь, Саша-К. - Пошел и я до кладбища прогуляюсь…

- И мы, пожалуй, тоже, - пробормотал Лавров.

- Пойдем и мы погуляем, что ли, - предложил мореход Люде, сжимая ее со всей мощью нерастраченных сил.

Люда ничего не ответила - как мне показалось, он просто поднял ее с бревна и унес с собой.

И я остался один. Костер тихо потрескивал своими последними огоньками: никто давно не подбавлял в него топлива. Я сидел и не понимал, о чем сейчас думаю. Мне было хорошо в одиночество у ночного огня, и в то же время почему-то очень грустно. Следовало идти спать, но я почему-то медлил. Прогорели дрова, тихо исчезло пламя. Поляна погрузилась во мрак. В обступившей темноте резко проявились звуки. Я поднял голову: прямо надо мной на черном небе наискось тянулась мутновато-белая полоса млечного пути. Звездная дорога, которую никогда нельзя увидеть в подсвеченном фонарями городе…

От кухни мимо костра тихо прошелестели две тени. Я не стал окликать, не стал даже вслушиваться, кто это идет, боясь узнать, Викину правоту насчет Кати и Славки. В принципе меня это не могло волновать; я не осуждал Катю и тем более Славку, но почему-то знал, как неприятно будет мне удостовериться в том, что моя платонически возлюбленная Катя - на деле всего лишь самая обычная женщина и, подобно всем, гуляет по ночам.

Это Геныч с Тамарой, - твердо сказал я себе. Я поднял с бревна гитару. Она уже успела остыть, на лакированной поверхности деки собрались мелкие капельки ночной росы. Этот вечер не мог назваться удачным…

На следующее утро было пасмурно, по небу ползли низкие рваные тучи, то и дело принимался накрапывать дождь. С утра, позавтракав, мы глухо спали по своим палаткам, набирая упущенную норму. Потом опять вяло сидели на кухне, нехотя слушали хрипнущий магнитофон, лениво переговаривались. Володя и Аркашка резались в подкидного дурака. Катя со Славкой, раздобыв где-то листок клетчатой бумаги, играли в морской бой. Вика молча читала толстую растрепанную книжку. Мне не хотелось играть ни в дурака, ни в морской бой, ни даже на гитаре. Не хотелось вообще ничего, и на работу ехать - тем более. Меня вдруг одолела темная, ненастная апатия. Я думал об Инне - почему-то представил, что у нее сейчас светит солнце, и ей хорошо и приятно в летней биологической компании. И вдруг понял, что уже не помню, когда в последний раз слышал ее голос. Или получал от нее: письмо раньше она писала мне время о времени, отправляя почту с оказией в ближайший районный центр. Наверняка и сейчас она тоже могла бы отправить мне письмо даже с Дальнего Востока, ведь экспедиция, без сомнения, снаряжала посыльных в какой-нибудь город. Но, видно, было не до меня: диссертация захватила ее всю… От мыслей о жене мне стало грустно и пусто на душе. Я смотрел на весело смеющихся Катю и Славку, которые, судя по всему, действительно наслаждались обществом друг друга даже над листком морского боя, и мне делалось все грустнее. Я отвернулся, смотрел на мокрый луг, и мне не верилось, что еще вчера мы шли по нему, залитому солнцем до краев…

А ближе к вечеру ударил настоящий ливень. Не придется нам нынче работать, думал я: АВМ не имел навеса, и под дождем на нем не работали, поскольку мокрая мука быстро загнивала в мешках. Но к приезду грузовика дождь прекратился. Когда мы приехали к агрегату, уже светило солнце и дядя Федя, матерясь, разжигал давно остывшую форсунку. У первой смены был такой довольный вид, будто они весь день спали на куче мешков под бункером: скорее всего, это соответствовало действительности. На площадке высилась гора непереработанной травы. Сильно мокрая, она уже начала "гореть": зеленая масса дымилась и обжигала ноги через сапоги. Мы принялись за работу напряженно и споро. Аркашка не отлынивал, но так ругался каждую минуту, что без него дело пошло бы, наверное, быстрее.

- Слышьте, мужики, - сдвинув набок кепку, виновато сказал дядя Федя, когда мы трое - Славка, Володя и я - отдыхали на подножке автобуса. - Придется вам сегодня чуть подольше поработать, а то трава за ночь перегорит вся к такой-то матери. Вы как насчет этого, а?

Мы со Славкой промолчали, а Володя ответил за всех:

- Надо, так надо.

Прекрасное и беспощадное слово "надо". Надо, так надо, и все ясно. И мы пахали, вкалывали, ломили… Какие еще слова годились, чтоб охарактеризовать нашу работу? Как надо, раз было надо… Сырая трава сделалась чертовски тяжелой, и Степан, уже собравшийся уезжать, посоветовал нам включить измельчитель. Как-никак, он стоял на полпути к бункеру. Масса и так была достаточно мелкой - жуткий аппарат ревел практически на холостом ходу, прогоняя через себя травяную кашу. Страшно, как загнанный зверь, иногда захлебываясь сырым вязким месивом - но все-таки без устали кидал в бункер зеленую кашу.

После двухсотого мешка мы сбились со счета. И дали еще, наверное, штук пятьдесят. Шофер приехал, как обычно, в одиннадцать часов, но на площадке оставалась трава, и мы продолжали работать. Аркашка подошел к Володе и хотел сказать, что пора ехать в лагерь - Володя тихо послал его, и он умолк. Мы устали, как сволочи, но не ощущали ничего, словно открыли второе дыхание. Нами овладел злой азарт горячей работы, настоящей битвы. Битвы за траву. За травяную муку. За корм - а значит, за мясо и молоко. За жизнь… И мы вламывали так, будто делали главное, единственное и последнее дело своей жизни.

Шофер терпеливо ждал. Около часу ночи остатки травы ушли из бункера и дядя Федя торжественно завернул кран, прекращая подачу солярки. Агрегат грохотал еще минут пятнадцать. Потом остановились визгливые цепи, замер огромный барабан; падая на басовую ноту, умолк вой дробилки. И на нас обрушилась тишина. Необъятная, хрустальная тишина, пробиваемая лишь тонким стрекотом сверчков. Погас прожектор. И только тут мы почувствовали, как адски, нечеловечески устали. Мы дотащились до грузовика, растолкали мертво спавшего шофера и с трудом перевалились через борт…

Машина ехала сквозь черноту ночи по неровному проселку, гоня перед собой желтое световое пятно. Мы уже не стояли и даже не сидели на корточках - а лежали, прислонясь к ребрам. На ухабах кузов подкидывало и мы бились обо все, что торчало. Но боли не чувствовалось. Не чувствовалось вообще ничего, только свинцовая тяжесть усталости.

Дорога, переезд, деревня, кладбище, паром… В лагере у костра шли танцы. Кто-то радостно закричал, увидев грузовик, кто-то даже выбежал навстречу. Мы ничего не видели кругом себя. С закрытыми глазами вывалились из кузова, приняли на кухне по паре кружек остывшего молока - больше ничего уже не хотелось - и повалились по палаткам. Костер, песни, танцы, ночные разговоры - все это было сегодня не для нас.

Я, правда, боролся с усталостью лишних пять минут: дополз до реки, чтоб немного освежиться. Но едва ступил в воду, как понял, что сейчас же немедленно усну и течение меня унесет… Я окунулся пару раз, смывая с себя пыль, добрел до палатки, упал поверх спальника: сил забираться в него уже не осталось - и мгновенно уснул тяжелым, пустым сном рабочего человека…

Меня, как обычно, разбудили, крики журавлей. Я выбрался из палатки. Было так рано, что не еще поднялись даже поварихи. Мне не хотелось возвращаться в душную сырость. Журавли кричали совсем близко, маня своей иллюзорной доступностью. Я вспомнил, как в первый день мы собирались смотреть их со Славкой. Теперь, судя по всему, ему было уже не до журавлей и не до наших с ним тихих прогулок. Вика, как ни досадно, оказалась права, они с Катей существовали лишь вдвоем друг для друга. то грустно. И мы с ними так и не успели сходить за журавлями. И я решил пойти один. Тем более, теперь я уже знал путь на большой луг, а они кричали, судя по всему, именно там, где несколько дней назад передо мной сияла белоснежная Викина грудь. Так давно, словно в прежней жизни.

Я нашел ту тропку, по которой вела меня Вика. И, разведя пышные султаны лабазника, оказался на твердой земле большого луга. Там, чуть дальше черемухи, под которой я спал, на стерне стояли журавли. Их было четыре. Большие серые птицы топтались, переходя с места на место, кланялись длинными шеями, взмахивали и хлопали крыльями. И непрерывно, попеременно кричали. Громко, протяжно и тревожно. Точно спорили между собой, выясняя важный вопрос. Ни разу в жизни я еще не видел журавлей так близко. В небе, конечно, наблюдал. И на земле слышал, но подойти к ним не удавалось. Пригибаясь в нескошенной траве, я осторожно двинулся вперед. Журавли танцевали по-прежнему, вроде бы не замечая меня и не проявляя признаков беспокойства. Но когда нас разделяло метров двести, птицы легко и неожиданно снялись с земли, описали широкий круг над лугом, медленно набирая высоту, и скрылись за лесом. Они не умолкли на лету; постепенно затихая, их крики неслись ко мне после того, как они исчезли из виду…

Я поднялся, отряхнул с себя траву. Над головой сияло небо. Голубое, пронзительно ясное и обещающее жаркий день. Лишь несколько случайных облачков, заблудившихся в утреннем просторе, медленно ползли над лугом, лесом, над рекой и горами, над всей землей. И надо мной, только что увидевшим журавлей.

9

Через три дня пришла пора заступать в утро. Все вернулось к тому, с чего начиналось. Опять гремели на кухне Тамара и Ольга со своими полевыми кавалерами. И, как всегда, ни свет ни заря прикатил шофер. Кроме зеленой рубашки и золотых пуговиц он надел еще и армейскую стеганую шляпу с эмблемами.

Но при посадке случилось непредвиденное: Вика отказалась ехать в кабине. Для шофера, судя по всему, это был удар судьбы, нанесенный в спину. Мы уже стояли в кузове, а он все суетился вокруг Вики, тщетно ее уламывая. Она стояла неподвижно, глядя куда-то поверх его роскошной шляпы, взявшись за перекладину борта - и утреннее солнце огненными рыжинками плескалось в ее волосах. Шофер распахнул дверцу, что-то лопоча про цветы, приготовленные для нее - Вика тряхнула волосами и молча подняла вверх белые руки. Мы с Володей мигом втащили ее в кузов: несмотря на свои формы, она оказалась совсем легкой.

Обезумевший от досады шофер гнал, как безумный- машина неслась, не сбавляя скорости на ухабах, забытая дверца яростно хлопала на ветру. Мимо мелькали деревья, изгородь, кладбище, ферма, кривые дома деревни. Разлетелись из-под колес ошалелые гуси, едва успел отпрыгнуть на обочину голенастый теленок.

Из- за поворота прямо в лоб, вылетел громадный, как дом, зеленый "КрАЗ", груженный песком. Наш разбитый "зилок" резко вильнул вправо, накренившись и угрожающе чиркнув задними колесами по обочине. Мы повалились на дно кузова. Я очутился сверху и видел, как пышущий жаром "КрАЗ" проскользнул в нескольких сантиметрах от нашего борта. Лишь чудом мы избежали столкновения и чудом не перевернулись. Все произошло так быстро, что народ не успел по-настоящему испугаться. "КрАЗ" тяжело затормозил позади нас, из кабины вывалился маленький пожилой мужичок и, остановившись на середине дороги, яростно замахал кулаками. Наш водитель даже не притормозил.

- Ну, Виктория, завтра пойдешь на работу пешком, - заявил Володя, потирая ушибленное колено. - А то ты нас всех подвергаешь смертельной опасности.

- Я не Виктория, я просто Вика…- ответила она и вдруг неожиданно по- девчоночьи всхлипнула.

*-*

На АВМ мы оказались даже раньше дяди Феди. Набрали пустых мешков, навалили их пухлой кучей под транспортер бункера - почему-то именно это место считалось наиболее комфортным - и вповалку легли спать. Но едва я уснул и даже увидел какой-то сон, как меня выдернули в явь стук копыт и негромкие матюги.

- Эй, мужики, тудыт-растудыт, вставайте…- дядя Федя тянул меня за ногу. - Запускать сейчас будем.

Поеживаясь от утреннего недосыпа, мы вылезли на свет. Дядя Федя пошел грохотать железками. Степан критическим взглядом окинул площадку. Около горловины стояло штук пятнадцать вчерашних мешков. Мы быстро покидали их в телегу и отправили под навес.

- Вот что, - быстро проговорил Степан, сощурив свой и без того кривой глаз. - Вы тут пока работайте, а я поеду в кузницу, в…-он невнятно пробормотал название какой-то деревни. - Лошадь перековать надо…

Прыгнув в телегу, он огрел вожжами свою рыжую кобылу и был таков. А мы приступили к работе. Лежавшую со вчерашнего вечера кучу подсыхающей травы разделали быстро. Площадка опустела; такое случилось впервые. Славка аккуратно сгреб последние остатки травы, я включил гидропривод, поднял бункер и застопорил его в верхнем положении. Теперь следовало спокойно и со вкусом передохнуть, пока не придет время менять Володю у раздатчика. Сидя на подножке автобуса, за грохотом агрегата мы не услышали, как подъехал трактор "Кировец" с двумя тележками. Из-за бункера мы заметили его слишком поздно. Тележки стояли далеко - я вскочил и побежал, чтоб заставить тракториста развернуться и подъехать ближе.

Но он меня опередил: свалил траву, где было ему удобно, пыхнул синим выхлопом и уехал, на прощанье высунувшись из кабины и ухмыльнувшись белозубой рожей

- Вот сукин кот, - сплюнул я и погрозил ему кулаком.

- Урод, - выругался Славка. - Точно не свою гребаную траву для своего же троегребаного колхоза привез, а нам тут надо развлекаться… Но сделанное не подлежало исправлению; пришлось браться за вилы и спешно перекидывать необъятную кучу на несколько метров в сторону. Иначе следующий водитель мог сгрузить траву вообще метров за десять, и нам пришлось бы ее таскать до вечера.

- Травка-то опять тонкая, - вздохнул я, перекидывая почти невесомые охапки.

- Ну и что? - пожал плечами Аркадий. - Тонкая, толстая - не все ли одно?

- Перегреется в барабане, заклинит ролики, а то загорится - опять придется останавливать, целый час уйдет.

- А тебе не один хрен? - Аркашка сплюнул. -Пусть хоть весь этот поганый колхоз сгорит, меня как-то мало колышет. Наконец мы все перекидали, опустили бункер и снова набросали его доверху. Славка давно стоял у горловины. Аркашка завернулся в мешки и лег спать под транспортер. Дядя Федя тоже дремал на раскинутом брезенте за автобусом. Мы с Володей сели на скамейку и обмахивались от слепней ветками полыни. Славка хорошо управлялся с мешками. После него была очередь Аркадия, и лишь потом предстояло идти мне - идиллия, да и только…

- Смотри-ка, - вдруг поднял голову Володя. - Что за чертовня?!

Я взглянул и ахнул: из тонких выхлопных труб, служащих для отвода жара, в небо упругими клубами валил густой дым. А из горловин, окутав с ног до головы невидимого уже Славку, летела сплошная чернота…

- Ах ты, черт-то возьми, - я вскочил и побежал будить дядю Федю.

Он поднялся. спросонок даже не сразу сообразив, в чем дело. Увидев черный дым в небе, разразился яростными, не слыханными мной матюгами и, спотыкаясь, кинулся перекрывать подачу топлива. Огонь за толстым стеклом погас, но дым валил, как мне показалось, еще сильнее.

- Видать, в циклоне загорелось, едри ее под колено, - покачал головой дядя Федя и, обежав агрегат, полез по качающейся железной лестнице на верхушку главного циклона.

Сдавленно бранясь, он долго возился с неподдающейся защелкой, а когда наконец откинул крышку люка, то изнутри с такой силой полыхнуло веселое оранжевое пламя, что он кубарем скатился наземь.

- Степа-аан!!! - страшно заорал он. - Степан, мать твою так, растак и распроэтак - давай шланг!!!!

- Нет Степана! - крикнул я. - Уехал он!

- Там… за автобусом… под бочкой… Слева шланг, - прохрипел дядя Федя.

Володя сидел ближе. Услышав дяди Федины вопли, он соскочил со скамейки и вытянул из травы серый резиновый шланг, сложенный на конце и зажатый расщепленным сучком. Дядя Федя схватил его и направил на огонь, но вода потекла тоненькой струйкой, не доставая до верха.

- Ах, е-мое, воды в бочке нет, - выругался он. - Беги врубай насос!!!

Я бросился к бочке, едва не столкнувшись лбом с Володей, нашел насос и ткнул черную кнопку выключателя. Ничего не произошло, только огонь ревел, набирая силу - как на большом, настоящем пожаре.

- Там щиток, - кричал дядя Федя, яростно размахивая тоненько писающим шлангом. - На заборе, мать его в качель… Только ручку крути сильнее!!!

Мне понадобилось некоторое время, чтоб повернуть именно посильнее разбитую эбонитовую ручку, торчавшую из распределительной коробки, примотанной проволокой к забору. Наконец мотор ожил и затрясся на разбитой станине, высасывая воду из скважины. Что-то протяжно всхлипнуло, забулькало и я услышал, как в пустую бочку упруго хлестнули первые струи. Дядя Федя орал по-прежнему. Насос гнал воду, но шланг валялся, как раздавленная макаронина. Раздвинув траву, я увидел, что от насоса идет сеть хитро переплетенных трубопроводов, с углами и пересечениям, и двумя мертвого вида вентилями. Моих инженерных знаний все-таки хватило, чтоб понять, как подать воду из насоса прямо в шланг. Тотчас из-за циклона, опадая на солнце радужными брызгами, взметнулся фонтан. Дядя Федя, как заправский пожарный, хлестал водой. Огонь быстро захлебнулся, а из люка повалил густой белый пар. Остро запахло баней.

- Да…- сказал Володя. - Погорели бы они тут без нас к нехорошей матери…

- Ух…- дядя Федя снова заломил конец шланга, поправил сбившуюся на лоб мокрую кепку и опустился на ступеньку лестницы. - Потушили… Дым в небе растаял. Но из горловин все еще валила черная, как ночь, сажа. К нам подошел Славка, с головы до ног покрытый гарью и похожий на негра.

Мы заставили его раздеться догола и тщательно отмыли из шланга. Потом накачали полную бочку воды, свернули все пожарное хозяйство и наконец выключили насос.

- А Степан-то где? - вдруг хватился дядя Федя. - Мать его за обе ноги…

- Он лошадь ковать уехал, - ответил Славка. - В кузницу.

- В задницу, а не в кузницу! - дядя Федя стукнул кулаком по колену. - Знаю я эту кузницу… У евойной сватьи именины сегодня. К Филимонихе он поехал в соседнюю деревню за кислушкой, вот куда… Эх, едрит… и как же его упустил? Теперь сегодня не дождешься его, а может, и завтра тоже. Похмеляться будет, как порядочный человек.

- А что, увлекается? - спросил Володя.

- Знамо дело…- вздохнул дядя Федя.

- Ну вот, - едко усмехнулся Аркадий. - Он будет пьянствовать, а мы - работать. Как и положено в этой стране.

За обедом мы рассказывали девчонкам о пожаре, не жалея драматических подробностей и усердно сгущая краски. Вика с Людой смеялись, а Катя всерьез испугалась, представив душераздирающее зрелище сажи, хлынувшей на Славку из горловины. А потом вдруг грянул дождь. Он подкрался незаметно и застал нас врасплох. Начался как мимолетный ливень, затем ослаб и пошел вяло, грозя затянуться до вечера. Дядя Федя остановил агрегат, и мы забились в автобус. Дождь стегал по мутному окну. Мешки, выработанные за утро - девяносто с лишним штук - мокли под дождем, быстро темнея бумажными боками.

- Эх, мать-перемать…- сокрушенно покачал головой дядя Федя. - Размочит ведь вдрызг, все на хрен пропадет. И Степка, брандахлыст, уехал - на горбу такую массу разве в навес переволокешь…

- Давайте брезентом укроем, - предложил Славка.

- Не хватит брезента. Да и он быстро промокнет. Сколько раз председателю говорено - надо крышу строить над раздатчиком. Тогда бы и в дождь работать могли, и ржавел бы меньше. А ему все по хрену… Володя выругался сквозь зубы и, надвинув на голову воротник серой застиранной куртки, куда-то ушел. Я проводил его взглядом. Он обогнул агрегат и зашагал по разбитой дороге к машинному парку. А дождь лил, не переставая. Один из мешков осел и завалился набок. Мы со Славкой и дядей Федей все-таки выскочили наружу, растянули брезент - его хватило меньше, чем на половину мешков. Славка сокрушенно качал головой. Нам было жалко. Продукт собственного труда на глазах обращался в прах.

И вдруг прямо из дождя, как мне показалось, вырос грузовик. Из кабины выскочил насквозь мокрый Володя.

- Откуда?! - удивленно спросил дядя Федя, указывая на машину.

- От верблюда… Давай, быстро загружать надо, он до навеса подкинет.

Шофер подал грузовик задним бортом прямо к раздатчику. Володя стоял в кузове, а мы со Славкой быстро подносили мешки. Сначала они казались совсем легкими, я хватал их по два и легко швырял наверх, не дожидаясь Володиных рук. Потом, когда количество приблизилось к третьему десятку, они стали тяжелеть. Я уже не мог брать два мешка и поочередно кидать их одной рукой. Скоро не смог и двумя - подтаскивал мешок к машине, приваливал к кузову и толкал снизу, помогая Володе поднимать. Но без остановки таскал эти мокрые, теплые еще мешки. Аркашка работал тоже, но очень медленно и неторопливо. Поэтому основная масса пришлась на нас со Славкой. Мешков по сорок, а то и больше. Через пару минут эти их же пришлось сгружать под навес и расставлять рядами. Но эта работа казалась совсем легкой.

- Ну молодцы, мужики, - сказал дядя Федя, оглядывая спасенный продукт. - Спасибо вам, выручили… Даром, что городские. Дождь не прекращался, агрегат стоял беззвучный и бездвижный. И мы вернулись в автобус.

И как ни странно, хотя руки мои болели до плеч, а ноги подкашивались от яростной работы, на душе было легко. Не знаю даже, почему. Наверное, я просто испытывал то, о чем смутно пытался сказать Вике на лугу. Я чувствовал себя мужчиной. Здоровым, сильным, способным на многие дела. Ведь это именно я, инженер Евгений Воронцов, только что перекидал сорок мешков по полтора пуда - целую тонну груза! - своими привычными к рейсфедеру руками… Мы в изнеможении лежали на сиденьях. Дядя Федя куда-то исчез.

- Смотрю я на тебя, Женя, - вдруг сказал Аркашка. - И диву даюсь.

Носился ты, как одесский амбал в порту. Причем со скипидарным фитилем в заднице.

- Не всем же прохлаждаться, - спокойно ответил я. - Кому-то вкалывать надо. Для равновесия в мире.

- Вкалывать, скажешь тоже! Нам тут вовсе не обязательно пупок рвать!

Я промолчал. Перед Викой я еще мог как-то оправдываться в своем поведении. Но уж никак не перед этой вошью.

- Так дождь же, - заговорил Славка. - Все промокло бы и сгнило. И наша выработка псу под хвост.

- Ну так и пес с ней. В конце концов, я научный работник, а не колхозный механизатор. И мое дело не на АВМ пахать!

- Не на АВМ пахать? - переспросил молчавший до сих пор Володя. - А скажи на милость, чем ты на работе занимаешься?

- Чем? Я в научно-исследовательском секторе работаю.

- Все мы в секторах, - отрубил бригадир. - А лично ты, твоя работа? Ты какую пользу людям приносишь?

- Наука. Я наукой занимаюсь. Кандидатскую, между прочим, делаю.

- А ты уверен, что твоя кандидатская, докторская и любительская нужны кому-то кроме тебя? - молчаливого бригадира прорвало, и он словно решил высказаться за всю неделю. - Ты никогда не думал, что за весь год своей научной…

Слово "научной" Володя выделил с нескрываемой насмешкой -…Научной работы пользу людям ты приносишь лишь в течение месяца. Именно здесь и на этом вот АВМ?

Лично я не считал, что научные работники бесполезны. Тем более, при словах о диссертации сразу подумал об Инне: ее научная работа уж точно была на благо людям. Я и о себе не сомневался, что мои инженерные знания все-таки помогают общему прогрессу. Но спорить с Володей не стал, поскольку Аркадий вызывал во мне личную, тошнотворную неприязнь.

- Научные работники нужны, - вместо меня возразил Славка. - Но тем не менее, пока экономическая система не позволяет обходиться без нашего труда, мы обязаны ездить в колхоз. Это не нами заведено. Так требует жизнь.

- Жизнь будет требовать, пока требование выполняется, - неожиданно твердым, жестким и совершенно не похожим на себя тоном ответил Аркашка. - По сути дела своей так называемой помощью мы поддерживаем существующую порочную систему. Мы вкалываем руками, а колхозники берут трактор и едут в город за водкой. Тот же ваш Степан - слинял с утра, и дел ему мало. Потому что знает: всегда найдется сознательный гражданин вроде нашего Жени, который его работу выполнит и перевыполнит. Если бы мы хоть раз забастовали и отказались сюда ехать- живо бы они у себя в деревне порядок навели. И каждый бы работал на своем месте.

Мы молчали, не зная, что ответить на в значительной мере справедливую Аркашкину речь. Мне вдруг подумалось с внезапным удивлением, что, оказывается, даже такое ничтожество может иногда говорить и дельные вещи. Он хотел что-то добавить, но махнул рукой и отвернулся к окну. Точно понял, что отношение к нему уже сложилось и говорить с нами о важных проблемах бесполезно. Там уже кончился дождь. И между туч весело проглянуло солнце.

- Эй! - весело закричал откуда-то появившийся и, кажется, уже слегка поддатый дядя Федя. - Агрегат пускаю. Пошли дальше работать! Мы встали с сидений.

- У меня нога болит, - заявил Аркадий. - Та, которую я вилами ударил.

Не могу больше сегодня стоять. Ступать больно.

Володя взглянул на него с матерным выражением лица, но промолчал.

Остаток смены мы работали втроем.

*10*

После ужина Славка и Володя потащили девчонок на луг играть в волейбол. Мне не хотелось бегать по мокрой от дневного дождя траве - да и вообще, честно говоря, вовсе не хотелось двигаться, - и я присел с гитарой у пустого кострища.

Приятно, конечно, играть и петь, когда тебя слушают. А особенно если слушают внимательно, заказывают, подпевают и просят повторять. Но когда не слышит вообще никто - тоже неплохо. И вообще, честно говоря, игра для самого себя всегда служила мне одним из самых больших удовольствий. Ведь это было здорово - остаться наедине с инструментом, когда пальцы начинали работать сами по себе. Когда, думая о чем-то постороннем, я принимался выводить какую-нибудь известную мелодию, а она, разрастаясь, постепенно превращалась в нечто новое, не слыханное мною и неповторимое в других условиях. Мне казалось, что гитара жила своей жизнью моих руках, а руки словно становились ее частью… Я наслаждался летевшими из-под пальцев звуками и ощущением подвластности инструмента. И одновременно удивлялся, как это удавалось; ведь я никогда не учился игре специально, просто слух улавливал ноты, а руки создавали мелодию.

Я сидел на бревне, трогая струны. Наслаждаясь этим вечером, темнеющими окрестностями и самой своей молодостью, вечной и обещающей…

На память приходили обрывки полузнакомых песен. Отрывочные строки, плывущие на кусочках мелодий - нечто очень личное и совершенно тайное, чего я не открывал никому. Даже Инне - впрочем, в последние годы она стала после равнодушной к моей игре и песням, которые так любила раньше.

Для такой невнятной игры требовалось полное одиночество, и его так сладко было испытывать здесь. На кухне, по моему разумению, никого не было, да и в палатках тоже. И я очень удивился, услышав из столовой какие-то бормотания, потом грохот деревяшек и звон падающей посуды. Наверное, две крысы не поделили горбушку хлеба - но откуда тогда взялись голоса?

Так или иначе, момент интимного уединения был утерян.

Я с сожалением отложил гитару и отправился на кухню. Из-под навеса навстречу вышел Аркашка. Одна половина морды у него была красной, словно он долго спал в одном положении. Так, - подумал я. - Кажется, кое-что проясняется. Столовая хранила следы потасовки. Несколько кружек валялось на полу, из опрокинутой банки с цветами разлилась лужа, и капли воды глухо стучали в пыли, стекая в щели между досками стола. А в углу на скамье сидела Катя.

Волосы ее были растрепаны, футболка перетянута на один бок, очки лежали на столе. Она сидела, прижавшись щекой к столбу и сцепив перед собой руки, и неотрывно смотрела вдаль. Я все понял. Молча подобрал кружки, поставил банку, долил в цветы свежей воды из фляги. Потом прошел за стол и сел напротив Кати. Она молчала, глядя в сторону.

- Скучаешь? - мягко спросил я.

Катя не ответила. Только одернула футболку и посмотрела на меня. Только сейчас, без очков, я заметил, что глаза у нее голубые-голубые, словно незабудки. И в незабудках этих, как роса, стояли слезы.

- Послушай, Катюш, знаешь что? - предложил я, коснувшись ее руки.

- Что?… - встрепенулась она, выдергивая ладонь, словно перед ней по- прежнему сидел Аркадий.

- Пойдем с нами вечером на ферму за молоком, а? Со Славкой и со мной?

- На ферму?…

- Да, на ферму. За молоком. Полчаса туда и полчаса обратно. Дорога успокаивает. Пойдем?

- Со Славой?

- Ну да. Мы с ним вдвоем каждый день туда ходим.

- Пойдем… Только я вам зачем нужна? Вы же без моей помощи молоко дотащите.

- Ни зачем. Просто так. Для единения с природой. Будешь идти рядом и веселить нас.

- Ладно, - улыбнулась наконец Катя. - Согласна, буду веселить. Когда вы идете?

- Часов в десять.

- Хорошо. Я сейчас, наверное, вздремну. Разбудите, когда соберетесь, ладно?

*-*

Вечерняя дорога купалась в пыли.

Небо было высоким и чистым-пречистым., без единого облачка. Солнце опускалось за нашими спинами, и длинные тени, извиваясь по ухабам, быстро бежали впереди нас. Еще около кладбища мы услышали гудение дизеля.

- Катюша, подожди нас у изгороди, - сказал я, когда мы подошли к ферме. - Там ужасно грязно.

- Нет, я с вами, мальчики! Не хочу одна оставаться. Вдруг бык какой- нибудь выскочит!

Мы получили две полные фляги, не спеша вышли на дорогу и остановились у обочины.

- А теперь что будем делать? - спросила Катя.

- Теперь будем торжественно распивать вечернее молоко, - ответил Славка. - Право первого глотка отдаем тебе. Мы держали тяжелую флягу, а Катя пила через край, наклонив ее к себе.

- Ух…- Катя перевела дыхание, оторвавшись от фляги. - Давненько не пила я столько парного молока… Красный диск солнца медленно исчезал в расселине между горами и островом. От него исходило розовое свечение, призрачный цветной туман, обволакивавший все вокруг: остров, горы, речку и дорогу, и нас троих, стоящих на ее обочине.

- Как здорово, мальчики…- вздохнула Катя. - Каждый день буду с вами ходить, если не прогоните…

*-*

У вечернего костра все было по-прежнему. Я играл, пел, народ слушал и подпевал. Я специально сидел в самом дыму, чтобы не мешали комары. Славка устроился рядом, Катя заботливо обмахивала его зеленой веткой.

Когда я отложил гитару, начались танцы. Катю Аркашка уже не приглашал. Он вообще не танцевал - видать, помнил-таки про свою больную ногу.

Катя танцевала со Славкой. Я старался не смотреть на них, чтоб не увидеть тайные признаки какой-то особой близости, о которой намекала Вика: странное дело, но ее брошенные вскользь и не принятые всерьез слова заползли-таки в мою душу. И время от времени жалили меня изнутри. Я смотрел на Геныча, облапившего свою Тамару, на изящно скользящих Лаврова с Ольгой. И вспоминал сегодняшнюю сцену в столовой. Почему Аркашка - это пресыщенный бабник, который не может продержаться без женщины месяц,- почему он полез именно к Кате? Предпочел ее и гораздо более соблазнительной Вике, и даже Тамаре. Которой, судя по всему, все равно с кем и как, и от которой ему бы обломилось наверняка? Когда-то я слышал разговор двух парней в курилке, что будто бы любая замужняя женщина старается отказаться от поездки в колхоз. А уж если поехала, то для одной цели. Потому что она уже не девица непорченая и не невеста на выданье; ей не грех в колхозе развлечься, тем более, что следа не останется, а от нескольких раз на куски не развалится, лишь получит удовольствие… Наверное, и Аркашка думал так. Гадкая и подлая психология. Хотя, с другой стороны, как я мог судить о психологии вообще? О женской тем более - при моем скромном опыте по женской части? Наверняка такие рассуждения в моих мыслях, прочитай их кто-нибудь, выглядели бы смешно. Но я был так устроен - и это поняла, кажется, даже Вика, когда безуспешно пыталась меня соблазнить. Я подумал об Инне. Меня вдруг посетила мысль, что я не знаю ее коллег. Как я раньше об этом не задумывался - ведь она же там совсем одна, в этой своей экспедиции. И, может, вокруг нее тоже увивается какой-нибудь хлюст вроде Аркашки…

Нет, конечно. Моя жена - не Катя. Она достаточно жесткая и самостоятельная женщина, чтоб отшить любого. Даже не пощечиной, а просто словом. И все-таки, все-таки… Хорошо бы был в экспедиции кто-нибудь нормальный, кто бы смог защитить Инну в самом крайнем случае…

Я посмотрел на Аркадия, уныло разгребавшего угли с края костра, и кулаки мои сжались. Вообще-то я никогда в жизни не дрался. Но этого двинул бы по морде с удовольствием. Прямо сейчас… Давай, - подумал я. - Попробуй, еще раз Катю тронь. Так я тебе бороду-то твою на сторону сверну. Я тебя, как бог черепаху…

*-*

Следующим утром Аркадий вообще отказался выходить на смену. Перед завтраком подошел к Саше-К, демонстративно хромая, и заявил:

- У меня нога болит. Сильно. Большой палец. Я его ушиб и теперь, судя по всему, нагноение началось. Не могу работать, - и добавил требовательно. - Ты отпустишь меня в город в больницу?

- Отпустишь, не отпустишь…- Саша пожал плечами. - Я не сторож твоей ноге.

- Нет, так я могу уехать?

- Езжай хоть на Северный полюс, если бензина хватит.

- Это так. Но ты мне справку подпишешь, что я тут отработал?

Саша- К ничего не ответил. Молча пожал плечами и пошел бриться; он так и не стал отпускать колхозную бороду.

- Так значит, ты отказываешься подписывать мне справку? - нажимал Аркашка. - Тогда я из города больничный привезу. Но сюда могут прислать комиссию по проверке техники безопасности.

- Да не отказываюсь я, чтоб тебе было хорошо! - рявкнул Саша-К. - Ни подписывать, ни подкакивать. Катись куда хочешь. Только здесь воздух не обедняй кислородом!

Аркашка довольно ухмыльнулся, скрылся в палатку и тут же вынырнул с уже готовым рюкзаком. Видать, сложил его еще с вечера. Поспешно, будто кто-то собирался его удерживать, надел на плечи, перекрутив и даже не расправив лямки, и быстро зашагал к дороге.

- Эй, Аркадий!! - крикнула вдогонку Тамара. - ты хоть позавтракай вместе со всеми!

- В городе позавтракаю! - ответил он. - А то не успею на утреннюю электричку.

- Куда ты ломишь, успеешь еще сто раз, - возразила Ольга. - Посиди, уедешь со всеми на грузовике, с твоей-то ногой идти! Я даже зубами скрипнул от такой заботы об Аркашкиной ноге. Он махнул рукой, ответив что-то невнятное, и быстро пошел прочь, не забывая при этом хромать.

- Да и хрен с ним, - скривился Володя. - пусть пешком прется, если хочет.

- Бешеной собаке семь верст не крюк, - подытожил Саша-К.

- Ну и характер… - вздохнула Катя. - Нога болит, а он все равно идет.

- Ничего у него не болит, кроме языка… и морды, - покачал головой я. - Неужели ты поверила?

- Сачок он паршивый, - добавил Славка. - Ему просто работать надоело.

- Нет, мальчишки, зря вы так на него, - запротестовала Катя. - он не такой плохой, просто самолюбивый и немножко пижон. И нога у него, наверное, в самом деле болит. Вон, смотрите, как хромает.

- В пределах прямой видимости лагеря, - съязвил я. - Как из глаз скроется, все рукой снимет.

- Если знаете, что прикидывается, зачем тогда в город его отпускаете? - с усмешкой спросила Вика.

- А на хрена этот полудурок нам тут нужен? - сказал Володя.

- Мы без него втроем сработаем лучше, чем с ним вчетвером, - Славка. - От него польза со знаком минус.

- Ну, как знать…- вздохнула Катя. - и все-таки мне кажется, вы напрасно все на одного ополчились.

Я молча пожал плечами и принялся за подгорелую рисовую кашу. Аркашка растаял в зеленой дали. И черта с два поймешь эту женскую логику… Позавчера он лапал ее в столовой, получил пощечину - а сегодня она его перед нами защищает…

Вскоре приехал грузовик. Весь обшитый золотыми пуговицами шофер опять безнадежно зазывал Вику в кабину, и опять мы на руках втащили ее в кузов. Однако сегодня он уже не гнал. Видать, смирился - ехал медленно и как-то безнадежно.

Выезжая из деревни, мы заметили впереди путника, одиноко бредущего по пыльной обочине.

- Смотрите, ребята, - сказала Люда, когда до него оставалось метров двести. - Это же Аркаша!

- Да не может быть! - Катя недоверчиво поправила очки, держась за трясущийся край борта. - Не мог он так далеко уйти со своей ногой!

- Он самый, - громко сказал Володя. - А нога у него, как видишь, уже прошла.

Услышав шум мотора, он обернулся. Точно, это был Аркашка. Узнав машину, тут же тщательно захромал. Володя пробормотал что-то нецензурное.

- Вот скотина, - вздохнул Славка.

Машина обогнала Аркашку. Я бросил взгляд на Катю - она молча посмотрела на меня. Усмехнувшись, я грохнул пару раз по уже изрядно помятой крыше кабины. Грузовик остановился.

- Че надо?! - хрипло крикнул шофер, высунувшись из окна.

- Наш человек наш на дороге, - ответила за всех Люда. - На станцию идет. Надо забрать.

- Не могу в кузов, - сказал Аркашка, выставив ногу и глядя на нас совершенно ясными глазами.

- Давай сюда залазь! - шофер распахнул дверцу.

Аркадий не спеша скинул рюкзак - сначала с одного плеча, затем с другого, забросил его на сиденье, медленно полез в кабину. Наконец хлопнула дверца и грузовик тронулся. Мы хранили молчание, точно этот хлыщ мог услышать нас сквозь грохот кузова. На переезде медленно тянулся рыжий товарный поезд. Скрипнули тормоза, Аркашка выбрался наружу, взял рюкзак на плечо и зашагал вдоль пути к платформе. Поезд гремел по расхлябанным шпалам, не желая кончаться, и мы стояли. Прошкандыбав десяток метров, он обернулся и помахал нам рукой.

Никто не ответил.

- Слушайте, парни, - негромко сказала Вика. - Я бы на вашем месте устроила ему темную. Как в детском саду.

- Поздно, Маша пить боржом, когда почка отвалилась, - неожиданно ответил Славка, нахватавшийся, видимо, острот у Саши-К. Володя мрачно сплюнул за борт.

*-*

**Работать втроем оказалось совсем иным делом, чем вчетвером. Даже если четвертый такой никудышный тип, как Аркашка. Хотя теоретически на АВМ можно управиться даже вдвоем, если один будет все время стоять у горловин, а второй - непрерывно загружать бункер. Но именно теоретически; мы поняли это в первый же час работы. Принимать мешки, конечно, оказалось без разницы: одному их трех или из четырех. Но зато двое справлялись на бункере медленнее, а уставали быстрее. И в итоге получилось, что передышек практически не осталось. Мы крутились и прыгали, как грешники на сковороде, но не могли войти в нужный ритм, и работа казалась авралом. К обеду в мыслях осталось единственное желание: лечь. Лечь куда-нибудь в уголок, завернуться с головой от шума - и спать, спать, спать… Славка умаялся не меньше моего. Только молчаливый бригадир держался, не подавая виду. Дежурить в обед выпало именно ему, и мы со Славкой побежали побыстрее заглотить миску хлебова и вернуться на смену.

Как всегда, поплескались у бочки с водой, слегка смыв усталость. На скамейке перед закрытой еще столовой сидели понурые Катя, Люда и Вика. Они были такие усталые, маленькие и несчастные, обожженные солнцем и жестоко искусанные слепнями, что мы через силу приободрились перед ними.

А после обеда работа пошла легче. То ли трава оказалась тяжелее и агрегат заработал медленнее, то ли солнце умерило свою ярость, или просто мы наконец привыкли. И даже забыли, что нас всего трое. Подсчитав мешки, поняли, что до обеда вместо обычных девяноста насушили меньше шестидесяти.

- Да, мужики, сегодня нормы нам не дать, - покачал головой Славка.

- Опозоримся перед вечерниками, - добавил я.

- Не будет этого, - отрубил Володя. - Чтобы мы из-за этой гниды бородатой норму не выполнили? Как будто он и в самом деле нам работать помогал? Не бу-дет. И норму мы дадим. Мы вгрызлись в работу, и наверняка справились бы, не помешай нам внешние обстоятельства.

Я стоял у раздатчика, когда услышал, что шум агрегата изменился. Чего-то стало не хватать в разнородной, но по-своему стройной музыке его грохота, визга и скрежета. Я обернулся - огромная туша барабана неподвижно стояла на своих роликах. Черт побери, - подумал я. - Опять авария; каждый день на этом агрегате что-нибудь случается… Бросив мешок, я побежал искать дядю Федю.

Он уже возился у щита управления.

- Что там? - крикнул я.

- Это я привод выключил! - прокричал в ответ дядя Федя.

- А зачем?!

- Солярка кончилась, на хрен. Давно уже, и барабан остыл. Сейчас самые остатки пройдут - и все вообще вырубаем. Он повернул еще одну рукоятку, и стало еще тише: умокла дробилка.

Подошли ребята.

- Слушай, а где эта хренова солярка? - спросил Володя.

- Да в хранилище, где ей быть?

- А хранилище?

- На дороге.

- На какой именно?

- Да как с большака свернуть к полевому стану, там справа сначала амбар недостроенный без крыши, потом болото - пожарный водоем, значит. А за ним аккурат хранилище.

- Так, может, взять бочку и съездить за соляркой? - предложил Славка.

- Бочку, е-тво… Смеешься, - дядя Федя покачал головой. - Знаешь, сколько ее надо? Вон, смотри откуда трубопровод идет, - он кивнул в сторону огромного резервуара, установленного на железной раме поодаль от агрегата. - Тут бочкой за неделю не навозишь. Цистерну на тракторе надо звать.

- Да…- вздохнул Славка. - Жаль.

- Ну, ребята…- покачал головой дядя Федя. - Сколько лет работаю, никогда городских таких сознательных не видал… Ладно, ложитесь спать, а я насчет солярки поеду.

Он взял Степанову телегу и уехал, грохоча и подпрыгивая на ухабах. А мы остались без дел. И странная вещь: утром все мысли бились об одно -лечь да поспать. А сейчас упала тишина и мы остались без работы, но вдруг чего-то стало не хватать. И спать расхотелось. А делать было абсолютно нечего. Володя вынул из кармана колоду карт и мы сели рубиться в подкидного дурака, позвав четвертым Степана, который остался без кобылы и без дел. Сначала он отнекивался, утверждая, что городские его мигом обдуют и разденут - но тем не менее первым в дураках остался я. Потом Володя, потом опять я, потом Славка и снова Володя. И так мы сменялись по кругу, а Степан неизменно выходил из игры первым. И при этом хитро щурился косым своим глазом. Навряд ли он играл так уж хорошо. Скорее всего, просто очень ловко жульничал, но поймать его мы не смогли. Так продолжалась до тех пор, пока ему не пришла особо плохая карта и, играя без козырей, он сел в дураки. Это расстроило его неожиданно сильно - он заявил, что играть больше не хочет, так как голова болит, и куда-то ушел.

Нам тоже надоело играть и мы наконец легли спать. И проспали до конца смены: солярку привезли уже в шестом часу.

*-*

У костра Катя опять сидела рядом со Славкой, обмахивая его веткой. С другой стороны примостился Костя. Не знаю, что заставило его изменить Вике и Люде - но почему-то он переключил внимание именно на Катю.

Едва я запел что-то трогательное, он тут же положил ей руку на плечо.

Катя ее стряхнула. Мореход подождал несколько минут - и повторил попытку. Катя что-то сказала ему и опять высвободилась. Костя улыбнулся и облапил ее уже обеими руками. Костя-мореход - это, конечно, был не хлюпик вроде Аркашки. Обхвати он меня своими ручищами - на знаю, сумел ли бы я вырваться. А уж Катя и подавно. Славка ничего не замечал, подпевая мне: Кате удавалось все-таки обмахивать его веткой. А Костя сидел с такой блаженной физиономией, будто впервые в жизни обнимал женщину. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Точно у меня на глазах тискали не маленькую очкастую Катю - а мою единственную и любимую жену Инну…

Я закончил песню и пнул бревно, лежавшее с краю. В черное небо метнулись змейки искр.

- Дрова прогорают, - сказал я, отложив гитару. - Надо новых принести.

- Я сейчас! - с готовностью поднялся Славка.

- Сиди, - ответил я. - Я еще молоком горло промочу…

Натыкаясь на кусты, что росли вдоль дорожки и днем были совершенно незаметны, а ночью так и норовили выдрать клок из одежды, я прошел к кухне, где валялась загодя нарубленная куча дров.

- Эй, мореход! - крикнул я. - Иди-ка сюда, мне лесину не поднять.

- Чего? - нехотя откликнулся он от костра.

- Лесину, говорю, перевернуть помоги, мать твою! Ты же здоровый, как бугай, а у меня сил не хватает.

Я слышал, что Костя поднялся, зашуршал по траве, чертыхнулся, напоровшись, как и я, на колючие кусты. Я напрягся, ожидая его из темноты.

- Ну и где же твоя лесина? - зевнул он, подходя ко мне. - Откуда ты ее нашел? Я вроде с утра все дрова распилил и переколол…

- Нет лесины, крысы ее съели, - тихо ответил я. - Разговор у меня к тебе. Мужской.

- Мужской?… Это уже интересно, - добродушно ответил Костя.

- Вот что. Слушай, Константин, я хочу тебе сказать… - я нащупал и крепко сжал его локоть. - Не лапай Катерину, а?

- Катерину?! - искренне поразился он. - А что, это тебя так волнует?

- Волнует.

- А ты случайно не влюбился, а? В твои-то годы?! - он добродушно засмеялся и по своей обычной манере положил мне руку на плечо.

- Не влюбился. Но прошу тебя, - я посмотрел в его слабо отблескивающие глаза. - Не трогай ее. Прошу. Как мужчину.

- А она что, твоя?

- Не моя. Но и не твоя. И нечего тебе ее лапать. Не на ком тренироваться, что ли? Полно же девиц. Хоть Люда, хоть Вика. Или вон возьми да Тамару отбей у Геныча для спортивного интереса, тебе это раз плюнуть… Но Катю не трогай… Ясно? Костя промолчал; он, кажется, так и не осознал серьезность ночного разговора.

- Ладно, - сказал я, сбрасывая с плеча его руку. - Бери дрова и пошли обратно.

Костя так ничего и не ответил. Мы молча вернулись к костру и уселись каждый на свое место. Никто ничего не понял. Я снова поднял гитару и запел. Мореход глазом не повел, словно не было никакого разговора - однако Катю он больше не трогал.

*11*

На следующий день работать втроем было уже не так тяжело. Вероятно, мы приноровились и стали более экономно тратить силы. Хотя и сама работа оказалась более легкой: с утра привезли длинную тонкую траву, и мы гнали ее через измельчитель.

И опять, кидая охапки в скрежещущую пасть, я благоговейно ужасался его неистовой мощи. Стебли травы, камыш, толстые - чуть не в руку! - стволы репейника мгновенно превращались с сырой прах, вылетающий из страшной машины. Мы со Славкой работали, как заведенные; посередине бункера быстро выросла зеленая гора. Подошел дядя Федя - он почему-то работал два дня подряд, видно Николай взял выходной - одобрительно выматерился и потянул длинную проволоку, разворачивая хобот, чтоб травяная каша летела прямо на движущуюся ленту транспортера. Он не сразу поймал нужное место, и тугая зеленая струя ударила поверх борта, долетев до автобуса и рассыпавшись на скамейке.

- Шайтан-машина, - одобрительно протянул Славка.

Норму мы перекрыли на семь мешков.

*-*

- Как наша вечерняя дорога? - спросил я Катю за ужином. - Идем?

- Обязательно. Сегодня же последний день вашей утренней смены.

- Ну и что? - я махнул рукой. - Через три дня опять пойдем в утро. Мы прожили здесь всего девять дней, осталось целых три недели. И впереди еще много утренних смен. И много вечерних дорог. А, Славка?

- Точно, - кивнул он, прихлебывая чай с душицей.

И вечером мы опять пошли на ферму.

Говорят, ни в природе ни в жизни ничего не повторяется. Но сегодня в точности повторилось все, как было вчера. Вечерняя дорога, розовое сияние за спиной, тающие вдали горы. Уютный гул доильного дизеля, теплая тяжесть фляг, падающие в серую пыль капли. И Катя была рядом со мной. Точнее, я был рядом с нею. С кем была она - на этот вопрос я уже затруднялся ответить; рожденные Викиными словами и укрепленные собственными наблюдениями, во мне росли подозрения. И хотя я пытался убедить себя, что Катя уделяет внимание в равной мере Славке и мне, но было ясно, что вектор ее притяжения -выражаясь с инженерной точки зрения - направлен на Славку. Я отмечал это время от времени и тут же говорил себе, что мне все равно, ведь я не собираюсь ничего начинать с Катей, у нас не роман и у меня даже не влечение, а простая человеческая привязанность… И… И вообще все ерунда в сравнении с тихим величием вечерней дороги, которая несла нас откуда-то куда-то. Как вчера, как в прошлый раз, в поза позапрошлый. И как будет завтра, и послезавтра, и послепослезавтра… То есть не послепослезавтра, а через четыре дня, когда мы со Славкой снова будем свободны вечером Но от мысли об этой не зависящей от меня бесконечной повторимости мне вдруг стало грустно на душе.

С небывалой и незнакомой, острой, пронзительной и пугающей меня ясностью я вдруг понял, что в последний раз иду по этой вечерней дороге. В последний раз погружаюсь ногами в ее мягкую теплую пыль и слышу домашнее бульканье молока в нетяжелой фляге. Но почему в последний?! Наша колхозная поездка не подошла даже к середине. И никто не собирался урезывать норму отпуска молока, и ферма не закрывалась на ремонт… И ничего этого никуда не уйдет. Ферма, молоко, дорога и ежевечерне гаснущее над ней розовое небо и медленно остывающая пыль, и роса, оседающая каплями на траве обочин…*Это* все останется неизменным, поскольку не может измениться в принципе. А вот меня тут уже*не будет.* Сейчас я пройду дорогу в последний раз - и больше уже*никогда* не смогу ощутить ее в себе и себя в ней… Мне стало холодно. К чему, отчего пришло внезапное предчувствие потери… Потери - чего? Дороги, вечерней компании или чего-то большего? Самого себя?

Было жутко в молчании додумывать эту неожиданную и холодную мысль. Я оглянулся на друзей, ища в них поддержки, надеясь с их помощью вырваться из своего черного предчувствия. Но они были далеко, и не со мной, а друг с другом. Болтали о чем-то своем, весело и совсем не замечая меня, шагающего рядом. Тем более, не чувствуя той чудовищной вселенской грусти и тоски предчувствий, что вдруг придавила меня к земле.

Рядом с друзьями, я был один.

Один, совсем один… Один и навсегда.

Мне стало страшно. Одиночество приблизилось к мне и стало более реальным, чем тихий летний вечер и ждущий меня костер…Я пристально взглянул на Катю, внутренне надеясь, что она почувствует, уловит мое состояние, и поможет выйти из него…

А вечерняя дорога казалась по-прежнему мягкой и безмолвной. Небо висело над ней чистым прозрачным сводом. Солнце медленно уходило за остров, глухо шумела река. Все было как обычно. И лишь мое внезапное состояние не укладывалось в этот идиллический покой, и я изо всех сил пытался его стряхнуть, но этого никак не получалось…

- Какая благодать, - вздохнула Катя, наконец обратившись ко мне.

О боже, как благодарен я был в этот момент самому звуку ее голоса, мгновенно рассыпавшего черный купол отчаяния и вернувшего в обычную, мягкую, теплую действительность…

- Благодать…- безмятежно продолжала она. - Никогда еще в колхозе я так не наслаждалась жизнью.

- А что - вдруг предложил Славка. - Это можно будет легко повторить.

Поехали на будущий год опять. В этот же колхоз, в эту же деревню. Подгадаем время, чтоб оказаться той же компанией… ну в смысле, мы… трое? А?

- На будущий год? - задумчиво перепросила Катя.

- Ну да, на будущий. Надо только заранее в парткоме узнать, какая разнарядка и когда начнут посылать. И записаться именно сюда в это же самое время.

- Не знаю…- Катя пожала плечами и как-то полусмущенно, полугрустно улыбнулась. - На будущий год, наверное, я уже окажусь молодой мамой, и забот у меня будет полон рот. И уж точно не до колхоза…

- Так вот, Станислав, - назидательно усмехнулся я, ощутив совершенно недопустимый и необъяснимый, но очень болезненный укол ревности от мысли, что Катя не только замужем, но и еще даже и будет беременна от какого-то мерзавца…

Именно мерзавца - по одной лишь, иррациональной, но веской причине, что*он*не был*мной*.

- Вот так, друг мой - никогда не связывайся с семейными женщинами. У них нынче одно, а через год другое, а в самом деле вовсе третье. При этих моих словах Славка и Катя странно переглянулись. Или мне лишь показалось?

- Да, - как-то фальшиво улыбнулся Славка. - Это верно. То ли дело я.

Свободный человек, вольная птица. Хочу - в колхоз поеду, хочу - в горы, а захочу - вообще возьму отпуск за свой счет и махну на Дальний Восток. В экспедицию, кем угодно, хоть разнорабочим… А была б жена - сказала бы: надо культурно отдыхать, и все такое прочее. И даже в колхоз, кстати, тоже одного бы не отпустила.

- Ну почему же? - возразила Катя. - Женю-то вон отпустила!

- Я не в счет, - подначил ее я, ощущая внезапную, переполняющую все мое существо радость света, вернувшегося после схлынувшей тьмы. - Я ее сам в экспедицию отпустил. На целых три месяца. Так что мы квиты. И мое дело правое.

- В экспедицию?! - удивленно переспросила Катя. - На три месяца?

- Ну да. Она же у меня биолог. Я, кажется, говорил. А у них такая специфика: как полевой сезон, так экспедиция.

- На три месяца… - она задумчиво покачала головой. - И ты…

Извини,

Женя, что задаю такой вопрос, но… Ты не… не опасаешься… Как бы это сказать… Ну, в общем, ты уверен, что…

- Она мне там ни с кем не изменит? - помог ей я.

- Ну да, - кивнула Катя и покраснела.

- А что, - я искоса взглянул на нее. - По-твоему, все супругам изменяют, когда одни остаются?

- Ну нет… Не все, конечно, но все-таки…

- Ты-то своему мужу здесь со всеми подряд изменяешь?

Мне показалось, что я сказал что-то не то: Славка вздрогнул.

- Нет вообще-то, - Катя совсем смутилась и у нее даже плечи покраснели.

- Ну так вот. Жены разные бывают. И я верю, что Инна именно такая.

Верю ей, поэтому спокойно отпускаю. Верю потому, что люблю. А она верит мне тоже. Раз любит.

- Интересная философия, - покачал головой Славка.

- Никакая это не философия. Просто если не веришь любимому человека

- значит не любишь его ни грамма. Значит, вообще вместе жить незачем.

- А ты, оказывается, максималист, - снизу вверх и неожиданно серьезно посмотрела на меня Катя. - Я и не подозревала.

- Вовсе нет. Просто считаю, что Любовь и Вера - родные сестры.

Вместе с третьей - Надеждой…

- Об одном попрошу тебя, друг мой Аркадий: не говори красиво! - перебил меня Славка.

- Какой, к черту, Аркадий? - не поняв, возмутился я. - При чем тут этот полудурок?

- Да ни при чем он, - захохотал Славка. - Это Тургенев. Иван Сергеевич. Классиков надо знать, Женя…

- А ну тебя на фиг со своими классиками, - отмахнулся я, так и не поняв его каламбура, поскольку книжек не читал не просто давно, но и вообще, и само напоминание о Тургеневе не вызвало во мне никаких ассоциаций.

Мы помолчали некоторое время. Но я даже не обиделся на Славкину дурацкую шутку; мне хотелось довести до конца свою мысль, и я продолжил:

- И вообще, если уж на то пошло, бояться отпускать от себя - глупость. Бессмысленная трата нервов. Если человек задумает пуститься во все тяжкие, то сумеет это сделать, живя с тобой в одной постели и даже работая в одном секторе. А если не захочет - то останется верным даже в Антарктиде, командуя дивизией голых женщин.

- Дивизия голых женщин в Антарктиде? - усмехнулся Славка. - Оригинально-с! Но как там изменять?! У них же все замерзнет насмерть!

- Ну и фантазия у вас…- укоризненно посмотрела на нас Катя. - Жуть!

- Виноваты, больше не будем, - поклонился я. - Просто хотел сказать, что измена - это не просто искушение в одиночестве.

- Послушай…- сказала Катя и опять потупилась, точно хотела прояснить какой-то очень важный для нее вопрос. - Можешь, конечно, не отвечать, это очень лично… Но как-то всплывает. Женя, а ты… Ты сам как ко всему этому… ну в общем, понял к чему - относишься?

- Отрицательно! - для крепости я рубанул воздух, загремев пустой флягой, ведь мы шли еще только на ферму. - Хоть и рискую показаться несовременным.

- И что? Тебе никогда… - Славка замялся. - Никогда, абсолютно никогда, даже при виде очень красивой женщины…

- Конечно, хочется, - честно перебил я, взглянув на Катю и одновременно пронзительно вспомнив Вику на лугу. - Я живой человек, а не засушенный индийский монах. И всегда найдется женщина, чьи физические достоинства чем-то лучше, чем у моей жены. Хоть чем-то, но существенно. Но ведь потом найдется женщина, которая совершеннее этой. И так далее,- до бесконечности. И можно утонуть в погоне за все новым совершенством и не находя его, а лишь растрачивая себя… Но… Но надо ставить себе ограничения, только и всего. Потому что так надо.

- Но кто и где сказал, что именно так*надо*? - спросил Славка.

- Никто нигде не говорил. Просто я сказал это для себя. И все.

- Значит, от измены удерживают только ограничения? - насмешливо, как мне показалось, уточнила Катя. - Долг, совесть и всякая другая пионерская чепуха?

- Почему же? - возразил я, чувствуя как резанули слух последние два уничижительных слова в устах Кати, до сих пор практически боготворимой мною, но кажется, мало отличавшейся от образа, бегло обрисованного Викой. - Это, конечно, все есть. Но главное - не долг и не совесть. Главное - любовь. Такая, что сама ставит тебя выше мелких удовольствий. После которых будет только гадко на душе.

- И что? - сменив тон, очень-очень тихо спросила Катя. - У тебя в самом деле есть такая любовь, Женя?

- Да, есть, - твердо ответил я и остро, настойчиво подумал об

Инне; где- то она сейчас была…- Есть. И именно такая.

- Я рада за тебя, - еще тише сказала Катя.

- Я тоже, - кивнул я.

Славка промолчал, на этот раз удержавшись от дурацких цитат. А я, вдруг улетев отсюда прочь, думал об Инне И в самом деле верил в свои слова. По крайней мере, в тот момент. Верил в мысли о своей далекой, давно уже не виденной жене. Верил в любовь. Которая сильнее мелочей и которая будет греть меня… Как заходящее, но еще очень, очень теплое солнце над вечерней дорогой.

*12*

Работать втроем в вечернюю смену, изнурительную саму по себе, мы ехали с внутренним содроганием. Однако она оказалась не такой уж и страшной. Даже желтые комары досаждали меньше: наверное, уже не могли пробиться ко мне сквозь бороду, щедро отросшую за десять дней. Вообще борода в колхозе - хорошая штука. Бриться не надо, и комары не мешают. Правда, нынче во всей компании бородачами оказались только мы с Володей. Саша-К гладко брился- он вообще отличался подчеркнутой подтянутостью, в любой момент на него было приятно взглянуть. Лавров и Геныч сначала начали отпускать бороды, но на второй или третий день уже скоблились у прикрепленного к умывальнику зеркальца: должность полевых любовников ко многому обязывала. Мореход, как и любой бабник, брился и даже одеколонился регулярно. Славка держался неделю. Потом явился на завтрак с гладкой физиономией.

- Предатель! - сказал ему я.

Он только засмеялся. И я тут же поймал на себе насмешливый, что-то подсказывающий взгляд Вики…

У меня отросла уже неплохая черная борода, при моих каштановых волосах, у Володи лезла сединой. Судя по всему, и он сегодня чувствовал себя неплохо с комарами. Славку же они допекали вовсю: он едва успевал отвешивать себе пощечины свободной рукой.

- Вот тебе твоя неземная красота, - усмехнулся я. - Говорил тебе, не брейся. Славка только отмахнулся.

Правда, проработали мы недолго. Максимум два часа - потом вдруг что- то грохнуло, и равномерно лязгавший транспортер бункера заработал гораздо тише - почти бесшумно. Приглядевшись, я заметил, что он и вовсе не остановился: большое приводное колесо не крутилось. Я оглянулся - Николай уже бежал к пульту.

- Что такое? - я подошел к нему.

- А…- он утер лицо кепкой. - Кранты, мужики. Праздник вам пришел.

На сегодня отработались. А, может и на завтра тоже.

- Почему?

- Приводная цепь на хрен полетела. Сейчас остатки травы прогоним и глушим моторы.

- А что теперь делать? - спросил Славка. - Новую ставить будете?

- Ну ты скажешь тоже! - захохотал Николай. - Откуда она, новая-то?

Все запчасти давно кончились. Ремонтировать надо. Он выключил форсунку. Барабан погрохотал на холостом ходу, потом через несколько минут остановился. Смолк свист вентилятора в циклоне, почти сразу упал вой дробилки. Лишь устало постукивал привод раздатчика. Но наконец стих и он. Стало непривычно, режуще тихо. И даже показалось, что в ушах застряли ватные пробки.

- В чем дело? - к нам подошел заляпанный мукой Володя, ничего не услышавший и не понявший в грохоте.

- Цепь накрылась, - ответил Николай. - Звено полетело.

- Ясно… И что теперь: клепать или варить?

- Варить…

- А сварщик есть?

- Есть, а то как? В кузнице на полевом стане.

- Туда ее надо нести?

- Зачем нести? У них аппарат есть маленький, привезут сюда, провода от щитка протянут и дело с концом.

- Так надо, наверное, за сварщиком в кузницу сходить? - предложил Славка.

- Поздно уже, - махнул рукой Николай. - Он, наверное, уже дома пьяный лежит. Завтра с утра дядя Федя пойдет.

- А зачем до завтра ждать? - пожал плечами Володя. - До конца смены четыре часа, даже больше. Может, домой к нему сгоняем?

- Можно, конечно. Но он так просто из дому не выйдет. Даже если еще и не вдрызг пьяный. Ему надо пообещать стакан водки. Тогда, может, поднимется. У тебя водка есть?

- Нет вообще-то.

- Вот и у меня нет. Так что, мужики, шабаш. Ступайте домой.

Подошел заспанный Степан. Он с обеда валялся на мешках под грохочущим транспортером, а теперь проснулся от внезапной тишины. Узнав, в чем дело, он страшно обрадовался и даже предложил подвезти нас до деревни.

- Сам уж едь на своей тарахтелке, - отказался Володя. - Всю задницу на ней отобьешь по вашей дороге. Мы лучше пешком пойдем. Путь до лагеря отсюда был неблизкий, километров семь. Чтоб хоть немного его сократить, мы срезали угол, свернув с полевого стана прямо на ромашковый луг, раскинувшийся вдоль железной дороги. Прогретый воздух слоился волнами терпкого, горьковатого аромата; желто-белые цветы хлестали нас по сапогам, осыпая душистой пыльцой. На шоссе мы вышли уже за переездом, но все равно нам оставалось идти и идти. Мы не спеша шагали по пыльной обочине, надеясь поймать попутку. Но как назло, все машины сейчас почему-то ехали навстречу. На обогнал только желтый молоковоз, в который некуда было проситься.

- Откуда тут цистерна? - удивился Славка. - Я ее уже видел на том берегу. А с нашей фермы вроде молоко на грузовике возят.

- Как раз на том берегу совхоз, - ответил я. - Где настоящий молокозавод.

За разговором дорога незаметно ложилась под ноги. Тем более, мы не успели по-настоящему устать. По этой дороге мы ездили каждый день - но только сейчас оценили в полной мере, насколько она разбита. То и дело попадались ямы, кое-как засыпанные щебнем, глубокие колеи, пробитые во время дождей. Удивительно, что шофер ухитрялся ездить тут, не переворачиваясь. На пути лежала деревня. Там дорога стала простор невообразимой. На выезде была раскатана целая площадь, потому что у поворота гнила огромная лужа. Наверное, под ней в глубине сочился родник - обычное явление для этих мест - и лужа не высыхала никогда; по краям ее слоями громоздились горы черной грязи и щебня щебнем, которым ее регулярно пытались засыпать. Посреди, в зеленовато-черной жиже, лениво бултыхались две неимоверно грязные свиньи.

- Деревенская идиллия, - покачал головой Славка.

- Россия, мать ее за обе ноги… - ответил Володя.

- Неужели нельзя взять и один раз нормальную дорогу сделать?

- Можно, - кивнул я. - Если захотеть. Когда мы были тут в прошлом году, на пару дней ездили работать в совхоз на тот берег. Как раз туда, где молокозавод есть. Там все иначе. Над АВМ навес, дома в деревне чистые. И дороги, как в городе. Везде асфальт.

- Асфальт? - недоверчиво покачал головой Володя. - Не может быть.

- Может. Совхоз сам деньги заасфальтировал. Пригласил на одно лето трест "Армянстрой" - и все.

- Какой-такой трест? - не понял Славка.

- Ну, армян-шабашников, - пояснил Володя. - не знаешь, что ли?

- Нет, что-то не встречал.

- Есть особые бригады, и почему-то из одних армян, - пояснил я. -

Ездят по всему союзу со своим дорожным оборудованием на "КамАЗах". Гудронная печка у них есть. Раскидывают где хочешь асфальтовый завод. Сами песок находят, щебень и гравий, полотно подсыпают и даже каток у них небольшой есть, для сельской местности хватает. Асфальт варят и кладут. Где скажешь, там и проложат. Хоть через лес. Хоть через реку вон.

- Дерут, наверное?

- Думаю, не без этого. И я бы на их месте тоже драл. И ты тоже. Я видел, как они вламывают - не чета нашим деятелям в оранжевых жилетах, что целую неделю одну колдобину на трамвайном переезде замазывают. Солнце жарит, они полуголые, битумом перемазаны, печка раскалилась докрасна, ревет, как газовая турбина, рядом с ней не то что работать - стоять невозможно, смотреть страшно. А они ведь не только варят - надо сначала дорогу выгладить, щебневую подушку насыпать, снивелировать и вывести правильный профиль, обочины обработать, иначе после первой же зимы к чертям все развалится., как у нас на Кольцевой. Адская работа, говорить нечего.

- А кто платит?

- Совхоз.

- Совхоз? - недоверчиво усмехнулся Славка. - Дороги разве совхозу принадлежат?

- А черт его знает. У нас все принадлежит не тому, кому следует. Но какая разница, ездят-то по ним совхозовские. Значит, за свои нужды деньги платили. Сделали армяне на славу - я сам видел, как девчонки в клуб на каблуках бежали. Ты можешь такое представить в этой клоаке?

- Так что же эти себе так же не сделают?

- А, эти… Совхоз и колхоз разные вещи. В принципе у колхоза самостоятельности больше. Они могут себе небоскреб построить на свои деньги. Но все от руководителя зависит. А здешнему председателю все до фонаря. Так же, впрочем, как и всем им тут. Кислушку поваривают - вот и решение всех проблем.

- Да если бы и не до фонаря? - вставил Володя. - Откуда деньги, у них тут и денег нет. Ты посмотри по сторонам - это же нищета! В кинохронике довоенная деревня богаче выглядит! Избу себе не могут обшить да покрасить, заборы все везде свиньями подрыты! Он в сердцах махнул рукой.

- А почему так? - спросил Славка. - Земля-то богатая, чернозем.

- Земли мало, - я пожал плечами. - Еще руки нужны. И голова. У негров в Африке не только земля, но даже бананы на пальмах. Вот и бегают до сих пор без порток. А сколько земля даст, если сварщик без стакана водки звена не заварит? К тому же тут, наверное, еще и народу не хватает.

- А вот это уж ерунда, - возразил Володя. - Народу тут в избытке.

- Не может быть, - сказал я. - Откуда может быть в деревне избыток, если в каждой газете пишут, что не хватает на селе рабочих рук и ног и прочее?!

- Пишут одно, а слышат другое. Мне дядя Федя рассказывал. Тут укрупнение прошло. Стукнуло кому-то моча в голову, и пустили лозунг: укрупнять, в такую мать… Несколько мелких колхозов взяли и в один большой слили. Эта деревня,- в здешнем колхозе. И та, что ниже нас по течению - тоже. И еще две есть, за полевым станом в ту сторону. Раньше каждый ковырял себе помаленьку, теперь всех объединили. Народу стало много, а делать нечего. Дядя Федя говорил - молодых вообще насильно в город гонят, потому что они тут от безделья пухнут.

- Как от безделья? - не поверил Славка.

- Да вот так. Взять. к примеру, наш АВМ. Один на весь колхоз, и то через пень-колоду работает. Сколько людей на него можно поставить, чтоб по выработке хоть какая-то зарплата получалась? Четверых, пятерых. Дальше некуда, потому что копейки выйдут.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

29.11.2008

Content

Улин Виктор Хрустальная сосна

Улин Виктор - Хрустальная сосна *

1

2

*-*

3

*4*

*5*

*-*

*6*

*7*

*-*

*8*

9

*-*

*10*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*11*

*12*

*-*

*-*

*13*

*-*

*-*

*14*

*-*

*-*

*-*

*15*

*-*

*-*

*-*

*16*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*1*

*-*

*-*

*2*

*3*

*4*

*-*

*-*

*5*

*-*

*-*

*-*

*6*

*-*

*-*

*-*

*1*

*-*

*2*

*-*

*3*

*-*

*5*

*-*

*-*

*-*

*-*

*6*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*9*

*-*

*-*

*-*

*10*

*-*

*11*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*13*

*-*

*13*

*-*

*-*

*-*

*-*

*14*

*-*

*-*

*-*

*-*

*15*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*16*

*-*

*-*

*-*

*17*

*-*

*-*

*-*

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

*

1

2

*-*

3

*4*

*5*

*-*

*6*

*7*

*-*

*8*

9

*-*

*10*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*11*

*12*

*-*

*-*

*13*

*-*

*-*

*14*

*-*

*-*

*-*

*15*

*-*

*-*

*-*

*16*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*1*

*-*

*-*

*2*

*3*

*4*

*-*

*-*

*5*

*-*

*-*

*-*

*6*

*-*

*-*

*-*

*1*

*-*

*2*

*-*

*3*

*-*

*5*

*-*

*-*

*-*

*-*

*6*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*9*

*-*

*-*

*-*

*10*

*-*

*11*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*13*

*-*

*13*

*-*

*-*

*-*

*-*

*14*

*-*

*-*

*-*

*-*

*15*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*16*

*-*

*-*

*-*

*17*

*-*

*-*

*-*

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

*

1

2

*-*

3

*4*

*5*

*-*

*6*

*7*

*-*

*8*

9

*-*

*10*

*-*

*-*

*-*

*-*

*-*

*11*

*12*