Арсеньева Елена

Злая жена (Андрей Боголюбский)

Елена Арсеньева

Злая жена

(Андрей Боголюбский, Россия)

Эта история, как и вообще всё на свете, началась именно с любви: пылкой, страстной, неудержимой — и запретной. Впрочем, запретная любовь всегда бывает только пылкой, страстной и неудержимой, ибо нет ничего слаще запретного плода, что было известно еще праотцам нашим.

Было известно и знаменитому князю Юрию Долгорукому, основателю Москвы.

Кстати, на самом деле — коли уж строго следовать букве истории — основал столицу России вовсе не он. И если рассматривать в качестве основателя человека, который первым поселился на том или ином месте, тогда нужно назвать не князя Юрия, а боярина Кучку. Таково было его «родимое», то есть данное при рождении, имя, а вовсе не фамилия, как принято считать. Потому что во всех исторических документах дети его зовутся Кучковичи, а не Степановичи. Видимо, Степаном был Кучка окрещен уже в достаточно зрелые годы. Подобные чудеса случались на Руси, особенно на ее севере, не вполне еще охваченном христианским угаром. В любом случае — христианские и «родимые» имена еще долго будут мирно уживаться вместе. Навскидку можно вспомнить хотя бы воинственных иноков Александра-Пересвета и Родиона-Ослябю, а также мрачного Малюту Скуратова, которого «официально» именовали Григорием Ефимовичем Скуратовым-Бельским.

Но мы несколько отвлеклись.

Строго говоря, и Кучка был не первый обитатель будущей столицы Руси: славянские племена селились тут задолго до него. На Москве-реке, в районе современного Коломенского, располагалось так называемое Дьяковское городище. Стояли славянские селения и на месте Нескучного сада, в районе Самотеки, по берегам Неглинки. Однако история начинает именной отсчет со Степана Кучки.

Был он богат, и очень может статься, что Кучкой стал зваться именно потому, что предок его собирал «в кучку» свое добро, в числе которого было недвижимое имущество: «красные села» по реке Москве — Воробьево, Высоцкое, Кудрино, Сущево… А может быть, сей предок был рачительным хозяином, ибо по-старославянски «куча» — дом. Впрочем, это не суть важно.

Сей Кучка был не просто так боярином-помещиком, а суздальским тысяцким.[1] Он находился в прямом подчинении у князя суздальского Юрия Долгорукого. А младший сын Владимира Мономаха, в летописях, как правило, называемый на скандинавский и старорусский лад Гюрги, был славен не только храбростью и воинскими подвигами. Он был великий жизне— и женолюб.

Жизнелюбие его выражалось во многих пирушках, которые он проводил, «ночи играя на скомонех и пия со дружиною», по выражению летописца. «Скомони» — это дудки, гудки. А слово «женолюбие» в расшифровке не нуждается. И среди множества жен, которыми обладал любвеобильный Гюрги, была одна, которая надолго привлекла к себе его, выражаясь языком классиков, непостоянное сердце.

Ее звали Ульяновна. Вот так, без имени, и вошла она в историю. Ведь замужних женщин принято было называть по отчеству — для солидности. Именно поэтому всем отлично известно отчество супруги злополучного князя Игоря — Ярославна, — но мало кому знакомо ее имя: Евфросинья.

Так или иначе, но Гюрги крепко любил ту самую Ульяновну. Настолько крепко, что пользовался любой возможностью повидаться с ней. В изложении В. Татищева, автора знаменитой «Русской истории», выглядело это так: «Юрий, хотя имел княгиню, любви достойную, и ее любил, но при том многих жен подданных часто навещал и с ними более, нежели с княгиней, веселился, ночи, сквозь музыку проигрывая и пия, препровождал, чем многие вельможи его оскорблялись, а младые, последуя более своему уму, нежели благочестному старейших наставлению, в том ему советом и делом служили. Между всеми полюбовницами жена тысяцкого суздальского Кучки наиболее им владела, он все по ее хотению делал».

Но, как ни велики были «хотение» Ульяновны и власть князя над своими подданными, а все-таки боярин Кучка изрядно мешал им обоим своим присутствием. И пусть он порою навещал свои владения, но все же рано или поздно возвращался. И в «служебные командировки» (существовало же нечто подобное и в то время, хоть и называлось, конечно, иначе!) его не удавалось посылать так часто, как мечталось Долгорукому.

Гюрги злобился на судьбу, разлучавшую его с возлюбленной, досадуя, что все выходит точно по пословице: «Жене глава муж, а мужу — князь, а князю — Бог». С Богом Гюрги обходился по-свойски — делал вид, что знать не знает ту из его заповедей, которая гласит: «Не прелюбодействуй!» А вот муж — Кучка — по-прежнему оставался главой своей жене. И хоть князь считался, в свою очередь, главой мужа, а все же не мог устранить его со своего пути. Ах, кабы война какая-нибудь случилась, что ли! Тогда Кучка вместе со своей тысячей отправился бы в поход и был бы устранен надолго, а если повезет, то и навсегда (ведь на войне, случается, убивают!).

С другой стороны, война — палка о двух концах. Ведь вести войско в поход должен не кто иной, как князь…

Длился роман Гюрги, длился, и вот однажды войско князево приготовилось выступить на Торжок: Долгорукий желал досадить ненавистным своим племянникам — Мстиславичам. Однако случилось так, что именно в то время боярин Кучка получил неоспоримое свидетельство того, что он — обманутый муж.

У него уже было два старших сына: Иоаким и Илья, по семи и пяти лет, а еще четырехлетняя дочь Улита. После ее рождения Ульяновна никак не чреватела (это любимое слово старинных авторов переводится очень просто — не беременела), и тому были совершенно естественные причины: Кучка утратил некоторые мужские способности. В принципе, именно это и заставило пылкую боярыню искать утешения в объятиях другого мужчины, ибо естество человеческое пребывает неизменно во все времена. Но нетрудно догадаться, что именно подумает мужчина, который с женой не спит, однако вдруг видит, что она делается бледна и худа, со всякой пищи ее воротит, а горничные девки, строго допрошенные хозяином, признаются, что женские дни у боярыни уже давно не приходили…

Кучка подступил к Ульяновне с прямыми обвинениями, и она не выдержала: созналась в измене. Но кто сказал «А», тот скажет и «Б». Кучка пригрозил жене, что выбьет у нее «плод из чрева кулаками», если она не признается, кто ее, грубо говоря, обрюхатил. Ульяновна испугалась за свою жизнь и выдала любовника.

Бог ее знает, может быть, она не очень и запиралась, убежденная, что имя грозного Гюрги испугает Кучку, тот смирится со своим позором и отстанет от жены. Может быть, поймет, сколь невыгодно ему ссориться со всесильным князем. Подумает, не лучше ли ему смириться, тем паче что позор уже все равно свершился, дело как бы прошлое, а кто старое помянет…

Однако лавры нового Амфитриона[2] боярина нисколько не привлекали — хотя бы потому, что он о них и слыхом не слыхал. Разъярился люто: князь, которому он служил верно и преданно, на это наплевал, опозорил старого слугу! И Кучка решил, что теперь он свободен от обязательств перед таким господином и не станет больше проливать за него кровь. И не стал: самовольно сложил с себя обязанности тысяцкого и удалился с семьей из Суздаля в Кучково, на Москву-реку, вместо того чтобы отправиться в поход. Фактически дезертировал.

Кучка, впрочем, хорошо знал вспыльчивый и неуемный нрав своего князя: ясно дело, тот не простит прямого отступничества — особенно в военное время. Поэтому на Москве-реке Кучка долго задерживаться не собирался: хотел только взять из тайника зарытое на черный день золото (вот он и настал, такой день!) и двинуть с сыновьями и дочкой в стольный Киев-град, где в то время княжил Изяслав Мстиславич, племянник Гюрги. Между князьями была откровенная вражда, ибо «Гюрги сам зарился зело на великокняжеский стол», по словам летописца, поэтому Кучка мог быть уверен, что найдет у Изяслава приют и покровительство.

Жену боярин немедля по приезде в Кучково заточил в «истопницу», как сказано в летописи, а сам начал собирать добро. Бежать он намеревался только с детьми. А беременная женщина была оставлена в истопнице — проще говоря, дровяном сарае без пищи и воды: на верную смерть.

Однако выехать в Киев так скоро, как хотел Кучка, ему не удалось: помешали сыновья. Они были еще совсем дети, однако даже и малым детям нетрудно догадаться, для чего избитую, полуживую женщину запирают в холодном сарае и не берут с собой, когда собираются отъезжать в дальний путь.

Мальцы боялись и почитали отца, однако не хотели расставаться с матерью и подняли крик, умоляя батюшку взять с собой и матушку. Рыдала и нянька Улитушки, Микитовна. Старший сын Иоаким (попросту Аким, Акимка) вообще убежал в лесок и спрятался где-то.

Бросить сыновей Кучка не мог. Акимку начали ловить. А тем временем… А тем временем Гюрги, уже выступивший было в поход, обнаружил, что одного из его тысяцких на месте нет.

Не составило труда выяснить, куда именно подался беглый. И Гюрги понял, что его полюбовнице грозит беда бедучая.

Видимо, был князь не столь бессердечен, каким его привыкли считать. Он отложил выступление и ринулся по следам Кучки. Так Гюрги в первый раз попал туда, где впоследствии встанет его знаменитый памятник — тот самый, с простертой десницею, со взором, устремленным куда-то вдаль…

В первую минуту ему было, впрочем, не до далей. Более близкие и конкретные дела требовали незамедлительного рассмотрения!

Московское предание повествует обо всем случившемся весьма уклончиво: «Тот Кучка встретил князя зело гордо и недружелюбно. Возгордился зело и не почтил подобающею честию, а к тому и поносил ему. Не стерпя той хулы, князь повелел того боярина ухватить и смерти предать».

Скороспелую вдову извлекли из пресловутой истопницы и ввергли в объятия князя. Вдоволь нацеловавшись и ободрив детей, которые плакали от горя по отцу, но радовались, что жива осталась мать, князь Гюрги огляделся наконец — да так и ахнул. Теперь ему стало понятно, почему покойный Кучка, едва выпадала малая возможность, отъезжал от Суздаля в свое дальнее имение. Прекрасные места! Этот простор, открывающийся с высокого холма, эти две извилистых реки, эта немыслимая даль… Вот и до нее дошел черед! Оглядевшись, Гюрги решил, что здесь будет город. Его город!

Вот так оно и вышло, что на Боровицком холме поставил Гюрги свой княжий терем и дал тому месту новое название. В 1147 году он писал своему союзнику, новгород-северскому князю Святославу Ольговичу: «Приди, брате, ко мне на Москов». Тот год и считается годом основания будущей столицы Руси. Именно благодаря пиру, который устроил Гюрги для Святослава, упоминание о ней и попало впервые в летописи. Между прочим, на пиру Олег, сын Святослава, подарил Долгорукому редкостного по своей красоте парда, то есть барса. Н. Карамзин ссылается на летописцев, которые так оценивают строительство нового города: «Москва есть третий Рим, — говорят сии повествователи, — а четвертого не будет. Капитолий заложен на месте, где найдена окровавленная голова человеческая: Москва также на крови основана и, к изумлению врагов наших, сделалась царством знаменитым».

Однако окончательно вытравить память об убитом им сопернике Гюрги все же не удалось. «Она долгое время именовалась Кучковом», — пишет Карамзин о Москве. А когда в 1174 году возвращались в родные земли из Византии двое сыновей Юрия Долгорукого, летописец упомянул, что они благополучно прибыли «до Кучкова, рекше до Москвы». И, кстати сказать, аж до ХVII века один из районов Москвы, между Сретенкой и Лубянкой, назывался Кучковым полем.

Однако отвлечемся от топонимики и обратимся вновь к любви.

Через некоторое время вдова Кучки умерла в преждевременных родах. Умер и младенец, и с тех пор Гюрги взял осиротевших (при его прямом и непосредственном участии) троих детей Ульяновны под свое покровительство. Улиту продолжала воспитывать нянька, Иоакима и Илью поселили при сыне Гюрги, Андрее, и определили их ему в служение. Впоследствии этого молодого человека назовут Андреем Боголюбским. Его и отроков, выросших около него, свяжет кровавая трагедия, от которой содрогнулся бы даже Шекспир — если бы знал хоть что-нибудь о русской истории.

К слову — следуя принципу «нет пророка в отечестве своем», наши родимые драматурги ничего особенного в истории Андрея Боголюбского не находили. К примеру, А.К. Толстой в свое время писал: «Сейчас я ищу — и не могу найти — сюжет для драмы в дотатарском периоде нашей истории… Андрей Боголюбский убит был пьяницами и трусами, а мне нужно что-то другое…»

А между тем Андрей Боголюбский был человеком неоднозначным, это раз, а самое главное — он с малолетства был определен сыграть в трагедии роль жертвы. Именно ему предназначено было стать козлом отпущения за грехи своего отца. Месть за любовь Юрия Долгорукого настигла его сына!

Характер у Андрея был совершенно неуемный. Он многое унаследовал от отца: здоровую беспринципность, беспощадность к врагам, жуткое упрямство — и державное честолюбие. Не унаследовал Андрей от Гюрги только жадной любви к Киеву и к Южной Руси вообще. Когда Долгорукий воссел наконец на вожделенный великокняжеский стол (в 1155 году), он выделил сыну в вотчину Вышгород, в старинные времена, между прочим, принадлежавший прародительнице суздальских князей — княгине Ольге.

Видимо, Андрей был глубоко равнодушен к историческим и родовым традициям: хотя он мог спокойно княжить в Вышгороде, пользуясь соседством, покровительством и защитой отца, ему там никак не сиделось. Нет, его тяготило отнюдь не мирное житье, его влекла не война сама по себе, хотя он был верным сподвижником отца во всех его походах, а при осаде Луцка в 1150 году проявил исключительную храбрость и даже чуть не погиб. Тогда он, не дав знать своим братьям, пошел с дружиною отражать вылазку, сделанную из города; прогнав врагов, молодой князь в запальчивости не заметил, что дружина отстала от него и что он один очутился в толпе обступивших неприятелей; только два «детских» (члены младшей дружины), и то позднее, последовали за ним. Андрей был ранен двумя копьями; какой-то ворог напирал на него с рогатиной. Помолясь святому Федору, память которого праздновалась в тот день, Андрей вынул меч, оборонился от нападения и ускакал из окружавшей его толпы. Когда он был вне опасности, раненый конь его пал, и Андрей велел похоронить его над рекою, «жалуя комоньство его», прибавляет летописец.

Именно большей самостоятельности, чем та, которую он имел в Вышгороде, жаждал Андрей. К тому же его неумолимо влекло на север.

Что и говорить, юг Руси в то время был изрядно измучен набегами половцев, истощен княжескими усобицами. Разраставшемуся древу, некогда посаженному Игорем Рюриковичем, было уже тесно в пределах Киевского княжества. А северо-восток Руси набирал силу, восстанавливал свою историческую роль, поскольку как раз отсюда, а не из Киева, строго говоря, «есть пошла Русская земля».

И вот в том же 1155 году, даже не ощутив вкуса власти над Вышгородом, Андрей самовольно покинул княжество свое и отправился в обратный путь, в Суздаль.

Кто знает, может быть, он и не решился бы вот так откровенно выступить из воли отца, однако, по словам летописца, его на это «лестию подъяша Кучковичи». И правда: у двух отроков, к тому времени повзрослевших, ставших мужчинами и пользовавшихся полным доверием Андрея, была прямая и конкретная цель — рассорить отца с сыном.

Кровь не вода. Они помнили об убийстве отца, и хоть не могли отомстить за него, убив самого Долгорукого, но намерены были расквитаться с Гюрги, вбив клин между ним и сыном. Кроме того, они хотели заставить Андрея жениться на своей младшей сестре. Ее звали, как мы помним, забавным для современного слуха именем Улита. К указанному времени ей, правда, было только двенадцать лет от роду, однако ранние браки в те давние времена, когда люди, особенно женщины, старели рано и стремительно, были вполне в обычае.

Князь Андрей Юрьевич прежде был женат, однако уже несколько лет как овдовел. От первого брака у него остались три сына: Мстислав, Всеволод и Глеб. Но если бы сестра Кучковичей сделалась княгиней Андреевой, она уж как-нибудь порадела бы за братьев, добилась для них высших чинов, а то и земель при князе. Она была бы лазутчиком Кучковичей в самом доме Боголюбского.

Итак, Кучковичи были очень заинтересованы в этом браке и не сомневались, что поймать Боголюбского в свои сети им удастся. Ничего, что Улита — бесприданница. О ее красоте уже сейчас, когда Улита была еще ребенком, ходили легенды. Можно было ожидать, что через год-другой она сделается вовсе уж баснословной красавицей. А Андрей Юрьевич, кроме всего прочего, унаследовал от отца и склонность к приятному времяпрепровождению. Однако жениться сызнова он пока не собирался, и для всех людей, близко знавших вышгородского князя, причина была ясна.

Несмотря на любовь Андрея к Северо-Восточной Руси, ему был не по вкусу холодноватый, северный тип женской красоты. Как раз такой была его покойная жена, и она жила, совершенно заброшенная мужем.

Идеалом женской красоты (да простится нам сие чуждое тому времени выражение!) Андрей считал Богородицу. Вернее сказать, изображение ее на иконе, которая находилась в женском монастыре в Вышгороде. Икона сия была писана, как говорили, самим святым евангелистом Лукой. В середине V века образ был перевезен из Иерусалима в Царьград, а в середине XII века послан греческим императором в дар Юрию Долгорукому.

Красота Богородицы на этой иконе приводила князя вышгородского в исступление, а женщины, схожие с ней ликом, вызывали у него странную смесь вожделения и поклонения. Однако среди невест, которых ему время от времени находил отец, не было ни одной, хотя бы отдаленно подходящей под его мерки. Именно поэтому он пока еще ни к кому не посватался, хотя вроде следовало бы.

Ну так вот Улита была похожа на икону, описное изображение, как две капли воды. Илья, недавно побывавший в Суздале и повидавший сестру, клялся брату, что сначала даже оторопел. Можно было не сомневаться, что юница произведет на князя ошеломляющее впечатление. Но прежде следовало устроить так, чтобы над ним не довлела воля отца. Проще говоря, Кучковичи делали все, чтобы убедить Андрея отъехать из Вышгорода в Суздаль — причем отъехать со скандалом.

Замысел братьев блестяще удался.

Андрей не просто покинул Вышгород самовольно: он еще совершил поступок, враз святотатственный — и умилительный. Он украл из монастыря икону Богородицы!

В такое трудно поверить, поэтому автор постарается отстраниться от описания столь невероятной истории и обратится к «Русской истории в жизнеописании ее важнейших деятелей» Н. Костомарова:

«Рассказывали о ней[3] чудеса, говорили, между прочим, что, будучи поставлена у стены, она ночью сама отходила от стены и становилась посреди церкви, показывая как будто вид, что желает уйти в другое место. Взять ее явно было невозможно, потому что жители не позволили бы этого. Андрей задумал похитить ее, перенести в суздальскую землю, даровать таким образом этой земле святыню, уважаемую на Руси, и тем показать, что над этой землей почиет особое благословение Божье. Подговоривши священника женского монастыря Николая и дьякона Нестора, Андрей ночью унес чудотворную икону из монастыря и вместе с соумышленниками тотчас после этого убежал в суздальскую землю. Путешествие этой иконы в суздальскую землю сопровождалось чудесами: на пути своем она творила чудеса исцеления».

Ну, рассказы насчет брожения иконы по храму, конечно, чистой воды позднейшая выдумка, призванная оправдать несусветный и беспрецедентный поступок князя, который уже в те годы всячески декларировал свое благочестие, хотя поступил в высшей степени странно. Да и что касается чудес — они, скорее, принадлежали хитрости человеческой, нежели небесному произволению.

Надо сказать, что Андрей вовсе не намеревался везти обожаемую икону в Суздаль или Ростов. Он страстно мечтал о своем городе. Ему очень нравился Владимир, в ту пору местечко более чем захолустное. Впрочем, Андрей при своей самоуверенности не сомневался, что способен любое захолустье сделать центром вселенной. Кроме того, он хотел абсолютной, непререкаемой власти, а в Ростове и Суздале добиться ее было бы невозможно. Там существовали свои вечевые традиции, причем очень сильные: князя непременно избирало вече, и во всех своих поступках он тому вече был подотчетен. Во Владимире же, который Андрей намеревался сделать полноценным городом (что и говорить, решительности ему было не занимать!), он был бы сам себе господин.

Себе — и всем прочим.

Стоило Андрею принять решение, как немедленно начались чудеса, упомянутые Н. Костомаровым. Лишь только конь, который вез икону, прошел десять верст за Владимир по направлению к Суздалю, как на Рогожских полях, на Клязьме, уперся — и вперед ни тпру, ни ну.

Князь объявил: сие-де знак свыше, коему надлежит повиноваться. Поскольку день клонился к вечеру, стали устраиваться на ночлег. Дальнейшее Н. Костомаров описывает сдержанно, однако с оттенком иронии:

«Князь заснул, а поутру объявил, что ему являлась во сне Божия Матерь с хартией в руке и приказала не везти ее икону в Ростов, а поставить во Владимире, на том месте, где произошло видение, соорудить каменную церковь во имя Рождества Богородицы и основать при ней монастырь. В память такого видения написана была икона, изображавшая Божию Матерь в том виде, как она явилась Андрею, с хартией в руке. Тогда на месте видения заложено было село, называемое Боголюбовым. Андрей построил там богатую каменную церковь; ее утварь и иконы украшены были драгоценными камнями и финифтью, столпы и двери блистали позолотою. Там поставил он временно св. икону; в окладе, для нее сделанном Андреем, было пятнадцать фунтов золота, много жемчуга, драгоценных камней и серебра».

Видение явилось как по заказу, не правда ли? Ни раньше, ни позже… Но вся штука в том, что видение было вовсе не видением, и явилось оно именно по заказу. Богородицу узрели не только восторженный князь, но и другие люди. В частности, братья Кучковичи. Оно и понятно! Ведь являлась Андрею не кто иная, как красавица Улита Кучковна, которую он, в суеверии своем, принял за Богородицу.

Надо сказать, что святотатства Кучковичи не умышляли. Они просто-напросто привели сестру в палатку ко князю со вполне понятной целью…

Ожидали приступа вожделения — но отнюдь не суеверного, благочестивого восторга! Однако князь обошелся с подсунутой ему девицею как со святыней, и Кучковичам потребовалось немалое время, чтобы убедить его: идеальный образ, запавший ему в душу, вполне может сделаться реальной супругой.

Спустя некоторое время Андрей заложил на том месте, где его посетило «видение», село Боголюбово, сделавшееся его любимым местом пребывания. Именно поэтому он и стал зваться в истории Андреем Боголюбским.

Минуло чуть более года, и великий князь киевский Юрий Долгорукий покинул сей мир. Смерть его приключилась 15 мая 1157 года и совпала по времени с двумя событиями: пиром у боярина Петрилы и получением известия от сына. Андрей Юрьевич сообщал, что намерен жениться на девице суздальской по имени Улита Кучковна.

Предполагается, что на пиру у Петрилы князь Гюрги был отравлен (на радость, между прочим, Изяславу Черниговскому, грезившему Киевом и великим княжением). Не исключено. Правда, кто-то утверждал: князь-де упал замертво, когда ему прочли письмо сына… Но на сие не было обращено никакого внимания.

Имя Петрилы вошло в историю как имя возможного губителя «властолюбивого, но беспечного» (по меткому отзыву Н. Карамзина) основателя Москвы.

Князя Гюрги отпели и похоронили.

А Андрей Юрьевич обвенчался с Улитой Кучковной.

Наконец-то исполнилась мечта братьев Иоакима и Ильи Кучковичей! Даже две мечты. Во-первых, лютой смертью умер убийца их отца. Во-вторых, сестра стала женой князя Андрея Боголюбского. Она была послушной игрушкой в руках братьев, Иоаким и Илья вертели ею как хотели, а она как хотела вертела супругом. Но — лишь до поры до времени.

В принципе, Улита Кучковна могла быть вполне довольна своей жизнью, кабы не одно «но»: муж относился к ней чрезмерно благоговейно. Сначала сходство жены с образом на обожаемой иконе возбуждало его, а затем, напротив, стало охлаждать. Проще говоря, Андрею Юрьевичу чудилось, будто, отправляясь с женой в постель, он совершает некое святотатство. Поэтому он очень скоро — как только жена сделалась беременна — оставил супругу в покое и даже после рождения сына Юрия не переменился. Продолжал исполнять все ее прихоти, однако не прикасался к ней даже пальцем.

Ну какие там у нее были особенные прихоти, у молодой княгини? В ее теле буйствовала кровь Ульяновны! И участь иконы, до которой опасаются дотронуться хоть пальцем, с каждым днем все больше раздражала Улиту Кучковну.

Женщина хотела еще детей, хотела страсти мужа! Однако тот мало того, что ночи проводил на коленях в храме и строил все новые и новые церкви во Владимире и Боголюбове, — он еще беспрестанно укреплял свою княжескую власть и порою забывал о существовании жены на долгие месяцы.

История рисует нам Андрея Боголюбского столь же воинственным, каким был его отец, однако еще более последовательным и неумолимым в утверждении своего господства. По меткому выражению одного из исследователей его биографии, «Андрей Боголюбский хотел „самодержцем быти“ еще за три века до того, как на Руси созрели для этого условия».

Он отказался от неинтересного ему великого княжения в Киеве и основал новое Владимиро-Суздальское княжество — несмотря на то что Гюрги завещал Суздаль младшим сыновьям. Андрей просто выгнал из своих владений всю родню, братьев и племянников, вдобавок часть их отправил в ссылку.

Впрочем, преданный князю летописец изображает свершившееся куда более благообразно: «В лето 1157 сдумали ростовцы, и суздальцы, и владимирцы и взяли Андрея, старшего сына Юрия, и посадили его на отцовском столе в Ростове, и Суздале, и Владимире, ибо он был любим всеми за премногую свою добродетель».

Да, князь сделал Владимир достойным своего присутствия. Город сильно разросся и населился. Именно при Андрее Боголюбском появились там знаменитые Золотые ворота, Печерский город и Десятинная церковь Богородицы, монастыри Спасский, Вознесенский и т. д. «Понимая, что духовенство составляло тогда единственную умственную силу, — пишет Костомаров, — Андрей умел приобрести любовь его, а тем самым укреплял свою власть в народе. В приемах его жизни современники видели набожного и благочестивого человека. Его всегда можно было видеть в храме на молитве, со слезами умиления на глазах, с громкими воздыханиями. Хотя его княжеские тиуны и даже покровительствуемые им духовные позволяли себя грабительства и бесчинства, но Андрей всенародно раздавал милостыню убогим, кормил чернецов и черниц и за то слышал похвалы своему христианскому милосердию. Нередко по ночам он входил в храм, сам зажигал свечи и молился перед образами».

В том и состояла «добродетель», которую возвеличивает летописец, но которую втихомолку проклинала молодая жена князя…

Андрей Юрьевич, обретя огромную силу (ему не трудно было враз собрать под свои знамена пятидесятитысячное войско!), попытался навязать свою волю Южной Руси — просто для того, чтобы утвердить свою идею о непререкаемом главенстве северо-востока. Для этого Боголюбский осадил Киев, затем взял его «на щит» и учинил там страшный разгром и грабеж. Конечно, Киев не раз становился предметом ожесточенных раздоров русских удельных князей, однако ни один из Рюриковичей еще не пытался уничтожить священный город. Суть в том, что князь Владимиро-Суздальский не считал его таковым. Его дед, половецкий хан Аепа, и все прочие многочисленные половецкие ханы, мечтавшие о разорении Киева, могли быть довольны! Именно после этого бессмысленно-варварского деяния киевские князья утратили свою ведущую государственную роль.

Правда, Боголюбский рановато возомнил себя самодержцем. Ему оказал стойкое сопротивление Новгород, который он решил лишить вековых вольностей, дарованных еще Ярославом Мудрым. Причем, словно в возмущение творимыми Боголюбским беззакониями, помощь новгородцам оказала… икона Божьей Матери.

По преданию, накануне решающего штурма архиепископ новгородский Иоанн молился перед образом Спаса и услышал глас от иконы, повелевший ему выставить наутро на забрале крепостной стены икону Пресвятой Богородицы. Она-де спасет Новгород. Иоанн так и сделал. Когда тучи суздальских стрел обрушились на крепостную стену, одна попала в икону. Из глаз Богоматери потекли слезы, а на суздальцев нашло помрачение ума, и они начали стрелять друг в друга. Штурм провалился.

Вот чудо так чудо! Икона Знаменской Божьей Матери сделалась весьма почитаемой на Руси. Кстати сказать, так же, как и возлюбленная Андреем Юрьевичем икона Владимирской Божьей Матери. Немного странно, конечно, что она не помогла ему овладеть Новгородом. Но оставим это непостижимое противоречие на совести летописцев и теологов.

Вслед за тем Боголюбский потерпел сокрушительное поражение от южнорусских князей, которые попытались восстановить величие Киева. Там едва не погиб его старший сын Всеволод, а послам Боголюбского, которые передали его наглые требования к князьям Ростиславичам — немедленно покинуть пределы Руси, ни больше, ни меньше! — нанесли великое бесчестие, обрив им головы. Это означало такую плюху самому Андрею Юрьевичу, от которой он не скоро оправился. Новый штурм Киева успеха не имел, потому что войском овладела необъяснимая паника. Князь Боголюбский приписал ее Божьему гневу… И надо сказать, что небесам было за что на него гневаться!

А что же Кучковичи? Что же их мстительные планы?

Планы были на время отложены. «Козла отпущения» решили сначала как следует выдоить. Родственникам князя с каждого его завоевания полагалась богатая добыча, и привилегиями своими Кучковичи старательно пользовались.

Убить Андрея они успеют, сначала нужно разбогатеть с его помощью!

А между тем в доме князя начали и без участия Кучковичей твориться трагические события. Повинна в них была женщина. Но — не Улита.

В том же 1173 году, когда князь Владимиро-Суздальский потерпел ужасную неудачу в Южной Руси, в Боголюбово прибыла особа, известная более всего как мать той самой Евфросиньи Ярославны, о которой мы уже упоминали выше и которая стала героиней «Слова о полку Игореве». В описываемое время до злополучного похода новгород-северского князя Игоря было еще далеко (он состоится в 1185 году), и княгиню Ольгу Юрьевну, попросившую приюта у брата своего Андрея Боголюбского, заботило совершенно другое. Прежде всего — ее собственная горькая женская доля.

Несчастья Ольги Юрьевны имели роковые последствия для семьи ее брата, а потому на них следует остановиться подробнее.

Она вышла замуж в 1155 году — как раз когда ее отец Юрий Долгорукий воссел на великокняжеский стол в Киеве и находился на пике своего могущества. Гюрги отдал дочь за князя Галицкого Ярослава Владимировича. Это был очень выгодный брак. О могуществе Ярослава можно судить по нескольким строкам из того же «Слова о полку Игореве»:[4]

Ярослав, князь Галицкий! Твой град

Высоко стоит под облаками.

Оседлал вершины ты Карпат

И подпер железными полками.

На своем престоле золотом

Восемь дел ты, князь, решаешь разом.

И народ зовет тебя кругом

Осмомыслом — за великий разум.

Дверь Дуная заперев на ключ,

Королю дорогу заступая,

Бремена ты мечешь выше туч,

Суд вершишь до самого Дуная.

Власть твоя по землям потекла,

В Киевские входишь ты пределы,

И в салтанов с отчего стола

Ты пускаешь княжеские стрелы.

Можно было считать, что Ольге Юрьевне чрезвычайно повезло в жизни. Она родила сына Владимира и нескольких дочерей. Однако количество детей — еще не залог семейного счастья. И даже самый мудрый мужчина не заговорен от неразумных поступков. Как тут не вспомнить размышления великого Одина из «Старшей Эдды»:

Никто за любовь

никогда осуждать

другого не должен;

часто мудрец

опутан любовью,

глупцу непонятной.

Этой самой любовью, «глупцу непонятной», был опутан премудрый Осмомысл — князь Ярослав Галицкий. Он безумно влюбился в какую-то женщину, о которой известно лишь то, что ее звали Настаской и была она незнатной жительницей Галича. Страсть охватила Осмомысла, когда он был уже вполне зрелым человеком: дети выросли. Он почувствовал, что его больше ничего не сдерживает, и открыто высказал Ольге Юрьевне, что она ему опостылела, видеть он ее больше не может и хочет сделать своей княгиней Настаску, у которой, между прочим, тоже рос сын от князя Ярослава — Олег.

К чести Настаски, следует сказать, что княгиней она быть вовсе не желала. Однако еще пуще не желали того Ольга Юрьевна и бояре галицкие. Бояре принялись увещевать князя, а Ольга Юрьевна, уверенная, что с мужьями, особенно прелюбодеями, надо обращаться как можно круче, взяла да и уехала с детьми в Польшу. Пожила там некоторое время, а потом поселилась на Волыни, уверенная, что муж вот-вот приползет на коленях и станет умолять ее — дочь Юрия Долгорукого! — воротиться назад.

Однако Ярославу была нужна вовсе не знатная Ольга, дочь Долгорукого, а незнатная Настаска. Стоило жене исчезнуть из Галича, как Осмомысл поселил возлюбленную в княжеском доме, даже не подозревая всеми своими восемью «смыслами», то есть своей многомудрой головушкой, какую ярость вызвал у бояр.

Они договорились с княгиней и по ее тайному приказу схватили князя. Но не для того, чтобы свергнуть с престола заблудшего правителя! Они всего лишь заточили Ярослава в темницу, а беззащитную Настаску обвинили в том, что она — ведьма, чародейка! — опоила Ярослава приворотным зельем и тем лишила его ума-разума. А потом красавицу сожгли на костре.

Надо сказать, что в данной ситуации православные бояре оказались натурально «впереди планеты всей» и своих недругов-католиков — в частности. Здесь просто невозможно удержаться от прелюбопытнейшего экскурса в историю «охоты на ведьм».

Еще в 785 году высшие церковные власти Западной Европы собрались на Падерборнский собор и приняли такое постановление: «Кто, ослепленный дьяволом, подобно язычнику, будет верить, что кто-либо может быть ведьмой, и на основании этого сожжет ее, тот подлежит смертной казни». Следовательно, тогда считалось достойным наказания не чародейство, а вера в него ! Причем постановление сие продолжало действовать аж до конца XIII (!!!)века, пока Фома Аквинский, самый выдающийся из учителей Церкви того времени, не убедил прогрессивное человечество в том, что ведьмы все-таки существуют . Вот и запылали костры по всей Европе, заработала инквизиция… Однако самый первый костер вспыхнул в Галиче.

Забавно, не правда ли? Начало средневековой «охоты на ведьм» было положено на Руси!..

Но вернемся в Галич.

Когда пепел несчастной Настаски развеялся по ветру, бояре выпустили из узилища Осмомысла и повелели ему жить с законной женой. Ольга Юрьевна с великой пышностью воротилась домой и решила, что все ее беды закончились.

Увы, из мужчин веревки вить удается с большим трудом. Когда прошло первое потрясение, Ярослав наотрез отказался не только жить с женой, но и вообще видеть ее около себя. Слишком уж жестоко отомстили ему за любовь! Тень убитой возлюбленной незримо витала между супругами.

Княжеская семья распалась. Дочь Евфросинья, к счастью, уже была замужем за князем Игорем. Она приютила сестер, а брат ее, Владимир, долго скитался по разной другой родне, пока тоже не пристроился у сестры.

Чтобы закончить разговор об этой трагической любовной истории, скажем, что сын Настаски, Олег, был заключен в тюрьму, но когда Ярослав избавился от супруги, он забрал мальчика к себе и, умирая, оставил ему — ни больше ни меньше! — все Галицко-Волынское княжество. Владимир же, законный сын, получил Перемышль. Разумеется, бояре взбунтовались. Олега — Настасьича, как его презрительно именовали не по отцу, а по матери! — изгнали (а вскоре и отравили). На княжеский престол посадили Владимира. И — вот чудеса бывают на свете! — Владимира охватила пагубная страсть к какой-то молодой попадье, которую он увел от мужа. Разумеется, бояре снова были недовольны. Начали грозить князю, как грозили некогда его отцу. Владимир, еще помнивший пламя костра, на котором жгли Настаску, испугался за свою милую попадью. Испугался не на шутку! Бросил все к черту: и княжество, и бояр, — и скрылся в Венгрии. Многими годами позже воротился он в Галич «на штыках» немецкого императора Фридриха Барбароссы и польского короля Казимира. Больше бояре к нему не лезли!

Тем временем виновница гибели Настаски, княгиня галицко-волынская Ольга Юрьевна приехала к брату Андрею и поселилась в его доме, готовясь к поступлению в монастырь. Озлобленная, исстрадавшаяся, немолодая женщина, помешанная на ревности, на оскорблении, нанесенном не только ей, но и, как она считала, всей семье великого Юрия Долгорукого… И оскорбление было нанесено какой-то простолюдинкой! Вот что больше всего сводило Ольгу Юрьевну с ума.

И что же она видит в доме брата? Тот вечно занят то строительством монастырей, то военными походами, а заправляет всем его жена. Да кто она такая?! Какая-то Кучковна! Еще молодая и такая красивая, что иссохшая от злости княгиня Галицкая посчитала это оскорбительным, — простолюдинка! Подумаешь — дочка боярина! Не иначе она околдовала брата, эта ведьма! Так сразу и прикинула Ольга Юрьевна. А когда до нее дошли слухи о некоторых странностях, творившихся вокруг столь почитаемой братом иконы (например, о той забытой истории основания Боголюбова), она окончательно уверилась, что князь Андрей Юрьевич пал жертвой колдовства. И, поскольку княгиня считала себя большим авторитетом в данной области, она порешила сжить Улиту со свету.

Впрочем, Ольга Юрьевна была отнюдь не глупа и умела извлекать уроки из своих ошибок. Она ведь бежала из Галича не только от ненависти мужа — она бежала от ненависти всего города. Ее поддерживала только горстка бояр — они были властны над поступками людей, но не властны над их мыслями и над теми словами, которые те выкрикивали вслед княгине-убийце. А здесь вообще никто не поддерживал княгиню — все любили Улиту Кучковну. Она была полной противоположностью суровому, жестокому, ханжески-богомольному мужу.

Ольга Юрьевна решила погубить ее тихо. Она стала выспрашивать, вынюхивать и наконец-таки вытащила на белый свет то, что уже давно забылось: Улита — дочь любовницы Юрия Долгорукого.

Еще жила на свете прежняя нянька Улиты, отлично помнившая ту историю. И Ольга Юрьевна подолгу выспрашивала старушку о прежних днях, снова и снова заставляла возвращаться в прошлое. У княгини Галицкой не шла из головы одна малость, на которую она в свое время просто не обратила внимания: отец-то, князь-батюшка, умер после того, как получил известие, что Андрей намерен жениться на Улите! В ту пору Ольга Юрьевна не понимала значения совпадения, но теперь она узнала: Кучка озлобился на Ульяну не только из-за того, что она была любовницей великого князя, но и оттого, что она беременна от Гюрги. Да, тот ребенок умер. Но что, если… что, если он был не первым совместным ребенком Гюрги и Ульяновны? Ведь их связь длилась несколько лет! Может, Улита — тоже их общее дитя, и Гюрги умер от потрясения, узнав, что его сын намерен жениться на своей… единокровной сестре?!

Старая нянька ничего такого не говорила. Сначала уверяла, что ничего не помнит, не знает. Но Ольга Юрьевна была так ласково-упорно-настойчива… она покоя не давала старушке. И в конце концов та совершенно запуталась в том, что было, а чего не было. Поверила, что все было именно так, как хочет услышать приставучая княгиня. Поверила, что помнит это! И когда Ольга Юрьевна, словно невзначай, привела к ней Улиту и заставила няньку рассказать давнюю историю, старушка заявила своей госпоже, что отец ее, Улиты, вовсе не боярин Кучка, а князь Юрий Владимирович.

Повторяю: никто не знает, правда это или нет. Существуют лишь домыслы на тему рождения Улиты Кучковны, по сей день существуют… Но Ольга Юрьевна в те далекие, непредставимые годы выложила свои домыслы снохе с торжеством и уверенностью как очевидность.

И Улита поверила…

Поверила — и ужаснулась! Той же ночью она пошла на Клязьму — да и бросилась с обрывистого берега в воду.

Утопилась.

Случись такое с кем-нибудь другим, не с женою князя Боголюбского, шум поднялся бы до небес. Самоубийство считалось смертным грехом! Однако вся епископия владимирская была в кулаке у князя Андрея Юрьевича. Он использовал свое влияние, чтобы замять скандал.

Княгиню, которую, по обычаю, надо было бросить в жальник при дороге либо зарыть где попало, чтоб и следа к ее могиле никто не сыскал, похоронили на кладбище, в освященной земле, но — тихо, украдкой, словно бы стыдясь. Произносить ее имя было запрещено под страхом смерти. И в устах сурового, неумолимого Боголюбского это отнюдь не звучало как пустая угроза или преувеличение.

Он возненавидел жену, которая так его опозорила. И что странно — ненависть его распространилась и на сына, на Юрия.

Братья Улиты, не настолько закоренелые в благочестии, как их зять, ужасались такой жестокости, однако говорить с князем было бессмысленно. В ответ на все увещевания он пригрозил вовсе вышвырнуть княжича из дому, а шурьев своих прогнать с дарованных им земель, дома огню предать — коли не угомонятся Аким и Илья.

Что было делать? Угомонились. И ради себя, и ради племянника. Опять же, Аким совсем недавно выдал замуж за одного из людей князя свою юную дочь. Угомониться пришлось и ради нее.

Планы их мести снова были задвинуты в дальний угол. Получилось, что отмщение воздавалось именно им! Как тут не остережешься?

В доме оказался только один человек, который не только поддерживал Андрея Юрьевича в его ожесточении, но и укреплял в нем губительное чувство. Нетрудно угадать, кем был тот человек — конечно, княгиня Галицкая.

Само собой — Ольга Юрьевна и словом не обмолвилась о своей жуткой, кошмарной роли в случившемся, о том, что она сама и подтолкнула сноху к погибельному обрыву. Запуганная ею нянька дала слово молчать до самой смерти. Княгиня Галицкая пуще всех шпыняла осиротевшего княжича, попрекала его самоубийством матери, про себя потешаясь, что он назван был Юрием — в честь отца князя Андрея.

Как бы не так! В честь отца обоих родителей!

В конце концов Ольга Юрьевна, с приятным чувством исполненного долга, затворилась во владимирском монастыре и приняла постриг.

Прежде чем проститься с этой пугающей, кровожадной женщиной, вспомним весьма известное произведение древнерусской литературы, а именно — «Моление Даниила Заточника». До сих пор не установлено, кто был его автор — то ли дворянин, то ли дружинник, то ли вовсе холоп или ремесленник. Исследователи даже сомневаются, в какую эпоху он жил и творил, тот Даниил: то ли при Юрии Долгоруком, то ли в позднейшую эпоху, чуть ли не при Всеволоде Большое Гнездо (1154–1212). Ну, Юрий Долгорукий тут определенно ни при чем, ибо в тексте упоминается село Боголюбово, построенное его сыном Андреем уже после смерти отца…

В «Молении» вообще масса интересного, однако наиболее любопытны и, не побоюсь даже сказать, скандальны строки, посвященные «злой жене». Даниил Заточник развивает тему, затронутую в свое время Соломоном, — развивает весьма творчески! Вот только некоторые из его пассажей, под которыми охотно подпишутся многие мужчины, но с которыми не соглашаются женщины:

«Что такое жена злая? Людская смута, ослепление уму, заводила всякой злобе, в церкви сборщица дани для беса, защитница греха, засада для спасения.

Если какой муж смотрит на красоту жены своей и на ее ласковые и льстивые слова, а дел ее не проверяет, то дай Бог ему лихорадкой болеть и да будет он проклят.

Хорошая жена венец мужу своему и беспечалие, а злая жена — горе лютое и разорение дому. Червь дерево точит, а злая жена дом своего мужа истощает. Лучше в дырявой ладье плыть, нежели злой жене тайны поведать: дырявая ладья одежду замочит, а злая жена всю жизнь мужа своего погубит. Лучше камень бить, нежели злую жену учить; железо переплавишь, а злой жены не научишь.

Ибо злая жена ни ученья не слушает, ни церкви не чтит, ни бога не боится, ни людей не стыдится, но всех укоряет и всех осуждает.

Что злее льва среди четвероногих и что лютее змеи среди ползающих по земле? Всех тех злее злая жена. Нет на земле ничего лютее женской злобы! Из-за жены прадед ваш Адам из рая был изгнан; из-за жены Иосиф Прекрасный в темницу был заключен; из-за жены пророка Даниила в ров ввергли, где львы ему ноги лизали. О злое, острое орудие дьявола и стрела, летящая с ядом!

У некоего человека умерла жена; он уже по смерти ее начал продавать детей. И люди сказали ему: „Зачем детей продаешь?“ Он же ответил: „Если родились они в мать, то, как подрастут, меня самого продадут“».

Вот такой впечатляющий текст. Написано, конечно, с чувством. Явно о какой-то конкретной женщине! Отчего-то расхожим стало у некоторых историков, будто прообразом злой жены послужила для Даниила Заточника Улита Кучковна — поскольку вместе со своими братьями участвовала в убиении благочестивого князя Боголюбского. И утверждается так, притом что уже доказано: Улита умерла раньше! Ко времени своей смерти Андрей Боголюбский был вновь женат.

На другой!

Возможно, конечно, что пассажи Заточника относятся к новой жене. Однако мне почему-то кажется, что Даниил был знаком с Ольгой Юрьевной, княгиней Галицкой. О ней и писал в своем «Молении», она и есть «злая жена». Ведь ни к кому из персонажей этой истории так, как к ней, не подходит восклицание: «Нет в мире ничего лютее женской злобы!»

Вернемся, впрочем, в Боголюбово.

Князь Андрей Юрьевич, желая всем показать, как сурово осуждает покойную жену, даже не стал ждать, пока закончится жалевой (печальный) срок, то есть траур. Всего лишь полгода прошло после ее смерти, как он женился вновь.

На сей раз его избранницей стала осетинская княжна, имени которой история не сохранила. Ее называли просто Яся, то есть осетинка.

Надо сказать, что князь Боголюбский вообще любил окружать себя инородцами — воспользуемся терминологией тех времен. Он ведь и сам был крови смешанной, не вполне русской: по матери половец. А если еще вспомнить происхождение самого Гюрги, матерью которого была англичанка Гита… Ну и так далее, глядя в глубь веков.

Русский человек — не столько происхождение, сколько национальное самосознание. Так вот этого предрассудка оголтелый князь Боголюбский был начисто лишен. Потому он в свое время и опоганил Киев грабежом. Потому в его окружении и появлялись личности, мягко говоря, колоритные — вроде ключника ясина (то есть осетина) Анбала.

Ключник — ясин, вторая жена — Яся… Не исключено, что брак состоялся не без участия Анбала. Все-таки не столь часто появлялись в ту пору на Руси люди, так сказать, кавказской национальности. Однако появлялись! И русские на Кавказе возникали сплошь и рядом, более того — поднимались до самых верхов власти. Одним из таких людей станет Юрий, сын Андрея Боголюбского… но до сего события еще должно пройти более десяти лет. Пока же — у осиротевшего княжича появилась мачеха.

Рассказывают, она была красавица, та Яся… Но — не родись красивой, а родись счастливой. Пылкая осетинка очень скоро убедилась, что вышла замуж для того, чтобы жить в довольстве днем, но проводить ночи в одиночестве: боголюбие ее мужа с каждым годом лишь росло и процветало. Каждую сладкую минуту, проведенную с женой, князь Андрей Юрьевич воспринимал как грех и, вскочив с постели, немедленно бежал в храм — грех замаливать. И грешить старался все реже, реже, реже… А после медового месяца и вовсе перестал. То есть Яся переживала все, что в свое время пережила несчастная Улита.

Неведомо, как складывались бы отношения супругов далее. Возможно, что и Яся смирилась бы со своим унылым существованием, как смирилась ее предшественница на безрадостном супружеском ложе. Но тут как раз случилось некое происшествие.

Старая нянюшка покойной Улиты Кучковны затеяла помирать.

Она ни словом не нарушила клятву, данную Ольге Юрьевне. Прежде всего потому, что боялась. Вот и молчала мертво, молчала до смерти… но в последние свои минуты все же разомкнула уста — для исповеди. Она почти уже ничего не сознавала, не заметила, что в опочивальне, кроме священника, присутствует еще один человек. Он очень любил нянюшку: ведь она вынянчила и его, прежде чем ей передали Улиту. Неудивительно, что тот человек бодрствовал возле смертного одра старушки.

Брат Улиты Кучковны, Илья.

Страшная, невероятная история, рассказанная нянюшкой, ошеломила тех, кто ее услышал. Священник, понятное дело, никому ничего не сказал — из страха Божия, из чувства долга, ради сохранения тайны исповеди. На уста же потрясенного Ильи налагала печать любовь к сестре. Поэтому он сообщил о страшном открытии только одному человеку: своему брату. И испытал новое потрясение: оказывается, Аким уже знал обо всем. Узнал давно, сразу после самоубийства Улиты. И сказал ему не кто иной, как… сам Боголюбский!

Ольга Юрьевна все-таки решилась открыть глаза брату. Это произошло в тот самый день, когда ужасная правда (а может, и выдумка!) стала известна Улите. Женщина побежала за утешением к мужу, надеясь, что тот ее разуверит, скажет, что ничего подобного быть не может… Однако великий воин, строитель монастырей и городов, ничем не мог утешить жену. Напротив — начал упрекать, вспоминать, как братья привели ее к нему в шатер… По его мнению, выходило, что сами Кучковичи и виновны в случившемся. А еще Боголюбский заявил жене, что, если она не хочет быть с позором выгнанной из дому, пусть немедля, завтра же, отправится в монастырь. Да пострижется не здесь, во Владимире или в Суздале, а где-нибудь далеко на севере или лучше в ненавидимом Боголюбским Киеве. Чтобы даже слухи о ней никогда в Боголюбово не доходили и она больше никогда не могла увидеть сына — «плод ее греха».

Словом, всю вину за случившееся князь Андрей Юрьевич взвалил на жену. И она той вины не выдержала — утопилась, за что Боголюбский возненавидел ее еще больше. Ее и сына, которого держал теперь в доме только ради того, чтобы «не осудили люди».

Илья ушел от брата не в себе. Его занимала только одна мысль — отомстить Боголюбскому! Но как?

Не в добрый час попалась ему на глаза молодая княгиня. Ее Илья с самого начала невзлюбил — как же, заняла место сестры… Но теперь он понял, кто станет орудием его мести.

Илья дождался ночи и пробрался в опочивальню к Ясе. Был уверен, что Боголюбский, как всегда, бьется лбом по полу в молельне. Однако, как говорится, осечка вышла. На сей раз князь решил провести ночь с женой. И тут в опочивальню вломился Илья, у которого ярость до того затуманила мозги, что он даже об осторожности забыл.

И был схвачен, что называется, на месте преступления. На зов Боголюбского набежали слуги верные и, орудуя кто ногами, кто руками, забили «татя нощного» до смерти прежде, чем разобрались, кто он такой. Только потом дали себе труд заглянуть ему в лицо… И ужаснулись все, кроме князя, который равнодушно изрек:

— По собаке собачья и смерть.

Илью Кучковича уволокли со двора за ноги, бросили на обочине дороги, будто падаль какую-то. Брату пришлось долго искать его тело, чтобы похоронить…

Времена настали тяжелые. Аким Кучкович понимал, что милостей ему князь больше расточать не станет — напротив, попытается сжить со свету. И не его одного — зятя его, Петра, тоже не пощадит, даром что тот ничем пред господином своим не провинился.

Сам не свой ходил и Анбал — Боголюбский мордовал его, подозревая в сводничестве. Он-де потакал «блуднице-распутнице» Ясе, он-де сводил ее с Ильей Кучковичем. Хуже всех приходилось Ясе — муж избил ее так, что она встать не могла. Лежала в черном чулане, и стоны ее разносились по всему дому.

Неведомо, у кого первого зародилась мысль — отомстить наконец князю. Возможно, как и сообщает нам «Повесть об убиении Андрея Боголюбского», у Акима Кучки.

— Он убил брата моего, глядишь, следующими и мы будем, — сказал он своему зятю Петру, ключнику Анбалу Ясину и другим примкнувшим к ним заговорщикам. (Всего «Повесть» исчисляет их двадцатью. Видимо, благочестивый князь успел «достать» не только самых близких людей, но и многих других.)

Кстати сказать, «других» набрался целый город. Но об этом — ниже.

И вот в условленное время заговорщики ворвались в спальню князя. Безымянный автор «Повести об убиении…» уверяет, что они предварительно крепко выпили. Что, как мы помним, и вызвало брезгливое отторжение у чистоплотного А.К. Толстого. Но, во-первых, автор «Повести…» — лицо официальное, он был явно призван всячески возвеличить образ убиенного князя, поэтому на его убийц он вешает всех мыслимых и немыслимых собак. А во-вторых — ну что и когда на Руси (и не только на Руси!) делалось на трезвую голову?! Можно, кстати, вспомнить убийство в Ропше, да и в Михайловском замке. Участники тех комплотов тоже были глубоко нетрезвы. Понятно, что те люди взбадривали себя вином, готовясь учинить кровопролитие: ведь они не были профессиональными киллерами!

Итак, заговорщики взломали дверь и ворвались в спальню князя. Боголюбский вскочил, стал искать меч святого Бориса, который всегда висел над его ложем. Но меч еще накануне был снят Анбалом.

Двое заговорщиков схватили князя.

— Горе вам, нечестивые, — говорил Андрей, — зачем хотите походить на Горясера.[5] Какое зло я вам сделал? Если прольете мою кровь, то Бог отомстит вам на небеси.

Петр отсек князю руку.

— Господи, в руце Твои предаю дух мой, — сказал Андрей и умер.

Конечно, убийство — не способ решения проблем. Но поразительно, как себя ведет князь Боголюбский. Самообладанию его перед лицом смерти можно позавидовать, им можно восхититься. Однако вызвано оно не отвагой, не храбростью, а непомерной гордыней. Он словно заранее уверен, что попадет в разряд небожителей, которые стоят у престола Господня, и сравнивает себя со святым Глебом, заодно равняя своих погубителей с его убийцами. Да еще железная уверенность: «Бог отомстит вам на небеси…»

Отомстили убийцам люди, не Бог, но далеко не сразу.

Пока же тело князя Боголюбского шесть дней (!) лежало непогребенным. Попросту сказать, валялось. И никому не было до него дела. Только слуга князя, Кузьма, приехавший в Боголюбово спустя два дня после смерти господина, позаботился отнести его тело в церковь. Однако священники, которые отлично помнили самоуправство князя в церковных делах, вовсе не скорбели о нем. Кузьме они небрежно сказали:

— Брось его в притворе, что тебе за печаль?

Наконец священник по имени Арсений отпел убитого. Но минуло еще четыре дня, пока владимирское духовенство не проспалось после радостной попойки по поводу смерти самовластца и не сообразило, что как-то неудобно получается… Князя пышно перенесли во Владимирский Успенский собор.

А народ все шесть дней самозабвенно грабил княжие терема, погреба, дворы что во Владимире, что в Боголюбове. Заодно крепко били и грабили всех, кто осуществлял княжеские распоряжения: посадников, управителей, всадников. Боголюбского мало сказать не любили — его ненавидели!

С другой стороны, говорят, по народу и правитель. Человек валяется непогребенным, а подданные мародерствуют. Ох погано все это!

В конце концов народ то ли опомнился, то ли испугался мести муромского и рязанского князей.

Те тоже спохватились: князь-де убит, значит, надо учинить расправу над виновниками. Похватали всех: Акима, Петра, Анбала, Ясю, еще кого-то. Они ждали в узилище решения своей участи два года. Не до них было — шла ожесточенная драчка окрестных князей за обладание Владимиро-Суздальским княжеством.

Наконец всех одолел Всеволод Юрьевич, прозванный Большое Гнездо. Он был братом Андрея — одним из тех, у кого Боголюбский в свое время отнял завещанные Гюрги суздальские земли.

Конечно, никакой злости на убийц своего самовластного брата он не испытывал. Но… но понимал, что надо показать грозу, дабы другим неповадно было сводить со свету своих князей.

Кое-где сохранились сведения, что Всеволод Большое Гнездо велел повесить убийц Боголюбского на воротах и расстрелять из луков. Та же участь будто бы постигла и Ясю. Трупы их бросили в озеро в трех верстах от Владимира.

Впрочем, есть предание, будто Всеволод Юрьевич приказал бросить в воду лиходеев живьем в коробах и будто до сих пор те короба, обросшие мхом, показываются на поверхности озера, а из них слышатся стоны. Кто не знает, принимает их за плавучие кочки. По словам Татищева, озеро потом долго звалось Поганым.

Напрасно говорят, что время все ставит на свои места. Ничего оно никуда не ставит. Что получилось? Князя Андрея Боголюбского церковь причислила к лику святых. Кучковичи стонут в Поганом озере. Про Ясю забыли, словно ее не было, даже имя ее настоящее неизвестно. Улиту ни за что ни про что считают пособницей убийц и в веках клеймят злой женой… Более того! В вымышленном «Сказании об убиении Андрея Суздальского и о начале Москвы» (XVI век) она выведена в образе жуткой прелюбодеицы Улиты Юрьевны (Юрьевны, заметьте!), которая соблазняет каких-то братьев Кучковичей и подстрекает любовников на убийство своего мужа. Умышленное им удается, и злодеи «жили с княгиней той в бесовском вожделении, сатанинским законом связавшись, удручая тело свое блудной любовной похотью, оскверняясь прелюбодейством». По прошествии некоторого времени князь Андрей Александрович, брат Данилы (вообще-то это имена сыновей Александра Невского, произвольно используемые автором «Сказания»), отомстил за убитого. «И взял он княгиню Улиту, и казнил всякими муками различными, и предал ее смерти лютой, что она, злая , бесстыдная, Создателя не убоялась, людей не посрамилась, добрых жен укору и посмеху не постыдилась, мужа своего злой смерти предала и сама такую же злую смерть приняла».

Удалось ли нам хоть немного очистить от грязи, налипшей со временем, имя страдалицы — Улиты Кучковны? Дай Бог, если так.

Но только… Хоть и говорят, месть, мол, такое блюдо, которое лучше всего есть остывшим, а не следовало Кучковичам тянуть столь долго… ибо остыло оно уже чрезмерно!

P.S.

Можно было бы и закончить новеллу, однако к ней очень близко, ну просто-таки по-родственному, примыкает еще одна история. Я говорю — «по-родственному», потому что речь пойдет о супруге княжича Юрия Андреевича, сына Андрея Боголюбского и Улиты Кучковны. Звали женщину Тамара.

И не просто Тамара, а царица Тамара!

Помните, у Лермонтова?

В глубокой теснине Дарьяла,

Где роется Терек во мгле,

Старинная башня стояла,

Чернея на черной скале.

В той башне высокой и тесной

Царица Тамара жила.

Прекрасна, как ангел небесный,

Как демон, коварна и зла.

Ну просто в унисон «Молению Даниила Заточника» звучат стихи! Однако Тамар (правильно именно так) была не просто грузинской царицей, но обладала массой достоинств: красавица, мудрая правительница; она вела победоносные войны, строила монастыри, вдохновляла поэтов — Шота Руставели посвятил ей «Витязя в тигровой шкуре» (кстати, правильно — в барсовой). Она же изображена в поэме в образе царевны Нестан-Дареджан — той самой, которая «красотой равна тигрице», с очами «как озера из агата».

У Тамар имелся официальный жених — Демна, однако ей был по сердцу осетинский царевич Давид Сослан. Демна куда-то исчез: современники подозревали, что его убрал Давид по приказу Тамар. Чтобы отвести от нее кровавые подозрения, влюбленные должны были расстаться.

Тетка Тамар Русудан недолго была замужем за Изяславом Мстиславичем Киевским (двоюродным братом Андрея Боголюбского и злейшим врагом его отца — Юрия Долгорукого). Она хорошо знала жизнь Киевской Руси и всегда интересовалась тем, что там творится. Именно по ее тайным интригам и послали за мужем для царицы на Русь. Царя искали из другой страны, однако принадлежащего к той же православной вере, которую исповедовали и в Грузии. Почему бы ему не быть родом из Руси?

Юрий, сын Боголюбского, после убийства отца княжил в Новгороде, однако дядюшка Всеволод Большое Гнездо изгнал его оттуда. Превратности судьбы забросили Юрия в Сурож — так называлась в прошлом крепость Судак в Крыму. Каким-то образом о том стало известно Русудан и другим влиятельным людям в Грузии, которые сочли, что русский княжич (почти царевич!) вполне годится в мужья Тамар.

Дело было слажено, и Юрий Андреевич стал грузинским царем Георгием.

Пылкая Тамар влюбилась в мужа, но… он был равнодушен к ней, смотрел на брак как на сугубо государственное мероприятие и вовсю наслаждался реальной властью в Грузии. Два с половиной года русский супруг царицы провел в почти непрерывных (и победоносных) походах против внешних врагов. Его военная слава сделала его популярным среди горских князей, что не могло не насторожить озлобившуюся Тамар. Она стала опасаться, что муж полностью отстранит ее от власти, и показала себя воистину «злой женой».

Любовь ее — любовь женщины, оскорбленной мужниным пренебрежением! — уже прошла. Теперь она думала только о том, как отомстить за это самое пренебрежение, а заодно — обезопасить себя, свою власть. И однажды Тамар приказала своим слугам тайно арестовать Юрия. Его обвинили в грубости по отношению к царице, пьянстве и содомском грехе. Супругов молниеносно развели, Юрия выслали из страны в Византию.

Но вот кое-что еще о пресловутом грехе… В замечательном средневековом труде «Жизнь царицы цариц Тамар» сказано о Юрии: «Можно было его пожалеть, причем он был несчастен не столько ввиду низвержения его с царского престола, сколько вследствие лишения прелестей Тамар».

Или то, или другое, однако! Или содомский грех, или «несчастен вследствие лишения прелестей», ибо эти понятия взаимоисключающие.

Через несколько лет в Тбилиси вернулся Давид Сослан и женился на Тамар.

Однако Юрий не мог смириться с несправедливостью судьбы и предательством жены. Он вырвался из Византии и в 1191 году с небольшим отрядом своих сторонников появился в Грузии. При любом правителе всегда найдутся недовольные! И в Грузии имелись недовольные вельможи. Они с восторгом встретили Юрия. Юг страны признал его законным царем, и правители Самцхе и Имеретии привели под его знамена свои войска. Юрий занял Кутаиси и Гори, короновался в Гегути и подошел к Тбилиси.

Однако Тамар и Давид не потеряли присутствия духа. Их войска вторглись в самый преданный Юрию край — Самцхе. Воины Юрия, бывшие оттуда родом, потребовали отправить их назад — на помощь своим родным и близким.

Войско царя Георгия уменьшилось, он потерпел поражение в долине Нигала и вновь был выдворен из Грузии своей «злой женой».

С тех пор след русского грузинского царя, сына Улиты Кучковны и Андрея Боголюбского, затерялся на запутанных тропах истории.

И сказания о нем, да и о прочих участниках трагедии, начавшейся с любви, а окончившейся ненавистью, замело в веках пылью забвения.

Примечания

1

Тысяцкий — военный предводитель городского ополчения на Руси до XV в.

2

Персонаж античной мифологии, символ снисходительного рогоносца, который извлекает пользу из измены жены.

3

Имеется в виду икона Богоматери, хранившаяся в монастыре.

4

Перевод Н. Заболоцкого.

5

Убийца св. Глеба.

Content

Арсеньева Елена Злая жена (Андрей Боголюбский)

Елена Арсеньева Злая жена (Андрей Боголюбский, Россия)

Примечания