Арсеньева Елена

Люблю больше всех – больше всех ненавижу (Анна Козель, Саксония)

Елена Арсеньева

Люблю больше всех — больше всех ненавижу

(Анна Козель, Саксония)

У него никогда не было меньше трех женщин сразу. Не в одной постели одновременно, Боже избавь, — таких излишеств он не любил, хотя справиться с тремя женщинами было для него плевое дело, при его-то силище, — а в жизни. Само собой жена — куда от нее деваться? Ну и две, а то и три фаворитки. Обычно дамы знатного происхождения, хотя, сказать по правде, не брезговал он и простолюдинками, а также военной добычей.

Скажем, однажды, когда он отправился из Дрездена в Варшаву, при нем находились три дамы (кроме жены, которая путешествовала в отдельной карете, останавливалась в отдельном доме и мужа видела только издалека): любимая женщина — Аврора Кенигсмарк, затем женщина, которая очень сильно его забавляла в постели, — фрейлейн Ламберг, и женщина, которая придавала экзотический налет его страстям, — пленная черкешенка, носившая почему-то фамилию Шпигель (так звали человека, который подарил ее Августу). В Вене же он оставил свою официальную, так сказать, но уже несколько поднадоевшую ему куртизанку фрейлейн Кессель, удачно выдав ее замуж за весьма высокопоставленного человека. Кстати, крошку Ламберг он тоже потом выдал замуж — за своего камердинера, который получил за это дворянство и чин полковника. Черноглазую Шпигель он тоже за кого-то пристроил. Аврора Кенигсмарк замуж, правда, выдана не была, но родила сына, который стал в свое время маршалом Франции и был известен под именем Мориса Саксонского, а сама пожизненно находилась на очень, очень щедром содержании у бывшего любовника.

С ними со всеми — и со многими другими — он расстался ради женщины по имени Анна фон Гойм. Ее этот человек, саксонский король Август Сильный, любил, по его собственному признанию, больше всех других, однако ее пуще всех других он и возненавидел, и отомстил ей за то, что она превратила его любовь в ревность, поистине по-королевски — щедро, безудержно, безоглядно.

Августа Сильного часто сравнивали с Макиавелли. У него была такая же непостижимая натура. Правда, там, где Макиавелли брал хитростью, Август любил продемонстрировать доблесть порой бессмысленную, но, безусловно, тешащую его непомерное тщеславие. Так, однажды он вскарабкался на лошади по винтовой лестнице на верхнюю площадку дрезденского замка. История, впрочем, умалчивает о том, спустился ли он верхом, или несчастное животное как-то свели и без него, а то и просто пристрелили и сбросили вниз, во двор… От этого человека всего можно было ожидать. Он был хитер, коварен, да, но мало задумывался о конечных последствиях, к которым могли бы привести его поступки!

Вообще такая небрежность к жизням окружающих частенько характеризует королей, которые превыше всего ставят исполнение своей сиюминутной прихоти. Вот таким же — подчиненным влиянию минуты, влиянию прихоти — был и Август Сильный. И самой сильной его прихотью была страсть к Анне фон Гойм.

Рассказывают, что, когда Август Сильный первый раз пришел к Анне, в одной руке у него была подкова, которую он при ней сломал, а в другой — мешок с сотней тысяч талеров. Таким образом он демонстрировал, что готов добиваться этой женщины силой и деньгами. Насчет силы все понятно из его прозвища, данного, кстати, не случайно. Он спокойно мог согнуть серебряную тарелку, сломать подкову и двумя пальцами поднять с земли большое, длинное и тяжелое ружье. Мешок с деньгами стал неким символом их будущих отношений, потому что если со стороны Августа была неистовая страсть, то Анна просто-напросто расчетливо продала себя королю.

Себя и свое тело, которому очень неуютно было в постели законного супруга. Анна была страстная двадцатитрехлетняя женщина, а барон фон Гойм — старше ее на двенадцать лет. Дело было не в его летах, а в темпераменте, вернее, в полном и окончательном отсутствии такового. Уже через год после свадьбы Анна заявила, что хочет жить отдельно, и написала мужу: «Если Вам мои манеры и поведение кажутся невыносимыми, то могу Вам сказать, что испытываю те же чувства в отношении Вас, и создавшееся положение приводит меня в такое отчаянье, что я уже не раз хотела бы умереть. И я не вижу другого выхода из создавшейся ситуации, кроме как, если на то будет Ваше согласие, расставание, и чем быстрее, тем лучше…»

Что ж там за манеры и поведение такие были, которые казались невыносимыми ее супругу? Да что иное тут могло быть, кроме как неудержимое кокетство…

Анна была поистине красавица. Причем природная красота и грация сочетались в ней с мужским умом, силой характера и решительностью. Современник пишет, что у нее было овальное лицо, прямой нос, маленький рот, удивительной красоты зубы, огромные, черные, блестящие, лукавые глаза. Походка ее всегда была грациозна, а смех — чарующим и способным пробудить любовь даже в самом холодном из сердец… «Волосы у нее были черные, руки и плечи — само совершенство, а цвет лица — всегда натуральный. Фигуру ее можно было сравнить с произведением великого скульптора. Выражение лица у нее было величественным, а в танце она была непревзойденной».

И вот как-то раз сам Гойм, восхищенный внешностью жены, затеял спор о том, что его дорогая баронесса превосходит всех придворных дам в красоте и грации. С этим не был согласен князь фон Фюрстенберг, увлеченный какой-то другой дамой. Он поставил 1000 дукатов против Гойма. А в качестве третейского судьи был призван сам король. Вот тут-то он и присмотрелся к придворной даме своей жены, тут-то и пришел в ошеломляющий восторг, тут-то и назвал ее первой красавицей, после чего и возникла любовная связь между Августом и баронессой…

Август влюбился до полусмерти. Он отправился к барону фон Гойму и прямо заявил ему, что отныне его жизнь и смерть зависят от обладания Анной, и говорил так, описывал впоследствии Гойм, как будто был околдован ею. Разумеется, барон уступил. Позднее он писал одному своему приятелю: «Все, что со мной произошло, я мог представить себе заранее, учитывая все пороки Его Величества в полном соответствии с его прежними оргиями и адскими злодеяниями, о чем я прямо и заявил, однако без какого бы то ни было эффекта. В результате его деяний не было ничего, кроме бесчестья и ущерба. За свое согласие она получила 12 000 талеров, множество серебряных изделий и драгоценностей, кроме многого другого, уже потраченного на нее и ее близких, чтобы заткнуть им рты. Они утверждали, что она покинула отцовский дом, чтобы продолжать свое победоносное любовное шествие при Его Королевском Величестве».

Сам фон Гойм уверял, что ничего не получал от короля, однако ему втайне было выплачено Августом 50 000 талеров.

Итак, один мужчина продал женщину, второй ее купил, ну и сама она получила свои комиссионные…

22 января 1705 года Гойм подал в оберконсисторию иск о расторжении брака, и в нем, а также во всех других имевших отношение к процессу бумагах речь идет только об отвращении жены к мужу, без какого-либо более подробного разъяснения. В иске выдвигалось требование полного расторжения брака, а в дополнение — требование запретить «злонамеренной грешнице» когда-либо вступать в брак. Молодая женщина ни под каким видом не хотела возвращаться к своему супругу и поспешно заявила, что лучше предпочла бы завтра же умереть…

Бракоразводный процесс еще длился, а Август уже осыпал свою любовницу подарками: она стала получать вино, мебель, дома, турецкие ковры… Вручил и 30 000 талеров деньгами. Вообще в отношениях Анны с королем причудливым образом уживались страсть и расчетливость: с одной стороны, она бешено ревновала его и громогласно требовала, чтобы он окончательно расстался со своей прежней возлюбленной княгиней фон Тешен, а с другой — столь же громогласно требовала для себя полное содержание в 15 000 талеров, которое до сих пор получала княгиня. Но это бы ничего… Чуть ли не с первого дня отношений с Августом Анна взяла с него торжественное обещание, что после смерти королевы она займет ее место, а дети, если они родятся, будут признаны законными детьми Августа.

Король в полном смысле слова сошел по ней с ума. Наверное, ему в самом деле нужно было встретить женщину, которая была бы прекрасна, как Анна, страстна, как Анна, и в то же время холодна, как Анна. Все другие дамы слишком сильно в него влюблялись. Оказывается, он только и ждал, чтобы из господина сделаться рабом! Анна разгадала его натуру. Доводя его до изнеможения своей неутомимостью и изобретательностью в постели, она, лишь оторвав голову от подушки, принимала холодновато-пресыщенный вид, и Август был готов на все, чтобы стереть пренебрежительную гримаску с ее прелестного лица. «На все» прежде всего означало — на все мыслимые и немыслимые расходы, титулы и подписание самых безрассудных в мире обещаний, к числу которых относился, например, вот такой документ: «Мы из достаточно веских и особых соображений, по примеру королей Франции и Дании, а также других европейских властителей, признаем ее (т. е. баронессу) нашей законной супругой и при этом обещаем помогать ей всеми возможными способами, а также сердечно любить ее и всегда оставаться ей верными…» Выглядит как фактическое обещание возвести Анну на трон, буде умрет королева.

Разумеется, баронского титула для морганатической супруги Августа было недостаточно, и в феврале 1706 года Анна стала графиней фон Козель. Кроме того, теперь к ней надо было обращаться «Ваша светлость». А чтобы подчеркнуть ее высокое положение перед всем белым светом, специально для нее на Кляйнен Брудергассе был построен дворец, к которому от королевского замка через танцевальный зал проложили проход. С обеих его сторон были поставлены часовые, и пользоваться этим путем могли только король и сама Анна.

Примерно с того же времени все деньги, которые король до сих пор тратил на княгиню фон Тешен и прочих красоток, стали поступать Анне. Август не тронул только деньги Авроры Кенигсмарк — ради Мориса, графа Саксонского, которого он хоть и не признал своим законным сыном, но не оставлял покровительством всю жизнь, до самой смерти. Однако Анне и так более чем хватало. Она получила поместье Пильниц, виноградник, права на медицинское обслуживание при дворе, на получение рыбы из придворных прудов, на получение строительных материалов из королевских лесов, а из сокровищницы короля — драгоценной утвари: столов, зеркал, шалей, гобеленов, турецких ковров, кружев, драгоценностей, а кроме того, что было ей важней всего, огромных сумм наличными.

Оно и понятно, наличные требовались. Все-таки у нее был большой двор, к которому принадлежали юноши-пажи самых благородных фамилий. Анна регулярно выходила на прогулки в Большом Саду, построенном по проекту самого Августа, играла и гуляла здесь, а также преследовала короля, когда он удирал от нее после слишком непродолжительного визита. Новоиспеченная графиня постоянно требовала у короля денег и стоила Августу столько же, как утверждает Лоэн, сколько целая армия. Она давала взаймы значительные суммы знатным господам с весьма сомнительной репутацией, а затем ей приходилось участвовать в длительных судебных процессах и нести большие убытки…

Анна постоянно сопровождала Августа. Смелая и искусная наездница, истинная амазонка, она к тому же великолепно стреляла из пистолетов и из ружья, из лука и из арбалета. Она была единственной женщиной, которая принимала участие в путешествиях Августа и в его поездках на охоту. Анна участвовала во всех соревнованиях по стрельбе, а 1 августа 1707 года, например, стала чемпионом и получила в качестве награды подзорную трубу из слоновой кости и денежную премию… в 7 (!) талеров.

Говорят, когда женщина совершенна, это начинает утомлять мужчину. Не то чтобы Август так уж сильно утомился… просто захотелось немножко отдохнуть. Именно так он и сообщил своим министрам, когда из Пильница, где он проводил лето у графини, тайно отправился в увеселительное путешествие в Голландию: «чтобы отдохнуть от забот, которые уже давно одолевают меня». Анна тем временем была всецело занята новорожденной дочерью, появившейся на свет полгода назад.

Отдушиной для отдохновения король избрал танцовщицу мадемуазель Дюпарк из Брюсселя.

Классическая картина! Обремененная малюткой жена (Анна совершенно искренне считала себя теперь женой короля, несмотря на то что обвенчаны они не были и вообще где-то там, в Дрездене, имела место быть ее величество королева!), муж, который вдруг рванул на сторону, ну и танцорка…

Август, впрочем, напрасно рассчитывал, что ускользнул из-под присмотра Анны. Она очень скоро получила не только сведения об этой поездке, но полные и несомненные доказательства его неверности.

Надо сказать, она сохранила присутствие духа. Анна прекрасна знала, что ей не стоит принимать всерьез интрижки Августа с дамами такого типа, как Дюпарк: бесцветными блондиночками. Сама-то Анна привязала к себе короля своей совершенной красотой, о которой наперебой и весьма восхищенно упоминали чужеземные визитеры! Но дело было не только в красоте, а еще в уме и остроумии. Впрочем, у нее не хватило чувства юмора пропустить мимо ушей, когда один священник осмелился назвать ее саксонской Вирсавией.[1] Сказать по правде, она была вне себя от ярости.

Когда в 1709 году в Дрезден прибыл с визитом датский король, он тотчас обратил на Анну особое внимание, и она стала центральной фигурой всех устраиваемых им балов. Ее усыпанное бриллиантами платье сияло ярче, чем платье королевы. А на устроенном у нее во дворце балу она сама принимала гостей короля. Ее величество была задвинута в какой-то пыльный угол и могла вволю скорбеть там о своей несчастной судьбе. А между тем у Анны не было ни минуты свободной от удовольствий.

В одном из праздников она участвовала в представлении, одетая Дианой, в окружении тридцати шести валторнистов ехала в открытой карете, запряженной двумя белыми оленями. А три дня спустя на охоте она появилась одетая французской крестьянкой.

Ей все было к лицу, любая одежда, любой наряд!

Понятно, что король не пропускал ни одной ночи, которую мог бы провести у нее, и Анна снова забеременела. После рождения второй дочери жизнь ее долго висела на волоске, однако ее сильная натура победила, и вскоре она уже принимала депутацию саксонских прелатов, знати, представителей города и других высших слоев общества и просила их быть крестными ее ребенка. В результате же получила «на зубок» 4000 талеров.

Обе девочки были признаны «законными королевскими дочерями и высокородными графинями».

Каждая женщина, которую король пускает в свою постель и после этого не гонит прочь от себя, а осыпает благодеяниями, рано или поздно начинает о себе слишком много мнить. По сути дела куртизанки (ну ладно — просвещенные куртизанки), они вдруг непременно желают играть выдающуюся политическую роль в своей стране и влиять на управление ею. То есть быть ближайшими советниками, вернее, советницами своих любовников.

Во Франции такой «советницей» стала мадам Помпадур, ну а в Саксонии — графиня Козель. Она была горда, отважна, в ней было много мужских черт характера. А кроме того, она отлично понимала, что успехи Августа на королевском поприще гарантируют ее собственные успехи как его фаворитки, матери его детей и будущей супруги.

Порой взгляды графини Анны на политику были наивны и слишком категоричны, но часто весьма разумны. Однако ей не хватало дипломатичности. К примеру, фаворит Августа, его премьер-министр Флемминг настаивал на размещении королевской резиденции в Польше, и Август был полностью согласен со своим фаворитом. Анна пыталась убедить короля не делать этого. Разумно утверждая, что Августу нечего делать в Польше, нечего надеяться на то, что его сын будет ему там наследовать, Анна не стеснялась в выражениях. И это просто обижало ее оппонентов, восстанавливая их против нее.

Например, в одном из писем Анна так формулировала свою точку зрения по польскому вопросу: «Должно быть, поляки дураки, если они терпят такого неудачливого правителя, как король… Кроме того, король хочет принести в жертву своего сына и ради напрасных и необоснованных надежд хочет обратить его в католичество… Ведь если король возьмет кронпринца с собой в Польшу, что он намеревается сделать, от него отвернутся англичане, французы и все протестантские князья Германии. А католические князья морочат ему голову, утверждая, что, если его сын перейдет в католичество, перед Августом откроются огромные возможности в Германии. Но все это химеры».

Еще Анна считала, что нельзя доверять и русским, и так же высказывалась против Венского двора, подозревая, что он преследует только свои интересы. К австрийцам она вообще относилась настороженно и выступала против графа Вакербарта, который по ходатайству Флемминга был назначен министром и всюду совал свой нос, ища только свою выгоду и полностью поддерживая политику Венского двора. Флемминг взял своего протеже под защиту, и их отношения с Анной обострились. Однако если не получалось с Флеммингом, то на других министров графиня вполне распространяла свое влияние. Стараясь по-женски уберечь своего мужчину от неразумных поступков и ради этого ссорясь с влиятельными людьми, она писала: «Я люблю короля совершенно бескорыстно, и его репутация значит для меня больше, чем моя собственная». И, между прочим, после того как армия Карла XII была разбита и он неожиданно с небольшой свитой посетил Дрезден, именно она дала Августу совет взять короля в плен, как это сделала когда-то герцогиня д’Этамп, фаворитка французского короля Франциска I.

Шло время, и честолюбие Анны росло. Теперь ей мало было быть графиней, она мечтала о титуле герцогини Герлицкой. Король, обиженный на ее амбициозные выпады против своей политики, тянул с предоставлением этого титула, и Анна начала понимать, что любовь его не вечна, что в один далеко не прекрасный день ее может постигнуть участь отвергнутой…

Она была умна. Иллюзии насчет «гарантийного письма» рассеялись. Король есть король, он волен не только в собственных поступках, но и в жизни и смерти своих подданных! Не стоит слишком пылко мечтать о короне, нужно взять от жизни все, что она дает сейчас. И Анна старалась разбогатеть еще больше благодаря королевским милостям.

Но это не значило, что она вульгарно вымогала у него деньги. Графиня пыталась использовать в свою пользу те достижения и прибыли, которое обещало развитие ремесел, торговли, науки. Ее очень интересовали опыты Бёттигера, основавшего впоследствии производство фарфора, она даже оборудовала для него лабораторию в своем Пильнице. Анна собирала рецепты алхимиков, от придворного аптекаря получала различные снадобья для «химических изысканий» и наняла собственных лаборантов. Результат ее изысканий позднее обнаружили в шкатулке — это были «два железных гвоздя с вкраплениями золота и серебра», которые Август взял себе.

После одного из своих визитов в Варшаву, когда она получила новые доказательства неверности короля, при посредничестве некоего полковника фон Ратцау вступившего в связь с Генриеттой Дюваль, Анна отправилась в Голштинию к своим родителям и депонировала в банк Гамбурга тридцать один большой ящик с различными ценностями.

И все же Анна надеялась на лучшее. В мае 1712 года она появлялась на прогулках в Карлсбаде, куда сопровождала короля, окруженная толпой придворных и лакеев, «разодетая и красивая, как греческая Венера», и преследуемая, как всегда, многочисленными поклонниками, на что король, видя среди них нескольких аббатов, язвительно отозвался о ее кокетстве с «маленькими воротничками». Но при дворе множились сплетни о ней, об охлаждении к ней короля… Их собирала и распространяла самая опасная придворная интриганка, фрау фон Глазенапп, сестра прежней фаворитки Августа княгини фон Тешен. Анна была вспыльчива, легко впадала в ярость, пыталась выяснять отношения с королем, который то шел ей навстречу, то пытался искать развлечений на стороне…

В 1712 году, когда Анна должна была вот-вот родить третьего ребенка, она добилась от Августа юридических гарантий своего положения, «что она, а также ее наследники могут беспрепятственно владеть всем тем, что значится в перечне недвижимого имущества, а также всем движимым имуществом, которое она имеет теперь, а также всем тем, что может быть пожаловано ей Нашей Милостью в будущем. Без оговорок она может пользоваться этим и в дальнейшем, так же, как и ее наследники, не внося за это никакой платы, в том числе и в случае утраты. А также обладать полной властью над всем этим и по желанию продать, обменять или, другими словами, рассматривать как наследное имущество и иметь возможность завещать кому угодно и т. д.». Одним словом, по данному документу все дары короля навечно оставались в семье графини. Август был обязан заботиться о будущем благополучии и нормальном обеспечении ее самой и «ее с Нами общих детей». А графиня должна была «быть полностью и совершенно спокойной во владении как своим, так и пожалованным ей Нами имуществом, никогда и никому не давать отчета в его использовании, ни Нам, ни Нашим наследникам, ни будущим членам правительства, и что никто не смог бы опротестовать любое ее распоряжение касательно этого имущества и т. д.».

То ли письменные гарантии подействовали, то ли после родов Анна и впрямь так разительно похорошела, как о том свидетельствуют современники, однако ее власть над королем не только не ослабела, но и еще пуще упрочилась. Придворные были счастливы малейшим знаком ее внимания и с гордостью обменивались письмами, где хвастали визитами графини Козель. И вдруг…

На день Св. Михаила в 1712 году Анна с Августом были в Лейпциге, и здесь появились первые признаки охлаждения с его стороны. Как пишет в своем письме некая придворная дама, король купил графине всего несколько метров материи; она поселилась с ним, он ужинал у нее, «однако вечером он сказал ей „Спокойной ночи!“ и удалился, одним словом, уверяю Вас, любовь пошла на убыль, и, да будет на то Божья воля, скоро с ней будет покончено».

Такие сплетни распространялись частенько, вообще интриги постоянно сопровождали Анну, и до сих пор, уже почти восемь лет, графине удавалось успешно противостоять им. Ее положение нельзя было сравнить с положением других фавориток Августа — Кенигсмарк, Эстерле, Тешен. Они были для него всего лишь любовницами, тогда как Анна была названа его супругой, дети других были бастардами, а ее — официально признаны. Однако она приобрела много могущественных противников, а еще напрасно, конечно, она отпустила Августа в Варшаву, где интриганы смогли развернуться вовсю, выставляя свои интриги против Анны как заботу о государственном благе. Мол, чтобы поляки не чувствовали себя обиженными пренебрежением к ним короля, он должен иметь не только любовницу из Саксонии, но и любовницу-польку. Августу тотчас представили некую графиню Марию-Магдалину фон Денхоф.

Анна узнала об этом, но, вместо того чтобы ринуться в Варшаву, непонятным образом начала медлить, улаживать какие-то имущественные дела… К тому же здоровье ее ухудшилось… Раньше она была склонна видеть подвох в самых искренних и пылких письмах Августа, теперь же, словно околдованная, верила откровенной и грубой лести короля, который не затруднялся изобретением новых любовных объяснений, а изо дня в день писал одно и то же: «Если бы я мог этим письмом сокрушить все преграды и преодолеть все расстояния между нами, я бы тотчас так и сделал!»

Когда доброжелатели пытались предупредить ее, она в ответ только смеялась. Ее уверяли, что она просто забыла свойственное Августу лицемерие и необыкновенную способность скрывать свои настоящие чувства, она преувеличивает свое влияние на него, и это делает ее чересчур беспечной, а ведь ей больше нечего на него рассчитывать, и в любой момент она может получить отставку. А то, что Август засыпал ее нежными письмами, может говорить только о том, что он имеет обыкновение удваивать свою нежность, чтобы нанести удар.

Анна никого и ничего не слушала. В ее поведении было что-то фатальное, с чем невозможно бороться. Она до сих пор повсюду сопровождала короля, не оставляла его ни на одну ночь, ни на один день. А теперь, когда решалась ее судьба, вернее, когда судьба висела на волоске, Анна, казалось, чувствовала себя усталой, пресыщенной и хотела только, чтобы ее оставили в покое.

Она напрасно потеряла очень много драгоценного времени, а когда собралась наконец отправиться в Варшаву, было уже поздно. И в начале июля 1713 года между придворными начали ходить такие письма: «Кажется, с графиней фон Козель покончено, однако еще не ясно окончательно, как с ней быть, так как у нее в руках та самая грамота и она может жить, как ей хочется. Ясно только, что больше никаких дел с ней вести нельзя…»

Теперь сплетни, которые клубились вокруг Анны, были самого низменного свойства. Раньше на нее ополчались за полновластие — теперь ей стали приписывать любовные похождения. Один из врагов Анны, министр Левендаль, уверял, что Анна имела виды на одного своего молодого и красивого придворного, а потому помешала его женитьбе на одной из дочерей Левендаля.

«Я не так уж любвеобильна, — отвечала на это Козель, — и я всегда достаточно осторожна, чтобы иметь при себе свидетелей (во время визитов указанного дворянина).

В конце концов, невозможно запретить мужчинам влюбляться, однако можно проследить за реакцией женщин, а затем прийти к выводу, что они ни в чем не виноваты, так как не давали мужчине поводов для возникновения интриги, тем более для тайного свидания.

Черт бы меня побрал, если бы я не сторонилась мужчин так, как я это делаю. Ведь они созданы только для того, чтобы соблазнять бедных женщин, а я уже достаточно стара, чтобы претендовать на соблазнение ими…»

Она могла оправдываться сколько хотела, ей никто не верил.

Письма от короля прекратились, а новости, окольными путями доходившие из Варшавы, стали совсем уж тревожными. И графиня летом 1713 года в конце концов решилась поехать туда. Хотя она и объявила, что собирается в Гамбург, чтобы купить там дом, ее противники догадались об истинной цели поездки и сумели убедить короля, больше не питавшего к ней никаких чувств, задержать ее. Вдобавок Анна и сама слишком задержалась во Вроцлаве. Там ее и застали посланные королем ей навстречу в сопровождении гвардейцев камер-юнкер Монтаргон и подполковник Де Лаэ и передали ей приказ возвращаться в Дрезден.

Вышел грандиозный скандал. Графиня не хотела подчиняться и позднее от всей души сожалела, что не воспользовалась пистолетом, дабы проложить дорогу в Варшаву. Однако в конце концов она сдалась и в сопровождении своей обезоруженной свиты повернула обратно, в Дрезден. Но и оттуда ей пришлось убираться.

Ее карьера фаворитки была окончена. Король больше не хотел ее видеть, а его новая страсть, мадам Денхоф, нипочем не хотела перебираться в Дрезден до тех пор, пока там будет находиться Козель, так как она опасалась за свою жизнь. К тому же графиня часто угрожала самому королю, если он будет ей неверен.

Анна получила приказ отправиться в Пильниц.

Услышав, какая участь ей угрожает, она пришла в неописуемую ярость, изругала короля на чем свет стоит, начала кричать: «В какой помойной яме он теперь сидит?», намекая на Денхоф, о которой ходили сплетни самого скабрезного свойства. Анна кричала, что, связавшись с такой особой, он потерял всякую честь и репутацию, а потом начинала рыдать, вспоминая, как они с Августом были счастливы в любви, как много он для нее сделал, как клялся ей в вечной верности, как много радости они доставляли друг другу, какую любовь она к нему испытывала и как невероятно жестоко он с ней поступил.

И снова начинала упрекать его в неблагодарности, в лицемерии…

В конце концов к ней явился Флемминг, показал приказ короля и пригрозил насильственной высылкой, если графиня не уедет в Пильниц добровольно.

И вот в один печальный вечер после Рождества Анна покинула Дрезден, и весь двор мог наблюдать за ее отъездом…

Конечно, Анна покорилась только внешне. Она ломала голову, как бы вернуть милость короля, как бы изгнать ненавистную соперницу и отомстить интриганам, которые, она не сомневалась, и восстановили против нее искренне любившего ее Августа.

Чтобы воротить его любовь, Анна испробовала все мыслимые и немыслимые магические средства: приказывала варить приворотные зелья и произносить заклинания, чтобы «наслать напасть» на своих врагов…

Не веря в бесповоротность своего изгнания, Анна писала матери, что король сетует на свою судьбу, так как попал в руки непорядочных людей, которые думают только о своей выгоде, в то время как она, возможно, единственная, кто принимает все это близко к сердцу, потому что любит его больше, чем себя, и никогда в жизни не забудет его…

Через шпионов, засланных в Пильниц, при дворе вскоре узнали о речах графини, доносили, что она готовит заговор против короля.

Слухи о таких разговорах доходили до Анны, и в одном из своих писем к родным она с горечью упоминала, что ее обвиняют в самых немыслимых вещах, что она якобы «самая изощренная ведьма и колдунья», что каждый день она напивается вдрызг, что все, кто к ней приходит, либо ее любовники, либо чародеи, что у нее есть яды, чтобы отравить кого угодно, — короче, ей приписываются все возможные и невозможные пороки.

А между тем король, который был щедр с теми, кого любил, и мелочен до скупости с теми, к кому охладел, предписал своим министрам заставить графиню Козель возвратить переданные ей ранее важные документы, например, жалованную грамоту Августа и две связки писем Авроры Кенигсмарк. Анну также пытались убедить продать ее дрезденский дворец, который ей больше было не под силу содержать.

Однако Анна не думала сдаваться. Она потребовала 200 000 талеров за свои поместья и дома и разрешения жить там, где захочет, а потом предупредила, что обвести вокруг пальца ее не удастся. Анна отлично понимала, что отказом возвратить грамоту подвергает опасности свою жизнь, но была готова скорее умереть, чем расстаться с ней. Если на нее будут слишком сильно давить, ей придется заговорить и многое рассказать о короле. Графиня справедливо полагала, что при дворе предпочтут, чтобы она молчала.

На фоне переговоров с озлобившейся графиней случилась одна очень трогательная история. Август, решив собственноручно уговорить Анну вернуть документ, отправил к ней со своим письмом не одного из придворных советников, которых Анна ненавидела и которые ненавидели ее, а послал к ней высокородного юного полковника фон Тинена.

А молодой человек немедленно влюбился в романтическую отставную фаворитку и принял ее сторону. Теперь он везде и всюду защищал ее и даже, когда полковник фон Ратцау, главный пособник варшавской любовной связи Августа, начал распространять слухи, что Тинен стал любовником Анны, вызвал его на дуэль.

Август распорядился взять Тинена под стражу, дуэль не состоялась, Анна осталась без всякой защиты. После долгих переговоров ей был оставлен Пильниц, она продолжала получать почти полностью свое прежнее денежное содержание, однако была лишена прежних привилегий, и вся ее переписка строго контролировалась.

В конце концов она вроде бы начала уставать от борьбы. Отдала ключ от своего дрезденского дворца, отдала, правда, с большой неохотой, кольцо, которое «носила на пальце, чтобы показать то, что раньше было правдой…». Видимо, то самое кольцо, которое Август подарил ей вместе с жалованной грамотой.

Кроме того, Анна подписала обязательства никогда не появляться в Польше и Саксонии в тех местах, где собирался бы остановиться король. «Я обязуюсь, — следовало далее, — никогда не говорить и не делать ничего такого, что может быть неприятно королю или противно его интересам. А также воздерживаться от участия в любых интригах и сплетнях, никогда более ни в письмах, ни в разговорах не вмешиваться в дела, касающиеся короля, и вообще постоянно вести себя так, как следует из этой грамоты, которую я подписала. А если я в чем-либо нарушу данные условия, то вызову справедливый гнев короля и признаю, что тогда Его Величество имеет полное право лишить меня всех своих милостей, которые он мне оказал при условии, что я не нарушу условия договора.

И да поможет мне Бог до конца дней моих».

В конце 1715 года она согласилась на предложение Августа кончить дело миром и вернуть драгоценный документ.

Однако это была лишь видимость. Анна отважилась на очень важный шаг, который имел решающее значение для ее судьбы: она решила бежать. Графиня тайно передала дворцовому управляющему Йонасу Майеру большое количество ящиков и сундуков, полных драгоценностей, затем должным образом проинструктировала своего поверенного Клуге и передала еще пятнадцать ящиков с ценностями еврею Перлхефтеру, который должен был отослать их в Теплиц.

12 декабря 1715 года она тайно покинула Пильниц, оставив там своего трехлетнего сына, в то время как обе дочери уже некоторое время жили у ее матери, и 14 декабря приехала в Берлин инкогнито. Какое-то время жила там под именем мадам Лакапитэн у некоего Винцента, и ее расходы составляли редко более двух талеров в день. Она вела себя очень скромно, не имела выезда и нанимала экипаж, если нужно было куда-то поехать. О ее пребывании в Берлине почти никто не знал.

И вдруг Анна, к своему ужасу, узнала, что посланные ею в Теплиц вещи конфискованы на богемской границе. Пришлось отправиться туда, выручить большую часть ящиков после уплаты значительной суммы, а потом вернуться в Берлин, забрав ящики с собой.

Итак, место ее пребывания открылось. Посыпались письма, к ней направили «переговорщика», чтобы убедить вернуться в Саксонию. Но Анна отвечала, что не хочет жить в Пильнице как изгнанница и вернется в Саксонию только в том случае, если Август собственноручно напишет ей, что «она может надеяться на уважение к своей личности и свободе, как все остальные порядочные люди».

Однако многие опасались «ее ядовитого и опасного языка, ее предприимчивости и дерзкого ума, способного на все, чтобы удовлетворить свои прихоти и свою ненависть, любыми средствами спровоцировать трения и разлад между обоими государствами». И саксонский посланник в Берлине получил задание добиться ареста графини и высылки ее на родину.

Королю Фридриху-Вильгельму I сообщили, что графиня отказалась отдать в общем-то не имеющие особой ценности бумаги, содержащие лишь некоторые интимные подробности, касающиеся польско-саксонского короля, что лишний раз доказывало полное сходство обычного мужчины с королем, и добавили: «однако было не очень-то приятно, если бы тайное стало явным». Мол, Август имел полное право строго покарать графиню, однако он не хотел навредить ей, а только якобы предупредить ее действия.

Это произвело впечатление на прусского императора, который сам был мужчиной, и, главное, тоже не без грешков. Он утратил интерес к персоне Анны Козель и ни за что не взял бы ее под защиту.

Между тем Анна об опасности узнала и переехала в Галле. Небольшой город был не самым удачным местом для того, чтобы в нем скрыться такой яркой женщине, как графиня. По городу немедленно распространился слух о красивой незнакомке. «Невозможно представить себе более прекрасной и возвышенной картины. Тоска, глодавшая ее, проявлялась изысканной бледностью у нее на лице и грустью в глазах… Это была смуглая тридцатишестилетняя красавица, у нее были огромные черные живые глаза, белоснежная кожа, красиво очерченный рот, безукоризненной формы нос. Во всем ее облике было нечто величественное и проникновенное. Наверное, королю было не так просто освободиться от ее чар…» — писал один из путешественников, видевших ее в те дни.

Здесь, в Галле, решилась ее судьба. Прусский король согласился на ее арест, и возле дома, где она проживала, была поставлена стража. В ее берлинской квартире провели обыск с целью обнаружить заветные бумаги, однако безуспешно. На часть ее вещей был наложен арест, а несколько сундуков просто украдены.

В Галле Анну охранял офицер по фамилии д’Ошар-муа. Он не устоял перед ее красотой и поклялся ей помогать. Анне удалось с его помощью переправить домой бумаги, письма, долговые книги, которые она ранее прятала под своим матрацем, а также некоторые драгоценности.

Через доверенных лиц, посетивших ее в Галле, Август передал, что Анна сама виновата в аресте: ведь ее неоднократно предупреждали, что в своих речах и письмах она должна проявлять сдержанность. Так как она не обратила внимания на предостережение, пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам. Если она все же отдаст заветные бумаги, ее тотчас освободят, однако она не должна отлучаться из Пильница.

Согласившись арестовать графиню, прусский король тем не менее не горел желанием выдавать ее Саксонии. Может быть, ей и удалось бы добиться отмены этого решения, если бы в дополнение к многочисленным просьбам к королю и к другим влиятельным персонам она прибавила бы могущественную власть денег. Она бы потеряла тогда небольшую часть своих богатств, но спасла бы остальное. А так потеряла все, потому что хотела все сохранить…

Между тем короли продолжали переговоры и наконец пришли к соглашению, что в ответ на собственноручное письмо Августа король Фридрих-Вильгельм объявит о выдаче графини, если ему будет дано письменное обязательство передать Берлину всех получивших пристанище в Саксонии прусских дезертиров. Однако выдача графини будет представлена всего лишь как дружеская услуга любезного соседа…

Август дал такое обязательство, и 21 ноября 1716 года в Галле был проведен доскональный обыск всех вещей графини: осмотрели даже ее кровать и одежду. Она сама вывернула карманы, однако ей посчастливилось спрятать один лист за зеркалом, которое находилось на самом видном месте и не вызывало подозрений. Следующим вечером ее передали на границе специально за ней прибывшей страже, командир которой оказался очень грубым…

Переночевали в Мерзебурге, а на следующий день отправились в Лейпциг и остановились в гостинице, где Анна пыталась уговорить хозяйку помочь ей бежать. Однако ее охватило такое волнение, что она упала в глубокий обморок, и саксонский полковник даже счел пленницу мертвой. Правда, довольно быстро графиня пришла в себя и сказала вызванному к ней врачу, что не будет принимать никаких лекарств, но если у него есть яд, она бы с удовольствием им воспользовалась, так как он мог бы вылечить ее тело, но не сердце…

Анна снова попыталась уговорить хозяйку дать ей простую одежду и найти «умного человека, который мог бы провести ее через лес и по окрестным дорогам», но из этого ничего не вышло.

Было перехвачено ее письмо к лейтенанту д’Ошар— муа, в котором она писала, что еще не знает, в какую дыру ее завезут. Даже ночью в ее спальне оставались два офицера, тогда как ее кровать была отгорожена ширмой.

Из Лейпцига Анну отправили в замок Носсен, где стерегли как особо опасную преступницу. От всего этого она начала сходить с ума. Некая госпожа фон Меленбург писала Флеммингу: «Бедная графиня Козель очень несчастна. Ее полумертвой привезли из Галле, у нее был удар и отнялась вся правая сторона. Она ничего не ест и не пьет, и надо бы над ней сжалиться. С ней постоянно находится священник, чтобы утешать ее. Она терпит страшную нужду. Увидев, что ее стережет целый отряд из 70 человек, она очень испугалась и спросила: „Что этим людям надо от меня, бедной женщины?“ Она так несчастна, что могла бы разжалобить и камень».

Ну, камень — может быть, но не человека, который ее некогда любил и который теперь был одержим желанием отнять у нее не только письмо, но и все состояние. Можно было подумать, Август не могущественный и богатейший король, а какой-то лавочник, который никак не может расчесться со служанкой!

Наконец Анна немного поправилась, и под усиленной стражей с несколькими офицерами, с максимальными предосторожностями ее отправили в крепость Штольпен.

Последняя остановка была в Блазевице, на постоялом дворе, где накрыли стол на пять блюд. Анна чувствовала себя совсем плохо. Наверное, ей стало бы еще хуже, если бы она знала, что это ее последний ужин на свободе, вне стен Штольпенского замка, который она покинет только после смерти, почти через пятьдесят лет…

Без суда и следствия она была приговорена к пожизненному заключению как жертва мести и страха короля, так как не подлежит сомнению, что Август Сильный боялся графини. Вернее, боялся того стыда, который она в нем вызывала. Он обещал ей жениться и гарантировал неприкосновенность ее имущества, однако обманул и бросил, как это было с его бывшими и будущими любовницами. Она считала себя единственной, а была всего лишь одной из многих. Когда иссякла его страсть, Август просто подыгрывал ей в ее амбициях, а на самом деле уже не видел различия между ней и какой-нибудь Шпигель или Дюваль. Однако все другие его любовницы заранее знали, что раньше или позднее король распрощается с ними. Графиня же была в плену своих иллюзий. Для Августа не существовало ни постоянства, ни настоящей любви, и для этой женщины, которая во всех отношениях была самой выдающейся из всех его многочисленных любовниц, он не нашел другого места, кроме мрачных стен горного замка. Необъятная жажда мести, переполнявшая его всякий раз, когда его пути и желания встречали какое-либо сопротивление, как никогда более ясно проявилась на этот раз.

Старое епископство Штольпен в те времена представляло собой хорошо укрепленный четырехбашенный замок. Поскольку Анна считалась теперь опасной государственной преступницей, в Штольпене был посажен целый гарнизон из сорока солдат с четырьмя унтер-офицерами и капитаном Лаутербахом во главе, а еще один капитан, Хайнекен, получил задание постоянно следить за пленницей. Основные пункты инструкции по содержанию графини составил лично Август. Невозможно поверить, что этих двоих некогда объединяла любовь… Инструкция была исключительно суровой. Согласно ей, графиня была полностью отрезана от внешнего мира. Она жила в доме, одна сторона которого выходила на замковую церковь, а другая — на так называемую башню Иоганна. Она приехала со свитой из пяти человек: камеристка, стряпуха, повар, накрывальщик и истопник — и занимала оба этажа дома. Кое-какое имущество — одежду, серебряную посуду и украшения — ей оставили.

Вскоре после прибытия Анна снова тяжело заболела. Приступы страшных головных болей порой заставляли ее терять сознание, а потом наступали долгие часы тягостного бреда. Когда сознание возвращалось к ней, она начинала жалобно плакать и причитать: «Чем же я так прогневала Бога, что попала в руки моих врагов?! Я не могу вернуть документ, которого у меня больше нет и который король сам мне отдал. Кто же мог знать: то, что он подарил мне от всего сердца, теперь стало предлогом, чтобы лишить меня чести, здоровья, рассудка и свободы».

Единственным развлечением Анны было писать письма, и она писала их во множестве, порою не отдавая себе отчета в своих словах, хотя знала, что вся ее почта перлюстрируется. Она горько жаловалась на судьбу, на мелкие пакости, чинимые стражей, и предупреждала свою мать, чтобы та никоим образом не противодействовала воле короля, что могло бы усилить и удлинить страдания дочери. Анна не могла поверить, что сама виновата в своем несчастье, «как будто дверь захлопнулась, и жизнь моя будет разбита, если мне не удастся раскрыть ее, однако мне не удается сосредоточиться на том, что необходимо сделать в первую очередь…».

А между тем в Дрездене не оставляли надежды найти злосчастный документ. Поступили сведения о д’Ошармуа и его любви к графине. Король Фридрих приказал ему выдать все имеющиеся бумаги. Но документа среди них не оказалось. Наконец удалось выяснить, что запечатанный пакет на имя баронессы фон Гойм может находиться в архиве Драге. Там-то и отыскали подписанный Августом 12 декабря 1705 года документ о пожизненных привилегиях графини! Король его немедленно уничтожил.

Многие вздохнули с облегчением. В том числе и графиня, которая писала, что теперь ее судьба полностью в руках людей, так как, «слава Богу, у них, кроме совести, есть еще чувство справедливости».

Можно было ожидать, что теперь, получив документ и уничтожив свидетельство своего вероломства, Август освободит Анну. Но нет, он еще не насытился своей местью.

Август хотел получить обратно как дома в Дрездене, так и Пильниц, что и было предложено Анне в обмен на определенную сумму. Графиня ожесточенно сражалась за свое и своих детей достояние. Тогда у нее было отнято денежное содержание. Она стала самой настоящей узницей… правда, ей позволили сохранить кое-какие книги и вещи. Среди книг были, например, сочинения Юлия Цезаря, историка Флора, Овидия, писателя Непоса на латинском языке, а еще много мемуарной литературы, труды по истории и политике. Среди рукописей встречается много написанных ею стихов на французском языке, которые, не представляя особой художественной ценности, указывают на несомненный ум и тонкий вкус.

Увы, и книги, и стихотворчество мало скрашивали ее заточение. Свое заключение, а главное, полнейшую бездеятельность Анна переносила очень тяжело и не переставала обращаться за помощью. Однако все было напрасно…

Минуло одиннадцать лет. Настал 1727 год. И вдруг однажды графиня из окна своего дома увидела короля! Он прибыл, чтобы присутствовать на стрельбах. Анна окликнула его, однако он только слегка приподнял шляпу и ускакал, не сказав ни слова.

Анна долго пребывала в лихорадочном ожидании. Она и теперь все еще продолжала надеяться на изменение своего положения. Снова, снова писала письма разным влиятельным людям, однако ответы сводились к тому, что «король еще недостаточно расположен освободить Вас».

В Штольпене сменился комендант. Фамилия его была Боблик, это был ограниченный и жестокий человек. Прихотливости его ума и жестокости можно только дивиться! Например, когда Август 1 февраля 1733 года умер в Варшаве, комендант почему-то подумал, что должен скрыть смерть короля от пленницы, и, когда Анна стала расспрашивать, почему и в чью честь звонят колокола, он уклонился от ответа, что-то соврав.

Однако слишком уж важное произошло событие, чтобы его можно было долго скрывать! Вскоре графиня узнала правду и стала еще сильнее уповать на скорое освобождение. Она написала прошение новому курфюрсту, его жене, всем влиятельным придворным: «Неужели нет никакой возможности снискать расположение Вашей милости и предоставить мне долгожданную свободу, так как ясно, что нескончаемые мучения старой больной женщины не могут представлять никакой выгоды для Вас, женщины, которая пережила столько несчастий. А ведь стоит сказать только слово, чтобы восторжествовала правда и справедливость вместо горя и несчастья, которые уже нет терпения переносить…»

Однако и теперь ее не освободили. Месть Августа продолжала ее преследовать. Относительно Анны ее бывший любовник дал непререкаемые распоряжения! Недаром он говорил, что если и любил ее больше всех, то и больше всех ненавидел. Правда, были сделаны некоторые послабления в режиме заключения. Графине разрешили получать и читать тонкий листочек «Лейпцигской газеты» в дополнение к нескольким газетам на французском языке. Она также могла теперь принимать гостей, несколько раз в году встречаться с детьми, однако они должны были жить под наблюдением в другом доме, чтобы исключить возможность ее бегства или передачи ей запрещенной корреспонденции. А между тем, предосторожности были напрасны. Дети выросли и обвиняли мать в том, что ее строптивость лишила их состояния. Отношения между ними стали весьма напряженными, и графиня, в свою очередь, обвиняла детей в том, что они желают ее смерти.

Анна Козель продолжала писать прошения об освобождении. Наконец осенью 1740 года король Август III сообщил, что «по зрелом размышлении он решил со временем предоставить ей полную свободу». Правда, когда настанет то время, не сообщил (забегая вперед, можно сказать, что оно так и не настало). Пока Анна получила возможность свободно вести переписку со всеми своими детьми, кураторами и врачами. Но она оставалась в Штольпене, хотя и лелеяла надежду когда-нибудь снова вернуться в «высший свет».

Но годы шли, шли… Годы шли, многое менялось, и только Анна фон Козель оставалась в заточении.

Иногда бурная жизнь, текущая мимо, заглядывала к ней.

Так, во время второй Силезской войны прусские гусары однажды ненадолго заняли Штольпен. А во время Семилетней войны замок был взят прусским подполковником фон Варнери, причем был ранен комендант Либенау, который относился к графине лучше всех предыдущих. А через четыре года Анна увидела множество костров во дворах замка, у которых грелись многочисленные прусские беженцы, которые, голодая, разграбили ее кухню и винный погреб.

Штольпен, Штольпен, неизбывный Штольпен… Ни намека на свободу. Для разнообразия Анна проводила много времени в своем крошечном садике, но все же предпочитала чтение и постоянно пополняла библиотеку. Она увлеклась мистическими и каббалистическими манускриптами, но больше всего читала Библию и особенно Ветхий Завет. Жертва столь долгой, почти вечной — с точки зрения смертного человека — мести, теперь она ставила мстителя Иегову, могущественного бога священного гнева, выше, чем кроткого, всепрощающего Иисуса из Нового Завета. Она также поддерживала отношения с евреями и попросила одного священника перевести для нее древнееврейские религиозные трактаты. В конце концов она изучила все религии и выбрала иудаизм именно потому, чтобы поклоняться мстителю Иегове.

Больше она ничем не могла выразить свою ненависть к мстителю Августу…

Анна постоянно болела, боялась грома и молнии, и, когда в результате обвала печки ей придавило левую ногу, она, не чувствуя себя больше в безопасности, перебралась в башню Иоганна напротив своего старого, обветшавшего дома.

Графиня жила на втором этаже башни, а кухня находилась на первом. На каждом этаже имелась одна сводчатая комната, в которой прежние орудийные бойницы были расширены до размеров окон, и, таким образом, получились уютные кабинеты.

Последние годы жизни Анна почти не покидала свою комнату в башне. Из всей ее прислуги остались только служанка и истопник. В небольшой жилой комнате с каменным полом не было ковров, стояли только два старых расшатанных стула, два небольших деревянных столика, большая деревянная кровать без балдахина и стул графини без спинки, на котором она обычно сидела, прислонившись спиной к печке. От чада свисающей с потолка масляной лампы, которая горела постоянно, все в комнате так прокоптилось, что с трудом можно было различить стрелки висящих на стене часов.

Вот так доживала свой век былая необыкновенная красавица. Она была давно уже не в себе, но именно это помогало ей выжить — то, что она существовала как бы в потустороннем мире, призрачные видения которого мелькали перед ее усталыми глазами…

Теперь старая женщина ждала только смерти, которая единственно могла принести ей свободу и которая так долго заставила себя ждать.

Ясным весенним днем конца марта 1765 года, в возрасте восьмидесяти пяти лет, графиня Анна фон Козель тихо угасла. Незадолго до своего конца она попросила, чтобы ее тело было похоронено на горе у села Лангенвольмсдорф, неподалеку от крепости. Однако ее погребли в церкви замка в присутствии сына и его жены.

Тело Анны фон Козель было завернуто в мягкую ткань, как это делают с новорожденными, положено в сосновый гроб, а на грудь по ее завещанию прикрепили пергаментный листок, на котором на идиш было написано: «Я выбрала правильный путь. И я знала, что твой суд ждет меня. Боже, ты не должен стыдиться за меня, я ведь следовала твоим предначертаниям, я хотела прожить по твоим заповедям, так как мое сердце обращено только к тебе».

Примечания

1

В Ветхом Завете Вирсавия — супруга царя Давида и мать царя Соломона. Давид воспылал к ней любовью при жизни ее мужа, Урии Хеттеянина, и женился на ней после того, как Урия был убит во время сражения, коварно посланный Давидом в самое опасное место. Вирсавия заручилась дружбой пророка Нафана и с его помощью добилась возведения на царский престол Соломона, который был помазан на царство после смерти Давида.

Content

Арсеньева Елена Люблю больше всех – больше всех ненавижу (Анна Козель, Саксония)

Елена Арсеньева Люблю больше всех — больше всех ненавижу (Анна Козель, Саксония)

Примечания