Арсеньева Елена

История в назидание влюбленным (Элоиза и Абеляр, Франция)

Елена Арсеньева

История в назидание влюбленным

(Элоиза и Абеляр, Франция)

В Париже, на Цветочной набережной, сразу за собором Нотр-Дам-де-Пари, стоит маленький домик, в котором когда-то жили служители собора. На одном из них можно увидеть надпись: «Здесь жили Элоиза с Абеляром. Искренние возлюбленные. Драгоценные образцы для подражания. Год 1118».

Хотелось бы знать, в чем увидел автор надписи «драгоценный образец для подражания»? В мучительной любви, которую некогда испытывали друг к другу эти двое? В той мести, жертвами которой стали они оба — да, оба, потому что неведомо, чьи страдания были горше: изувеченного Абеляра или покинутой Элоизы, к которой он совершенно охладел?

Впрочем, начнем сначала…

Двадцатилетний красавец Пьер Абеляр прибыл в 1108 году в Париж, чтобы покорить его «силой своего разума». Самый разгар знаменитых крестовых походов, куда так и ринулась за Божьей славой — и вполне мирской, конечно! — вся тогдашняя молодежь, как происхождения самого благородного, так и не вполне. Однако военная стезя не влекла Абеляра, свое бешеное честолюбие он намеревался утолить другим путем.

Собственно, из Нанта он явился в столицу Французского королевства уже известным богословом. Всю свою жизнь провел, переходя из одних школ и монастырей в другие, почему и был прозван «Палатинским перипатетиком»,[1] странствующим ученым-богословом. У него были великие учителя логики и диалектики — Росцелин из Лоше (представитель номинализма) и Гильом из Шампо (представитель реализма), который возглавлял школу при соборе Нотр-Дам в Париже. Но у Абеляра был свой метод, впоследствии доведенный до совершенства в сочинении «Да и Нет» («Sic et Non») и дававший ему огромное преимущество в спорах, поэтому он был не столько учеником своих учителей, сколько их соперником.[2] Так что, когда он появился в Париже, у него уже было имя.

Вообще-то он мечтал занять место учителя, возглавив соборную школу Нотр-Дам, однако для начала пришлось удовольствоваться преподаванием в собственной школе на горе Св. Женевьевы (к слову сказать, вокруг именно этой его школы впоследствии сформировался Парижский университет). Абеляр стал знаменитым в Париже теологом, хотя, как говорили мудрые, а не только ученые, люди, неосмотрительность и дерзость некоторых его формулировок восстановили против него церковные круги и сделали его уязвимым для обвинений в ереси.

Но пока дела шли удачно. В 1113 году он добился, чего хотел, и все же возглавил соборную школу Нотр-Дам, хотя и не имел еще священнического сана.

Париж в ту пору был крохотным городком, расположенным посреди Сены, на острове Сите. Один мост связывал островок с правым берегом, за которым простирались поля, другой вел на левый берег. Тут тянулся квартал, где главенствовал латинский язык и проживало несколько тысяч студентов со всех концов Европы, город уже в ту пору являлся духовным центром цивилизованного мира. А место позднее так и назовут — Латинский квартал.

В небольшом городе все были на виду, все знали друг друга, точно в большой деревне. Слава Абеляра вышла за пределы его школы, его приходили послушать не только студиозусы, но и горожане, а также и жены. Многие женщины, между прочим, тянулись к знаниям, а посмотреть на молодого, красивого священника, послушать его высокоученые речи — такое наслаждение для взоров и слуха. И не одна из дам и девиц, являвшихся послушать Абеляра, думала тогда: ну какая жалость, что он — священник, для которого закрыт доступ в мир радостей земных.

Но уж таковы были законы жизни! Принимать духовный сан (и, следовательно, целибат — обет безбрачия) были обязаны все преподаватели средневековых университетов. Согрешивших лишали сана, и на том заканчивалась их карьера.

К слову сказать, обязательный духовный сан для университетского профессора был обычным явлением вплоть до начала ХХ века. Таким «духовным профессором» был Чарльз Додсон (Льюис Кэрролл). В основу его сказок об Алисе в Стране Чудес и Зазеркалье легла неразделенная любовь автора к реально существовавшей девушке по имени Алиса. Профессор не мог связать с Алисой свою судьбу (не позволял духовный сан), однако их дружба продлилась до самой смерти писателя.

Но вернемся в Париж XII века.

Элоиза потом так напишет об этом времени:

«Когда ты выступал публично, разве не все бежали сломя голову послушать твою речь, не вытягивали шею, стараясь хоть краешком глаза увидеть тебя, и разве не все восторженно провожали тебя глазами? Каждая девица и замужняя дама мечтала о тебе, и сердце их пылало от страсти, когда ты проходил рядом; королевы и герцогини желали разделить с тобой ложе…»

Абеляр не слишком-то обращал на свою популярность внимание и был совершенно поглощен делами школы. Он получал хорошие деньги и стал богат. Красивый, богатый, знаменитый, он был чрезвычайно доволен собой. Ко всему прочему миру, особенно к женщинам, он относился весьма высокомерно и полагал, что только слабые духом клирики могут испытывать нужду в них, легкомысленных созданиях.

Однако Господь наш любит испытывать самонадеянных детей своих… Абеляру было тридцать восемь лет, когда он влюбился в одно из таких легкомысленных созданий.

Потом, много позднее, ввергнутый в пучины отчаяния и всеми силами пытаясь излечить исстрадавшееся самолюбие, он станет уверять, будто сам, собственной волею, решил отведать радостей мирской жизни. Все люди должны заплатить дань любви, ну, заплатит дань и он… Но тот, кто добровольно идет своим путем, волен в любую минуту свернуть с него. Абеляр же был невольником судьбы — он не только не смог свернуть с выбранного пути, но и окончательно заблудился в дремучей чаще чувств. Разум не помог ему устоять и спастись от безумной — да, поистине безумной! — страсти к Элоизе, семнадцатилетней воспитаннице и приемной дочери каноника Фульбера.

Она была красавица. Правда, сам Абеляр в свои печальные последующие года даст ей весьма скупую характеристику: «С физической стороны она была неплохо сложена», — но вряд ли столь избалованный и самовлюбленный мужчина потерял бы голову от всего лишь «неплохо сложенной» девицы.

Между прочим, ходили слухи, будто Элоиза — родная, а вовсе не приемная дочь Фульбера, которую родила ему некая знатная дама, умершая, производя на свет прелестную девочку. Поэтому он не мог бросить ребенка, но не мог и дать ей своего имени. Внешние приличия, впрочем, были соблюдены, девушка росла под присмотром почтенного человека и благодаря соседству с богословом была начитанной, образованной — знала латинский, греческий и древнееврейский языки, римских классиков, особенно почитала Овидия, его «Искусство любви» и «Метаморфозы», — и не по летам (и не по полу, как скажут некоторые ворчливые женофобы!) умной и разумной.

Однако женский ум и разум еще менее, чем мужской, способен противостоять велениям сердца…

Абеляр увидел Элоизу на одной из своих проповедей и понял, что жизнь ему будет не в жизнь, если он не соблазнит ее. Обстоятельства сложились так, что сгорел дом, где жил он прежде. Абеляр решил воспользоваться случаем. Он знал, что в доме Фульбера пустует несколько комнат, и предложил канонику: пусть сдаст ему одну из комнат, а взамен Абеляр станет заниматься с Элоизой иностранными языками и философией. Предложение показалось Фульберу и лестным, и выгодным.

Элоиза пришла в восторг. Как многие парижские дамы, она втайне вздыхала по Абеляру, а тут вдруг оказаться с ним в одном доме… Весьма соблазнительные мысли реяли в ее голове: прогулки по саду в сумерки, пожатия рук, молчание и вздохи, может быть, поцелуй, сорванный украдкой с красивых, твердых, насмешливых губ, на которые она с таким восторгом взирала, когда Абеляр произносил свои знаменитые речи…

Реальность превзошла самые смелые ее ожидания!

«Сначала, — признается затем Абеляр в автобиографии „История моих бедствий“, — нас соединила совместная жизнь в одном доме, а затем и общее чувство. Уединившись под предлогом занятий, мы целиком отдавались любви. Книги лежали раскрытыми на столе, и над ними чаще звучали любовные признания, нежели ученые разговоры, больше было поцелуев, чем мудрых изречений; руки чаще блуждали по груди, чем по страницам учебника, а глаза охотнее отражали любовь, чем следили за написанным… Охваченные страстью, мы не упустили ни одной из любовных ласк с добавлением и всего того необычного, что могла придумать любовь. Случалось, учитель даже бивал свою ученицу, но и эти удары в скором времени превратились в удовольствие и были приятнее любого бальзама. Так мы прошли через все фазы любви».

Утонченный схоластик вдруг убедился, что живая жизнь прекраснее и привлекательнее изысканных теоретических постулатов. Все ушло на второй план: преподавание в школе, занятия науками, работа над учеными трактатами. Теперь он сочинял не теогемы, а стихи, посвящая их Элоизе. А вскоре обнаружил в себе музыкальный талант (ах, не зря говорят, будто любовь — наилучший учитель!) и принялся слагать мелодии к собственным же стихам, и они превращались в песни.

«А кроме научных способностей, обладаешь ты еще двумя дарами, которые способны покорить любое сердце, — писала много лет спустя Элоиза. — Я говорю о твоем умении слагать стихи и песни, что редко встречается среди философов. Для тебя это всего лишь развлечение, отдых после философских занятий, но, отдыхая так, ты уже оставил после себя множество любовных стихов и песен, которые полюбились многим за их красоту и благодаря которым имя твое не сходит с уст всех, кто умеет читать. А музыка твоих песен понятна даже неграмотным, и благодаря им многие женщины вздыхали от любви по тебе. А поскольку большинство песен повествуют о нашей с тобой любви, то они прославили на весь мир и меня, и многие женщины сгорали от зависти ко мне».

Да, в стихах на все лады повторялось ее имя… Так тайное стало явным, и слухи об этой баснословной любви поползли по Парижу.

Только Фульбер еще оставался в неведении. Наконец и он постиг истину, когда застал любовников врасплох, на месте преступления, то есть в постели.

Абеляр был изгнан из дома. Впрочем, без шума. Слухи затихли… но ненадолго! Ведь неосторожная связь не осталась без последствий, самых, впрочем, естественных. Элоиза оказалась беременной. И вот однажды ночью, когда Фульбер отсутствовал, Абеляр пробрался в комнату Элоизы, заставил ее нарядиться в мужской костюм и отвез в таком виде к своей сестре в Бретань. Там она и родила сына, которого назвали Астролябием… Странное имя, понять, почему оно было дано, невозможно. В Бретани младенец и остался — ради сохранения тайны.

Поездка проходила не столь просто и легко. Сам Абеляр, под конец жизни проникшийся печальным отвращением к своему любовному прошлому, так вспоминал о ней в одном из писем к Элоизе:

«Нужно ли мне вспоминать еще все мерзости, которые творили мы прежде нашего брака и как я обманывал твоего дядю, когда жил с ним под одной крышей? Кто осудит твоего дядю, предавшего меня, если мое предательство было намного бесстыднее? А разве кратковременная боль от нанесенной мне раны искупает все совершенные мною бесчинства? Так разве не по милости Божьей я отделался всего лишь увечьем? Ведь никакое увечье не может служить достаточным возмещением хотя бы за бесстыдство, совершенное пред очами Божьей Матери? Если я не пребываю в заблуждении, то искуплением за мои грехи может служить не та рана, но скорее скорби, что терплю я сейчас день за днем.

Помнишь ты также, когда ты была беременна и я отвез тебя в родную деревню. Чтобы скрыть, кто ты на самом деле, мы переодели тебя монахиней — великое кощунство над призванием, которому мы сами теперь последовали. Рассуди же, насколько заслужили мы это наказание от Бога (а вернее — милость Божью), приняв духовный сан, над которым потешались. То, над чем смеялись мы, чем скрывали свой позор, стало теперь жизнью нашей. Пусть же оно будет напоминанием за ложь, в которой мы жили, и послужит к нашему раскаянию и исправлению».

Но в ту пору о раскаянии и исправлении речи вообще не шло — влюбленные мечтали лишь о том, как бы поскорее предаться греху вновь. И предаваться ему опять и опять.

Между тем Фульбер разъярился до полной потери разума. Элоиза сбежала, у нее появился незаконнорожденный сын, а человек, который разрушил ее жизнь, как ни в чем не бывало продолжает учить студентов и тешить свое тщеславие теоретизированиями на нравственные темы. Каноник задумал отомстить.

Слух о его замыслах дошел до Абеляра. Он явился к Фульберу и умолял о прощении. Абеляр пытался втолковать, что со дня творения женщины увлекали в пучину самых великих людей мира. В конце концов, чтобы окончательно умиротворить Фульбера, Абеляр сказал, что не против жениться на Элоизе. Но с одним условием: брак будет сохранен в тайне, чтобы не чернить репутацию Абеляра и не вредить его карьере.

Однако как же сохранить в тайне церемонию бракосочетания? Наверняка о ней сразу же донесут начальству Абеляра. А потом над женатым философом, который принужден будет подчиняться капризам своей супруги, начнут потешаться студенты…

Так-то оно так, но Фульбера предложение устраивало. Самым главным было для него, чтобы «грех был венцом прикрыт». Однако планы жениха и приемного отца неожиданно разбились об упрямство Элоизы. Она убеждала Абеляра, что брак унизит их обоих. И его, и ее церковники проклянут, а коллеги и студиозусы будут сокрушаться о том, что великий ученый попал в зависимость от женщины и вынужден будет теперь, читая философские труды, качать колыбель новорожденного. А впрочем, брак, если о нем узнают, вообще закроет Абеляру дорогу к кафедре.

В поэме английского поэта Александра Поупа «Элоиза Абеляру», написанной на основе ее писем к возлюбленному, в уста Элоизы вложен трогательный монолог о сути ее чувств:

Ты для меня был верхом совершенства!..

О, как скучны небесные блаженства

В сравненьи с той несбывшейся судьбой,

В которой ты со мной и я с тобой!

Когда меня со свадьбой подгоняли,

Я отвечала, что земной морали

Нет места там, где царствует любовь,

И лишь любви ничто не прекословь!

Нет ничего, что б с ней могло сравниться,

Любовь — крылата и вольна, как птица!

Пускай замужних ждет и честь, и власть;

Тем, кто изведал подлинную страсть,

Уж не нужны ни почести, ни слава…

Для любящих все это вздор… и, право,

Бог неспроста всегда так грозно мстил

Тому, кто осквернил священный пыл

Благой любви, тому, кто в ней на деле

Не видел высшей и последней цели!

И если бы у ног моих в пыли

Лежал великий Властелин земли,

Суля мне трон и все свои владенья,

Я бы отвергла их без сожаленья.

Что радости быть равной королю?

Нет, дайте мне того, кого люблю!

И пусть я буду тайною женою,

Мне все равно — когда мой друг со мною,

Когда неразделимы я и он,

Когда любовь — свобода и закон!

О, как тогда все полно и прекрасно!

В груди — ни страхов, ни тревоги страстной,

Мысль слышит мысль, мечта влечет мечту,

Тепло — в другом рождает теплоту;

Сердца напоены блаженным светом…

О, это счастье! (Если в мире этом

Возможно счастье.) Это божий дар!

И некогда наш жребий, Абеляр!

Элоиза напомнила возлюбленному слова апостола Павла о том, что супруги подчиняются терзаниям плоти и брак превращается в конце концов в позорное ярмо. Абеляра не убедили ее доводы. Тогда она напомнила ему слова Цицерона. Когда легат Гирций обратился к нему с просьбой о женитьбе, тот ответил отказом, объяснив тем, что Гирций не сможет в равной степени совмещать заботы о супруге с занятиями философией. Но и тут Абеляр не передумал.

Для Элоизы была ужасной сама мысль о том, что к ее возвышенной, без оглядки, любви примешаются какие-то житейские расчеты.

И она писала: «Бог свидетель: никогда не искала я ни твоей славы, ни твоего положения, ни твоих заслуг, ничего другого, принадлежащего тебе, — кроме тебя самого. Не желала я ни замужества, ни удела почтенной жены, и когда соединилась с тобою брачным союзом, делала я это не ради своего удобства, но только ради тебя. Слово „жена“ может звучать почетно, достойно, даже свято, но ближе мне всегда были иные названия — любовница, дама сердца, наложница, содержанка, даже шлюха, если позволишь. Я верила, что чем более я смирюсь пред тобою, тем больше угожу тебе и тем меньше вреда нанесу твоему положению.

Бог свидетель, если бы сам Август, покоривший весь мир, решил оказать мне честь, взяв меня замуж, я бы предпочла остаться твоей любовницей, нежели его императрицей.

Ибо человек оценивается не по его силе или богатству, этих двух рабов ветреной Удачи, но по добродетелям его души. И если женщина выйдет скорее за богача, нежели за бедного, и стремится быть замужем не ради мужа, но ради его богатств, то, по сути дела, она выставляет себя на продажу. И если девица выйдет замуж ради денег, то пусть и получит она жалованье взамен любви, ибо ищет она не мужа, но его денег, и если могла, то отдалась бы другому, будь он побогаче».

Да, противясь браку с Абеляром, Элоиза не намеревалась противиться их любовным отношениям. Но Абеляр сделался ревнив. Он вспомнил их разницу в возрасте, вспомнил все разговоры о том, что женщина неверна по самой природе своей… Такие разговоры обожала заводить высокоученая братия! Он подумал: если Элоиза так легко отдалась мне, кто знает, не отдастся ли она так же легко и другому? Ему было невыносимо даже подумать об подобном. Мысли на сей счет в нем бушевали самые мещанские, обывательские. Он пришел к выводу, что единственным средством навсегда удержать Элоизу около себя является брак. «Я сгорал от желания удержать ее возле себя навечно, ее, которую я любил превыше всего на свете», — писал он. Тайный брак был для него средством, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев — сберечь свою репутацию и удержать возле себя Элоизу.

В конце концов Элоиза подчинилась. Абеляр привез ее из Бретани в Париж, и они тайно обвенчались в одной из церквей в присутствии Фульбера и нескольких друзей. Теперь они встречались тайно и лишь время от времени, для всех оставаясь, как и прежде, неженатыми. Но такая ситуация уже не устраивала Фульбера. Тайная жена, рассуждал он, та же любовница. Он хотел вернуть доброе имя Элоизе. И, нарушив уговор, повсюду растрезвонил о браке.

Разумеется, грянул скандал. Обстановка настолько накалилась, что Абеляр вынужден был отправить Элоизу на время в женский монастырь, чтобы переждать, пока не утихнут пересуды. Но не могла утихнуть их страсть. Впоследствии Абеляр осуждающе описывал те крайности, на которые страсть их толкала:

«Я могу попытаться облегчить печаль твою, показав, что случившееся с нами случилось заслуженно и для нашего же блага, и, живя в браке, заслужили мы Божью кару гораздо более, нежели когда жили во грехе. После того как мы обвенчались и ты жила в келье среди монахинь обители в Аржантейле, я однажды приехал навестить тебя. Ты, полагаю, помнишь, что сделал я тогда с тобою в своей похоти, в углу трапезной (больше идти нам было некуда). Ты, полагаю, помнишь, как бесстыдно мы вели себя в столь святом и почитаемом месте, посвященном Пресвятой Деве. Даже если бы мы ничего не сделали, кроме этого бесстыдства, все равно даже за него мы уже заслужили бы величайшую кару».

Между тем Фульбер решил, что Абеляр увез Элоизу не ради спасения от скандала, а намереваясь навеки заточить ее в монастыре. И задумал отомстить лицемерному, как он был уверен, человеку. У него родился поистине дьявольский план.

Вот что писал спустя годы сам Абеляр: «Однажды ночью, когда я спал в одной из комнат в глубине дома, подкупленный слуга впустил злоумышленников, и те предали меня мести, самой варварской и самой постыдной: они отрезали мне те части моего тела, которыми я совершил то, что они так оплакивали. Затем они бежали из дома».

Двое злоумышленников были схвачены, в том числе и продажный слуга. Его ослепили и кастрировали — то есть предали каре, соответствующей преступлению. Был арестован и Фульбер. Его осудили, конфисковав его имущество, однако довольно скоро освободили.

В любом случае жизнь Абеляра была сломана.

Наутро после того, как он был оскоплен, возле его дома собрался весь город. «Невозможно описать всеобщее удивление и потрясение, слезы, плач, стенания, которые меня просто убивали, вспоминал он. Мои ученики измучили меня своими причитаниями и рыданиями. Их сострадание ко мне было для меня куда более жестоким, чем моя несчастная рана. Я больше страдал от конфуза, чем от боли…»

Да уж… Он не мог смотреть ни в одни глаза, не зная точно, встретит в них истинное сочувствие или лицемерие, смешанное с насмешкой.

Вспоминались слова Священного Писания, которые хулили евнухов, «осуждая их перед Богом, не допуская на порог храма как гнусных и нечестивых людей». Даже при жертвоприношении запрещалось употреблять изувеченное животное, и прежде всего кастрированное, чтобы не нанести оскорбление Богу.

Стыд и смятение заставили Абеляра постричься в монахи в одном из крупнейших аббатств — Сен-Дени, на холме Сакре-Кёр. Ту же участь он уготовил и Элоизе, заставив и ее принять монашеский обет, принудив, в сущности, на добровольное заточение. Она безропотно согласилась. «Да будет на то твоя воля», — сказала молодая женщина и приняла постриг в бенедиктинском монастыре Аржантейля.

Друзья пытались уговорить ее, но не изменили ее намерения утратить свободу на заре жизни и избежать «монашеского ярма». В ответ она приводила слова римской героини Корнелии, которая решила покончить с собой, узнав о смерти своего супруга Помпея: «О, мой благородный супруг, как мало пребывали мы в этом супружестве! Имела ли моя судьба право на столь светлую голову? Преступница, должна ли я была выйти за тебя замуж, чтобы навлечь на тебя несчастье? Прими же в качестве раскаяния мою кару, впереди которой я последую».

Когда влеклась я к грозным алтарям,

Переступив права святые, то на тебя, супруг мой,

Все на тебя глаза мои глядели, отвратившись от креста…

Она такой и осталась в глубине души — «отвратившейся от креста».

Не то Абеляр.

Испытания не оставили его и в монашестве. Его теологические взгляды были сурово осуждены на Суассонском соборе. Дошло до того, что Абеляр был принужден сжечь уже написанный богословский трактат «Введение в богословие» только за то, что утверждал: «Понимаю, чтобы верить», а не общепринятое — «Верую, чтобы понимать».

Его публично заставили читать наизусть «Символ веры», который он многократно и блестяще истолковывал. Наконец Абеляр был изгнан из монастыря, после чего вынужден был бежать в Бретань, спасая собственную жизнь. Но и здесь ему досталось тяжело.

«Я нашел тут варварскую землю… Население грубое и дикое, а среди монахов царили обычаи и манеры жизни постыдной и разнузданной: они жили с наложницами и подростками». Его страдания и мытарства продолжались. «Дьявол обрушил на меня такое гонение, что я не нахожу себе места, где бы мог успокоиться или даже просто жить; подобно проклятому Каину, я скитаюсь повсюду как беглец и бродяга». Его мучили страхи, он опасался насилия со стороны своих врагов, когда выходил за стены монастыря. Внутри же обители приходилось сплошь и рядом терпеть козни духовных сыновей — монахов, порученных ему, аббату, как их отцу.

Опасения его были не напрасны. Не раз его пытались накормить отравленной едой (однажды ее по ошибке съел сопровождавший его монах и упал замертво), подбрасывали записки с угрозами, оскорбляли, подстерегали в темноте.

Разумеется, от такой жизни блекли воспоминания о былом. А пост и молитва и вовсе выхолащивали их.

Абеляр почти забыл о существовании Элоизы, как вдруг в 1129 году монастырь, где она была аббатисой, закрыли, и ей пришлось искать новое пристанище для себя и своих монахинь. Он поспешил ей помочь устроиться в новом аббатстве Парасклет, а вскоре и сам пожаловал туда. Так произошла их встреча после десяти лет разлуки.

Однако визиты Абеляра вновь породили подозрения в том, что плотская любовь не прекратилась меж ними. Он с горечью воскликнул: «Злоба моих врагов, вероятно, не пощадила бы и самого Христа!»

В том-то и дело, что плотские желания, любовь умерли в искалеченном теле и в ожесточенной душе Абеляра. Он совершенно похоронил прошлое и просил Элоизу об одном: оставить его в покое и не тревожить воспоминаниями о минувшем счастье. В его книге, написанной в те годы, все отчетливее начинают звучать иронические ноты по отношению к «земной славе», тщеславию и суете сует. Он заканчивает книгу словами: «Да исполнится воля твоя».

Книга «История моих бедствий» попала в руки Элоизы. И вызвала в ее душе новый взрыв чувств.

Исполненный бесстрастно-скорбной Думой,

В краю Печали, в сумрачной тиши,

Что значит этот вихрь на дне души?

Зачем опять мечта моя крылата

И сердце вновь бунтует, как когда-то,

Вновь чувствует давно забытый жар,

И губы снова шепчут: «Абеляр»?

Уж я не та… Угаснул прежний пламень,

Но все ж душа не обратилась в камень.

Мне мир — не мир и райский свет — не свет,

Когда со мною Абеляра нет.

Посты, молитвы до конца не властны

Соперничать с моей природой страстной.

Мятежной воли тлеющий костер

Душой моей владеет до сих пор.

Любимый мой, молю, приди скорее

И снова назови меня своею!

Поверь, ни шелест сосен на ветру,

Ни блеск ручьев, подобный серебру,

Ни эхо гротов, ни глухие стоны

Ночного ветра, треплющего кроны

Раскидистых дубов, ни рябь озер

Не тешат слух, не услаждают взор,

Не облекают душу светом веры…

Я вижу только мрачные пещеры,

Могилы и пустые островки;

Сия земля — прибежище Тоски,

Держава леденящего Покоя…

Я чувствую дыханье колдовское

На каждой травке, на любом цветке,

Все сопричастно гибельной Тоске!

А ты не знаешь боли, ибо Парки

Избавили тебя от страсти жаркой.

В твоей душе отныне — мертвый хлад:

Кровь не бунтует, чувства не кипят.

Утихнул шторм, судьба безбурна снова,

Как мирный сон угодника святого.

В твоих очах — покой и тишина;

Как проблеск Рая, жизнь твоя ясна.

Приди! Своей не потеряешь веры.

Что мертвецу до факела Венеры?!

Ты дал обет. Твой пыл давно угас…

Но Элоиза любит и сейчас.

О, этот жар! О, этот огнь бесплодный,

Пылающий над урною холодной!

Надежды нет! Как сердцем ни гореть,

Погибшего уже не отогреть.

«Один лишь только Бог отнимет у тебя Элоизу, — писала когда-то она своему тайному супругу. — Да, милый Абеляр! Он дарует моей душе то спокойствие, которое мимолетным напоминанием о нашем несчастье не позволяет мне предаваться наслаждениям. Великий Боже! Какой другой соперник мог бы отнять меня у тебя? Можешь ли ты представить себе, чтобы какому-нибудь смертному оказалось по силам вычеркнуть тебя из моего сердца? Можешь ли ты представить меня повинной в том, что я жертвую благородным и ученым Абеляром ради кого бы то ни было, кроме Бога?»

Но так случилось, что Абеляр пожертвовал всем ради Бога.

Однако Элоиза слишком сильно любила этого мужчину, чтобы отдать его даже Господу. Она продолжала борьбу за душу Абеляра! И на него обрушились ее письма, которые, чудилось, были способны растрогать и камень:

«Господину — от рабыни.

Отцу — от дочери.

Супругу — от супруги.

Брату — от сестры.

Абеляру — от Элоизы.

Полагаю, что никто не сможет прочитать историю твоих бедствий со спокойным сердцем и сухими глазами.

Благодарение Богу за то, что благодаря письмам мы можем быть вместе, не опасаясь ни врагов, ни злоумышленников.

Вот только скажи мне об одном. Почему после того, как мы посвятили себя христианскому служению (а ведь это было твое желание), ты пренебрегаешь мною? Ответь мне, если сможешь, — или я отвечу так, как я думаю и как считает весь мир. Объяснение я могу найти только одно — ко мне тебя привела не любовь, но вожделение плоти, и искал ты во мне не друга, но способ насытить похоть. Поэтому, когда плотские утехи стали для тебя недоступны, то незачем было уже делать вид, будто любишь. Любимый! Думать так страшно, но так думаю не я одна — так считают все. Во мне говорит не обида — я передаю суждение всех. Хотела бы я, чтобы слова мои были пустым опасением и чтобы любовь, в которой ты клялся мне, оказалась истинной. Докажи мне это, чтобы горечь моя могла утихнуть, объясни мне, почему ты, который клялся мне в любви, теперь ни в грош меня не ставишь. Скажи — ведь я так желаю, чтобы нашлось объяснение, которое оправдает твои дела! Прошу, не откажи — ведь тебе ничего не стоит оказать мне эту милость. Мы разлучены с тобой, явись же мне хоть в письме. Дай мне прочесть слова, написанные твоей рукой, — уж у тебя-то слов хватит. Если же ты не желаешь одарить меня добрым словом, к чему тогда надеяться мне на добрые дела. Если ты отказываешь мне в любви на словах — как ожидать от тебя любви на деле?

Я не ожидаю награды от Бога ни за уход в монастырь, ни за что-либо другое, потому что делала все не ради Него — за Богом следовал ты, я же следовала за тобой. Да, я первой приняла монашеское покрывало, но ты настаивал на этом, боясь, как бы я не разделила участь жены Лотовой, и потому пожелал, чтобы мое обращение к Богу состоялось раньше твоего. Твое недоверие ко мне, признаюсь, наполнило мое сердце печалью и стыдом, ведь Бог знает — я не колеблясь пошла бы за тобой хоть в ад. Сердце мое не принадлежало мне — оно было с тобой и остается с тобой даже сейчас. Если сердце мое не с тобой, то где оно? И если нет тебя, то как я могу существовать?

Ты знаешь, мой возлюбленный, и знают все, что, теряя тебя, я утратила все… Только ты один можешь заставить меня не грустить, только ты можешь доставить мне радость и облегчение страданий. Ты единственный человек на свете, перед которым я чувствую настойчиво меня зовущий долг: ведь все твои желания я смиренно исполнила. Я не противоречила никогда ни единому твоему слову. Но во мне достало сил, чтобы не утратить и саму себя. Я сделала даже больше этого. Как удивительно! Моя любовь превратилась в истинный восторг. По твоему велению… я выбрала иной наряд и изменила сердце. Я показала тебе, что ты был единственным владыкой как моего сердца, так и плоти.

Вспомни о том, что я сделала, на что решилась, не убоявшись проклятия Божьего: пошла в монастырь не из-за любви к Богу, а из-за любви к тебе, Абеляру, знала, что от Бога не дождешься и толики вознаграждения.

Если уж я лишена возможности лично видеть тебя, то по крайней мере подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях, которых у тебя такое изобилие… Тогда за любовь ты отплатишь любовью и пусть немногим вознаградишь за многое, хотя бы словами за дела… Я не сохранила ничего, кроме желания быть по-прежнему целиком твоей.

В былые дни, когда ты приходил ко мне ради греховного наслаждения, письма от тебя приходили одно за другим, и песни твои прославляли Элоизу, и имя мое колокольным перезвоном шло от улицы к улице.

Прощай, моя единственная любовь!»

Прочитав письмо Элоизы, Абеляр ужаснулся, поняв, что монастырь не убил ее земные чувства. Богу она служит лишь по обязанности, а от него, Абеляра, ждет любви… или хотя бы дружеского, но искреннего чувства. Но ответить чем-то, кроме сухих письменных строк, у него не было ни сил, ни желания.

«Элоизе, дорогой сестре во Иисусе Христе

Абеляр, ее брат в Иисусе Христе.

Если со времени нашего обращения от мирской жизни к служению Богу ты не слышала от меня ни слова утешения, ни слова наставления, то прошу, не приписывай это моему безразличию. Причина всего — твой здоровый ум, в котором я всегда был уверен, насколько вообще могу быть уверен хоть в чем-то. Я даже не думал, что ты можешь нуждаться в моей помощи, ибо благодать Божья пребывала на тебе еще тогда, когда ты была настоятельницей своего монастыря. Уже тогда ты с Божьей помощью могла ободрить верных, укрепить слабых и наставить сбившихся с пути истинного. Я и решил, что если ты служишь своим дочерям во Христе так же, как служила тогда своим сестрам, то наставления от меня будут совершенно излишни. Впрочем, если ты в смирении своем думаешь иначе и считаешь, что нуждаешься в моем совете, — что ж, тогда напиши мне, в чем именно просишь ты моего совета, и я отвечу насколько хватит Божьей благодати».

Элоиза была обескуражена его ответом. Она мечтала о любовных речах, а Абеляр предпочел рассуждать о Боге, о пользе молений, цитировал Библию. В конце письма, правда, прозвучала просьба: «Труп мой, где бы он ни оказался погребенным или брошенным, прикажите перенести на ваше кладбище».

И снова последовал ответ Элоизы:

«Единственному после Христа — одинокая во Христе.

Моя единственная любовь, я удивлена тем, что наперекор всем обычаям написания писем и естественному порядку вещей ты поставил мое имя впереди своего. Получается, жену ты поставил выше мужа, рабыню — выше господина, монахиню — выше монаха, диаконису — выше священника и аббатису — выше аббата. Вассал, пишущий своему господину, ставит его имя вперед своего, но не делается так, когда господин пишет слугам или отец — сыновьям. Всегда имя высшего ставится впереди.

А мы все удивлены еще и тем, что вместо слов утешения ты только усугубил наши тревоги. Мы просили тебя отереть слезы наши, ты же заставил их литься с утроенной силой.

Из всех страдалиц я — самая жалкая. Из всех женщин я — несчастнейшая. Чем большим было мое счастье, когда ты любил меня больше всего на свете, тем горше мои страдания сейчас, после твоего падения и моего позора. Ибо чем выше скала, тем губительнее падение с нее. Среди великих и благородных женщин разве кого-то превозносили, как превозносили меня? И кто из них перенес больший позор и страдания? Какую славу я обрела в тебе и какие страдания! Не знала я меры ни в счастье, ни в горе и, прежде чем стать величайшей страдалицей, вкусила сперва величайшего счастья, и избыток радости завершился избытком скорби.

Если же к моим страданиям прибавить все, что пришлось перенести тебе, то разве была судьба хоть как-то справедлива к нам? Наслаждаясь любовью тайно, в блуде (или как еще назвать то, что было межу нами), мы избегали Божьего гнева. Но когда мы решили исправить содеянное беззаконие, поступив по закону, и скрыли позор блудодеяния священными узами брака, Господь тяжко покарал нас. Не препятствуя так долго греховному союзу, Он разрушил союз священный. Наказание, которому подверг Он тебя, подобало разве что мужу, застигнутому в прелюбодеянии. Но участь, полагающаяся прелюбодеям, пала на тебя за заключение брака — а ведь ты верил, что, раскаявшись и обвенчавшись, мы искупим совершенный грех. Но наказание, которое жены неверные наводят на любовников своих, навела на тебя жена твоя же, верная тебе, как никому.

Каково же мне? Неужели я была рождена на свет, чтобы стать причиной несчастья? Неужели удел женщин — приносить горе любимому, особенно если он талантлив и велик? Не зря же в Притчах мудрец учит юношу опасаться женщин и бегать от них, ибо многих мужей погубили они! Не зря Экклезиаст пишет, что горше смерти — женщина!

Радости любви, которые мы испытали вместе, были чересчур сладки, чтобы сожалеть о них, да и вряд ли удастся изгнать их из сердца. Куда бы я ни глянула, о чем бы ни помышляла — они всегда перед глазами моими и всегда в памяти у меня, пробуждая успокоившиеся было воспоминания и вновь раздувая костер былых чувств. Память о том, что пережили мы, не оставляет меня даже во сне. И во время святой мессы, когда, казалось, помыслы должны быть чище, а молитвы — идти из самых глубин сердца, в воображении моем снова возникают утехи, которым предавались мы, и я думаю больше о грехе моем, нежели о молитве к Господу. Воистину, мне следовало бы сокрушаться в грехах, которые совершила, но вместо этого только вздыхаю об утраченном счастье.

Юность и любовь, пережитые мною, только разжигают во мне желание и тем самым приносят мучения плоти. У меня нет твоей силы духа, и потому превозмочь искушение мне нелегко.

Люди зовут меня святой, но в сердце ко мне им не заглянуть, и потому они не знают о том, что святость моя лицемерна. Я кажусь им святой за целомудренную жизнь, однако истинное целомудрие кроется не в теле, а в душе человека.

Говорят, что я целомудренна. Это только потому, что не замечают, насколько я лицемерна. Люди принимают за добродетель чистоту телесную, тогда как добродетель — свойство не тела, а души. Бог, который читает в сердцах и познает чресла, который зрит и во тьме, он понимает все лучше, видит сокровенное.

Поэтому я, может, и заслуживаю похвалу у людей — но не у Бога, который испытывает сердца и видит сокрытое. Меня, лицемерку, считают религиозной; но ведь и в религии нашей лицемерия намного больше, нежели искренности, и потому наивысшую похвалу у людей получает тот, кто потакает их вкусам.

Богу ведь хорошо известно, что на протяжении всей своей жизни я искала угодить тебе больше, нежели Ему. Даже служение церкви и путь монахини избрала я не из любви к Богу, но из послушания тебе. И вот, взгляни, сколь несчастен мой удел — скорби, скитания и притеснения в этом веке безо всякой надежды на воздаяние в веке будущем».

Абеляр был потрясен и решил раз и навсегда прекратить переписку, не желая читать послания, больше похожие на излияния юной влюбленной девушки, чем умудренной жизнью аббатисы. Он пишет уже даже не проповеди — дает отповедь, словно дьявола из ее души изгоняет:

«Отвергните жалобы, которые чужды любящему сердцу. Несмотря на все ваши упреки, не скрою, что нахожусь я в такой опасности, что мне только и подобает, что заботиться о душе своей и делать для нее все, что смогу только. Если же вы любите меня, то не сочтете злыми слова мои. Воистину, если уж так вы хотите для меня Божьей милости, то, наоборот, подобает вам желать, чтобы освободиться мне от трудностей земной жизни (вы уж знаете, как досаждают они мне). Во всяком случае, вам известно, что лишивший меня жизни избавит меня от величайших страданий. Неизвестно, конечно, какое наказание положит мне Бог после смерти, но от какого наказания избавлюсь я по смерти — об этом спрашивать не приходится. Да и всякая, даже самая несчастная жизнь завершается счастливым концом, и кто желает добра ближнему, должен желать увидеть скорое завершение его скорбей. Не должно бояться разлуки с любимым ради его же блага, если любовь непритворна и любящий ищет добра любимому прежде, нежели себе. Любая мать, видя, как страдает от болезни ребенок ее, предпочтет скорее увидеть смерть ребенка, нежели долгие его страдания. И любой друг предпочтет скорее, чтобы друг его был в разлуке с ним, но счастлив, предпочтет разлуку со счастливым другом, нежели присутствие несчастного. Ибо страдания любимого становятся еще невыносимее, если ты не в силах облегчить их.

Говоря о нас с тобой, ты не можешь видеть меня в любом состоянии — хоть счастливого, хоть несчастного. Зачем же ты желаешь, чтобы я жил в скорбях, а не упокоился в смерти? Ищешь ли ты в этом своей корысти? Но если ты стремишься ради своего довольствия продлить мои муки, то ты скорее враг, нежели друг. Если же ты друг мне, то прошу — не жалуйся более.

Впрочем, я преклоняюсь перед тобой, читая строки, где ты говоришь, что не заслуживаешь никакой похвалы. Воистину, венец твой от этого только прибавляется!

Перестав гневаться на Бога и признав, что бедствия наши могут быть вызваны Божьей справедливостью, ты сможешь увидеть, что судьба, которую Бог положил нам, является скорее не справедливым приговором, но незаслуженной милостью, благодатью с небес. Возлюбленная моя! Взгляни, как в милости Своей Господь выудил нас из погибельного моря, в котором мы обретались; исторг из пасти Харибды, не глядя на то, что мы не желали спасения; спас с тонущего корабля, чтобы могли мы сказать вместе с псалмопевцем: „Я беден и нищ, но Господь печется о мне!“ Вспоминай снова и снова, в каких бедах погрязли мы и от скольких избавил нас Господь, говори о судьбе нашей не иначе как с благодарностью! Историей о наших бедствиях ты сможешь утешить любого страдальца, который разуверился в благости Божьей! Пусть каждый знает, как благ Господь, который слышит молитвы детей своих и приходит им на выручку, даже когда они не желают этого. Взгляни на то, сколь велика оказалась Божья милость к нам, с каким состраданием вершил Господь свой суд над нашими грехами, сколь мудро обратил он во благо то, что является злом по природе своей. Милостиво Он спас нас от греха, в котором жили мы, и, нанеся рану всего лишь одному члену моего тела (рану, вполне заслуженную), Он смог исцелить две души — твою и мою. Сравни опасности, которым подвергали мы себя, живя в грехах, и путь, каким пришла к нам Божья помощь. Сравни болезнь и лекарство. Сравни то, что заслужили мы, и жалость, с которой Бог отнесся к нам.

Тебе известны все глубины распутства, в которые моя необузданная похоть завлекла наши тела, презрев все людские и Господни заповеди, не почитая даже недели страстей Господа нашего, и даже святые таинства не могли удержать нас от мерзостей, каким мы предавались. Даже когда ты не желала быть со мною, пыталась отвратить меня и охладить мой пыл, я угрозами и побоями принуждал тебя к соитию — ведь женщина создана слабее мужчины по природе своей. Огонь похоти, сжигавший все внутри меня, был настолько силен, что я стал почитать превыше себя самого и даже Бога мои греховные удовольствия, одно упоминание которых приводит в смущение добропорядочного человека. Посему я и сейчас не могу представить, чтобы мог быть иной выход, кроме как запретить мне вовсе любую возможность плотского сношения. Потому хоть дядя твой и предал меня, но с Божьей стороны было целиком правильно и даже милосердно изувечить всего лишь одну часть моего тела — ту, где обитала похоть и которая служила источником моих греховных желаний, — и дать мне тем самым жить ради иных благ. Тем самым одна часть моего тела совершенно справедливо поплатилась за все прегрешения, совершавшиеся ради ее насыщения, а сам я смог освободиться от искушения, которое довлело над разумом моим и плотью. Потому я мог теперь приходить к священным алтарям, будучи уверенным, что никакое плотское искушение не сможет более совратить меня. Разве не милостиво это — причинить боль всего лишь одной части тела, утратив которую я мог снова печься о спасении души моей, и более того — утрата которой никак не препятствовала мне в моих трудах. Да и к прочим делам служения Бог подготовил меня, освободив навеки от плотских искушений.

Поэтому, когда Божья благодать лишила меня (вернее сказать, освободила меня) от частей, именуемых обычно „срамными частями“ за частое злоупотребление ими и не имеющих подобающего им приличного названия, что еще оставалось ей сделать, чтобы омыть меня от всякой скверны и содержать в совершенной чистоте? Многие мудрецы стремились к подобной чистоте так ревностно, что готовы были оскопить себя, чтобы не отягощаться постыдным желанием. Сам апостол Павел трижды просил Господа, чтобы Он удалил от него жало в плоти, но Бог не соизволил ответить на его молитвы. Ориген, великий христианский философ, являет нам пример того, как должно желать такой непорочности, ибо он сам оскопил себя ради победы над плотским огнем, бушевавшим внутри него. Он будто истолковал буквально слова Господа, что блаженны скопцы, оскопившие себя ради Царствия Небесного, и что следует отторгнуть от себя ту часть тела, которая тебя искушает.

Прошу тебя, сестра моя, не смущайся и не гневайся, не хули Отца нашего, который в заботе своей воспитывает нас, ибо написано: „Кого любит Господь, того наказывает“.

Желая, чтобы мои молитвы были услышаны, я написал молитву, которую посылаю тебе, дабы ты могла принести ее к престолу Господнему в заступничество за меня:

Боже, который от начала мира сотворил женщину из мужеского ребра и тем самым освятил великое таинство брачных уз! Господи, одаривший брачные узы безмерными почестями, родившись от девы, готовящейся к принятию брачных уз, и совершив первое из своих чудес на свадебном пиру! Господи, по благодати своей и волеизъявлению своему даровавший мне целебное лекарство, чтобы излечить невоздержание моей греховной плоти! Не отвергни молитв смиренной рабыни Твоей, заступницы моей пред престолом небесным, моей верной возлюбленной. Прости, о милосердный, Тот, который есть сама милость, прости прегрешения мои, и пусть величие и богатство Твоего милосердия испытает множество грехов моих. И если виновен я — накажи меня сейчас, дабы избежал я наказания в вечности. Пусть раб Твой испытает целительную отцовскую розгу, а не меч хозяйского гнева. Наказывай тело, дабы спасти душу. Приди к нам как спаситель, а не разбойник, скорее в милости, нежели в правде, в обличье Отца, нежели Повелителя. Как сказал пророк, „искуси меня, Господи, и испытай меня; расплавь внутренности мои и сердце мое“, и по малым силам моим посылай мне испытания. Об этом учил Павел, говоря, что „и верен Бог, который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести“. Ты соединил меня с возлюбленной моей, Господи, и пожелал вновь разлучить нас. Теперь же, Боже, что в милости своей Ты начал, в милости своей и заверши, и кого на время разлучил на земле, соедини навеки в тебе на небесах. Ты, который есть упование наше, удел наш, утешение и ожидание грядущего. Ты будь благословен во веки веков. Аминь.

Прощай во Христе, невеста моя, навеки прощай и живи во Христе».

Прощай навеки…

Она исполнила его волю, как исполняла ее всегда, и написала в ответ только: «Прощай, мой возлюбленный, мой супруг, приветствую тебя, мой духовный учитель».

Это было последнее письмо Элоизы Абеляру.

Шло время. Абеляр вернулся в Париж и вновь начал читать лекции студентам в Латинском квартале. Впрочем, это не спасло его от преследования церковников, которые традиционно ополчались против его попыток рационального познания мира, сотворенного Господом для того, чтобы остаться не познаваемым человеком. Абеляра обвинили в еретических проповедях. Был составлен список его прегрешений и издан «Трактат против некоторых заблуждений Пьера Абеляра». На Сенском церковном соборе должен был состояться диспут Абеляра и автора трактата. Присутствовал король Людовик VII, епископы, аббаты и даже один архиепископ. Абеляр предвкушал удовольствие от спора. Но, увы, ничего подобного не случилось. Ему не дали слова сказать! Было произнесено, что все «ереси» Абеляра признаны зловредными и ему надлежит публично от них отказаться. Так вместо дебатов состоялся судебный процесс. Его результаты были записаны и направлены папе Иннокентию II в Рим. Собор предлагал осудить ереси Абеляра и отлучить его от Церкви.

Абеляру было немного за шестьдесят, но он был болен, совершенно разбит и превратился в старика. Он отправился в Рим, чтобы лично оспорить решение собора, но по дороге узнал, что папа формально осудил его на «вечное молчание» и что книги его сожжены на площади Св. Петра. Второй раз горели его книги… Этого он не смог пережить. 12 апреля 1142 года Абеляр умер, и аббат, бывший его спутником, написал Элоизе письмо, сообщив о его смерти.

Итак, она его окончательно утратила… Тогда Элоиза решила выполнить последнюю волю покойного и похоронить его в своем аббатстве. Тот же аббат, знавший историю злоключений, которым подвергалась их любовь, тайно извлек уже захороненное тело и доставил его Элоизе.

Отслужили заупокойную мессу и погребли тело несчастного Абеляра в часовне. Элоиза получила грамоту об отпущении Абеляру всех грехов и добилась, чтобы ее сыну Астролябию выделили небольшую пребенду — доход духовных лиц от владения земельным участком. Да, он воспитывался при монастыре как сирота и был монахом от рождения. Наверное, и хорошо, что он и слыхом не слыхал о тех страстях, которые терзали его мать и отца.

Элоиза прожила еще двадцать один год. Она так рачительно руководила своим аббатством, что ее называли «одной из самых великих аббатис Церкви». Она ухаживала за могилой Абеляра и, как и он, скончалась в шестьдесят три года. Случилось это в 1163 или 1164 году. Ее похоронили рядом с супругом. Но потом останки их не раз переносили в разные места, пока не доставили в Париж, на кладбище Пер-Лашез. Здесь и спят вечным сном герои нашей истории.

Если верить легенде, в тот момент, когда тело Элоизы опускали в могилу Абеляра, он простер к ней руки, чтобы обнять ее. Ну наконец-то она дождалась того, о чем так мечтала и что воспето в письмах ее и в стихах:

И если век спустя чета младая

К могиле нашей прибредет, гуляя,

Пускай они, склонив главы на грудь,

У родников присядут отдохнуть

И скажут, камень обозрев надгробный:

«Храни нас, Боже, от любви подобной».

И если некий бард с огнем во взоре

В моих скорбях свое узнает горе,

Пусть, перекличкой судеб потрясен,

О призрачной красе забудет он

И, собственным страданьем вдохновленный,

Расскажет о любви неутоленной.

Пускай не ищет вымышленных тем.

Мой скорбный дух утешен будет тем.

Да, все так, и, может быть, ее дух и впрямь утешен. Вот только не устает преследовать мысль — кому больше отомстил каноник Фульбер, желавший расквитаться с Абеляром: ему или Элоизе?

Примечания

1

Перипатетик (греч. peripatetikos, букв. «прогуливающийся») — ученик и последователь греческого философа Аристотеля. Слово возникло на основе предания о том, что Аристотель преподавал своим ученикам философию во время прогулок. Римские перипатетики соединялись в четыре школы, одна из них называлась Палатинской, поскольку находилась на Палатинском холме — на нем был некогда основан Рим.

2

Реалисты полагали, что истинной реальностью обладают лишь прообразы всех вещей — так называемые универсалии. Номинализм соперничал с реализмом. Номиналисты признавали реальными лишь единичные вещи, не отделимые от их имен (по-латыни имя — nomen). Выступая против так называемого радикального реализма, Абеляр не принял и номинализма. Его методом было то, что позднее назвали концептуализмом (от лат. conceptus — «понятие»). Понятие есть мостик, соединяющий сущность и существование, имя и вещь. Путь к познанию истины, неизменной сущности вещей, в представлении Абеляра, — это путь разума, соединенного с откровением.

Content

Арсеньева Елена История в назидание влюбленным (Элоиза и Абеляр, Франция)

Елена Арсеньева История в назидание влюбленным (Элоиза и Абеляр, Франция)

Примечания