Ален де Бенуа

Как можно быть язычником

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Писатель и журналист Ален де Бенуа родился 11 декабря 1943 года.

Свою политическую деятельность начал (под именем Фабрис Ларош) в рядах Федерации студентов-националистов, созданной в 1960 году активистами организации «Молодая нация», которую основали в 1950 году братья Сидо, дети расстрелянного деятеля вишистского режима, будущие борцы за французский Алжир.

В июле 1962 года Ларош (Бенуа) и другие руководители ГРЕСЕ приняли участие в составлении манифеста «За позитивную критику». Это была первая попытка выработки чёткой идеологии для «крайне правых».

17 января 1969 года в Ницце была официально зарегистрирована Группа изучения европейской цивилизации, сокращённое название ГРЕСЕ звучит по-французски как «Греция». Это общество стало мозговым центром движения, которое позже назвали «новыми правыми», а Ален де Бенуа стал главным идеологом этого движения. По оценке его противников, он сыграл «первостепенную роль в походе против рационализма, против идеалов 1789 года».

В том же 1969 году Ален де Бенуа (под именем Робер де Эрг) стал руководителем журнала «Нувель эколь». Официальным органом ГРЕСЕ является основанный в 1973 году журнал «Элеман». А. де Бенуа руководит также изданием тематического альманаха «Кризис» (с 1988 г.).

Полный перечень всего, что А. де Бенуа написал и издал, начиная с 1965 года, занял бы слишком много места. Тематика его работ удивительно разнообразна. Назовём лишь важнейшие из них.

«Взгляд справа. Критическая антология современных идей» (1977). Эта книга была отмечена Большой премией Французской академии и переведена на ряд языков. Она содержит очерки о многих идеологах, влияние которых порой затрагивало не только правый, но и левый лагерь.

«Идеи как они есть» (1979). Именно в этом году журналисты открыли, что уже 10 лет существует какое-то непонятное движение, приклеили ему ярлык «новых правых» и развернули против него кампанию, нагородив много всякой ерунды. А. до Бенуа счёл своим долгом ознакомить широкую публику с идеями т. н. «новых правых» в неискажённом виде.

«Как можно быть язычником» (1981). А. де Бенуа — противник христианства и один из идеологов европейского «неоязычества», приверженность к которому — одна из черт, отличающих «новых» правых от «старых».

«Европейские традиции» (два изд.: 1982 и 1996).

«Ориентиры для решающих людей» (1982).

«Проблема демократии» (1985).

«Европа и Третий мир — одна борьба» (1986). А. де Бенуа занимает резко антиамериканскую позицию и считает ползущий из США глобализм главным врагом независимости и самобытности, как европейских народов, так и народов т. н. Третьего мира.

«Против расизма». Книга издана на испанском языке в 1992 году. Предлагаемый А. де Бенуа общий фронт народов Европы и Третьего мира против США, разумеется, исключает расистский подход в его ненаучном варианте, т. е. идею превосходства одних рас над другими.

«На линии прицела», 2 тт. (1995–1996). Сборник, включающий в себя наиболее важные выступления А. де Бенуа на различных конференциях с 1972 по 1995 гг.

«Коммунизм и нацизм» (1998). Размышление о тоталитаризме в XX веке.

«Восстание культур. Европейский манифест XXIвека» (1999). Здесь речь идёт о воссоздании самобытных культур против глобализации.

Истоки европейской цивилизации, изучением которой занималась ГРЕСЕ, были завалены христианским мусором. Расчистка пути к этим истокам была долгой кропотливой работой. Большой успех, можно сказать, даже прорыв в этом направлении был достигнут в 1981 году, когда вышла книга Алена де Бенуа «Как можно быть язычником».

В названии этой книги обыгрывается известная фраза Вольтера: «Как можно быть персом?». О такой возможности с удивлением заговорили во Франции после того, как Монтескье в своих «Персидских письмах» подверг критике общество, в котором он жил, прикрывшись вымышленными персами. Европейцам того времени было трудно представить себе, как человек может быть персом. Современным европейцам столь же трудно представить себе, как можно быть язычником, а не христианином. Ален де Бенуа доказал, что можно. Речь идёт, конечно, не о восстановлении культа Юпитера или Вотана и не о маскарадно-этнографическом неоязычестве, а об осмыслении глубинной сути феномена, именуемого европейским язычеством. А. де Бенуа утверждает, что религии древней Европы не только ни в чём не уступают семитскому монотеизму по своему богатству и по своей духовной и теологической сложности, но чаще всего даже превосходят его в этом отношении. Он задался целью выявить те фундаментальные различия, которые отделяют европейское язычество от иудео-христианства. Нельзя сказать, что ему удалось полностью решить эту задачу. Не случайно его бывший соратник по ГРЕСЕ Гийом Фай считает, что А. де Бенуа, хотя и объявил себя некогда «язычником», остался в действительности иудео-христианином.

Справедлив ли этот упрёк?

Частично да, потому что провести чёткую разграничительную линию А. де Бенуа так и не сумел. Он слишком увлёкся полемикой с иудео-христианством, и получилось так, как часто бывает в схватке: борцы сцепляются настолько, что трудно различить, где кончается один и начинается другой. А. де Бенуа не смог должным образом воспользоваться той стратегической исходной позицией, которую обеспечил ещё Э. Ренан: «Есть монотеистические и политеистические расы». При последовательном расовом подходе никакой путаницы не будет.

А у Бенуа она есть. Считая, что для иудео-христианского монотеизма характерна не только вера в единого бога, но также и прежде всего — приверженность к дуалистической концепции мира, отрывающий дух от материи, он заявляет, ссылаясь на греческую философию, что может существовать недуалистический монотеизм (пантеизм), не являющийся по сути своей антагонизмом политеизма.

Этот тезис — главное заблуждение А. де Бенуа. Когда речь заходит о связи между расой и мировоззрением, всегда необходимо учитывать, точно так же, как в случаях с антропологическим типом и психическим складом, что у разных рас могут наличествовать одни и те же элементы, вопрос лишь в том, какой элемент является доминантным. В греческих философах тоже надо разбираться, насколько они «греческие». Выдающийся современный философ Пьер Шассар доказывает, что, например, Гераклит, которого принимают за типичного представителя «греческой мысли», выступает со своей теологией Единого на самом деле в роли разносчика семитских религиозных идеи (журнал «Контртез» № 4, февраль 2000).

Мигель Серрано говорит, что «ариец должен быть политеистом». Политеизм — это вовсе не «примитивная религия дикарей», а особое расовое мировоззрение, философскую суть которого лучше всего показывает П. Шассар в своих книгах «по ту сторону универсализмов» и «Разнообразие в природе». Политеизм это только символика, выражающая понимание того, что разнообразие заложено в самой сущности мироздания, которую нельзя свести ни к какому «единому началу». Поэтому те люди на Западе, которые мыслят в этом направлении, заменяют термин «универсиум» словом «плюриверсиум».

Если же сползать с этой позиции в сторону пантеизма, как это делает А. де Бенуа, можно быстро оказаться в числе сторонников «вселенского единоначалия», политеистов на словах, монотеистов по сути. В арийском расовом мировоззрении эта тенденция была рецессивной, те же, кто делает её доминантной, садятся не на арийского коня, а на семитского верблюда.

Но нельзя требовать слишком много от одного человека. Если А. де Бенуа не продумал какие-то выводы до конца, где-то остановился на полпути, а Г. Фай и П. Шассар пошли дальше него, это ничуть не умаляет его заслуг. Показав, что можно быть язычником, он одновременно провёл линию, отделяющую «новых» правых от «старых», которые всё никак не могут отступиться от своего христианства.

А. де Бенуа даже опередил современное язычество, которое часто сводится к одному лишь окрашенному в пантеистическое тона культу природы, отметив, что природа лишь один аспект мира и что теология язычества — это не теология природы, а теология мира, почему следует отвергнуть натуралистическое толкование индоевропейских религий. Опередить-то он его опередил, но здесь тоже, как и в случае с пантеизмом, есть риск убежать слишком далеко и забежать на чужую территорию. Очень трудно избежать двух крайностей: растворения в природе и отрыва от неё. За словами «один из аспектов» скрывается задняя мысль «не главный», а применительно к человечеству её можно толковать так, что и расовый аспект — не главный. В природе, что бы ни говорили пантеисты, цельности нет, а в человеке, если только разные расовые компоненты не смешаны в нём, как в «ирландском рагу», она как раз есть. И не надо нарушать эту цельность, заставляя душу и тело бороться за «приоритет». Против этого раздора и должно быть обращено, в первую очередь, острие той критики «дуализма», которую дал Ален де Бенуа.

A.M. Иванов

Луи Повелю

«Этим я заканчиваю и высказываю мой приговор. Я осуждаю христианство, я выдвигаю против христианской церкви страшнейшие из всех обвинений, какие только когда-нибудь бывали в устах обвинителя. По-моему, это есть высшее из всех мыслимых извращений, оно имело волю к последнему извращению, какое только было возможно. Христианская церковь ничего не оставила не тронутым в своей порче, она обесценила всякую ценность, из всякой истины она сделала ложь, из всего честного — душевную низость (…) Я называю христианство единым великим проклятием, единой великой внутренней порчей, единым великим инстинктом мести, для которого никакое средство не будет достаточно ядовито, коварно, низко, достаточно мало, — я называю его единым бессмертным, позорным пятном человечества…»

Фридрих Ницше «Антихрист»

ВСТУПЛЕНИЕ

О чём они мечтают — персонажи Боттичелли и Каспара Давида Фридриха? К какому прошлому-настоящему обратили они свой взор? Возможность пришествия каких богов предчувствуют они сквозь мир, опутывающий их узами их собственной неполноты? Местом какой трансценденции они станут? Для меня эти вопросы напрямую связаны со стоящим в заглавии этой книги вопросом, на который я стремлюсь здесь ответить. Ещё вчера слово «язычество» было уничижительным. Сегодня оно прочно вошло в повседневный язык. Что же оно означает? Что оно может означать для людей нашего времени? Как мы его понимаем? Соответственно, на что это язычество обращает свою критику и свой отказ от библейской мысли, породившей христианство? И, наконец, что означают для наследников нашей культуры два совпавших по времени явления — упадок великих религий откровения и возрождение священного?

К этим вопросам невозможно относиться равнодушно. Это исторические и судьбоносные вопросы. Речь на самом деле идёт о судьбе и предназначении: о том, к чему мы себя предназначаем, и, для начала, о том, хотим ли мы ещё вообще себя к чему-либо предназначить. Именно эти вопросы я ставлю перед собой в этой книге, являющейся прежде всего личным размышлением — этапом в размышлениях о предмете, который меня интересует, о котором моё мнение уже развивалось и, я надеюсь, ещё будет развиваться.

Вопрос восприятия. В критике не существует абсолюта, не существует единственно верной точки зрения. В любом случае, я не стремился представить вопрос с подобной точки зрения. Я всего лишь хотел представить, настолько ясно, насколько это возможно, два великих духовных видения, два великих взгляда на мир, которые отличаются друг от друга и сталкиваются друг с другом — иногда в сердце одного человека. Я хотел рассказать, почему в одном из них я внезапно узнаю себя, а второй противоречит моему внутреннему существу. И, наконец, как можно было бы вернуть себе вечные ценности. Таким образом, я стремился не столько убедить кого-то, сколько представить духовное противостояние, нарисовать картину столкновения двух способов восприятия. Можно чувствовать себя «язычником», узнавать себя в «языческой» чувствительности, а можно и нет. Но нужно знать, по крайней мере, в чём эта чувствительность заключается. Поэтому каждый имеет право узнать себя в том, что ему больше подходит, и укрепиться этим. Это ещё раз подтверждает, что подобная книга, не преследующая своей целью поколебать верующих в их вере, может наоборот их в этой вере укрепить. Даже иллюзия может быть положительной, может содержать в себе и пробуждать потенциальную творческую силу. Я стремлюсь не уменьшить или подавить веру, но вернуть её — возможно, в ином виде. Конечно, не все верования равноценны, но есть нечто худшее, чем ничтожное верование, — полное отсутствие веры. (Если предположить, что оно вообще возможно, что, как представляется мне, оно не является полным отказом мыслить). В своём предыдущем сочинении я сказал, что образ действия равноценен самому действию. Читатель убедится в том, что, на мой взгляд, вера не менее ценна, чем предмет веры, и что именно в этом я расхожусь с большинством своих современников.

А возможно ли вообще что-либо показать, если учесть сами основания этого действия? Уже более сорока лет назад Реймон Арон говорил, что критика исторического разума определяет пределы исторической объективности, а не её основы. Это ещё раз свидетельствует о том, что критика никогда не позволяет обойтись без философского решения. «Богами правит судьба, а не наука, какой бы она ни была», —писал Макс Вебер. Невозможно опровергнуть чувство, а ведь именно чувства определяют в качестве оправданий столь многие системы. Макс Вебер приводил в качестве примера христианское изречение: «Не сопротивляйся злу насилием». Очевидно, добавлял он, что «с чисто человеческой точки зрения эти евангельские поучения оправдывают этику, противоречащую достоинству. Каждый должен выбрать между достоинством религии, которое нам предлагает эта этика, и достоинством мужественного существа, которое проповедует совсем иное: "Сопротивляйся злу, иначе ты будешь виновен в его победе". В зависимости от глубоких убеждений отдельного человека одна этика окажется дьявольской, а другая божественной, и каждый должен будет решить со своей собственной точки зрения, где бог, а где дьявол. Так происходит в жизни везде». Если вы придерживаетесь определённой системы ценностей, если вы решаете принять определённое наследство, тогда вы должны поддержать одно из мнений. Но первоначальное решение остаётся вопросом выбора — выбора, который никогда не может вполне показать необходимость своих собственных предварительных условий. Ничто не может отменить этот выбор, в котором играют роль наши личные намерения и мысли, но в который также вмешиваются наша общая самобытность, наше происхождение, наше наследие. Каждый из нас должен выбрать, «где бог, а где дьявол». Человеческое состояние заключается в полном осознании этого призвания. Поэтому нет никаких причин избегать субъективности — тем более, что она является своим собственным источником силы.

В этой книге я предлагаю параллельное прочтение язычества как изначальной религии Европы, как составной части, чьё значение всегда является центральным, и библейско-христианской мысли. Это прочтение можно принять или отвергнуть: это предмет спора. Но, даже и приняв его, можно сделать выбор, противоположный моему: предпочесть христианство и отвергнуть язычество по тем же самым причинам, которые отдаляют меня от первого и приближают к второму. Таким образом, вопрос вырисовывается не в виде дилеммы, а в виде треугольника.

Наконец, это позиция, основанная на терпимости. Терпимости, которая, естественно, не исключает ни суждения, ни критики, но которая делает из противника лишь образ актуальной проблематики. Человек, отвергающий загробные миры, отвергающий разделение бытия и мира, отвергающий представление о Божественном, основанное на понятии единственной правды, и проистекающее из него обесценивание Другого, был готов вчера и готов сегодня признавать всех богов, даже совершенно ему чуждых, даже тех, кому он никогда не стал бы поклоняться, даже тех, которые пытались украсть у него душу. Он готов защищать право людей узнавать себя в избранных ими самими богах — при условии, конечно же, что подобное же право будет обеспечено и ему.

Как всегда, я написал эту книгу для всех и ни для кого. Особенно же для тех, кого я никогда не узнаю. В ней выражается ностальгия — это ностальгия по будущему. Увы, но время истолкования мифа это и время исчезновения богов. В эпоху, неопримитивную самой своей современностью, в эпоху, совершенно пустую самой своей переполненностью, в эпоху, в которую всё есть видимость и всё устарело, когда всё есть зрелище, но нет больше глаз, чтобы видеть, в обществе, где утверждаются новые формы тоталитаризма и исключения, обществе, кипящем от ненависти, не подлинном и несущественном, в обществе, где умирает красота, обществе конца истории, обществе последнего человека, в котором всё обрушивается на Заход — на абсолютный, трансатлантический Запад, обществе бывшей великой истории, эта книга стремится указать на возможность панорамы, на возможность духовного представления, которое было бы созвучно красоте картины, лица, созвучия — вере народа, возвышенного надеждой и волей пережить новое начало.

Как уже понял читатель, это книга желаний, воспоминаний, сомнений и страстей.

А. Б.

Что может означать сегодня слово «язычество» для тех, кто вместе с Ницше считает, что христианизация Европы, включение — более или менее законченное, более или менее удачное — европейского духа в христианскую систему мышления было одним из наиболее пагубных событий во всей истории до наших дней — катастрофой в собственном смысле этого слова? Этот вопрос представляется тем более важным, что он не перестаёт стоять в повестке дня, о чём свидетельствуют недавние споры, которые, впрочем, необходимо поместить в рамки более широкого и более древнего disputatio, в момент, когда, что бы там ни говорили некоторые, «старчеством» является не «многобожие», но иудео-христианское единобожие, которое ставится под вопрос, которое трещит по всем швам, в то время как язычество вновь являет свою привлекательность, пусть часто и в неудачных, иногда ошибочных, а в целом бессознательных формах.[1]

§ 1

Говоря по правде, язычество никогда не умирало. Со времён попыток восстановления солнечного культа при иллирийских императорах (особенно при Аврелиане — благодаря поддержке Плотина) и более поздних попыток императора Юлиана оно никогда не переставало вдохновлять умы. С конца четвёртого века, когда, как казалось, христианство, ставшее государственной религией, торжествовало победу, можно уже даже говорить о «языческом возрождении» (см.: Herbert Bloch, La rinascila pagana in Occidciite alia fine del secolo IV, in Arnaldo Momigliano, ed., II conflitto tra paganesimo e cristianesimo nel secolo IV, Giulio Einaudi, Torino, 1968 et 1975, pp. 199–224). Впоследствии языческие ценности продолжали жить — как в коллективном бессознательном, так и в определённых традиционных народных обрядах (ошибочно именуемых «фольклорными»), богословии некоторых великих «христианских» еретиков, а также бесчисленных художественных и литературных ренессансах. Со времён Ронсара и дю Белле литература не переставала находить в дохристианской древности плодотворный источник вдохновения, в то время как в течение пятнадцати столетий политическая мысль была питаема рассуждениями о чисто языческом принципе imperium'a, цоколе того удивительного предприятия — возможно, самого грандиозного предприятия в истории, — которым была Римская империя. Наконец, в философии сторонникам исключительного превосходства логоса над мифом, от Декарта и Огюста Конта до Хоркхаймера и Адорно, противостояли сторонники мифа, от Вико до Хайдеггера…

В конце пятнадцатого столетия Ренессанс, первоначально сосредоточенный во Флоренции, а потом распространившийся на всю Европу, появляется на свет вследствие возобновления связи с духом древнего язычества. В течение золотого века Meдичи можно вновь видеть противостояние сторонников Платона (Пико делла Мирандола, Марсилио Фичино) и сторонни ков Аристотеля (Пьетро Помпонацци). Переводятся и комментируются Гомер, Демосфен, Плутарх, трагики, анналисты, философы. Величайшие художники, архитекторы, живописцы и скульпторы находят источник вдохновения в античных произведениях — не для того, чтобы делать их простые копии, но чтобы укоренять в них новые образы. Во Франции слова Платона, приведённые в «Придворном» Бальдассара Кастильоне (1537 г.), оказываются откровением для Маргариты Наваррской, сестры Франциска I. «Читая сочинения Цицерона или Плутарха, — подтверждает Эразм, — я чувствую, как становлюсь лучше». Древние греко-латинские боги обретают таким образом свою вторую молодость, плодами чего пользуется вся Европа, в то время как на Севере новое открытие германской древности играет такую же роль в «национальном возрождении», которое переживает Германия, — от Конрада Цельтиса до Никодемуса Фришлина.[2]

В начале девятнадцатого столетия дух античности особенно почитают и возрождают немецкие романтики. Древняя Греция представляется им настоящим образцом гармоничной жизни. В своём образцовом прошлом, приравнивая Фауста к Прометею, они видят образ того, что может быть их собственным будущим, и подчёркивают глубокое сходство между эллинским духом и духом своего собственного народа. Если божественное существовало, говорит Гельдерлин, тогда оно вернётся, потому что оно вечно. Новалис и Фридрих Шлегель выражают такие же чувства. Генрих фон Клейст, со своей стороны, славит память Арминия (Германа), который в 9 году нашей эры объединил германские племена и разгромил легионы Вара в Тевтобургском лесу.

Несколькими десятилетиями позже во Франции при поддержке археологии и языкознания возникает колоссальная литературная мода на язычество, увлёкшая как символистов, так и парнасцев, как романтиков, так и неоклассицистов. В то время как Виктор Гюго, привлечённый пантеизмом, определяет Бога как Совокупность («Полнота для себя и бесконечное для мира», «Религии и религия»), Теофиль Готье прославляет в эллинизме «душу нашей поэзии». Леконт де Лиль печатает свои «Античные стихотворения» (1842 г.) и «Варварские стихотворения» (1862 г.), Теодор де Банвиль своих «Кариатид» (1842 г.), Хосе Мария де Эредиа свои «Трофеи», Жюльет Адам роман под названием «Язычница» (1883 г.), Пьер Луи «Афродиту» и крайне апокрифические «Песни Билитис». Анатоль Франс плетет венки Левконое и Лете Ацилии, Луи Менар воспевает достоинства эллинского мистицизма. Тэн прославляет в Афинах «первую родину прекрасного». В стороне не остаются Альбер Самен, Жан Мореас, Анри де Ренье, Лафорг, Верлен, Эдуар Шюре, Сюлли Прюдом, Эдуар Дюжарден, Франсуа Коппе, мадам де Ноай, не говоря уже о Катулле Мендесе, чей «Обнажённый человек» был относительно недавно переиздан (изд. Libres-Hallier, 1980).

В 1848 г. Луи Менар видит в многобожии основание республиканского идеала: уважение к множественности мнений и критику монархии. Такова же точка зрения аббата Ж. Гома, фанатичного противника язычества, который отождествляет его с демократией и социализмом и, не колеблясь, пишет: «Ренессанс был возрождением, культом, фанатичным прославлением, язычества со всеми его литературными, художественными, философскими, моральными и религиозными идолами; Ренессанс породил Реформацию, Реформация породила вольтеровское безбожие, вольтеровское безбожие породило Французскую революцию, Французская революция была самым ужасным моральным катаклизмом в истории» («Письма Монсеньеру Дюпенлу, епископу Орлеанскому, о язычестве в образовании»). Церковь негодует по поводу того, что воображению или изучению молодёжи предлагаются примеры Фемистокла, Катона, Солона, Сципиона и Цинцинната. По её мнению, нельзя преподавать ни Горация, ни Тита Ливия.

Это отождествление языческих ценностей с ценностями нарождающейся «левой» соответствует общему мнению. В то время другие авторы стремятся направить язычество в противоположном направлении. «Когда я увидел Акрополь, — пишет Ренан, — мне открылось божественное» («Воспоминания о детстве и юности»). Моррас, в свою очередь, совершает путешествие в Афины, Баррес — в Спарту. Юный Моррас, чье «глубоко пережитое язычество» подчёркивает, среди прочих Гюстав Тибон (Maurras poete, in Itinraires, avril 1968, p. 145), восклицает: «Отжившему своё Парфенону никто не нужен. Парфенон нужен нам, чтобы развивать нашу жизнь». И чтобы «поносить иудео-христианский обскурантизм» и Magnificat'о».[3] Критика христианства будет являться Франции и за границей характерной чертой того, что следует именовать «правой» политической мыслью, от Сореля и Прудона, Уга Ребеля и Пьера Ласера, д'Аннунцио, Парето, Шпенглера, Меллера ван ден Брука и Юнгера до Дрье ля Рошеля, Селина, даже Бразийяка, который прославляет «наивное язычество» Жанны д'Арк («Процесс Жанны д'Арк»), и далее до Юлиуса Эволы, Луи Ружье, Армина Мелера, Луи Повеля и Жана Кау.

В современной литературе язычество проявляется в сочинениях таких авторов, как Д.Г. Лоуренс (см., прежде всего, его «Апокалипсис»), Колетт, Джионо, Кнут Гамсун, Стефан Георге, Рильке и т. д. Монтерлан, делающий из античного мира палестру, где правят Гермес и Минерва, прославляет достоинства язычества и не перестаёт говорить о том месте, которое занимает в его творчестве resromana. Противопоставляя римский Тибр восточному Оронту, он даёт следующий совет: «Всякий раз, когда наш дух колеблется, обращаться к греко-римской мысли ранее второго столетия» (Va jouer avec cette poussiere, Gallimard, 1966).[4] Из более современных авторов необходимо упомянуть Маргерит Юрсенар, Жана Маркаля, Яна Брекильена, Дж. Р.Р. Толкиена, Патрика Гренвиля…

Во время идеологического подъёма «Новой Правой» и контрнаступления Б.-А. Леви (Le testament de Dieu, Grasset, 1979) и его друзей споры между сторонниками монотеизма и сторонниками политеизма — «монополия» парижских салонов — вошли в моду. Провозглашая анафему всей греческой части нашего наследия, Леви внезапно вспоминает реакционные, антидемократические аргументы, предложенные аббатом Гомом, одновременно усваивая хорошо известный афоризм: «Проклят тот, кто учит своего сына науке греков» (Талмуд, Баба Камма, фол. 82–83; трактат Сота, фол. 49). Луи Повель, напротив, заявляет: «Существует тайная Европа, которую необходимо вновь открыть. Я верю в возвращение к духовному язычеству» (интервью, данное Жану Биесу, J'ai dialogu avec des chercheurs de vrit, Retz, 1979). Мексиканский писатель Октавио Пас, провозглашающий себя «политеистом и демократом», описывает единобожие как «одну из великих катастроф человечества» (Les Nouvelles littraires, 14 juin 1979). Бернар Уден осуждает единобожие как источник тоталитаризма (La foi qui tue, Laffont, 1980). Реймон Рюер заканчивает одно из своих последних сочинений «Решительный скептик» (Laffont, 1979) обращением к Зевсу. Ален Даниелу видит в «монотеистической иллюзии» «отклонение с точки зрения духовного опыта» (Shiva et Dionysos, Fayard, 1979). Филипп Соллерс говорит о Пьере Паоло Пазолини, что тот был одновременно «язычником» и «иудео-христианином» (Pasolini, Sade, saint Matthieu, in Maria Antonietta Macciocchi, d., Pasolini, Grasset, 1980). Фольклористы и учёные, занимающиеся историей идей, исследуя повседневную жизнь народа, не перестают сталкиваться с проблемой языческих пережитков в том, что Карло Гинцбург именует «крестьянской религией» (Les batailles nocturnes, Verdier, Lagrasse, 1980). Маргинальные проявления язычества обнаруживаются вплоть до общественных явлений, представляющихся на взгляд многих чрезвычайно спорными, таких как мода на определённого рода эзотеризм или экологическая мода (возвращение к природе, которая считается «ликом Бога», спор с христианством с точки зрения духовности и оккультизма и т. д.). Примеры можно было бы умножить.

Наконец, современное тяготение к плюрализму и укоренённости содержит в себе, хотя бы даже и неявно, отвержение ограничивающего универсализма и христианского эгалитаризма. Можно согласиться с Одо Марквардом (Lob des Polytheismus. Ueber Monomythie und Polymythie, in Hans Poser, Hrsg., Philosophie und Mythos. Ein Kolloquium, Walter de Gruyter, Berlin, 1979, pp. 40–58), что подобная необходимость неизбежно сопровождается поисками полимифологии. Кризис того, что Жильбер Дюран называет «единственным культом одномерного смысла истории, выровненного по старой нити тоталитарной логики», крушение оптимистической уверенности, связанной с идеей «прогресса», отказ от идеологий разрыва и «изнанки», упадок рационализма и позитивизма, подъём идеалтипов и архетипов как модальностей неизбежно множественного (поскольку всегда состоящего из разнородных элементов) коллективного бессознательного, постоянно множащиеся исследования «образного» и «изначальны слов», возрождение мифа одновременно как предмета и как способа познания, отклонение количественно-рыночных ценностей и однозначных теоретических ориентации — все эти черты общества приводят к открытым, разнородным, «политеистическим» в собственном смысле этого слова системам, управляющимся конфликтной логикой и синтетическими парадоксальными «детерминизмами», соответствующими нормальному состоянию живых систем.

В лице Дэвида Л. Миллера (Le nouveau polythisme, Imago, 1979) и Джеймса Хиллманна (Pan et le cauchernare, Imago, 1979) фактически целая школа современной психологии проповедует возрождение многобожия как единственной духовности, соответствующей состоянию многоголосой, многозначной и многосмысловой вселенной. В соседней области знаний такой исследователь как Жильбер Дюран, для которого любое общество является «аксиологически политеистическим и более или менее четырёхфункциональным», выступает в пользу «этики плюрализма» (также являющейся этикой «глубины»), основанной на желании, «которое его собственное величие определяет как множественное, множественность которого обеспечивается только иерархическим принципом различия» (La cit et les divisions du royaume, in Eranos),[5] в то время как Мишель Маффесоли, также придерживающийся «политеизма ценностей», о котором говорит Макс Вебер (Le savant et la politique, UGE-10/18, 1971), определяет язычество как «то, что, признавая политеизм действительности, учится не гнуть спину перед "силой истории" или её различными воплощениями и заменами» (La violence totalitaire, PUF, 1979, p. 68).

Насущность язычества, таким образом, не подлежит сомнению. Неоязычество, если оно существует, не является делом сект, как представляют себе не только его противники, но и группы и кружки — иногда благонамеренные, иногда неумелые, зачастую невольно комические и совершенно маргинальные. Оно также не является «вывернутым христианством», которое усвоило бы различные формы христианства — от системы обрядов до системы предметов, чтобы создать нечто равноценное или противоположное им.

Сегодня нам представляется опасным не столько исчезновение язычества, сколько его возрождение в примитивных или ребяческих формах, родственных той «вторичной религиозности», в которой Шпенглср с полным основанием видел одну из характерных черт гибнущих культур, и о которой Юлиус Эвола писал, что она «соответствует в целом явлению уклонения, отчуждения, запутанного возмещения, не оказывающему никакого серьёзного влияния на действительность (…), чему-то гибридному, вырождающемуся и умственно неполноценному» («Оседлать тигра»). Всё это требует некоторых объяснений.

§ 2

Прежде всего, язычество не является «возвратом в прошлое». Нет оснований называть его «одним прошлым против другого прошлого» в противоположность тому, что с легкостью пишет Ален-Жерар Слама (Lire, avril 1980). Оно не представляет собой желания вернуться в какой-либо «потерянный рай» (это скорее иудео-христианская тема), а тем более, в противоположность тому, что безосновательно утверждает Катрин Шалье (Les nouveaux cahiers, t 1979), к «чистому истоку».

Во времена, когда беспрерывно говорят о «корнях» и «коллективной памяти», упрёк в «пассеизме» отпадает сам собой. Каждый человек рождается прежде всего как наследник; не может быть никакой самобытности отдельных людей или народов без учёта заинтересованными лицами того, что их породило, источника, из которого они происходят. Точно так как гротескно звучали вчера осуждения «языческих идолов христианскими миссионерами, поклоняющимися своему собственному амулету, несколько комично звучат сегодня осуждения «прошлого» (европейского) из уст людей, не перестающих хвастаться иудео-христианской преемственностью и отсылать нас к «вечно современному» примеру Авраама, Иакова, Исаака и прочих доисторических бедуинов.

С другой стороны, необходимо остановиться на значении слова «прошлое». Мы сразу же отвергаем иудео-христианскую проблематику, которая делает из прошлого определённо пройденную точку на прямой, неизбежно ведущей человечество из райского сада в мессианские времена. Мы не верим в смысл истории. Для нас прошлое является измерением, перспективой, которой наделена современность. События являются «прошлыми» только постольку, поскольку они вписываются в настоящее. Перспектива, открывающаяся в результате нового представления нами самим себе этих событий, «преображает» наше настоящее точно так же, как смысл, который мы им придаём, заново представляя их себе, содействует их собственному преображению. Таким образом, «прошлое» неизбежно обладает такой чертой человеческого сознания, как временность, которая не является ни измеримым «количеством времени», о котором говорит разговорный язык (временность, наоборот, является качественной чертой), ни длительностью, о которой говорит Бергсон и которая принадлежит нечеловеческой природе, в то время как временность принадлежит только человеку. Согласно Хайдеггеру, жизнь как «забота» (Sorge) протяжённа из самой себя; она не заполняет собой никакую заранее установленную временную рамку. Человек — всего лишь набросок. Само его сознание есть набросок. Существовать — значит ex-sisterе, набрасывать самого себя. Именно эту особую подвижность протяжённости Хайдеггер именует «событием» (Geschehen) человеческого существования — событием, которое знаменует «структуру, свойственную только человеческому существованию, которая, будучи реальностью трансценденции и откровения, делает возможной историчность мира». Историчность человека основывается на том, что для него «прошлое», «настоящее» и «будущее» связаны в современности, представляя собой три измерения, которые взаимно оплодотворяют и преобразуют друг друга. В этой перспективе упрёк — типично иудео-христианский — в «пассеизме» совершенно лишён смысла.

В действительности, речь о «пассеизме» может идти только в случае однолинейной точки зрения на историю, а именно когда речь идёт об истории, в которой «прошлое» больше никогда не может вернуться. Но у нас иная точка зрения. Мы верим в Вечное возвращение. В 1797 г. Гельдерлин писал Гебелю: «Уничтожения не существует, поэтому из нашего распада должна родиться юность мира». В действительности речь идёт не о том, чтобы «вернуться» в прошлое, а о том, чтобы связаться с ним, а также, в силу этого, согласно сферической концепции истории, соединиться с вечным, заставить его вновь течь, звучать в жизни, избавиться от тирании логоса, от ужасной тирании Закона, чтобы вернуться в школу мифа и жизни. В античной Греции, отмечает Жан-Пьер Вернан, «стремление всё вспомнить преследует в качестве основной цели не построение личного прошлого вспоминающего-себя-человека, построение его личного времени, а, напротив, возможность для него избежать времени» (интервью в «Nouvel Observateur», 5 мая 1980 г.). Точно так же речь идёт об обращении к «памяти» язычества не в хронологическом смысле, чтобы вернуться к «предыдущему», а в смысле мифологическом, чтобы найти то, что сквозь время преодолевает время и обращается к нам и сегодня. Речь идёт о соединении с непреодолимым, а не с «прёодолённым».

Итак, слова «начало» и «конец» более не имеют того смысла, который им придаёт иудео-христианская проблематика. C языческой точки зрения прошлое всегда является будущим (тем, что будет). «HerkunftaberbleibtstetsZukunft» — пишет! Хайдеггер: «To, что находится у истоков, всегда остаётся будущим, всегда остаётся во власти того, что будет».

В своём «Введении в метафизику» Хайдеггер как раз рассматривает вопрос «прошлого». Он говорит, что народ может преодолеть «помрачение мира» и упадок только при том условии, что он постоянно будет желать судьбы. Однако он «сможет создать себе судьбу только если сначала создаст в себе самом отклик, возможность отклика на эту судьбу и поймёт свои традицию творческим образом. Это значит, что такой народ, будучи народом определённого происхождения, представляет себя в изначальной области, где правит бытие, и таким образом представляет там происхождение Европы, начиная из центра своего будущего происхождения». Другими словами, необходимо «востребовать начало нашего духовного бытия определённого происхождения, чтобы преобразовать его в новое начало». И Хайдеггер добавляет: «Для того, чтобы начало повторилось, нет необходимости возвращаться к нему как чему-то прошедшему, известному ныне, которому можно лишь подражать, нужно вновь начать начало более изначально, с озадаченностью, неизвестностью и неуверенностью присущими настоящему началу». В действительности «начало перед нами. Оно не осталось позади как нечто давно прошедшее, а находится перед нами. Начало ворвалось в наше будущее. Оно гонит вдаль своё величие, которое нам необходимо нагнать».

Таким образом, речь идёт не о возвращении, а об обращении к язычеству. Или же, если угодно, речь идёт не о возвращении к язычеству, а о возвращении язычества к тому, что Хайдеггер на одной своей важной и ясной странице называет «новым началом». «Невозможно ничего сделать для или против своей генеалогии, и всегда наступает момент, когда каждый должен понять, не возобновляя, прояснить, не отрицая, чтобы впоследствии самостоятельно выбрать то, что сближает его с его корнями или удаляет от них», — пишет Бландин Барре-Кригель, называющая себя «иудео-христианкой» (Le Matin, 10 septembre 1980).

Она добавляет: «Когда предприятия предыдущих поколений терпят неудачу, естественным движением является новое отправление с этой стороны развилки, растяжение длительности, расширение пространства» (там же). Речь идёт именно об этом: вновь отправиться «с этой стороны развилки», чтобы начать вновь. Но в глазах многих подобный проект, без сомнения, будет выглядеть «богохульством». На еврейском языке слово «начало» имеет также значение «осквернение»: начинать, как мы увидим далее, значит соперничать с Богом. Отрывок из Исхода, в котором говорится, что, когда у Сифа родился сын Енос, «тогда начали призывать имя Господа» (4, 26), в богословии иудаизма истолковывается как означающий не начало единобожия, а начало язычества («Тогда положили начало. Этот глагол означает «осквернять». Начали давать людям и статуям имя Святого-Благословенного и называть идолы богами» — комментарий Раши к Исх., 4, 26). Со времён Шимеона Бар Иохаи до наших дней языческая культура не переставала быть объектом критики и обвинений.[6] Если бы была необходимость, этого единственного факта хватило бы, чтобы показать, насколько «прошлое» определённого рода современно даже для некоторых людей, которые его осуждают. «Совершенно неслучайно то, — пишет Габриэль Мацнефф, — что наше двадцатое столетие, фанатичное, злобное, доктринерское, не упускает случая изобразить в клеветническом и карикатурном виде древних римлян: оно инстинктивно ненавидит то, что выше него» (Le Monde, 26 avril 1980).

Возрождение в XV и XVI вв. было именно возрождением. «Речь шла о том, — говорит Ренан, — чтобы посмотреть глаза в глаза античности». Тем не менее, это было не возвращением назад, простым возрождением «прошлого», а, напротив, точкой отправления нового приключения духа, нового приключения фаустовской души, отныне торжествующей, потому что, наконец-то, пробуждённой к себе самой. Сегодняшнее «неоязычество» также не является регрессом. Напротив, оно является сознательным выбором более подлинного, более гармоничного, более мощного будущего — выбором, который набрасывает на будущее, для нового созидания, то вечное, из которого мы происходим.

§ 3

Если мы признаем, что нечто является великим, говорит Хайдеггер, «тогда начало этого величия наиболее велико». Как очевидно, сегодняшнее язычество является прежде всего определённым знакомством с древними индоевропейскими религиями, их историей, их богословием, их космогонией, их символизмом, мифами и мифемами, из которых они состоят. Знакомство знания, но также и духовное знакомство; эпистемологическое знакомство, но также и интуитивное знакомство. Речь идёт не о том, чтобы лишь накапливать знания о верованиях различных областей дохристианской Европы (или забывать о тех подчас глубоких различиях, которые между ними существовали), а о том, чтобы находить в этих верованиях отображение, перенос определённого количества ценностей, которые принадлежат нам и напрямую касаются нас как наследников нашей культуры. (Как следствие, это приводит к истолкованию истории двух последних тысячелетий как повествования о напряженной духовной борьбе).

Это уже является значительной задачей. Религии древней Европы не только ничем не уступают единобожию в том, что касается их богатства или духовной или богословской сложности, но можно сказать, что они очень часто его в этой области превосходят. Впрочем, вопрос о том, превосходят ли они единобожие или нет, не является самым важным. Важно то, что они говорят нам, — и, что касается меня, символическое противостояние Януса и Весты, мораль Орестиады или рассказ о расчленении Имира говорят мне больше, чем повествование о приключениях Иосифа и его братьев или история о несостоявшемся принесении в жертву Исаака. Помимо самих мифов, необходимо исследовать определённое представление о божественном и священном, определённую систему истолкования мира, определённую философию. Приверженность Б.-А. Леви единобожию не мешает ему заявлять, что он не верит в Бога. Сама наша эпоха является глубоко иудео-христианской, несмотря на то, что церкви и синагоги пустеют; она является иудео-христианской тем образом, каким она воспринимает историю, теми существенными ценностями, на которые она опирается. И, наоборот, чтобы быть язычником, нет необходимости «верить» в Юпитера или Вотана — что, впрочем, ничуть не нелепее, чем верить в Яхве. Сегодняшнее язычество состоит не в возведении алтарей Аполлона или возрождении культа Одина. Напротив, оно подразумевает отныне классический способ поисков «умственного инструментария», порождением которого является религия, того внутреннего мира, к которому она отсылает, той формы восприятия мира, которую она означает. Одним словом, оно подразумевает взгляд на богов как на «центры ценностей» (X. Рихард Нибур), а на верования, предметом которых они являются, как на системы ценностей: боги и верования уходят, но ценности остаются.

Это означает, что язычество отнюдь не определяется отказом от духовности или священного, а, наоборот, состоит в выборе (и возвращении себе) другой духовности, другого образа священного. Отнюдь не пересекаясь с атеизмом или агностицизмом, оно устанавливает между человеком и миром в основе своей религиозное отношение, отношение духовности, которая представляется нам гораздо более сильной, более серьёзной, более важной, чем духовность иудео-христианского единобожия. Оно не лишает мир священного, а освящает его в собственном смысле этого слова, оно считает его священным — и именно поэтому, как мы увидим далее, оно является язычеством. Как пишет Жан Маркаль, «язычество — это не отсутствие Бога, отсутствие священного, отсутствие ритуала. Как раз наоборот, поскольку священного больше нет в христианстве, язычество является торжественным утверждением трансценденции. Европа является более чем когда-либо языческой, ища свои корни, которые не являются иудео-христианскими» (Aujourd'hui, l'esprit paien? in Marc de Smedt, d., L'Europe paienne, Seghers, 1980, p. 16).

Чувство священного, духовность, верования, вера в существование Бога, религия как идеология, религия как система и как учреждение являются достаточно разными понятиями, не обязательно совпадающими. Кроме того, они не являются однозначными сами по себе. Существуют религии, в которых нет Бога (например, даосизм); вера в Бога не обязательно подразумевает веру в личного Бога. Напротив, чистой утопией на наш взгляд является представление о том, что можно надолго избавить человека от религиозной озабоченности. Вера не является чем-то «подавленным» или «иллюзорным», и лучшее, что может сделать разум, — признать, что он не может удовлетворить все внутренние потребности человека. «Человек — I единственное существо, удивляющееся своему собственному существованию; животное пребывает в покое и ничему не удивляется (…) — пишет Шопенгауэр. — Это удивление перед лицом смерти и зрелищем уничтожения и исчезновения всех других существ является источником наших метафизических нужд; именно благодаря ему человек является метафизическим животным» («Мир как воля и представление»). Нужда в священном является одной из основных нужд человеческого существа, наряду с питанием и совокуплением (если кто-то предпочитает обходиться без них, это его дело). Мирча Элиаде отмечает, что «переживание священного заложено в самом построении сознания» и обойтись без него невозможно (интервью в «Le Monde-Dimanche», 14 сентября 1980 г.). Человек нуждается в вере или религии — мы отличаем здесь религию от морали — как ритуале, как единообразном умиротворяющем акте, как участии в привычных действиях, которые его создают. С этой точки зрения недавнее появление подлинного неверия представляет собой одно из тех упадочных явлений, которые разрушают в человеке то, что есть в нём собственно человеческого. (Является ли человеком человек, утративший способность или желание верить? По крайней мере, подобный вопрос имеет право быть поставленным). «Может существовать общество без Бога, — пишет Режи Дебре, — но не может существовать общества без религии» (Le scribe, Grasset, 1980). Он добавляет: «Государства, идущие по пути неверия, идут по пути отречения» (ibid.). Здесь также можно процитировать слова Жоржа Батая о том, что «религия, суть которой заключается в поисках утраченной близости, сводится к стремлению ясного сознания стать полным сознанием себя» («Теория религии»). Этого достаточно, чтобы осудить западный либерализм. Определённо, что, отвергая понятия, на монополизацию которых претендует иудео-христианство, по причине одних только этих претензий, мы проявляли бы к нему неоправданное доверие. Есть не больше оснований для разрыва с идеей Бога или понятием священного из-за того, что христианство придало им болезненный смысл, чем для отказа от аристократических принципов под предлогом того, что их извратила буржуазия.

Необходимо отметить, что во времена дохристианской античности слово «атеизм» было почти что лишено смысла. Процессы в отношении «неверия» или «безбожия» имели в целом совсем другой смысл. Когда Аммиан Марцеллин говорит о том, что «есть люди, для которых на небесах нет богов» (XXVIII, 4, 6), он уточняет, что эти люди верят при этом в звёзды и магию. В Риме в «атеизме» обвинялись как раз христиане по причине неуважения к образам богов и местам культа. В Греции рационалистическая мысль всего лишь переориентировала мифологическую теогонию и космологию. Именно поэтому Клод Тремонтан, необоснованно объединяя пантеизм с «атеизмом», вынужден заявить, что последний «в высшей степени религиозен», что «он слишком религиозен, потому что он недолжным образом обожествляет вселенную» (Problemes du christianisme, Seuil, 1980, p. 55). Причина в том, что в древней Европе священное воспринималось не как противоположность мирскому, а как нечто, обволакивающее мирское, придающее ему смысл. Нет необходимости в Церкви, чтобы посредничать между человеком и Богом: это посредничество осуществляет весь город, и религиозные учреждения представляют лишь одну из сторон этого посредничества.[7] Понятие, противоположное латинскому понятию «religio», необходимо искать в глаголе «negligere». Быть религиозным — значит быть ответственным, не пренебрегать. Быть ответственным — значит быть свободным, значит обеспечивать себя конкретными средствами осуществлять свободу-ради-действия. Быть свободным также значит быть связанным с другими посредством общей духовности.

Когда Б.-А. Леви утверждает, что «единобожие является не формой священного, формой духовного», а, «напротив, ненавистью к священному как таковому» (L'Express, 21 avril 1979), его слова являются парадоксальными только на первый взгляд. Священное есть безусловное уважение к чему-то, в то время как единобожие выводит подобное уважение в собственном смысле за рамки Закона. Для Хайдеггера священное (dasHeilige) определённо отлично от классической метафизики и даже самой идеи Бога. Принимая антиномию, дорогую сердцу Эммануэля Левинаса, скажем, что священное погружено в этот мир как таинство, что оно основывается на близости между человеком и миром, в противоположность святости, которая связана с трансценденцией Совершенно Другого. Язычество возвышает этот мир священностью, в то время как иудео-христианское единобожие со своей святостью бежит из этого мира. Язычество основывается на идее священного.

§ 4

В чём же заключаются основные различия между европейским язычеством и иудео-христианством? При ответе на этот вопрос необходима определённая осторожность. Помимо того, что в действительности противостояние никогда не бывает таким чётким, каким оно бывает с неизбежной точки зрения аналитических условностей, нам представляется важным прежде всего избежать необдуманного использования понятия «иудео-христианство», которое, будучи спорным как у христиан, так и у евреев, не лишено двусмысленности. Строго говоря, подобное использование представляется нам допустимым в двух совершенно определённых случаях. Прежде всего, с исторической точки зрения: в строгом смысле слова иудео-христиане — это первые христиане еврейского происхождения, члены назаретских палестинских общин, бывшие предметом таких раздоров между иудаизмом и паулинистским христианством. (Известно, что успех Павла положил конец этому историческому иудеохристианству).[8] Во-вторых, с «идеологической» точки зрения понятие «иудео-христианство» означает то, что может быть общего между иудаизмом и христианством в сфере философии и богословия. «Иудаизм и христианство объединяются богословием» — замечает Клод Тремонтан (Les problemes de l’athisme, Seuil, 1972, p. 439). Подобного же мнения придерживался Жан Даниелу, одна из книг которого носит заголовок «Теология иудео-христианства» (Descle, 1958). Христианство, в частности, восприняло все нормативные требования вселенского значения, которые имеются в Торе. Таким образом, понятие «иудео-христианство» означает всего лишь монотеистическое родство.

При признании данного родства иногда очень сильно недооцениваются имеющиеся различия между христианством и иудаизмом. На практике это зачастую приводит к приписыванию язычеству черт, якобы коренным образом отличающих его от «иудео-христианства», которые на самом деле отличают его только от иудаизма или — гораздо чаще — только от христианства. В некоторых случаях различия являются в значительной степени иллюзорными или касаются только лишь выражения определённых явлений, а не самих явлений. Например, зачастую утверждалось, что греческая мысль была динамичной, конкретной и синтетической в противоположность еврейской мысли, по сути своей статичной, абстрактной и аналитической. В действительности всё скорее как раз наоборот, как показывает Джеймс Барр (Smantique du language biblique, BSR, 1971), который справедливо противопоставляет «греческий аналитический способ мышления, осуществляющий разграничение и раздробление, еврейскому синтетическому способу мышления». Семитские языки стихийно стремятся к синтезу и конкретике; частично лишённые синтаксиса, они сохраняют текучий характер, располагающий к множеству истолкований. Другие черты, которыми наделяли «иудео-христианство», являются в действительности специфически христианскими: богословская важность первородного греха, развитое представление о творении, обесценивание сексуальности, презрение к жизни и т. д. Это также касается характерной нетерпимости иудео-христианского единобожия, которая приняла в христианстве особенно угрожающие формы, первоначально по причине прививки к христианской вере западного миссионерского духа, впоследствии по причине того, что из трёх великих авраамических религий только христианство сразу же взялось» осуществлять своё вселенское призвание, не желая быть религией какого-то отдельного народа или культуры.[9]

Язычество также невозможно лишить стремления к «всеобщему» и свести к закрытому и регрессивному субъективизму. Но это стремление к всеобщему, как мы покажем далее, идёт от частного — от существа к существованию, а не наоборот. Подробно разработанное в греческой философии, у римлян в понятии imperium'a, у индоиранцев в учении об империи, воспринимаемой как тело «бога света», всеобщее увенчивает собой общественное предприятие, включённое в существование мира, а также представляет собой воплощение его принципа; его нельзя путать ни с богословским или философским универсализмом, упраздняющим различия, ни с этноцентризмом.

Наконец, размышление об укоренении христианства в Европе не может обойтись без исследования причин — не только внешних, но и внутренних, — этого укоренения. (Что в европейском сознании способствовало его обращению?) Мы также не должны забывать о том, что христианство само значительно менялось, и что с точки зрения истории и социологии существует не одно, а несколько христианств. Что касается нас, то мы прекрасно осознаем разницу между эгалитарным и подрывным христианством первых веков и (относительно) конструктивным христианством Средних веков, в значительной степени окрашенным языческой органичностью. Очевидно, что христианство четвёртого столетия уже не является тем христианством, которое пробуждало ярость Цельса.[10] Мы также признаём, что, как говорит Хайдеггер, «христианство и жизнь христиан евангельской веры — это не одно и то же» (Martin Heidegger, Chemins qui ne menent nulle part, Gallimard, 1962, p. 181). Мы также помним о многозначности символов, которой занимается герменевтика, а также о бесконечных изменениях в корпусе священного писания и богословских систематизациях.

Когда ранее шла речь о собственных ценностях язычества, обычно перечислялись такие черты, как отчётливо аристократическое представление о человеческой личности, этика, основанная на чести («стыд», а не «грех»), героическое отношение к трудностям существования, прославление и освящение мира, красоты, тела, силы и здоровья, отказ от «загробных миров», неразделимость эстетики и морали и т. д. С этой точки зрения наибольшей ценностью является, без сомнения, не «справедливость», истолковывающаяся в сущности как эгалитарное уравнивание, а всё то, что позволяет человеку превзойти себя; для язычества взгляд на результат того, что составляет каркас существования, как на «несправедливость» является чистой бессмыслицей. В языческой этике чести место антитез морали греха: хороший — плохой, скромный — безрассудный, покорный — гордый, слабый — высокомерный, скромный — надменный и т. д. занимают классические антитезы: благородный — низкий, храбрый — трусливый, почтенный — бесчестный, красивый — уродливый, больной — здоровый и т. д. Соглашаясь со всем этим, мы всё же считаем, что главное отличие заключается в другом. Оно заключается в отказе от дуализма.

Расширяя то, что Мартин Бубер сказал по поводу иудаизма, мы полагаем, что иудео-христианство определяется скорее теми отношениями между человеком и Богом, которое оно, предлагает, чем верой в единственного бога. Уже давно противоречие между единобожием и язычеством не сводится к простому спору о количестве богов. «Многобожие является качественным, а не количественным понятием», пишет Пауль Тиллих («Систематическая теология»). «Разница между пантеизмом и монотеизмом является не пространственным, а онтологическим вопросом», — признаёт Тремонтан (Les problemes de 1'athisme, op. cit., p. 218).

§ 5

Для Освальда Шпенглера единобожие является порождением определённой души, которая около 300 г. пришла к особому «магическому» представлению о мире, «дублированном» другим миром — миром Божества, которым правит противоборство абсолютного добра и абсолютного зла (которому в символической плоскости соответствует столкновение между светом и тьмой). Согласно этому представлению, мир является куполом или пещерой — театром, в котором происходят события, чей смысл и ставка в которых находятся вне этого театра. Земля — это закрытый мир, «магически» обволакиваемый божественным. «Магическое» сознание не является деятельным: оно представляет собой сцену, на которой сталкиваются темные силы зла и светлые силы добра. Человеческое «я» подчинено божеству, чьим эфемерным образом оно является. Душа отдельного человека приобщается к единой божественной пневме посредством избрания или Благодати. Отдельный человек, как и мир в целом, является местом пресуществления, должного преобразить тьму в свет, зло в добро, грешную природу в искупленную личность.

Мы используем здесь слово «магическое» в его строго шпенглеровском смысле. На самом деле оно не является однозначным. Как мы увидим далее, с другой точки зрения религия Библии должна, напротив, рассматриваться как по преимуществу антимагическая, потому что она осуществляет «расколдовывание» мира — Entzauberung, о котором говорит Макс Вебер. В Библии, где повсюду обнаруживаются следы древних магических действий (среди которых, возможно, запрет в Десяти заповедях на употребление всуе имени, потеп'а и, соответственно, питеп'а Яхве), подобные действия осуждаются как «языческие». В индоевропейских религиях всё по-другому. «Подлинная» магия в них стремится использовать психотехнику, предназначенную для определённой цели: она позволяет человеку сформировать себя в соответствии с определённым планом, она представляет собой изначальное «ноу-хау» приручения человеком самого себя, приручения души сознанием. Уже доказано, что германцы изначально пользовались руническими знаками для магических целей. Один-Вотан является преимущественно богом-магом. Во время основополагающей войны, сталкивающей символически образ жизни великих охотников с образом жизни производителей, порождённым неолитической революцией, он «приручает» ванов при помощи своего волшебства и отводит им гармоничную роль в органичном трёхфункциональном обществе, в котором сочетаются «приручение человека человеком» и «приручение природы». Этот миф знаменует переход от родового, инстинктивного человека-субъекта к отдельному, сознательному человеку-субъекту, который осуществляет «магическое» воздействие на других людей, одновременно порождая условия общественного расслоения, присущего всем постнеолитическим обществам.[11]

На самом деле иудео-христианство является для Шпенглера «магическим» именно по причине своего дуализма. Этот последний не является присущей миру двойственностью, такой, какая имеется в иранском маздеизме, противопоставляющем доброго Бога злому Богу, Бога света Богу тьмы. Напротив, с самого начала он проистекает из коренного различия между миром и Богом. Можно сказать, что всё иудео-христианское богословие основывается на разделении тварного существа (мира) и нетварного существа (Бога). Мир не является Абсолютом. Изначальный источник Творения совершенно отличен от природы. Мир не является божественным. Он не является «телом» Бога. Он не является вечным, нетварным, онтологически достаточным (православие в отличие от католицизма исповедует, что при этом Бог весь и всецело пребывает во всем мире, нет мгновения во времени и нет ни малейшей линии в пространстве, где не было бы Бога, но все земное наполнено его присутствием). Он не является прямым изливанием или способом существования божественного существа. У него нет ни божественной природы, ни божественной сущности. Есть единственный Абсолют, и этим Абсолютом является Бог, который нетварен, не имеет происхождения или становления и является онтологически достаточным. Всё, что не есть Бог, есть творение Бога. Не существует никакого среднего понятия, никакого положения или состояния между понятиями «творить» и «быть сотворённым». Между Богом и миром существует лишь ничто — бездна, преодолеть которую может лишь Бог. Полностью чуждый миру, Бог является антитезой всей чувственной действительности. Он не является гранью, совокупностью, уровнем, образом или качеством мира. «Мир полностью отличен от Бога, его создателя», — напоминал в 1870 г. Первый Ватиканский собор (заседание 3, гл. 1 и пункты 3–4).

Будучи совершенно трансцендентным, заполняя собой всё, не находясь нигде в особенности, Бог содержит в себе целостность мира. Подобным же образом подтверждается объективное существование вселенной. Таким образом, иудео-христианское единобожие решительно порывает с идеализмом. Именно в этом корни «идеологического явления» (Мишель Фуко), заключающегося в разделении слов и вещей с целью утверждения вещей в себе, не зависящих от субъектов, которые их воспринимают и о них говорят, разделении, легшем в основу реалистской доктрины, развивавшейся средневековой схоластикой.

В иудео-христианстве последствия дуалистического учения не везде получили одинаковое развития. Не говоря о манихействе, которое было отвергнуто Церковью за несовместимость с её собственной философией, его наиболее радикальная форма представлена в христианстве. Христианство восприняло ряд вторичных антиномий, таких как противопоставление души и тела, духа и материи, бытия и становления, незримой мысли и зримой реальности и т. д., сделав из них логические выводы изначального дуализма. Эти антиномии унаследованы не от иудаизма, а от греческой философии, всегда любившей заниматься поисками антагонизмов и противоречий. У греков тем менее они в целом разрешались принципом примирения противоположностей; с другой стороны, они рассматривались только лишь в рамках фундаментального утверждения тождества или родства бытия и мира. Под влиянием этой эллинской теории дуалистических категорий, представляющей осуществленную систематизацию стремления самосоздания мифов к бинарному различению, христианство, напротив, приспособило её к дуалистическому взгляду на мир, подчёркивая таким образом опасный процесс разъединения действительного. (Именно подобная склонность приведёт философов к мысли о том, что этика может быть выведена разумом из природы вещей и природы человека; подобную же склонность мы парадоксальным образом обнаруживаем у позитивистов, выводящих имплицитно императив из индикатива).[12] Иудаизм избежал этих антиномий. Проведя единожды очевидно фундаментальное различие между тварным существом и божественным существом, он проявил себя гораздо более «унитаристским», чем классическое христианство. В иудейском богословии мир «не может быть разделен», потому что у него единственный создатель. Вследствие этого его учение о жизни после смерти, воскресении и личном воздаянии в другом мире является более расплывчатым.[13]

В иудео-христианской перспективе дуализм связан с теологией творения. Клод Тремонтан пишет: «Идея творения подразумевает коренное различие между творцом и сотворенным, а также трансцендентность создателя» (Essai sur la pense hbraique, Cerf, 1962). Подобное утверждение содержится в самом начале Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1, 1). Каким образом осуществилось творение? Оно осуществилось ex nihilo, из ничего. Бог создал мир не из безобразной, неустроенной материи, не из хаоса, который бы ему, предсуществовал и был бы им преобразован, — в таком случае он был бы простым устроителем-демиургом и существовали бы два нетварных абсолюта: Бог и материя. Невозможно даже сказать, что до Бога было ничто, потому что с богословской точки зрения у ничто нет ни действительности, ни качеств. «Раньше» мира существовал только Бог. (В каббалистической традиции первая глава Книги Бытия понимается как описание создания из предсуществующей божественной вселенной; см.: Z'ev ben Shimon Halevi, La Cabbale, tradition de la conaissance cache, Seuil, 1980, pp. 9-10). Таким образом, Бог извлёк мир из себя.[14] Тем не менее мир не является «частью» Бога, потому что тогда он тоже был бы божественным. Бог также не породил мир, потому что мир не является единосущным ему (только лишь рождённый и несотворенный логос единосущен Богу). Он сотворил его. Поэтому его связь с человеком является одновременно причинной (Бог есть первопричина всех созданий) и моральной (человек должен подчиняться Богу как своему создателю).

Итак, отношение между Богом и миром является отношением причинности совершенно особой природы, которое затрагивает все существа, затрагивая самое существование в его целостности. Это отношение никоим образом не является отношением тождественности или прямого изливания. Библия отвергает любой имманентизм, любой эманационизм, любой пантеизм, любую мысль о преемственности между первопричиной и веществами или существами, происходящими из нее. Наконец, утверждается, что мир не прибавляет ничего к Богу, ничем не увеличивает его совершенства, не удваивает его и ничего не вносит в его существо. Бог одинаков независимо от того, существует ли мир. Если бы мир исчез, это не повлияло бы на полноту Бога. Бог не был «обязан» осуществить творение. Оно не принесло ему «радости». Творение было для него безвозмездным действием или же, как говорят богословы, действием чистой щедрости.[15] Бог творит по «доброте». Одновременно он утверждает себя как единственную абсолютную действительность. Таким образом, по словам Ницше, «настоящий мир» «в конечном счёте стал вымыслом». Ряд современных идеологий воспринял эту дуалистическую теорию в её светском или непроявленном виде. Для Фрейда, например, бессознательное является злом: цивилизация утверждается за счёт сублимации инстинктов. (Только некоторые из его учеников, подобно Вильгельму Райху, переориентируют психоанализ с сублимации на анархическое освобождение инстинктов). Жильбер Дюран пишет: «Кажется, даже у Фрейда, чья система, как зачастую считается, освободила душу от одномерного и линейного истолкования, всегда можно обнаружить знаменитое бессознательное, патологически пребывающее снизу, под здравым сознанием. Ещё одно подтверждение того, сколь слабо годится двоичностъ для моделирования множественности» (L'ametigre, Denol-Gonthier, 1980, p. 179). Но чаще дуализм, вырождаясь, являя своё собственное лицо, превращается в свою относительную противоположность, а именно в чистую одномерность. Происходит переход от одной крайности к другой: болезнь опошленного Единственного совершенно естественно сменяет недуг разорванного сознания.

Что касается языческой мысли, то у её истоков мы находим, напротив, представление о том, что вселенная одушевлена, а душа мира божественна. Источниками Творения являются только лишь природа и мир. Вселенная является единственным бытием, никакого другого быть не может. Её существо не отличается от её существования. Мир нетварен, он вечен и бессмертен. Начала не было, либо же, если оно и было, оно было только лишь началом (нового) цикла. Бог исполняет, осуществляет себя только посредством мира и в мире: «теогония» тождественна «космогонии». Душа есть частица божественного существа. Существо или вещество Бога есть существо или вещество мира.[16] Божественное имманентно, единосущно миру.

Эти идеи постоянно развиваются первой греческой философией. Ксенофан из Колофона (VI в. до н. э.) определяет Бога как душу мира. «Этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий», — пишет Гераклит. Для Парменида, который видит в мире неподвижное и совершенное существо, вселенная также нерождённа, бессмертна и нетварна. Принцип всеобщего постоянства («ничто не создаётся, ничто не исчезает») ионийцы превращают в принцип познаваемости мира. Мы находим подобные мысли у Эмпедокла, Анаксагора, Мелисса, Анаксимандра и других. Даже и впоследствии, как пишет Луи Ружье, «в большинстве школ пифагорейцы, платоники, перипатетики, стоики, неоплатоники восхищаются вечным возвращением всего, исключающим возможность изначального возникновения времени, первого человека и конечной эсхатологии, вслед за которой не последовало бы никакого нового начала» (La Scolastique et le thomisme, Gauthier-Villars, 1925, p. 44). Сам Аристотель в четвёртом столетии пишет о том, что мир божественен: поскольку Бог не хранит в своём сознании как образцовые причины отдельные идеи всех вещей, он знает только лишь самого себя, но не творение. Что касается Платона, чья философия в сочетании с христианской догмой породила августинизм, если он, как кажется, и учит в «Тимее», что мир был создан и у него было начало, — natumetfactum, как скажет св. Августин («О Граде Божьем» 8, 11), то имеет в виду скорее не само происхождение мира, а отношение, которое может существовать между чувственным и сверхчувственным миром и которое он стремится объяснить; другими словами, он приходит к мнению о том, что мир был сотворен, чтобы объяснить это отношение, а не чтобы вывести это последнее суждение из первого. В результате получаются два совершенно разных взгляда на человека: в Библии человек осуществляет себя коллективно путём возвращения к состоянию «невинности», предшествовавшему грехопадению, в то время как у Платона человек осуществляет себя путём усвоения как можно большего количества вечных идей. «Вечность» у Платона есть всего лишь образ жизни мира, которому принадлежит и Бог.

Изначальная индийская мысль свидетельствует о подобном же представлении своими идеями Космического существа, Всеобщей души (Атман) и Сознательной бесконечности (Брахман). Как указывает Ален Даниелу, здесь также нет «непримиримого дуализма, подлинной противоположности в игре противоречий, внутри которой осуществляется наше восприятие. Идёт ли речь о духе и материи, сознательном и бессознательном, неподвижном и живом, дне и ночи, белом и чёрном, добре и зле, бездеятельном и деятельном, всегда имеются в виду взаимодополняющие и взаимозависимые противоположности, которые могут существовать только по отношению друг к другу» (Les quatre sens de la vie, Buchet-Chastel, 1976, p. 77).

Представление о том, что Бог целиком являет себя через мир, что мир полностью представляет его лик, немыслимо в иудео-христианстве. «Земля, обетованная человеку, никогда не будет доступна Богу» — замечает Марк Патрик Хедерман (De I'interdiction a 1'coute, in Richard Kearney et Joseph Stephen O'Leary, d., Heidegger et la question de Dieu, Grasset, 1980, p. 288). Левинас ещё более решителен: «Вот в чём заключается вечный соблазн язычества, исключая ребяческое идолопоклонство! Священное, пронизывающее мир, — возможно, иудаизм есть всего лишь отрицание этого» (Difficile libert, Albin Michel, 1963, p. 257).

В язычестве Бог не может быть полностью отделён от мира; таким образом, он связан с миром не как его абсолютная первопричина, а люди являются не случайными созданиями, порождёнными им exnihilo. Язычество отвергает представление об абсолютном первотворении, центральное для иудео-христианского единобожия,[17] как оно отвергает и любую механистическую эпистемологию, как оно отвергает и любое представление о полном конце истории, как оно склонно, по словам Шпенглера, заменять «принцип причинности» (Kausalitaetsprinzip) «идеей судьбы» (Schicksalsidee). Как утверждает Фихте, идея творения является «абсолютной фундаментальной ошибкой любой ложной метафизики». Хайдеггер показывает, что идея творения не имеет отношения к философии. С точки зрения человеческого сознания утверждение единства бытия и мира содержит в себе постулат их вечности: поскольку бытие не могло возникнуть из абсолютного ничто, мир никогда не начинался и никогда не закончится. Об абсолютном существе, являющемся существованием в его целостности, мы можем сказать, что оно есть радикально несотворенное, причина самого себя, causasui.[18]

Действительный мир соответствует греческому понятию: он единственен, один в своём роде, без двойника или отражения, без «зеркала», без прибавленной к нему (псевдо) ценности, каковой был бы загробный мир. Сама по себе, вне человеческого сознания или представления вселенная нейтральна, хаотична, лишена смысла. Как говорит Клеман Россе, единственная тайна мира заключается в том, что у него нет никаких тайн. Чтобы раскрыться, ему достаточно самого себя. Смысл в нём появляется только как следствие представлений или истолкований, которые может ему придать человек. Есть тайна мира, но нет тайны в мире, есть тайна вещей, но нет тайны в вещах. Не существует «универсального ключа» к универсальному, как и к «смыслу истории». Как пишет Россе, чрезвычайно странно, что столь много сил было потрачено на то, чтобы «проникнуть в смысл становления и истории, то есть в смысл того, что не имеет смысла» (Le rel et son double. Essai sur l’illusion, Gallimard, 1976).[19] Точно так же во вселенной не существует никакой объективной необходимости в творчестве. Впрочем, необходимость есть всего лишь другое имя случайности — то же самое, но увиденное под другим углом. Всё, что существует, существует необходимо только лишь потому, что ничто не может избегнуть необходимости чем-то быть — быть «как-то так или иначе» (Малькольм Лоури). Тем не менее это не значит, что вселенная обречена на абсурдность. Не существует априорного смысла, но человек может создавать смысл в соответствии со своими желаниями и представлениями. Эта власть взаимосвязана с его свободой, потому что отсутствие предопределённого значимого образа равноценно для него возможности любых образов, отсутствие однозначного очертания — возможности любых действий.

Из сказанного выше можно заключить, что иудео-христианское единобожие более всего отличает не только вера в единственного бога, но также, и особенно, приверженность дуалистическому взгляду на мир. Пример греческой философии показывает, что на самом деле может существовать недуалистическое «единобожие», отождествляющее абсолютное бытие и мир, которое, как мы увидим далее, не является коренным противоречием многобожию, поскольку различные боги могут в нём соответствовать различным образам, в которых являет себя Божество.

В этой связи невозможно обойти молчанием тот факт, что в весьма значительной степени современное научное движение, выступает против дуалистического разрыва мира в той степени, в какой оно вновь вводит человека в мир, отвергает представление о человеке как средней стадии между Богом-творцом и природой-машиной и разрабатывает, как говорят Илья Пригожин и Изабель Штенгерс, «более целостное представление о мире» (La nouvelle alliance, Gallimard, 1979). Значительная часть современных учёных склоняется к отказу от единственного закона, взгляду на относительность область применения любой объяснительной модели, признанию множественности времени и различия целей, определению любой формы жизни как открытой системы, далёкой от равновесия, и т. д. Пригожин указывает, что рассеивание материи и энергии, в целом связывающееся с представлением о безвозвратной потере производительности, само становится источником отнюдь не равновесия, а нового порядка. Стефан Лупаско показывает действительность внутреннего антагонизма каждой частицы; который делает невозможным полную раздельность существ (она осуществима только до определённой степени), как, впрочем и их полную нераздельность: каждый субъект во вселенной представляет собой актуализацию, объект которой представляет антагонистическую потенциализацию. Общая теория систем, теория шумов, недавние результаты применения кибернетики, термодинамика диссипативных структур — все эти дисциплины различными образами реагируют против «метафизики разделения», при этом не впадая в противоположную крайность «метафизики сплющивания» и одномерности. Отвергая механистическое представление о линейности, a также ложные альтернативы (тело — дух, душа — материя), порождённые дуалистической мыслью, они открываются для «неогностической» мысли и разрабатывают представление о мире, одновременно более едином и более сложном, которое подчёркивает особенности, не упраздняя их, и перестаёт делать из человека пришельца в этом мире, не сводя его при этом к иному, чем он сам. «В действительности, —пишет Марк Байгбедер, — науки — особенно микрофизика и нейрофизиология — приходят к парадигмам или намекам на парадигмы, которые ближе к поэтическому воображению, к взглядам досократиков и неоплатоников, к гностическим и мистическим традициям…, чем к взглядам основателей науки XVIIи XVIIIвеков, не говоря уже о позитивистах XIXвека» (La gouteille a la mer, dcembre 1980).

«Противоречие между иудейским единобожием, еврейским и христианским, с одной стороны и атеизмом[20] с другой, — замечает Клод Тремонтан, — в противоположность тому, в чём нас пытались убедить, отнюдь не является противоречием между богословием и наукой, между «верой» и «разумом». В действительности оно является (…) коренным противоречием, непримиримой войной между двумя богословиями: иудейским богословием с одной стороны, которое проповедует, что абсолютное существо отлично от мира, и богословием природы, каковым является древнейшее эллинское богословие, с другой стороны; оно проповедует, что божественной является природа» (Les problemes de l’atheisme, op. cit., p. 437).

Таким образом, язычество подразумевает отказ от этой фундаментальной прерывистости, от этого разрыва, от этой дыры, каковой является «дуалистическая фикция», о которой Ницше пишет, что она превратила Бога во врага жизни, в то время как в действительности он есть прославление и одобрение жизни («Антихрист»). Исцелить мир от монотеистического разрыва значит вернуться к единому проявлению бытия, преодолеть онтологическую пропасть, отделяющую Бога от его «творений», вернуть жизни противоречивое разнообразие её смыслов. Бог не создавал мир, он проявляет себя в мире и через мир. Он не ограничивает себя тем, что «присутствует везде» в мире, как это запросто утверждает пантеизм; он скорее представляет собой измерение мира, придающее ему местный или всеобщий смысл в соответствии с тем, что мы в нём делаем. Бог связан с бытием мира, и желать приблизиться к нему по пути разума есть чистый абсурд: «Сколь глуп тот, кто день и ночь стремится тебя представить!» (Вальтер фон дер Фогельвейде). И, тем не менее, исследовать мир — значит познавать Бога, понимая, что это знание никогда не будет полным, некогда не будет совершенным. Так примиряются вера и наука — не на манер схоластики, которая стремится доказать действительность своих догматических суждений при помощи универсального разума, а посредством утверждения общего единства действительности, не имеющей никаких двойников или отражений.

§ 6

Христианские авторы не забывали подчёркивать, что в глазах Яхве сотворённый мир «хорош». Клод Тремонтан, например, полагает, что библейская традиция «категорически заявляет великолепие реальности, чувственного мира и созданий»! (Essai sur la pense hbraique, op. cit.). Это не мешает этому «великолепию» быть лишь следствием, лишь отражением творческого деяния Бога. Когда говорится, что на шестой день «И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт. 1, 1 31), это означает прежде всего, что Бог положительно оценивает своё собственное дело. Поскольку мир создан Богом, он не может претендовать на божественное совершенство. Библия утверждает, что «земля и небеса» используются как «риза» (Псалом 102, 27); Бог же не «использует» самого себя. У мира нет своего собственного существа, а есть лишь существование, которое даёт ему Бог. Он лишь «мельчайшее существо», и. даже еслили и хорош, в силу этого неизбежно обесценен. Именно на этом обесценивании будет основываться значительная часть христианской философии, видящая в мире лишь «юдоль плача».

Христианское презрение к миру (если не отвержение мира) в значительной степени проистекает из паулинизма. Христианская позиция, согласно словам самого св. Павла (Шауля), заключается в том, чтобы почитать «всё тщетою ради превосходства познания Христа Иисуса», считать «всё за сор, чтобы приобресть Христа и найтись в Нём» (Фил. 3, 8–9). Имея в виду именно «аскетическую» мораль, порождённую реформой Павла, Ницше истолковывает христианство в его основе как «нет» жизни, как нет, порождённое неспособностью принимать разницу, утверждать внушающее опасение отличие, принимать пропасть. Именно это побудило его дать следующее определение язычества: «Язычники — это все те из относящихся к жизни положительно, для которых Бог служит выражением великого Да по отношению ко всем вещам» («Антихрист»).

Известно изречение Тертуллиана: «Nobiscuriositateopusпоп estpostChristumIesum» («После Иисуса Христа мы не испытываем больше любопытства», De praescr. haer.). Действительно, презрение к миру влечёт за собой презрение к знанию, касающемуся этого мира. Во времена Тертуллиана этот настрой был повсеместно распространен среди христиан (отсюда упреки римских авторов, обвиняющих христианство в том, что оно обращается только к неграмотным). Ориген также признаёт, что подавляющее большинство его современников-христиан — «простые и необразованные люди» (Contra Celsum I, 27). Если и верно, что презрение к миру достаточно характерно для всех направлений мысли во втором веке, наиболее ярко выражено оно у христиан, а также, конечно, у гностиков. («Весь мир лежит во зле» — говорит автор первого послания св. Иоанна). Кстати говоря, Ориген сохраняет многие черты гностицизма. Он считает рождение таким несчастьем, что люди, по его мнению, «не только не должны отмечать свой день рождения, но и обязаны ненавидеть этот день» (In Levit. horn. 8, 3). Он доходит до того, что приписывает творение действию определённых «телесных духов», которые, когда им было «позволено» созерцать Бога, «обратились к низшему» (Princ. 2, 8, 3). Как пишет А.Х. Армстронг, для Оригена «всё материальное творение является следствием греха, его цель — служить в качестве чистилища, и лучше было бы, если бы в нём вообще не было необходимости» (An Introduction to Ancient Philosophy, London, 1947, p. 173). В течение долгого времени христиане предпочитали не сталкиваться с язычниками на почве философской мысли: только позднее к (…) наиболее элементарной и зачастую наиболее ничтожной вере, простой доверчивости, они рискнули прибавить (…), убеждённость, основанную на более сложном рассуждении. Подобное отношение оставило многочисленные следы в христианском сознании. Ещё св. Августин заявляет, что «эта жизнь — лишь комедия человеческого рода» (Enarr. in Ps., 127). Можно наблюдать возрождение подобных взглядов в квазиманихейских формах в современную эпоху: «Мир гнётся под законом Зла, и Зло, таким образом, — это другое название мира» (B.H. Levy, Le testament de Dieu, Grasset, 1979, p. 238). (Ср. также слова Марека Хальтера: «Никто не уходит безнаказанным из этого мира, где всё ведёт к угнетению и смерти — как безумие, так и надежда!»).

Для языческой мысли, напротив, человеческое сознание принадлежит миру и в силу этого не является радикально отличным от божественной сущности. По отношению к Судьбе (…) человек является законом мира (…) и мерой всех вещей; одновременно с полнотой мира он являет лик самого Бога. Это интуитивное ощущение того, что сознание и дух человека связаны с миром, имело многочисленные продолжения в современной философии и эпистемологии, от монад Лейбница до частиц Тейяра.[21] В язычестве мир, не будучи не-Богом, столь же «совершенен», сколь и Бог, наоборот, Бог столь же «несовершенен», сколь и мир; один из великих уроков «Илиады» заключается в том, что боги сражаются с людьми и между собой…

На Олимпе, говорит Гераклит, «бессмертные смертны, смертные бессмертны, [одни] живут за счёт смерти других, за счёт жизни других умирают» (фрагм. 62). Невозможно лучше выразить то, что между людьми и богами есть разница уровне, но нет коренной разницы в природе. Боги созданы по образу людей, возвышенное представление которых они являют; люди, преодолевая самих себя, могут, по крайней мери частично, приобщиться к природе богов. В античности образцовая фигура героя представляет собой ступень между двумя уровнями. Герой является полубогом — идея, казавшаяся совершенно естественной древним грекам и римлянам и неизбежно являющаяся полным богохульством для Библии. Когда у греков или римлян человек причислялся к героям, это встречалось с восторгом. В Библии же, когда «змей» предлагает Еве быть «как боги» (Бытие 3, 5), это рассматривается как «мерзость». Позднее Эрих Фромм показал, насколько противоположны друг другу фигуры героя и христианского мученика: «Мученик представляет собой полную противоположность языческому герою, олицетворенному греческими и германскими героями (…); для языческого героя ценность человека заключается в храбрости, которая позволяет ему добиться власти и удерживать её, и он радостно умирает на поле битвы в самый миг своей победы» («Иметь или быть?»). Любая идея о состоянии или существе, «промежуточном» между человеком и Богом, человеко-боге или боге, принявшем человеческий облик, чужда Библии с самых её истоков. (И в этой связи истолкование Иисуса в христианстве как «подлинного Бога и подлинного человека» уже свидетельствует об определённом компромиссе с языческим духом: иудаизм не только не признаёт Иисуса Мессией, обещанным в Писании, но для него, кроме того, было бы невозможно принять его «единосущность» Яхве).

Бог Библии, «в отличие от большинства божеств, не отражает положения человека» — замечает Мирча Элиаде. «У него нет семьи, а есть лишь небесный двор. Яхве одинок» (Histoire des croyances et des ides religieuses, vol. 1, Payot, 1976, p. 194). Это «одиночество» Яхве является следствием его собственной природы. Яхве не имеет происхождения, он не является результатом эволюции, процесса или становления. Он — вечность, он находится за пределами любых обозначений. Он лишь говорит: «Я — сущий» ('ehyeh'aser'ehyeh). Библия не даёт никакого объяснения, чтобы подтвердить это утверждение, не приводит никакого рассуждения, никакой философской последовательности. Она просто говорит о том, что есть, было всегда и будет всегда. Сущность Бога таким образом помещается в онтологическую бездну, всё более и более глубокую и всё более и более отделённую от мира. Это то, о чём свидетельствует исчезновение самого его имени, которое постепенно заменяется личным местоимением «он» (hu'), чтобы в конечном счёте стать совершенно непроизносимым — даже невыразимым (хотя бы и условно) звуком голоса.

Яхве — определённо единственное я вселенной, остальные являются я лишь косвенно. Яхве являет себя как коренное отличие (разумеется, образцовое для тех, кто его почитает). Он не только Другой, но и Совершенно Другой, ganzandere, о котором говорит Рудольф Отто. Подобным образом происходит обесценивание человека. Безусловно, он может быть «избран» или удостоиться Благодати. Ему также предоставляется выбор — спастись, соединившись лично с Яхве, или погибнуть навечно. Но этот выбор касается только лишь субъекта. Ничто не может сделать человека «равным» Яхве (Восточная церковь говорит об обожении людей; человек весь становится по причастию, тем, чем Бог является по сущности, т. е. нетварным, неописуемым и пр.).

Само собой разумеется, что у Яхве нет физических характеристик. Яхве невозможно определить, ощутить, описать.[22] Частые упоминания в Библии о его «лике», «престоле», «длани», «оке» и т. д. имеют чисто символическое значение: они объясняются тем, что, согласно известной формуле, Библия «говорит на человеческом языке». Такие выражения как «Бог-Отец» или «дети Божьи» точно так же, строго говоря, являются не более чем антропоморфизмами, которые невозможно принимать буквально. Яхве не порождал человеческого потомства. Слово «богиня» само по себе, как пишет Ренан, являлось бы «на еврейском языке ужаснейшим варваризмом» («Общая история и сравнительная система семитских языков»). Никто из людей не является сыном Яхве в собственном) смысле этого слова. (Даже в христианской перспективе, поскольку Иисус «единосущен» Отцу, Яхве является лишь отцом самого себя).

Тем не менее, подобный антропоморфизм отцовства/сыновства заслуживает того, чтобы на нём остановиться. В действительности, он настойчиво повторяется при разговоре о Завете. Яхве ещё раньше, чем быть богом причинности, является богом Завета. Он говорит с человеком, он даёт ему свои заповеди, он делает его сопричастным своей воле. Он избирает свой народ: «И буду ходить среди вас, и буду вашим Богом, а вы будете Моим народом» (Левит 26, 12). Классическая формулировка Завета: «И приму вас Себе в народ и буду вам Богом, и вы узнаете, что Я Господь, Бог ваш» (Исх. 6, 7). Этот завет с Яхве, Берит-Яхве, постоянно истолковывается как «договор с отцом» — форма отношений, светские выражения которой обнаруживаются у Руссо и Фрейда (в отличие, например, от Макиавелли, Монтескье, Токвиля или Ницше). В то же время, как было замечено Левинасом, «отдельное и сотворенное существо не только не происходит от отца, но и полностью от него отлично». Повторим, что, будучи «отцом», Яхве никого не рождает. Вследствие этого исключается возможность того, что однажды его «дети» сменят его, как сменяет отца сын, иногда со сложностями, но, в целом, естественным образом. В единобожии, продолжает Левинас, «само сыновство может представляться существенным для моей судьбы только в том случае, если сохраняется память о творении exnihilo, без которого сын не является по-настоящему другим». Лакан в 1964 г. заявил, что никакое сознательное существо не является «отцом просто потому, что оно является отцом». Жерар Юбер добавляет, что «самостановление сына в отце представляет становление отца в отце», а также, что «Бог является следствием развития представления о сознательном отце, но это развитие — монотеистическое — относится к разряду бессознательных идей» (Moise et la question de l'extriorit, in Cahiers Confrontation, printemps 1980).

Таким образом, есть основания полагать, что отношения, устанавливающиеся между человеком и Богом в иудео-христианском единобожии, обостряют связь отцовства/сыновства в невротической форме. Не только отец фактически находится на уровне, совершенно недосягаемом для сына, не только сын по этой причине заранее знает, что он никогда не сможет «занять место отца» и тем самым отождествить себя с ним, но и забавным образом отец не перестаёт — мы к этому ещё вернёмся — постоянно проявлять недоверие по отношению к «гордыне» своих детей, по отношению к риску, которому подвергаются стремящиеся «сменить» его, то есть вступающие с ним в соперничество. Таким образом оказываются в наличии все условия для задействования того, что теоретики трансактного анализа именуют «драматическим треугольником», образуемым спасителем, жертвой и преследователем. С фрейдистской точки зрения мы имеем здесь дело с образцовыми отношениями подавленной ненависти, ретроспективно сверхкомпенсированной при помощи утверждения недоступности. Страх, который внушает сыну отец, и, взаимообразно, страх, который сын внушает отцу, представляется нам одной из основ библейской мысли. В отношении мифа на ум приходит, естественно, требование Яхве: «Отделяй Господу всё, разверзающее ложесна; и всё первородное из скота, какой у тебя будет, мужеского пола, — Господу» (Исх. 13, 12). На ум также приходит поражение египетских первенцев (Исх. 12, 29–30) и, с другой стороны, несостоявшееся принесение Исаака в жертву Авраамом, его отцом., (Далее мы увидим, что в этом «семейном повествовании», к которому постоянно возвращается библейская история, очевидно постоянное предпочтение младшего старшему. Ритуальное принесение сына в жертву — вот цена, которую требует Яхве в качестве символического доказательства подчинения ему его «детей», но это жертвоприношение удерживается в «справедливых рамках» Богом, расположенным получить его ритуальный эквивалент и основать на нём свой Завет. Таким образом, единобожие должно истолковываться, согласно выражению Армандо Вердильоне (Le dissidence freudienne, Grasset, 1978), как «теология кастрации». Страх, который человек должен проявлять по отношению к Яхве, необходимый страх, знак которого он должен носить на своей плоти и символическим подобием которого является обрезание, является страхом более существенной «кастрации», должной помешать сыну унаследовать власть своего отца. Отсюда компенсаторный фантазм убийства отца собранием сыновей, разделяющих его власть на эгалитарной основе, фантазм, проявляющийся с полной сознателъностъю в самом центре фрейдовского дискурса. Единственный способ «сменить» отца, место которого невозможно занять, — убить его. В то же время система запрещает подобное убийство; воспоминание творения exnihilo, нарушающее нормальные отношения отцовства/сыновства, «подразумевает образование подавленного бессознательного и прекращение подавления» (Grard Huber, art. cit.). В результате бессознательное вынуждается постоянно колебаться между отождествляющим подчинением отцу и бесконечно подавляемым желанием освобождающего отцеубийства. (Подобное колебание, возможно, имеет определённое отношение к развитию Selbsthass— ненависти к себе). Берит-Яхве — ослабленное воплощение ритуальной кастрации — удваивает рождение: родиться по-настоящему, то есть без отца, место которого можно бы было занять, возможно только в Завете. Фрейд почувствовал реальность этой сложной системы, по постарался отвести подозрение. Братья не убили отца — но они никогда не переставали желать его убить, и именно это желание, выражающееся только в самой глубине их «я», лежит в. основе их чувства вины. Теория убийства отца, как и теория об Эдипе, вероятно, имеет своим подлинным источником Библию — источником, сознательно утаённым Фрейдом с целью перевести внимание на греческий источник как более подходящий для его проектов.

Кстати говоря, в своём сочинении «Человек — статуям. Фрейд и скрытая вина отца» (Grasset, 1979) Мари Бальмари представляет, анализируя со строгой точки зрения фрейдистской ортодоксии, материалы, которые позволяют убедительным образом истолковать теорию Эдипа как результат «подавления» сыном преступления, совершенного отцом. Здесь используется механизм передачи: комплекс Эдипа возлагает вину на сына только лишь для того, чтобы лучше оправдать отца. В своём комментарии к этому сочинению (La faute originaire, in La nouvelle revue franaise, 1er Janvier 1981, 85–94) Клеман Россе замечает, что Фрейд, изучая греческий миф, весьма многозначительно полностью оставляет без внимания вину Лайя, отца Эдипа (вину, которая является непосредственной причиной судьбы этого последнего). Далее он пишет: «То, что Фрейд и психоанализ понимают под подавлением, является действием не ребёнка, отвергающего пережитое им событие, слишком невыносимое, чтобы остаться в его памяти, но родителя, находящимся в настоящее время за пределами сознания ребёнка (…). Отец скрывает, но знает, а сыну нечего скрывать, потому что то, что он мог бы подавить, как раз от него скрыто, уже материально подавлено отцом (…). Таким образом, изобретение Эдипова комплекса является отрицанием подлинной истории Эдипа, способом подавить её во фрейдистском смысле этого слова. Наследие вины отца здесь одновременно принимается (потому что сын принимает вину на свой счёт) и отрицается (потому что наследник освобождается подобным способом от власти над тем самым, что он наследует)». Вследствие этого разговор о вине является откликом на саму вину в том смысле, в каком контрневроз является «откликом» на невроз — как невротическая защита от самого невроза, что одновременно объясняет и его передачу «по наследству». В том случае, который занимает нас, можно также задаться вопросом, не отсылает ли вина Адама к «вине» Яхве, то есть не является ли в действительности повествование Бытия тоже подавлением подлинного чувства, которое пробуждает Яхве. (Можно видеть, насколько эта проблематика изменилась в христианстве с его идеей сына, единосущного отцу, принимающего на себя посредством воплощения первородный грех, чтобы спасти таким образом человечество).

Прямое следствие ссылки на единственного отца: братство сыновей распространяется на всю вселенную. Люди — «ее братья» (см.: Franklin Rausky, L'homme et l'autre dans tradition hbraique, in Lon Poliakov, Ni Juif ni Grec. Entretier sur le racisme, Mouton, La Hague, 1978, pp. 35–46). Но в то самое время подобное братство становится неосуществимым. Человеческие сообщества порождают подлинное братство тех случаях, когда оно находит своё оправдание в основополагающем мифе общего происхождения; также необходимо, что бы это происхождение было ограничено, таким образом, чтобы отличать принадлежащих к одной «семье» от принадлежащих к другой. Братство, по крайней мере относительное, может существовать только с alterego: людьми одного города, одного государства, одного народа, одной культуры. В том случае, ее ли все люди братья, вне какой-либо конкретно-человеческой парадигмы, никто не может быть братом по-настоящему. Учреждение символического всеобщего «отцовства» исключает саму возможность подлинного братства, заявляя о себе в теории тем самым, что его разрушает.

«Выбор» отца в ущерб матери также представляет собой разрыв с прошлым, отождествляющим себя с землёй. Психоаналитик Жерар Мендель пишет: «В иудаизме верующий остаётся с одним отцом, отрекаясь как от матери, так и от определённой плотской связи с природой и жизнью» (La revolt contre le pere, Payot, 1968, p. 255). С точки зрения этнологи» принцип материнства предшествует принципу отцовства (см.: Edgar Morin, La Methode. 2: La vie de la vie, Seuil, 1980, p. sq.). Кроме того, мать отождествляется с матерью-землей, представляя «первобытное» теллурическое понятие о плодородии. На первый взгляд, подобный выбор не вполне свойственен Библии: индоевропейские общества также являются патриархальными. Но разница заключается в том, что в первом случае мы имеем дело с отцом, чья природа совершенно отлична от природы его сыновей, в то время как во втором случае речь идёт только лишь о возвышенном отображении человеческого отцовства. В этом новом контексте разрыв связи с матерью — «природой» — представляется многозначительным. Очевидно, что именно этим Библия обосновывает происхождение запрета на кровосмешение, в связи с тем представлением, что любовь между мужчиной и женщиной возможна только в случае преодоления «кровосмесительной» привязанности. А под «кровосмесительной привязанностью» Эрих Фромм подразумевает именно привязанность к миру, «к крови и почве», а также «связь с прошлым» (Vous serez comme des dieux, Complexe, Bruxelles, 1975, p. 68–70). К подавленному желанию убить отца, осуществление которого Фрейд истолковывает как знак рождения цивилизации (отцеубийство, вызывающее переход от «орды» к обществу), добавляется, таким образом, «идолопоклонский» соблазн «возврата к матери», к матери-земле, соблазн, который Библия ритуализирует, помещая его в «священную» перспективу, в таких эпизодах как обман Иаковом при содействии своей матери Ревекки своего отца Исаака для «доброго дела» (Быт. 27, 5-17).

Возможно, на этом же основании необходимо по-новому истолковать брачную символику, часто использующуюся в Библии по отношению к Израилю. Эта символика делает из Израиля «обетованную» супругу или невесту Яхве. Однако надлежащим образом предположить брачную сексуальность можно только в случае преодоления, разрешения любых связей с родительской сексуальностью. «Мужчина становится способным действительно прилепиться к своей супруге, стать с ней одной плотью и жить успешной и полноценной сексуальной жизнью только в том случае, когда он может психически и географически покинуть первобытное место действия» (Josy Eisenberg, Armand Abecassis, Et Dieu era Eve. A Bible ouverte II, Albin Michel, 1979, p. 161). Именно в этом смысле иудаистская традиция склонна истолковывать строфу Бытия, следующую сразу же за рассказом о сотворении Евы: «Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть» (2, 24). Подобный символизм, который, по словам Мирчи Элиаде, «парадоксальным образом, зависит от ханаанских культов плодородия» (Histoire des croyances et des ides religieuses, vol. 1, op. cit., p. 361), заменяет подавленную природную мать матерью отвлечённой, не связанной с чувственным миром. Это подчеркивает «натуралистический» характер того, что Библия осуждает как «идолопоклонство» и очень логично истолковывает при помощи понятий «супружеской неверности»: «Судитесь с вашею матерью, судитесь; ибо она не жена Моя, и Я не муж её; пусть она удалит блуд от лица своего и прелюбодеяние от грудей своих» (Осия 2, 2).

Очевидно, что подобная проблематика полностью отсутствует в язычестве. Поскольку человек считается одновременно отцом богов и сыном богов, между их природами существует не разрыв, а лишь разница в силе, а также взаимное непрерывное обращение одной в другую. В то же время не существует ни подавленного страха кастрации, ни желания отцеубийства. Поколения людей и богов «наследуют» друг другу без радикального противостояния. Между существованием в его целостности и каждым из существ всегда существуют отношения, сравнимые с нормальным отцовством и сыновством. В индоевропейской теологии нет никакого представления о том, что у истоков общества стоял единственный отец; напротив, она всегда говорит о постоянном новом начале, у истоков которого стоят разные отцы, описываемые согласно своим функциям, чьё относительное взаимодополняющее расположение уже означает органичный характер обществ, которые они призваны породить.

§ 7

В первой главе Книги Бытия Яхве заявляет: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему» (1, 26).[23]

Эта фраза неоднократно комментировалась. Что же на самом деле означают слова «образ» (tselem) и «подобие» (demuth)? Какой смысл имеет выражение tselem'elohim — физический или духовный? Говорит ли оно нам нечто о том, чему подобен Яхве, или оно свидетельствует только лишь о том, в каком виде он предстаёт человеку (в восточной церкви под «образом» понимается сотворении бессмертной и свободной души, а «подобие» трактуется как задание стать богом по причастию)? Поль Амбер (Etudes sur le rcit du paradis et de la chute dans la Genese, Universit de Neuchtel, Neuchtel, 1940) придаёт конкретное значение этим двум терминам, но ясно, что речь здесь не может идти об антропоморфном сравнении. Между двумя словами также существует тонкое различие: tselemозначает очень близкую к действительности «копию», в то время как demuthпередаёт идею аналогии, более примерного сходства. Понятие «образ», которое стоит здесь на первом месте, в отличие от того, что говорит Книга Бытия об Адаме и его сыне («Адам жил сто тридцать лет, и родил сына по подобию своему, по образу своему, и нарёк ему имя: Сиф», 5, 3), немедленно смягчается, таким образом, понятием «подобие». Кроме того, часто использующееся сравнение с чувством, которое может испытывать отец, узнавая свой «образ» в сыне, здесь особенно помочь не может: как мы знаем, Яхве не является отцом людей в генетическом смысле слова. Согласно другим авторам, «сходство» объясняется тем, что человек создан для того, чтобы «господствовать» над физическим миром так же, как над ним самим «господствует» Яхве. Но кажется, что это противоречит Книге Бытия, которая объявляет «господство» человека над животными следствием второстепенного благословения.

На самом деле эта ссылка на «образ» Яхве, который обнаруживается в человеке, подчёркивает всего лишь отражающий характер человечества. Она является напоминанием о том, что человек остаётся созданным предметом, что он обладает положительной ценностью только в силу того, что выходит из рук своего создателя, а также, по словам Иоанна Павла II, что «человек больше похож на Бога, чем на природу» (публичное выступление 6 декабря 1978 г.). Точно так же, как согласно дуалистическому представлению о мире физическая вселенная воспринимается только лишь как зеркало, человек доказывает своё существование, отсылая к «образу» Бога. Другими словами, обращение к человеку как к субъекту может исходить только лишь от имени Единственного и Абсолютного Субъекта. Здесь можно сослаться на слова Луи Альтюссера, который говорит по поводу любой идеологии, что она организована вокруг центра, что «абсолютный Субъект занимает в ней центральное место и организовывает вокруг себя бесконечное количество индивидуумов, потому что она подчиняет субъекты Субъекту, предоставляя им в Субъекте, в котором каждый субъект может созерцать свой собственный образ (настоящий и будущий), гарантию того, что речь идёт именно о них и о нём, а также того, что, поскольку они являются семьей, Бог узнает в них своих, то есть что тот, кто узнает Бога и будет узнан в нём, будет спасён» (Positions, Ed. sociales, 1976, pp. 119–120). He участвуя во внутренней жизни мира, человек иудео-христианского единобожия оказывается в положении вторичного субъекта, производного субъекта, который по отношению к Абсолютному Субъекту, каковым является Яхве, всегда представляет собой объект. В язычестве он в соответствии со своим уровнем и согласно своим особенностям участвует в существовании в его целостности; здесь же, будучи отдельным, он является объектом. (Вследствие этого, как заметил Батай, предметы мира, о которых он размышляет, и сам мир кажутся ему теперь частично непонятными и неусвояемыми. Монотеистический разрыв создаёт условия невозможности сообщения между человеком и миром).

Человек является двусмысленным существом. Причина его двусмысленности — его двойная природа. Человек является животным, но не только животным. Он является физическим существом, но в нём есть и нечто метафизическое. И его особенность проистекает не из биологии, не из «природы», но из того, что присуще только лишь ему и никакому другому живому существу. Современная философская антропология рассматривает данную проблематику на основании изучения отношений между природой и культурой. Именно здесь корень вопроса. В язычестве данный вопрос разрешается под углом преемственности — преемственности, которую не следует воспринимать как однородную протяженность, преемственности, которая не лишена ни иерархии, ни различий в уровне, степени или измерении, и которая может даже восприниматься диалектически. С этой точки зрения культура не является абсолютным разрывом с природой, но, с другой стороны, и не сводится к ней. Культура является не чем иным, как природой, присвоенной человеком, утверждающим себя в процессе очеловечивания, чтобы «развивать» свою биологическую природу посредством сознания сознаний. Одним словом, она является тем, что имеет в виду Эдгар Морен, когда пишет, что культура как «чисто метабиологическое явление» оказывает обратное воздействие на в остальном «чисто биологического» человека так, что «человеческое существо является человеческим, потому что оно полностью и целиком живо, будучи полностью и целиком культурно», и что «можно даже сказать, что наиболее неисправимо биологическое является одновременно наиболее непреодолимо культурным» (La Methode. 2: La vie dans la vie, op. cit., pp. 418–419).

Подобная двойственность человека заметна также и в иудео-христианском единобожии. Доказательством этого служит тот факт, что в Книги Бытия человек создаётся в тот же «день», что и другие земные животные, но при этом «позже» их. При этом истолкования подобному факту даются весьма различные. С одной стороны, предпочтение, отданное человечеству при его создании Совершенно Другим, которым является Яхве, свидетельствует о гораздо более существенном разрыве между человеком и «природой». С другой стороны, библейское повествование, признавая особенность человека, одновременно решительно выступает против проистекающей отсюда его самостоятельности — против свободы, которая порождается сознанием сознаний, посредством которого человек утверждает себя как культурное существо, заключая его в пределы, подразумеваемые утверждением единственного бога-творца, решительно отличного от мира.

В отношении первого утверждения всё ясно. Христианство извлекло из него самые крайние уроки. Разрыв между человеком и «природой» распространился на всё, что воспринималось как «естественное» внутри самого человека: тело по отношению к душе, физиологию, сексуальность, инстинктивные порывы и т. д. Отсюда враждебность, которую христианство столь долго проявляло по отношению к женщине, которая наделялась большей степенью «животности», чем мужчина; говорилось, что она более подвержена «чувствам» и «страстям», то есть непосредственным порывам, связанным с проявлениями физиса. Отсюда также и средневековое осуждение libidosciendiи преследование людей, подозреваемых в большем интересе к harmoniamundi, к «естественной» жизни мира, чем к трансценденции божественного логоса. (Даже христианские философы, такие как Альберт Великий и Роджер Бэкон, не избежали подобных обвинений). Отсюда же, наконец, и та ярость, с которой христианские писатели боролись против «биологизма», сравнимая с яростью марксистов.[24] Даже в иудаизме, который в этом отношении сильно отстаёт от христианства, обнаруживается довольно сходная тенденция отождествлять в человеке то, что «связывает» его с «природой», co склонностью к злу, а то, что его от «природы» «избавляет», со склонностью к добру (восточная церковь видит цель человека как раз в преодолении этого гибельного разрыва, став богов по причастию, человек должен через себя обожествить космос). Таким образом Яхве становится антитезой «природных» порывов, и отнюдь не случайно то, что, как указывают Джози Айзенберг и Арман Абекасси (A Biblel ouverte, op. cit., p. 227), в иврите одними и теми же буквами передаётся инстинкт (yetser) и Бог как «образователь» (yotser).

При этом, в противоположность тому, что пишет Мишель Ле Бри, спор между многобожием и единобожием не является с данной точки зрения «древним противостоянием интеллекта и чувства» (Le Nouvel Observateur, 15 septembre 1980). Речь не идёт о выборе чувства в ущерб интеллекту или природы в ущерб истории или культуре, либо же об обращении от отца «небесных» миров к какой бы то ни было «женской» защите, к какой бы то ни было власти матери-земли. Язычество, о котором мы говорим, занимается совсем другой проблематикой. Оно не делает выбора, противоположного выбору иудео-христианства. Оно отвергает этот выбор. Речь идёт о противостоянии системы, провозглашающей принцип неразделимости — не означающей тождественности — природы и культуры, интеллекта и чувства, и иудео-христианской системы, провозглашающей принцип их разделимости (который Ле Бри рассматривает как «величайшую катастрофу мысли») и основывающейся на этой двойственности.

Второе утверждение основывается на отношении человека к Богу в теологии творения. По отношению к Яхве человек является всего лишь тварью, таким образом, его условия существования зависят полностью от того, кто его создал. Поскольку только Бог имеет абсолютную ценность, всё, что не есть Бог, имеет ценность только лишь относительную. Быть сотворенным — значит существовать не собой, а кем-то иным. Это значит, испытывать постоянную нехватку себя, быть неполным. Это значит, не быть самодостаточным, быть зависимым — решительно замыкать свой экзистенциальный статус внутри этой зависимости. Таким образом, творение не провозглашает самостоятельности человека. Оно ограничивает её и тем самым, на наш взгляд, её отменяет.

Человек имеет право пользоваться миром только при том условии, что он признает себя не его настоящим владельцем, но скорее управляющим. Один лишь Яхве является владельцем мира: «Моя земля; вы пришельцы и поселенцы у Меня» (Лев. 25, 23). Власть, которой обладает человек по отношению к миру, является властью по доверенности, властью, которая ему доверена и которой он может пользоваться только при условии, что это использование не будет полным. «Человек имеет право пользоваться плодами существования только если он признает, что не является абсолютным владельцем» (Josy Eisenberg et Armand Abecassis, A Bible ouverte, op. cit., p. 128). Человек может делать, но не может создавать: «мир создавать» (olamhaberia) принадлежит Яхве, на долю человека выпадает только лишь «мир делать» (olamhaassya). В принципе, человек может желать всего, но есть вещи, которых он не должен желать, — что ещё раз подтверждает, что он может всё при условии, что он не желает всего. В Библии человек свободен только для того, чтобы подчиниться или погибнуть. Он обладает только лишь свободой-чтобы-от-неё-отказаться. Он достигает своего «спасения», свободно принимая своё подчинение. По словам св. Павла, христианский идеал заключается в том, чтобы свободно «стать рабами Богу» (Рим. 6, 22).

Точка зрения, которую мы поддерживаем здесь, заключается в том, что следствием религии Библии, если не её целью, является препятствование человеку полностью задействовать возможности свободы и творческой самостоятельности, порождённые самим очеловечиванием, возможности, с исторической точки зрения «усиленные» неолитической революцией и возникновением великих культур. Среди всех животных только лишь на человека не оказывает решающего воздействия его видовая принадлежность. Согласно духу иудео-христианского единобожия, необходимо, чтобы это воздействие на него оказывало нечто иное. В целом, Яхве предпочел бы, чтобы человек не выходил из «природы»: в этом смысл повествования первых глав Книги Бытия. Пока «первые люди» были лишь природными существами, пока они не были ещё по-настоящему очеловечены, они не могли вполне проявлять свои творческие способности, они не могли выступать в качестве соперников Яхве. Но для человека утверждение себя в качестве человека означает наделение себя сверх-природой, высшей природой, которая есть не что иное, как культура, под воздействием которой происходит освобождение размышляющего сознания от воспроизводящихся видовых ограничений. Речь идёт прежде всего о том, чтобы дать себе возможность постоянно преодолевать себя и преобразовывать себя таким образом, чтобы каждая приобретенная «сверхприрода» была лишь шагом на пути к другой «сверхприроде». Это равноценно превращению человека в своего рода бога — его приобщению к Божеству, что с точки зрения Библии является «мерзостью». Таким образом, единобожие прежде всего торжественно запрещает человеку утвердить себя по-настоящему как человека, а затем, когда этот шаг всё-таки сделан (эпизод с «первородным грехом»), полностью воспользоваться своей самостоятельностью, обретя сверхчеловечность, утверждающую его в качестве его собственной причины.

В этом заключается причина, по которой библейское повествование постоянно разворачивается и окидывается взглядом в двух плоскостях. С одной стороны, природа сначала идеализируется — в мифе об «Эдемском саде» — в той степени, в какой она включает в себя существо человека и воздействует на него, а потом обесценивается и осуждается, когда человек утверждает себя как таковой и овладевает культурой, не сводимой к этой природе (в то же время не отличающейся от неё коренным образом). С другой стороны, сверхприрода, которую приобрёл человек-как-таковой, возмещается и упраздняется утверждением ещё более сильной «сверхприроды», сверхприродной в собственном смысле этого слова, недоступной в своей абсолютности, принадлежащей одному только Яхве, единственному создателю всей чувственной действительности. Другими словами, Бог делает человека царём над созданиями (Быт. 1, 26), но только при условии, что он будет зависеть от другого царя, неизмеримо более сильного, чем он сам. Яхве признаёт, что у человека есть история, но стремится нейтрализовать её, придавая ей цель; заключающуюся именно в возвращении к доисторическому состоянию райской «невинности». (Яхве признаёт историю только для того, чтобы положить ей конец). В конечном счёте, если можно так сказать, единобожие функционирует так, как если бы Яхве рассуждал следующим образом: если человек отделился от природы, отделим его от неё полностью, если им больше не управляет природа, будем управлять им сами из опасения, что, осуществляя то, на что он способен, не будучи управляем кем-то другим, он на самом деле утвердит себя как создателя и как causasui. Поскольку человек сумел утвердить себя в качестве игрока в мире, единственный способ помешать ему использовать все свои возможности игрока — заставить его поверить в то, что правила игры придуманы не им. Иудео-христианское единобожие с его мифом творения exnihilo, его запретами, провозглашаемыми недоступным и полностью незаменимым «отцом», и его представлением о дуалистической вселенной, дублирующей этот мир ещё одной абсолютной сферой, полностью соответствует этой функции.

С этого момента грехом из грехов, грехом по преимуществу становится «гордыня» — отсутствие униженности (то есть, поскольку два слова имеют общий корень, нежелание быть униженным). Этот грех, как пишет Рене Кост, «является в основе своей желанием полной самостоятельности человека (личной и коллективной)» (Le devenir de 1'homme. Projet marxiste, projet chrtien, Ed. ouvrieres, 1979, p. 152). Одновременное «желанием самостоятельности» осуждаются все формы правления, воли к власти, неразделимости счастья и творческой силы и возвышения себя. Это осуждение осуществляется посредством настоящего шантажа: человек, выбирающий «призрачные» удовольствия власти, обрекает себя на вечную погибель. Будучи верным самому себе, человек «неверен» Богу. Чтя самого себя и творческую силу, которой он придаёт полноту, человек становится «язычником». Архетипом греха гордыни становится поп serviamЛюцифера — падшего ангела, являющегося также и «носителем света». С этого момента Прометей и в особенности Фауст обосновываются на скамье подсудимых. Чтобы заключить человека в его несамостоятельности, в подразумеваемой подавленности его свободы, Яхве утверждает себя в качестве центра системы, в которой способности человека, поскольку он является тварью, неизбежно ограничиваются. Одно из имен, которым его наделяет Библия, — shadday, — часто переводящееся как «Вседержитель», истолковывается в иудаизме как «Тот, кто говорит миру "достаточно"» (sheamarleolamcdai). Яхве действительно есть Бог, говорящий «достаточно». Провозглашаемый им Закон является ограничением. Заключаемый им Завет символически скрепляет эту кастрацию.

§ 8

Библия, решительно отличая человека от других живых существ, истолковывает его очеловечивание как падение(в восточной церкви считается, что результатом первородного греха является тление и смерть, и всеми людьми наследуется не первородный грех, а лишь смертность). Здесь мы вновь обнаруживаем «двусмысленность», о которой говорили выше. С целью преодоления этого очевидного противоречия иудео-христианское единобожие вынуждено представлять первоначального человека, человека до падения, как совершенно нереальное создание. Человек, существовавший до падения, не является человеком в том виде, в каком мы его знаем. Он был существом, одновременно являющимся чистым духом, пребывающим в тесном общении с абсолютным существом в лице Бога, и чистой природностъю, живущей в гармонии с созданием, в мире с животными и т. д. Таким образом, идеализация человека сопровождается идеализацией «природы». Адам, символический представитель первочеловечества, соответствует доисторическому природному гоминиду, чьё очеловечивание ещё по-настоящему не произошло и который не является ещё создателем культуры. Ещё не отделённый от земли (adamah), он в значительной степени действует как представитель вида. Философы восемнадцатого столетия с их мифом о «добром дикаре» вернулись к этому самому взгляду.

Создав Адама, Бог производит на свет Еву. Известно, что существует определённое противоречие между двумя повествованиями о творении в Книге Бытия (1, 27 и 2, 18–25). Но это не имеет особого значения. Напротив, можно заметить, что переход от андрогинного Адама — «мужчину и женщину сотворил их» (Быт. 1, 27) — к Адаму, которому Бог предлагает жену, уже подчёркивает несоизмеримость человека и Бога. Пока Адам один, он единственен. С момента появления Евы эта единственность нарушается. В этот момент неизбежно появляются понятия отличия, взаимодополнительности и недостатка. Присутствие Евы показывает Адаму ретроспективным образом действительность того, чего ему не хватает. Разумеется, что этим он отличается от Яхве, которому по определению никогда ничего не может не хватать. Впрочем, иудейская традиция прочитывает отрывок из Книги Бытия, непосредственно предшествующий появлению первой женщины («И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному», 2, 18), как «Не хорошо для Бога быть человеку одному» (см.: Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Et Dieu era Eve, op. cit., p. 134). Если бы человек был единственным и к тому же бессмертным, он мог бы вообразить, что он не испытывает нехватки ни в чем, что ничто не отличает его от Бога. Он мог бы вообразить себя равным Богу, а не просто сотворенным по его «подобию». А это именно то, во что ему должно не позволить верить.

В райском саду Адаму и Еве предоставляется выбор — жить вечно, будучи счастливыми с Яхве и защищёнными от посягательств истории, настоящего мира и времени, либо же стать по-настоящему человеческими существами, то есть по своей собственной воле начать переживать историю, которая в конечном счёте должна утвердить их в их собственном качестве. Известно, к чему это приводит. Адам и Ева поддаются соблазну «змея».[25] Но что же предлагает змей? Он говорит Еве: «Вы будете как боги, знающие добро и зло» (Быт. 3, 5). По сути дела, зло змея заключается лишь в том, что он показывает, что свобода, которой невозможно по-настоящему пользоваться, не является свободой, что единственный запрет содержит в себе логическую возможность других запретов и что само наличие запрета противоречит «свободе», которую Бог якобы предоставил (Быт. 3, 1). В данном случае исключение не подтверждает правило, а опровергает его. Между прочим, можно заметить, что змей является политеистом: фраза «Вы будете к боги» подразумевает, что богов может быть больше одного.

Адаму и Еве, помещённым в райский сад, запрещается вкушать от «древа познания добра и зла» (Быт. 2, 17). Католические богословы думают, что это «познание», которое запрещает Элохим-Яхве, является не всезнанием или способностью моральному различению, а способностью решать, что ест добро, а что зло (восточная церковь говорит, что человек в Раю уже был по ту сторону добра и зла и призван к обожению, т. е. к повышению онтологического статуса, но по своему на тот момент несовершенному состоянию ему было неполезно знание добра и зла, как младенцу полезно не мясо, но молоко; само же знание добра и зла понимается как способность рассуждения, оценивания — ratio, которая лежит ниже интеллектуальной интуиции приводящей к обожению, поэтому оно было запрещено, как неполезное на тот момент). Еврейское богословие изощрено больше «Древо» познания истолковывается как образ мира, где «перемешаны» добро и зло (Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Dieu era Eve, op. cit., p. 71) — где не существует абсолютного Добра или абсолютного Зла. Другими словами, «древо» предвещает подлинный мир, в котором мы живём, мир, в котором никогда не существует абсолютных границ, где моральные императивы связаны с человеческими ценностями и где всё что ни происходит значительного и великого, всегда происходит по ту сторону добра и зла. Другими словами, в иудейской традиции «есть» означает «усваивать». Отведать с древа познания добра и зла значит самому войти в этот подлинный мир, где добро и зло «перемешаны» по воле человека. Как подчёркивают Айзенберг и Абекасси, грехом Адама, который порождаются все остальные грехи, является «грех самостоятельности» (ibid., p. 315), это «желание проживать свои собственную историю в соответствии со своими собственными желаниями и своими собственными обещаниями или законами» (ibid., p. 355).

По отношению к этому желанию человека быть самостоятельным Яхве испытывает своего рода страх, который проявляется путём провозглашения нового возмещающего запрета «Вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь, как бы не простёр он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (Быт. 3, 22). очевидно символической точки зрения речь на этот раз идёт том, чтобы воспрепятствовать тому, чтобы человек, нарушивший первоначальный запрет и «преуспевший» путём этого своём очеловечивании, приобрёл теперь и «бессмертие». Пока Адам был безгрешен, «дерево жизни» не было для него запретным, так как оно не было ему и нужным, потому что, как говорит Библия, только грех сделал его смертным (Быт. 2, 17). Но отныне человек становится преходящим. Отныне он «подлежит смерти» (восточная церковь под «древом жизни» понимает причастие Богу, которого человек стал лишен после грехопадения).

Изгнанные из Эдемского сада, Адам и Ева становятся «первыми язычниками в истории» (Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Et Dieu era Eve, op. cit., p. 278). Переведём: они становятся состоявшимися людьми, человеческими существами в полном смысле этого слова. Это очеловечивание сопровождается приобретением личных черт: только после того, как Адам согрешил, Бог впервые обращается к нему лично (Быт. 3, 9). Родовая история человека начинается с его изгнания из Эдемского сада. Теперь может начаться и цивилизация. Появляется труд. Человеческое сознание порождает синтаксический язык. Библия воспринимает эти явления отрицательно. Согласно богословским школам, первородный грех может истолковываться более или менее драматическим образом: если бы Адам и Ева послушались Бога, история никогда бы не началась, никакого подлинного человечества не существовало бы.

В следующем эпизоде на сцену выводятся Авель (Хевель) и Каин. «Спустя несколько времени, Каин принёс от плодов земли дар Господу. И Авель также принёс от первородных стада своего и от тука их. И призрел Господь на Авеля и на дар его; а на Каина и на дар его не призрел. Каин сильно огорчился, и поникло лице его (…) И сказал Каин Авелю, брату своему. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Быт. 4, 3–8).

Причины, по которым Яхве предпочитает Авеля, на первый взгляд неясные, проясняются, если посмотреть на то, что представляют два брата. Убийство Каином Авеля выводит на сцену два различных образа жизни. Авель — кочующий пастух, а Каин земледелец (Быт. 4, 2). Первый продолжает в условиях нового общества, порождённого неолитической революцией, придерживаться типично донеолитического образа жизни: оставаясь верным традиции пустыни, он не закрепляется ни на каком месте. Второй же, Каин, является человеком неолитической революции, которая позволила человеку укрепить свою власть над миром, более полно подчинить себе мир как объект. Будучи земледельцем, он вследствие этого укоренен, закреплен на той самой земле, которую Яхве проклял за Адама (Быт. 3, 17). Если вновь употребить использованное нами ранее сравнение, он проявляет склонность к «кровосмесительной» приверженности матери-земле. Как говорит Эммануэль Левинас, он выбрал Целостность в противоположность Бесконечности, «языческое» покорение пространства в противоположность иудейскому владению временем-вечностью. Привязанность к определённой земле, укоренение несут в себе предвестия всего того, что Библия клеймит как «идолопоклонство» отдельных городов, патриотизма, государства и его блага, границы, отличающей гражданина от чужака, военного дела, политики и т. д. В то время как Авель своей жертвой показывает, что он сохраняет свой дух полностью свободным для Яхве, Каин своей жертвой требует от Бога освятить способ существования, который Бог осуждает, потому что он является ещё одним шагом на пути к самостоятельности, которой человек стремится достичь.[26] Как и Адам, Каин проявляет «гордыню», и именно по этой причине он осуждается. Бог осуждает прежде всего не столько убийство Авеля, сколько отказ Каина унизиться, покаявшись. Спрошенный Яхве («Где Авель, 6рат твой?»), Каин отвечает ему обвинением: «Разве я сторожу брату моему?» (Быт. 4, 9). Подразумевается: это ты, Яхве, должен его сторожить. В результате земледелец Каин обрекается на скитальчество: он отправляется кочевать — отправляется к «природе» в наказание за своё желание достичь сверх-природы. Адам также был осуждён за то, что возвысился над Законом. В каждом из случаев речь идёт о деидеализированной, уничиженной природе: в случае с Адамом, когда он становится по-настоящему человеком, природа становится «джунглями», в случае с Каином кочевничество превращается в изгнание. Тогда Каин заявляет: «Наказание моё больше, нежели снести можно» (Быт. 4, 13). Но он имеет при этом в виду лишь то, что его наказание чрезмерно. Вновь «гордыня»

В действительности Каин является по преимуществу культурным героем. Если мы и являемся «детьми Каина» — преувеличенная формулировка, потому что Адам и Ева породили также и Сета, — то мы являемся ими как культурные и цивилизованные люди. После своего осуждения Каин основывает первый город и даёт ему имя своего сына — Енох (Быт. 4, 17). Тем самым он удваивает свой грех; потому что, как очевидно, стремится сделать себе имя, а также потому что библейская традиция осуждает «тщеславие», заключающееся в наименовании города именем человека. Имя Еноха само по себе знаменательно, потому что его корень означает не только «открытие, начало», но и «человек». Другими словами, Каин стремится заменить чисто человеческим началом абсолютное начало, которое представляет собой творение. Он противопоставляет своё собственное начало началу Яхве и тем самым профанирует это понятие. Каин не ограничивает себя порождением городской цивилизации, в которой творится история, он является также и первым звеном в длинной цепи изобретателей цивилизации. Один из его потомков, Иувал, является первым музыкантом. Другой, Тувалкаин, является предком всех ковачей, и ему человечество обязано открытием металлургии: на этом основании он считается первым специалистом военного дела, что, разумеется, стоит ему совершенного особого осуждения.

Ещё одному потомку Каина, Нимроду, зверолову (то есть завоевателю), сыну Хуша, Книга Бытия символически приписывает строительство Вавилона, Ниневии, Аккада, Реховоф-ира, Калаха, Ресена и других городов (10, 8-12). Это отнюдь не случайно. Жак Эллюль в своей проницательной книге (Sans feu ni lieu. Signification biblique de la grande ville, Gallimard, 1976) рассказывает о том, что обнаружил в Библии подлинное проклятие городу, потому что это место, в котором человек наиболее склонен самовластно утверждать свободу своей судьбы.

«Город. — замечает Жак Эллюль, — является прямым следствием убийства Авеля и отказа Каина принять защиту от Бога (…) Как история начинается с убийства Авеля, так и цивилизация начинается с города и всего того, что он представляет». Ещё раз повторим, что город представляет укоренение, территорию, границу, власть — всё, что позволяет человеку сделать себе имя. А также, разумеется, и «идолопоклонство», потому что поиски каждым городом своего бога-покровителя приводят к представлению о множественности богов. «Проклятие, — добавляет Жак Эллюль, — провозглашается с самого начала. Оно входит «само существо рода, оно составляет основу его истории. Город — проклятое место, проклятое самим своим происхождением, своим строением, своим уходом в себя, своим поиском богов. Каждый город в своём развитии принимает на себя это проклятие и несёт его на себе; это проклятие является одним из составляющих элементов любого города». Большой город сам по себе является проявлением «гордыни». Ниневия заявляет «Я — и нет иного, кроме меня» (Соф. 2, 15). Так же поступает и Вавилон (Ис. 47, 8). В Египте народ Израиля уже был занят на постройке городов Пифом и Раамсес (Исх. 1, 11). Впоследствии он познал пленение в Вавилоне, что объясняет ту особую ненависть, на которую обрекается этот город. Как пишет Жак Эллюль, в образ Вавилона «включаются, синтезируются ее города. Он является подлинно главой и мерой других городов Когда Бог разражается гневом, он поражается первым, когда поражается он, в нём поражаются все другие города. Всё, что говорится о Вавилоне, в действительности касается всех городов в их целостности. Как и все города, Вавилон находится в центре цивилизации. Именно для города трудится торговля, именно в городе развивается промышленность, именно для него флоты бороздят моря, именно в расцветают роскошь и красота, именно в нём растет мощь…» (op. cit.). В Апокалипсисе Вавилон становится «великой блудницей» (17, 1), «матерью блудницам и мерзости земным» (17, 5). Ангел объявляет, что он будет добычей племени: «Пал, пал Вавилон, город великий!» (14, 8 и 18, 2). Яхве также осуждает Ниневию, Тир, Дамаск и Газу (Ам. 1, 3-10) Иерихон разрушается «чудесным» образом. Содом и Гоморра! города грешников, стираются с лица земли ужасным образом! Рим в Апокалипсисе осуждается как «морской зверь» с «семью головами» (семь холмов) и «именами богохульными» (13, 1–2), он говорит «гордо и богохульно», те, кто ему «поклоняются», будут мучимы «в огне и сере», и дым их мучения будет восходить «во веки веков» (14, 10–11).

В Числах (21, 2) считается правильным и здравым наложить заклятие на города. В еврейском языке существительное мужского рода, означающее «город», также в духовном смысле означает «враг». Этим врагом является всевластие человека: поражение городов представляет каждый раз унижение великих, падение сильных. «Пророки метят во все города с невероятной последовательностью и постоянством, — пишет также Жак Эллюль. — Во множестве текстов, независимо от того, являются ли города друзьями или врагами, суждение остаётся одинаковым. Если в пророчествах и есть какое-то формальное единство, то оно заключается именно в этом! Но это суждение Бога. Это значит, что речь идёт об отношении Бога к городу (…) Чтобы понять историю городов, необходимо учитывать это проклятие, которое над ними тяготеет. Проклятие, которое от начала до конца Писания выражается словами: "Я разрушу — говорит Господь"» (ор. cit.).[27] Один лишь Иерусалим представляет собой исключение из этого правила. Причина заключается в том, что он является по отношению к другим городам тем, чем земля Израиля является по отношению к другим землям: симметрической антитезой. Иерусалим — это не священный, а святой город. Он является единственным городом, какого никогда не было. Он является городом, который однажды поглотит все другие города. Своего рода противогородом.

Таким образом, человек является големом Бога. Старая — франкенштейновская! — история создания, восставшего против своего создателя. В конце первой части Книги Бытия беспокойство Яхве по поводу того, каким образом человек использует свою свободу, его ревность и его гнев таковы, что он решает попросту осуществить геноцид человечества: «И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце своём. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил» (Быт. 6, 6–7). Это рассказ о Потопе, в котором из всего человечества спасаются только Ной и его родственники. Эти события приводят к новому началу, когда Яхве заключает свой завет с Ноем.

Но, к несчастью для Яхве, человек вновь оказывается не расположенным к подчинению. Ещё один шаг на пути цивилизации делается строительством Вавилонского столпа. Двинувшись с востока, люди восклицают: «Построим себе город башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли» (Быт. 11, 4). Яхве немедленно проявляет ярость по отношению к этому новому проявлении «гордыни». Он заявляет: «Не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдём же, и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого» (Быт. 11, 6–7).

Природа «греха», совершённого строителями столпа, очевидна: она всё та же. «В Вавилонском строительстве Бог угадывает самостоятельность человека, его творческую, прометеевскую силу», — пишет Андре Неер (L'exil et la parole, Seuil 1970, p. 116). Идея этого предприятия, уточняет Эрнст Блох «напоминает о совете змея стремлением творить как Бог то есть стремлением стать и быть подобными Богу» (L'athisme dans le christianisme, Gallimard, 1978, p. 109). Другие авторы тоже видели в Вавилонском столпе образец истории Запада. Здесь также интересно то, что распад человечества на народы с разными языками и культурами представлен как «наказание» Яхве за человеческую дерзость. Основное благо, каковым является культурное разнообразие, считается следствием «греха» так же, как вступление в историю является следствием греха Адама. «Негласно подразумевается, что язычество появляется одновременно с образованием народов», — замечает Нахум М. Сарна (Understanding Genesis. The Heritage Biblical Israel, Shocken Books, New York, 1970, p. 68). Таким образом, Вавилонский столп должен считаться первым «идолом», а повествование о его строительстве — «продолжением антиязыческой полемики, содержащейся в предшествующих повествованиях о творении и Потопе» (ibid., p. 76).

«Яхвист испытывает своего рода ненависть к цивилизации, — пишет Эрнест Ренан. — Каждый шаг вперёд по пути того, что мы именуем прогрессом, является в его глазах. преступлением, за которым — следует немедленное наказанием. Наказание за цивилизацию — это труд и разделение человечества. Вавилонская попытка создания мирской, светской, монументальной художественной культуры является преступлением по преимуществу» (Histoire du people d'Isral, vol. \\ 1886). С точки зрения Библии, всё происходит таким образом, как если бы каждое усилие человека возвыситься имело своим следствием принижение Яхве. Как мы помним, человек имеет право делать, но не имеет права творить: «Каждый шаг по пути человеческого творчества является профанацией: он может осуществиться только путём удаления от Бога» (Andr Neher, L'exil et la parole, op. cit., p. 117). По сравнению с Авелем, Авраамом и Иаковом Адам, Каин, Енох, Нимрод, Исав и другие выступают как цивилизаторы. Яхве же испытывает одну лишь ненависть по отношению к «обжигателям кирпичей», по отношению к человечеству, всегда склонному заявить: «Сделаем себе имя» (Na'asselanoushem).

Именно с целью проявить эту ненависть и ввести её в действие иудео-христианское единобожие утверждает себя как систему. «Историческая» роль Авраама, кочевника, ушедшего из города Ур, заключается в осуждении изнутри самого мира цивилизации, порождённой неолитической революцией вследствие ряда восстаний против Яхве. «Первым действием, посредством которого Авраам становится отцом народа, — констатирует Гегель, — является разрыв связей общей жизни и любви, а также всех отношений, в которых он находился до того момента с людьми и природой; эти прекрасные отношения своей юности он решительно порывает» («Дух христианства и его судьба»). В этом смысле торжественное «да», которое Авраам говорит Яхве (Быт. 22, 1 и 11), является прежде всего «нет», сказанным человеческой самостоятельности, «нет», сказанным истории, «нет», призванным превратиться в ewigenein, о котором говорит Гёте. Разрыв, который символизирует Авраам, является разрывом с историческим становлением человечества, внезапно ставшего сверхчеловечеством; он означает, что в конце времён народы и государства присоединятся к этому отказу и отвергнут свою собственную судьбу. После Авраама это обязательство повторяется Моисеем. Как народ Израиля смог выйти из плена Египетского, так и всё человечество призывается выйти из «плена» истории. Закон Яхве, объявленный на Синае, представляется как средство навсегда отменить грех Адама и Евы. Вот в чём заключается цель иудео-христианского единобожия: решительно запретить человеку любое настоящее, чреватое будущим, которое бы в бесконечной перспективе зависело бы только от него.

Ницше видел у истоков единобожия признак древнего «искажения личности»: признак возмещённого бессилия. Чтобы не потерять лицо, тот, кто не может, притворяется, что он не хочет — или что хотеть было бы дурно. То же самое в иудео-христианстве: «В той степени, в какой всё великое и сильное воспринималось человеком как сверхчеловеческое, как чуждое ему, человек принижался; он делил между двумя сферами эти две стороны — жалкую и слабую и сильную и удивительную; первую сферу он называл человеком, вторую — Богом» (Friedrich Nietzsche, La volont de puissance, vol. 1, Gallimard, 1942, p. 154). Идеал всегда осознаётся, но он осознаётся как недостижимый и вследствие этого им наделяется столь же недостижимый Бог. Таким путём изобретение абсолютного превосходства оправдывает относительную неполноценность. «Всё, что верующий вкладывает в идею Бога, в действительности отнято у самого человека как бы в соответствии с системой сообщающихся сосудов (…) Дело обстоит так, как если бы величие Бога было бы тем, что подавлено закомплексованным человеком» (Yves Ledure, Nietzsche contre l'humilit, in Christus, octobre 1979). С этого момента система и её дискурс подчиняются своей собственной логике. Человек, который отчуждает свою свободу, потому что не имеет возможности её полностью использовать, и из желания возмещения передаёт её единственному Богу, коренным образом отличающемуся от него самого, заранее принимает принцип своей ущербности. Именно по причине своей подчинённости он намеренно преобразует своё подчинение в рабство посредством завета с господином, обладающим властью, которой у неге нет. Вследствие этого он осуждает себя на вечные страдания, но делает из этих страданий оправдание своего существования — и своего критического отношения к миру. (Подобная же схема обнаруживается у Маркса с его темой социального отчуждения, которое само порождает сознание, призванное положить ему конец. В обоих случаях «освобождение» зависит от способности человека страдать и переистолковывать своё страдание). Наконец, он скрывает — довольно искусно — субъективность подобного хода мысли при помощи очевидно наиболее объективного из возможных утверждений, а именно утверждения абсолютного существа, творца мира. Потребовалось дождаться Ницше, чтобы были заданы существенные вопросы: Кто говорит? С каким намерением? Каковы следствия этих слов?

Разумеется, что в язычестве никто не требует от богов обмена рабства некоторых на гарантию рабства всех. Боги язычества как бы не рассматривают людей в качестве своих соперников. Великие деяния людей возвышают не только людей, но и богов. Человеческие предприятия не покушаются на божественные качества, а наоборот свидетельствуют об этих качествах. Людям не запрещается делать себе имя — наоборот, именно подобным способом они оправдывают своё существование и приобщаются к вечности. Именно это провозглашается в одном из наиболее знаменитых изречений «Эдды»: «Гибнут стада, родня умирает, и смертен ты сам; но знаю одно, что вечно бессмертно: умершего слава» («Havamal»). В то время как Библия проявляет стремление ограничить самовластие человека посредством ряда запретов (предвещающих современную теорию «противовесов»), религии древней Европы героизируют человека, который преодолевает себя и таким образом приобщается к Божеству. В то время как Писание смотрит на жизнь взглядом, полным беспокойства и недоверия, язычество воплощает в своих верованиях всю напряженность, всю силу, всё биение жизни.

Вместо того, чтобы призывать человека к преодолению себя, библейское единобожие расточает его жизненную силу. Необходимо «оскудеть, унизиться, чтобы наделить существом Бога. Божество становится своего рода кровотечением человеческой природы. В Боге происходит переливание всех творческих энергий человека» (Yves Ledure, art. cit.). В лучшем случае, сила является крайним средством. Мир, каким мы его знаем, является крайним средством. История является крайним средством. Сам человек является крайним средством. С его собственной точки зрения, ему вообще не стоило бы существовать. Согласно Талмуду, «в течение трёх лет школа Гиллеля и школа Хамая обсуждали вопрос о том, что было бы лучше для человека: быть сотворенным или не быть сотворенным. Согласно большинству голосов, лучше было бы для него лучше не существовать. Но раз он всё-таки был создан, ему необходимо тщательно следить за своими действиями» (цит. по: Josy Eisenberg et Armand Abecassis, A Bible ouverte, op. cit., p. 97). Этот отрицательный характер единобожия вновь проявляется в крайнем виде в теории tsimtsum (цим-цум, «сосредоточения»), созданной в шестнадцатом века каббалистом Ицхаком Лурией, согласно которой мир возник в полной пустоте, когда Яхве уступил ему место. Таким образом, причина существования заключается в том, что «Бог пожелал увидеть Бога»: Абсолютное Всё, удалившись и сократившись, позволило появиться пустоте, в которой проявилось зеркало существования. Это значит, что творение в его целостности, объективизированное, отделённое от Мира эманации, порождается в результате «зачатия» отрицания. (Трансцендентный Бог именуется Ain— «Ничто»). Доведённое до крайности, представление такого рода порождает мнение Б.-А. Леви, согласно которому история народа Божьего «всегда была лишь упорным стремлением говорить "нет"» (Le testament de Dieu, op. cit., p. 206). Здесь можно заметить, что восемь из Десяти заповедей выражаются в отрицательной форме. Напротив, Майстер Экхарт истолковывает фразу из Книги Исхода «Я есть сущий» как «чистое утверждение, исключение из Бога любого отрицания». Ницше пишет: «Христианское понятие о божестве (Бог как Бог больных, Бог как паук, Бог как дух) — это понятие есть одно из самых извращеннейших понятий о божестве, какие только существовали на земле; быть может, оно является даже измерителем той глубины, до которой может опуститься тип божества в его нисходящем развитии. Бог, выродившийся в противоречие с жизнью, вместо того чтобы быть её просветлением и вечным её утверждением! Бог, объявляющий войну жизни, природе, воле к жизни! Бог как формула всякой клеветы на «посюстороннее», для всякой лжи о "потустороннем"!» («Антихрист»). Иудео-христианское единобожие развивает отрицательную антропологию, потому что оно является отрицательной религией. Антирелигией.

§ 9

При изучении индоевропейского космогонического мифа больше всего поражает торжественное утверждение главенства человека, повсеместно в нём присутствующее. Образователи и устроители мира, боги воспринимаются по образу людей, которые считают их своими мифическими предками и идеальными образцами. У греков «боги не являются сверхчувственными и внемирными. Они населяют мир, являют многочисленные теофании, общаются с людьми, чьи интересы защищают» (Louis Rougier, La Scolastique et le thomisme, op. cit., p. 45). У кельтов и германцев люди и боги имеют общее происхождение. В «начало» текущего мирового цикла индоевропейская космогония помещает «космического человека»: индийская «Ригведа» даёт ему имя Пуруша, в «Эдде» он зовётся Имиром. У ведических индийцев Пуруша — Единое, через которое (вновь) возникает вселенная. Он «есть этот мир, то, что было, то, что будет». Точно так же, Имир является неделимым Единым, и именно через него происходит первое устроение мира. Сам он появился на свет вследствие встречи льда и огня: «Когда ж повстречались иней и тёплый воздух, так что тот иней стал таять и стекать вниз, капли ожили от теплотворной силы и приняли образ человека, и был тот человек Имир» (Gylfaginning, 4). До Имира была только «зияющая бездна» (Ginnungagap), которая, в отличие от «бездны», о которой говорится в начале Книги Бытия (1, 1), являющейся уже плодом деятельности Яхве, существовала всегда. И в то время как Яхве творил exnihilo, Имир породил вселенную, расчленяя себя: «Имира плоть стала землёй, кровь его — морем, кости — горами, череп стал небом, а волосы — лесом» («Grimnirsmal»).

В «Ригведе» мир также возникает вследствие разделения космического человека: «Луна родилась из сознания Пуруши, из его взгляда родилось солнце, из его рта — Индра и Агни, из его дыхания родился ветер. Воздушное пространство вышло из его ноздри, из его головы родилось солнце, из его ног — земля, из его уха — восточные страны; так были устроены миры». Таким образом, Пуруша является «отцом всех созданий» — Праджапати. Именно его расчленение вспоминается и отмечается во время жертвоприношения, играющего основополагающую роль в ведическом культе.[28] Мир не обязан своим существованием чему-то отличному от себя. Он порождён существом космического человека, его телом, взглядом, словом, сознанием. Существует не противостояние между двумя мирами, между тварным и нетварным существом, но, напротив, постоянное обращение, единосущность существ и вещей, земли и неба, людей и богов.

В противоположность Яхве, который есть лишь существо («Я сущий»), космический человек является одновременно существом и несуществом. Он есть место, где встречаются, сливаются и преодолеваются все относительные противоположности; он является местом примирения противоположностей по преимуществу. В момент устроения мира из него исходят все «дополняющие друг друга противоположности», так же, как» противоположные мифемы исходят из общего основополагающего мифа. Закладывая начало, космический человек порождает половые принципы. Имя Имира родственно санскритскому слову уата, означающему «двуполый, гермафродит». Именно от него происходят два великана — Бурр и Бестла, становящиеся первоначальной парой. Бурр и Бестла затем рождают троих сыновей — первых асов или верховных богов Одина, Вили и Bё («Gylfaginning», 5). Они, в свою очередь, порождают первых людей или культурных героев — Аска и Эмблу, «и от них произошёл людской род, который мог жить и обитать в Мидгарде». В «Ригведе» Пуруша также порождает представителей функциональных классов: «Рот (Пуруши) стал брахманом, кшатрий произошёл от его рук, от бедер — вайшья, из его ног родился шудра». «Мысль о происхождении земли и неба от частей тела первобытного великана, своего рода легендарный архетип, является древней и индоевропейской, — уточняет Режи Буайе. — То же самое касается последовательности: первоначальное существо, создание великанов, богов, наконец, людей» (Les religions de l'Europe du Nord, op. cit., p. 370). В целом ряде легенд и символов индоевропейский миф не перестаёт прославлять безграничную творческую способность человека. Когда он описывает богов как творцов своего собственного существования, то преследует цель не противопоставить их человеческим созданиям, а предложить последним идеальный образец, с которым они должны стремиться сравниться. Именно в себе человек, индивидуально или коллективно, может, как и боги, найти средство быть более чем самим собой. Мир самодостаточен, боги самодостаточны, люди самодостаточны, великие культуры самодостаточны, что не оправдывает никакого исключения и не препятствует никакому обмену. В ведических текстах Пуруша расчленяет себя сам; в «Эдде» асы, сыновья Бурра, помещают Имира в центр бездны Гиннунгагап и создают из его тела разные части мира. В германской религии Один-Вотан, создатель нового мира, приносит себя в жертву самому себе, чтобы приобрести знание и «магию»: «Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзённый копьём, посвящённый Одину, в жертву себе же»[29] («Havamal», 138). В индийской поэме Калидасы «Кумарасамбхава» сказано: «Самим собой ты познаешь своё собственное существо. Ты создаёшь сам себя». И далее: «Будь прославлен, Господь в трёх образах, бывший полным единством до создания мира (…) Ты единственный принцип создания этого мира, а также причина того, что ещё существует и в конце концов обрушится. От тебя, разделившего своё собственное тело, чтобы иметь возможность порождения, происходят мужчина и женщина как части тебя самого (…) Ты отец богов, бог богов. Ты выше самого высокого. Ты дар на жертвоприношении и господин жертвоприношения. Ты жертва и ты жрец». В «Деви-Махатмья» мироправительница богиня Нидра воспевается следующими словами: «Во время творения ты принимаешь образ создательницы, когда нужно сохранять мир, твой образ — образ жизни, когда наступает конец, ты выглядишь разрушительницей, при этом ты тождественна вселенной! Наука, магия, мудрость и традиция, ты также помешательство, одновременно богиня и демон! Ты, природа, которой упорядочиваются стихии!»

§ 10

«Грамматика» иудеохристианского единобожия является прежде всего не религиозной, а моральной. Библия является прежде всего моральной книгой, а также книгой, в которой выражается определённая мораль, книгой, которую отличает гиперморализм, осуждающийся Арнольдом Геленом (Moral und Hypermoral. Erne pluralistische Ethik, Athenaeum, Frankfurk/M.-Bonn, 1969). Иудеохристианство морализирует всё: все области человеческой деятельности оно, в конечном счёте, сводит к морали; достаточно упомянуть эстетику и политику, которые полностью утрачивают свою независимость; человеческому существованию Библия навязывает состояние номократии. Эта первичность морали делает из Яхве прежде всего судью, выносящего приговоры, — «судию всей земли»((Быт. 18, 25). В языке Библии моральное предписание неотделимо от осуществления божественного плана. «В строгом смысле слова в еврейском языке не существует повелительного наклонения: для его выражения как правило используется будущее время» (Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Моi le gardien de mon frere? A Bible ouverte III, op. cit., p. 130). Лучше не скажешь, что в Библии «ты должен сделать» заменяется на «ты сделаешь». То, что должно произойти, произойдёт, то, чему человек должен подчиниться, осуществится. Больше нет места для случайного последствия действий людей; в конечном счёте история неизбежно закончится торжеством морали. Христианство, говорит Ницше, есть «самое необузданное проведение моральной темы в различных фигурациях, какое только дано было до сих пор услышать человечеству» («Рождение трагедии»).

Естественно, что библейская мораль не выводится из зрелища чувственного мира или непосредственно пережитого жизненного опыта человеческих существ. Она происходит исключительно из желания Яхве и произнесённых им запретов. К мы видели, вина Адама и Евы заключалась в желании самим решать, что есть хорошо, а что есть плохо, в то время как этим правом обладает один Яхве. Учитывая, что только он может определять добро и зло и возводить их в абсолют, а также что вознаграждает и наказывает тоже он, всё, что происходит с человеком, происходит неизбежно в связи с моральной ценностью его действий. Подобная система замыкает человека в проблематике нездорового объяснения: (конкретно) плохие события происходят, потому что совершаются (морально) плохие действия. В этом заключается источник чувства вины и нечистой совести. Греки, не унижая и не распиная себя своими верованиями, как пишет Ницше, «напротив, пользовались своими богами, чтобы предохранить себя от любых поползновений нечистой совести, чтобы иметь право мирно наслаждаться своей душевной свободой». Ничего подобного нет в иудео-христианском единобожии, которое делает из скорби одно из наиболее надёжных орудий увековечивания морали. «Только тот, кто не перестаёт причинять страдания, остаётся в памяти», — замечает тот же Ницше. Лучшее средство для Яхве не быть «забытым» — вписать себя в сердце человека как знак неполноты, как страдание, вызываемое «грехом». Священник объясняет страдание, болезнь, бедность, плен посредством вины, он предлагает средства её «искупить». Для него скорбь является «наиболее сильным вспомогательным средством мнемотехники». Библия даёт скорби «отравленное» объяснение: если человек страдает, значит он этого заслуживает, значит он согрешил. Скорбь является не только скорбью, но ещё и виной. Принятие принципа этой виновности означает понимание причин страдания, которое его несколько облегчает, поскольку провозглашается принцип надежды на «искупление» грешника, на радикальное возмещение за страдания в этом мире, но в то же время делает бесконечным, включая в систему, по самой сути своей предназначенную для его воспроизведения.

Почему, согласно словам Ницше, мораль Библии представляет собой «самую ужасную болезнь, когда-либо свирепствовавшую среди людей»? По причине её дуалистической основы. Потому что она действует в соответствии с отвлечёнными категориями, не имея ни малейшей глубинной связи с миром. Потому что она навязывает миру правила, чьи источники находятся за пределами мира, делает жизнь чуждой самой себе и мешает ей осуществляться, потому что она подавляет жизненный порыв и творческую силу, навязывая им постоянные ограничения. «Это истолкование человеческого состояния, чрезмерно избирательное, поскольку очевидно, что добро и зло не могут сосуществовать, взрывает связь, единство жизни. Оно разрывает, разбивает жизнь, лишает её способности осуществиться. Мораль определяет жизнь в соответствии с чуждыми ей критериями, которые не влияют на её действенность. Подобная проблематика, навязываемая жизни извне, не позволяет ей осуществить свои возможности. Жизнь перестаёт определяться своей собственной творческой силой! Произвольно диктуя ей законы, не проистекающие из её собственной законности, законности чувств, мораль запрещаем ей быть самой собой» (Yves Ledure, Nietzsche centre l'humilit, art. cit.). В иудео-христианском единобожии жизнь воспринимается не в соответствии со своей собственной проблематикой, а подчиняется посторонней проблематике. Человек судится не своим законом и мерой, но законом и мерой Совершенно Другого. Именно поэтому утверждение христианской морали в истории может также истолковываться как упадок силы.

Опорой христианской морали является обида. Верующий принимает своё унижение в обмен на надежду, что другие тоже будут унижены. Он придерживается морали, которая подавляет разнообразие во имя «равенства», умаляет во имя «справедливости», замораживает во имя «любви». Подобная мораль является системой, которая подрывает силу, ослабляет здоровье, разрушает мощь. В конечном счёте она приводит к смешению и спутыванию, к энтропии и смерти. Будучи опознана, она проявляет сама себя как чистое отрицание — как инстинкт смерти. (Эрос здесь является лишь маской Танатоса). «Перед моралью (в особенности христианской, т. е. безусловной, моралью) жизнь постоянно и неизбежно должна оставаться неправой, так как жизнь по своей сущности есть нечто неморальное; она должна, наконец, раздавленная тяжестью презрения и вечного «нет», ощущаться как нечто недостойно желания, недостойное само по себе. И сама мораль — что, если она есть "воля к отрицанию жизни", скрытый инстинкт уничтожения, принцип упадка, унижения, клеветы, начале конца?» («Рождение трагедии»).

В язычестве человек по своей природе является невинным. Конечно, в жизни ему приходится принимать на себя ответственность. Какие-то из его действий, вовлекая его в определённую ситуацию или определённое соотношение заданных фактов, могут порождать в нём чувство вины. Но это чувстве всегда происходит из сделанного им свободного выбора. При своём рождении человек не наследует никакой вины, никакого несовершенства, связанного с самим его состоянием (за исключением своих психических и физиологических ограничений, которые не подразумевают никакой морали). В начале пути он является чистой невинностью — воплощённой невинностью (такой же позиции придерживается и Восточная православная церковь, которая в отличие от католиков, утверждает что наследуется лишь тление и смерть, но ни коем случае ни грех). И именно эта невинность позволяет ему ввести в действие серьёзность, с которой ребёнок относится к игре. Преобразить действие в игру. Потому что только игра по-настоящему серьёзна: игра человека, игра существования, игра мира. Игра в основе своей невинна, она находится по ту сторону добра и зла. Когда Гомер рассказывает об атаке троянцев на стену, которую ахейцы возвели, чтобы защитить свой лагерь («Илиада», гл. 15, 360–366), он сравнивает действия богов с игрой детей. Монтерлан говорит, что игра есть «единственный образ действия…, который должен приниматься всерьёз» (Paysages des Olympiques, Grasset, 1940; см. также: Va jouer avec cette pousierre, Gallimard, 1966, p. 193). Наконец, Шиллер утверждает: «Человек становится вполне человеком только тогда, когда он играет». Именно поэтому ребёнок ближе всего к сверхчеловеку. Если перефразировать Монтерлана, мир сверхчеловека — это мир, в котором царь — ребёнок (можно вспомнить, Гераклита Эфесского, говорившего, что время — это младенец играющий на троне). Это мир, утверждённый по ту сторону добра и зла, мир, в котором моральный смысл действия безразличен по отношению к самому действию: «Желать с безразличием — самая суть игры», — говорит Монтерлан. Aedificaboaddestrueram.

Библейская мораль всегда имеет значение онтологического основания. В иудаизме главная роль отводится Закону — Торе. Именно с её помощью может быть «исправлен» первородный грех, а с ним и породившая его Дурная склонность (Талмуд, Киддухим 30b). В том случае, если существует два мира — тварный и нетварный, встаёт вопрос о способе их взаимодействия. В Ветхом Завете этот вопрос разрешается посредством Завета и Закона. Книга Бытия (1, 26–32) говорит о том, что человек был создан в шестой «день», по истечении пяти дней, которые раввинистическая традиция отождествляет в целом с пятью книгами, из которых состоит Тора.[30] Шестой день, таким образом, символизирует принятие Торы человеком и выразительно предшествует дню шаббата Яхве. При этом многие комментаторы отмечают, что в повествовании Книги Бытия только шестой «день» обозначен при помощи артикля, еврейском языке артикль имеет цифровое значение «5». Согласно Раши, это означает, что только если Израиль принимает пять книг Торы, он может иметь шестой день. Один мидраш[31] даже утверждает, что «в начале Бог читал Тору и создавал мир». Вопрос о том, заключается ли суть монотеистического откровения в идее Закона или в идее творения, до сих пор является спорным. В противоположность иудаизму последних каббалистических школ, раввинистическое учение придерживается скорее первого решения. Формула «вот законы» (elekhamishpatim) отмечает, таким образом, подлинное начало времени. Когда Яхве впервые предстаёт перед Адамом, он предстаёт не как творец, а как создатель морали. Когда он говорит, он не богословствует, а провозглашает моральные ценности, заповеди. Когда он впервые обращается к Адаму (Быт. 2, 16–17), то делает это с целью объявить запрет. Точно так же, Книге Исхода, когда Яхве заявляет Моисею, что он является его Богом (20, 2–3), то делает это для того, чтобы провозгласить Десять заповедей. Таким образом, создаётся впечатление, что повествование о творении преследует единственную цель обеспечить принятие моральных требований. Было необходимо, чтобы Яхве создал мир, чтобы всё в этом мире было ему подчинено. При этом правда оказывается оторванной от справедливости. Утверждение мнимой правды в себе является лишь средством осуществить «справедливость» определённого рода. Конечная цель Закона — подражание Яхве: «Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев. 19, 2). Эммануэль Левинас доходит до того, что пишет: «Мы любим Тору больше, чем Бога», и добавляет: «Суть иудаизма заключается в сокрушении религиозных наклонностей, присущих человеку, и в разработке этического подхода к действительности» (Difficile libert, Albin Michel, 1963, p. 137).

В противоположность язычеству, которое склонно выводить этику и религию скорее из облагораживания человеческой деятельности, Библия, как представляется, выводит религию из морали и даже существование Яхве из существования Торы. Тора как бы равноценна Яхве: «Если бы почитаешь Писания, ты как бы почитаешь Бога; если ты ими пренебрегаешь, ты как бы пренебрегаешь Богом» (рабби Шимеон Бар-Иохаи, Танхума, коммент. к Быт. 46, 26). Отсюда берёт своё начало практика imitatioDei, которая в конечном счёте парадоксальным образом может обходиться без самого Бога. Б.-А. Леви доводит эту мысль до абсурда, заявляя, что «полное несуществование Бога является высшим смыслом существования евреев»! Суждение, которое некоторые христианские богословы высказывали по поводу иудаизма, не очень уж далеко от этого мнения. Также отмечалось, что в классическом еврейском языке не существует слова, равноценного словам «религия» и «религиозный». Эрих Фромм, со своей стороны, посвящает интересное исследование противоположности, существующей между «моральным человеком» и «религиозным человеком», а также отличию «авторитарной этики», всегда «запятнанной язычеством», от «гуманистической этики», определяющей при отсутствии Бога иудео-христианский тип сознания (L'homme pour luimeme, Ed. Sociales franaises, 1967, ch. IV).

Здесь мы вновь обнаруживаем противоположность между святым и священным. Первое относится к морали, второе — к религии. Современный неомарксизм определённого рода всего лишь продвинулся немного дальше по пути разведения не только морали и религии, но и морали и веры в личного Бога. Не будем впадать в заблуждение: противопоставляя Распятому образ Диониса, Ницше, о котором Хайдеггер говорит, что он был «последним немецким философом, искавшим Бога со страстью и болью», не противопоставляет религии отсутствие религии. Он противопоставляет подлинную религию, подлинное чувство священного упадку религии в ограничивающей форме морали.

Как известно, в христианстве понятие Закона воспринимается по-другому. Может быть, учение Иисуса (по крайней мере, в том виде, в каком его нам представляют Евангелия) наиболее решительно отличает от традиционного иудаизма, помимо подчёркивания дуализма между делами этого мира «царства небесного», относительное разделение морали и Закона. Не отвергая дух Закона, Иисус отвергает его букву утверждает, что личное сознание может само по себе служит проводником на пути к исполнению правды. В этом заключается смысл фразы: «Суббота для человека, а не человек субботы; посему Сын Человеческий есть господин и субботы» (Марк 2, 27–28).

Однозначно противопоставляя Благодать Закону, который Ветхий Завет сводил друг к другу (см. Псалом 118, 29), св. Павел утверждает, что Закон был всего лишь временным режимом, переходным режимом, от которого человечество было освобождено с приходом Христа, то есть Мессии. «Не думайте, что Я пришёл нарушить закон или пророков; не нарушить пришёл Я, но исполнить» (Мат. 17). Св. Павел воспринимает это «исполнение» в смысле греческого телоса, включающего в себя идеи «завершения» «конечности». Буква Закона, говорит св. Павел, стала действительной только тогда, когда Иисус, «исполнив» её, сделал её ненужной. (Карл Маркс разработал подобный же анализ буржуазной революции 1789 г., представляя её как положительный и полезный этап, который в то же время должен быть преодолен коммунизмом и оставлен тем, кто желает этом этапе остаться). С этого времени закон Христа заменяет собой просто Закон, который считается устаревшим. Благодать переносит древний Закон на более высокий уровень; крещение заменяет обрезание как (…), как знак принадлежности. Павел доходит даже до того, что определяет христианство как противо-Закон: «Вы, оправдывающие себя законом, остались без Христа, отпали от благодати» (Гал. 5,4). Несмотря на то, что учение Павла по этому поводу полностью противоречиво, Церковь в течение большей части своей истории придерживалась его наиболее критичных сторон для подтверждения своего собственного взгляда на Закон. И лишь недавно она перешла и в этой области к пересмотру своей точки зрения^32.

32) См. прежде всего сочинение: Jacques Goldstain, Les valeurs de la Loi. La Thora, lumiere sur la route (Beauchesne. 1980). в котором обсуждается вопрос о том. каким образом современное христианство может вдохновляться Законом. См. также «Пастырские указания», принятые на Пасху 1973 г. Комитетом французских епископов по поводу отношения к иудаизму: «Первый Завет не был отменен Новым Заветом. Он является его корнем и источником, основанием и обетованием».

§ 11

В язычестве мы находим два основных представления об истории. Первое соответствует классическому образу циклического исторического становления: «Ничего нового под солнцем». Второе предлагает образ истории, возможно, имеющей начало, но не имеющей предсказуемого или обязательного конца. В обоих случаях историческое становление не зависит ни от какой внешней необходимости. Не существует общего смысла истории. История не разворачивается в заданном направлении, которое в долгосрочной перспективе не зависит от воли людей, являющейся единственным определителем. Кроме того, ни один народ не занимает центрального положения или положения избранности в постоянно многовариантном становлении человечества. Как не существует единственного бога, единственной правды или единственного человечества, так не существует и предопределения развития всех людей в единственном направлении. «Представление об истории, направляемой от начала и до конца, или о движении, являющемся неопределённым, но ориентированным в одном направлении, чуждо античности и нехристианским цивилизациям», — подчёркивает Эммануэль Мунье (La petite peur du XXе siecle, Seuil, 1948). История в действительности является образом самой жизни: она отражает нескончаемую последовательность неустойчивых равновесий и ограниченных столкновений во времени, она является постоянной напряженностью, управляемой логикой разнородности и борьбы сил.

В язычестве невинность исторического становления соответствует невинности человека. Когда Ницше говорит о «невинности становления» в противоположность тому, что иудео-христианская история может считать грехом, он метафорически выражает представление о времени, которое, прежде всего, противоречит представлению о необратимом времени. Вследствие этого он неизбежно устанавливает иное отношение между временем и вечностью. Отношение, которое является: столько «не-историческим», как утверждает Пьер Будо («Возможная/невозможная встреча между мыслью Ницше и мистической мыслью», доклад на 5-м коллоквиуме Международной ассоциации исследования и изучения Ницше, Палермо, 19 декабря 1980 г.), сколько сверх-историческим, «ультра-историческим» — в том смысле, в каком и сверхчеловеческое представляет собой преодоление человеческого. Время для Ницше также чуждо миру классической механики, который совпадает с однолинейным представлением иудео-христианства и продолжает его. Вечность является не упразднением времени, а, напротив, его бесконечным выковыванием в образе становления и Возвращения в становлении. И, как говорит Будо, эта «генеалогия вечности» «осуществима только через волю к власти, способную вернуть человеку невинность, как если бы уже находился в вечности».

Согласно иудео-христианскому взгляду, у истории было абсолютное начало, о котором рассказывается в Книги Бытия. У неё также будет представимый, предвидимый и неизбежный конец. Говорится не только о том, что время, некогда начавшись, призвано некогда и кончиться, но и о том, каков будет смысл этого конца. Монотеистическое представление об истории линейно (или векторно): время ориентировано, у него есть направление и значение. Кроме того, эта история есть лишь эпизод, интермедия в бытии человечества. Подлинное бытие человека является внешним по отношению к истории; только лишь конец истории вернёт ему его полноту, которой оно обладало бы всегда, если бы Адам не «согрешил», и на этот раз сделает это определённо и окончательно. Когда будет достигнут этот предел, человечество придёт к своей цели — к цели, которую с самого начала определил для него Яхве. Будучи исполнена, в двух смыслах этого слова, история более не будет продолжаться, не будет воспроизводиться. Подлинная вечность человечества заключается не в становлении, а в бытии.

Мир имел начало. Именно этим словом bereshit(«начало»), для которого существует около семисот различных истолкований, открывается Библия. Это представление о начале, равноценном полному разрыву, подразумевается дуалистической теорией. «Сказать, что есть начало, значит заявить, что с одной стороны существует мир Бога, а с другой — мир людей» (Josy Eisenberg et Armand Abecassis, A Bible ouverte, op- cit., p. 23). Раньше мира существовал только Бог; раньше бет, второй буквы еврейского алфавита, с которой начинается слово берешит, существовал только мир Единого, мир алеф, первой буквы, соответствующей Яхве. Разворачиваясь в мире, созданном Яхве, история тоже ему подчинена. У неё есть один-единственный смысл, и смысл этот заключается в осуществлении плана Яхве, какие бы превратности судьбы и задержки ни происходили вследствие «честолюбия» и «гордыни» людей. Смысл истории — осуществление мессианских чаяний или же, для христиан, таинство Христа. Помимо истории народа Израиля, которая представляет её своего рода мистическое сосредоточение, вся история человечества должна истолковываться как Heilsgeschichte, как «история спасения» — как именно «святая история». В иудаизме, подчёркивает Рафаэль Пате, «этноистория почти полностью ограничена религиозной историей в том виде, в каком её представляет Библия» (The Jewish Mind, Charles Scribner's, New York, 1977, p. 29). Эта «этноистория» служит прообразом истории, задуманной Яхве для всего человечества.

С этой точки зрения конец выводится из начала. Говорится не только то, что мир кончится, потому что он начался, но также и то, что этот конец будет равноценен возврату к началу (Восточная церковь утверждает обратное, конец не только не равноценен началу, но должен превосходить начало по своему онтологическому статусу). Он восстановит начало. Он восстановит первоначальное состояние, от которого человечество освободило себя посредством первородного «греха». Таким образом, историческое становление в том виде, в каком мы его знаем, является лишь длительным периодом в скобках, которые открываются в момент «падения» и должны закрыться благодаря «благости» Яхве, когда возникнут необходимые условия для отмены этого падения. Другими словами, история заключается в постепенном движении человечества к завершению и полному проявлению божественного плана. Она является моральным движением, которое должно завершиться установлением Царства. Конец истории, порождённой властью человека, совпадет с полнотой власти Яхве. Согласно каббалистическому учению, само имя Адама выражает это видение прошлых и будущих времен: А — это «Адам», Д — это «Давид», а М — это «Мессия» (Машиах). История развивается от Адама до мессианских времён через Давида и его род. Яхве участвует в истории: он создаёт её и приводит её к завершению. В целом, ничто не может воспрепятствовать осуществлению его замысла. В долгосрочной перспективе всё решено. Остальное есть лишь пыль и тщеславие. Таким образом, согласно Библии, история человека несамостоятельна. Она не может быть своей собственной причиной своим собственным «откровением». Она есть лишь средний этап движения, которое включает ещё два этапа, более важных и лучших, которые определяют её смысл. Как человек определяется чем-то иным, так и история имеет смысл только посредством чего-то другого. История — это ночь, она развивается между светом Творения и светом конца времен, между «Эдемским садом» и Страшным судом.

История человека как полностью очеловеченного существа, как существа исторического начинается изгнанием Адама из чистой природности «Эдемского сада». Это событие, воспроизведением которого является убийство Каином Авеля соответствует коренному психосоциальному разрыву, включающему сначала приручение человеком материи, а потом приручение человеком самого себя. В профанных вариантах линейной иудео-христианской схемы истории этот «момент» соответствует концу «первобытного коммунизма» у Маркса, «убийству отца» у Фрейда или разделению Природы и Культуры у Леви-Стросса.[32] Вступая в историю, человек получает возможность в полной мере испытать разрыв между миром как объектом и собой как субъектом как самое условие своего собственного преодоления и превозможения. Уже приобретя одну сверхприроду, он готов добиться приобретения ещё одной. Но именно в этот момент и вмешивается Яхве. Поскольку человек вступил в историю с намерением «уподобиться Богу», эта история должна быть обезврежена изнутри. С этого момента Яхве не может воспрепятствовать развитию истории, но он может сделать так, чтобы она не была тем местом, где человек мог бы проявлять себя как его соперник. Для этого достаточно «увенчать» её абсолютным сигнификантом, призванным ретроспективно осветить её значение и обозначить магистральный путь, с которого человек не должен сворачивать. Единобожие «открыло» этот путь человечеству. Предсказание «мессианских времён» является своего рода ответом Яхве на начало истории.

В целом, есть два взгляда на конец истории. Некоторые видят его следствием резкого, квазиапокалиптического разрыва со всем, что было раньше. Другие представляют его скорее как последовательную эволюцию, состоящую в постепенном устройстве мира в соответствии с библейскими ценностями путём установления равенства, справедливости и всеобщего мира. В плоскости современных политических идеологий это различие соответствует различию между революционным путём и реформизмом со всеми присущими им двусмысленностями и противоречиями. (Идеологии разрыва, например, подразумевают более ярко выраженную историчность в течение более короткого времени, которой они стремятся быстрее положить конец). Это различие также в определённой степени соответствует различию между «царским» мессианизмом, связанным с пророчеством Нафана о Давиде (2 Цар. 7, 1-29), и собственно эсхатологическим мессианизмом, о котором часто говорится в других местах Библии. Его можно воспринимать и диахронически, как «расцвет» истории, предшествующий её концу. Первый этап, таким образом, соответствовал бы собственно мессианскому периоду и должен был бы сравниваться с древним «Эдемским садом», в то время как второй, соответствующий «будущему миру» (olamhabbah), восстанавливал бы сам «Эдем» — так, что любое повторение первородного греха становилось бы невозможным.[33] Это завершение следовало бы за тем, что раввинистические писания именуют «муками рождения Мессии» («последняя схватка» на языке марксистов). История, достигнув своего окончания, «родила» бы в страданиях своё собственное отрицание. И, возможно, неслучайно то, что Библия столь часто использует метафору «родов»; в конце концов, именно с того времени, когда Адам и Ева вступили историю, женщина, согласно Книги Бытия (3, 16), начала рожать в муках.

В прошлом христианские богословы не жалели красок на описание ужасов Ада. В отношении блаженства, ожидающего избранных после Страшного суда, они всегда были более сдержанными. Карл Маркс также охотнее клеймит пороки капитализма, чем говорит о точных очертаниях «бесклассового общества». Человек, желающий понять, в чём будут заключаться «мессианские времена», вынужден строить предположения. Подобный «момент» может быть описан только как противоположность известному нам действительному миру. Очевидно, что с точки зрения Библии пришествие конца времён связано с установлением более эгалитарного, более однородного и более «мирного» состояния человечества. Поскольку основывающаяся на столкновениях история закончится, столкновение больше не будет — а значит не будет и разнообразия, способного «вырождаться» в столкновения. У власти больше не будет причин для существования: все виды «отчуждения» исчезнут. Мир преобразится: он станет своей собственной противоположностью. Человек будет освобождён от цивилизации, освобождён от города. Великие города, опустошённые Яхве, будут пусты «в роды родов» (Ис. 13, 19–20), их постигнет судьба Вавилона: «От гнева Господа она сделается необитаемою, вся она будет пуста» (Иер. 50, 13). Народы, более не обладающие никакими особенными чертами, более не будут проявлять воли к власти. Мир — кладбища — воцарится навсегда. «Не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Мих. 4, 3). Любая возможность быть «подобным Богу» будет устранена. Великие будут «унижены» — или отрекутся от своего величия. Первые станут последними. Господин усвоит поведение и манеры раба. «Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе» (Ис. 11, 6). Хищные звери будут питаться травами, как и сам человек,[34] благодаря Мессии грех, совершённый по подстрекательству змея, будет искуплен.[35] Больше не будет ни дня, ни ночи, ни печали, ни радости, «ни достоинства, ни греха» (Талмуд, Шаббат 151b). Больше не будет ничего.

Этот конец истории ретроспективным образом придаст смысл всему тому, что произошло с начала времен, так же, как седьмой «день» Творения знаменовал собой одновременно окончание творческого «действия» и его полноту. Именно с этим седьмым «днём», в который Бог «почил» (Быт. 2, 2), Библия определённо связывает учреждение шаббата (Исх. 20, 8-11 и 31, 12–17). Мессианские времена можно сравнить с шаббатом. Последний, осуществляя каждую неделю своего рода обрезание времени,[36] представляет внутри действительного мира, внутри исторического становления человечества одновременно напоминание о седьмом «дне», когда Бог, закончив творение, благословил и освятил его (Быт. 2, 3), и предвестие времен, когда закроются исторические скобки и полнота мира вновь станет совершенной. Талмуд именует шаббат «предвестием мессианских времен», а мессианские времена «вечным шаббатом». Таким образом, шаббат представляет внутри исторического становления воспоминание о доисторическом и предчувствие послеисторического. Символически разделяя обычное время, когда человек деятелен — когда он воздействует на мир, когда он утверждает себя господином мира, — и время, когда все законы чувственного мира прекращают своё действие, он представляет собой знак идеала паузы, идеала ограничения и остановки. Шаббат — это не день «отдыха». Это день прекращения. Он отмечает момент, в который верующий проявляет свой идеал и свою веру, переставая творить историю, приостанавливая все отношения между субъектом и объектом, все отношения власти или подчинения существ и вещей. Подобным образом «свобода» отождествляется с разъединением. Во время шаббата человек не использует свою власть. Он ничем не владеет и ничто не творит, он ни с чем не связан, он отрекается от «гордыни» и «притязаний». Он освобождается даже от пут времени. «Шаббат не является днём, в который человек падает ниц перед господином времени, — пишет Эрих Фромм, — шаббат символизирует победу человека над временем. Время приостанавливается; Сатурн свергается с престола в день, носящий его имя» («Иметь или быть?»). Шаббат — это периодическое, регулярное напоминание человеку о его рабстве и его зависимости от Совершенно Другого.

Нет ничего удивительного, таким образом, в том, что некоторые фрейдомарксисты истолковывали постоянный шаббат, которым станет «общество» после конца времен, как убедительный символ осуществимой утопии. «Шаббат представляет прообраз времен, когда более не будет борьбы классов», — пишут Джози Айзенберг и Арман Абекасси (A Bible ouverte, op. cit., p. 188). Фромм же доходит до того, что предлагает «установить шаббат как всеобщий день мира и гармонии, как человеческий день, предвещающий человеческое будущее» («Иметь или быть?»). Итак, шаббат воспринимается как знак того, что невозможно осуществить сегодня, но что обязательно возникнет «однажды»: мира, в котором больше не будет «несправедливостей», столкновений, определений, причин. Будущее повелительное наклонение внутри нашего настоящего изъявительного.

«Соблазн отвергнуть историю испытывают цивилизации, порождённые иудео-христианством», — признаёт Пьер Шоню (Histoire et foi, France-Empire, 1980). В еврейском языке даже не существует слова для обозначения «истории». Наиболее часто использующееся слово, toledot, означает скорее «генеалогия, происхождение»; оно подразумевает по сути своей повторяющуюся хронологию.[37] История в Библии является воспроизведением в двух смыслах этого слова: она не знает ничего абсолютно нового, она есть лишь долгая подготовка к «родам», которые будут означать её окончание. Единственными «решающими событиями», происходящими в ней, являются события, связанные с учреждением единобожия или осуществлением божественного замысла: Адам, Авраам, Моисей, Давид и Мессия вводят подобные разрывы. Но по сути дела единственный подлинно великий разрыв предшествует истории. Итак, мы имеем два прочтения, определяющих две кривые. В Библии: история как повторение начиная с фундаментальной цезуры, создающейся вмешательством Яхве. В язычестве: собственно человеческая история, отводящая максимальную роль любым нововведениям, осуществляющимся творческой способностью человека, но в то же время очевидная преемственность наследия, находящая своё современное выражение в словах Ницше: «Спасти прошлое в человеке и преобразовать всё, что «было» » («Так говорил Заратустра»). Таким образом, иудео-христианское единобожие концептуализирует, концептуально изолирует понятие истории (которое древние реализовывали конкретным образом, но которое они не осознавали в его единстве) только лишь для того, чтобы заключить его в пределы, определяющие его цель. Яхве признаёт историю только как историю-чтобы-с-ней-покончить. Он принимает историю человека только для того, чтобы привести её к её упразднению. Он представляет её идею только для того, чтобы лучше подготовить её гибель.

§ 12

Мессия — это еврейское слово (машиах), означающее «помазанный». На греческий это слово было переведено как (…), «Христос», при этом не обошлось без лёгкого изменения смысла (в действительности речь идёт об историческом термине, а не имени собственном или собственно богословском определении). С точки зрения Библии Мессия в целом считается человеком, чьё «пришествие» должно ознаменовать начало мессианских времен. При этом иногда подобное качество приписывается всему народу Израиля. Это второе представление традиционно одерживает победу над первым в тех случаях, когда необходимо опровергнуть мессианизм «обманщика», (например, с точки зрения иудаизма, Иисуса; см. об этом у Левинаса). С другой стороны, ортодоксальный иудаизм склонен, как правило, связывать мессианскую эру с пришествием мессии-человека, в то время как реформаторский иудаизм придаёт большее значение наступлению самих мессианских времён.

Известно, сколько усилий приложило христианство для того, чтобы показать, что мессианские пророчества относились к Иисусу. Отцы Церкви проявили особое рвение в этом деле, продолженном Фомой Аквинским и Боссе. «Величайшим из доказательств Иисуса Христа, — говорит Паскаль, — являются пророчества». (Подобные труды были с новой силой возобновлены в прошлом веке в ответ на рационализм и немецкий идеализм). В конце своего Евангелия Иоанн уточняет, что он написал его для того, чтобы люди верили, «что Иисус есть Христос» (20, 31), то есть Мессия. При всём при том, когда мы обращаемся к самим Евангелиям, то видим, что за исключением отрывка в самом позднем из них, а именно в Евангелии от Иоанна (4, 25–26), Иисус почти никогда сам не называет себя Христом или Мессией. Как замечает Чарльз Гарольд Додд (Le fondateur du christianisme, Seuil, 1980, p. 106), создаётся даже впечатление, что он «противодействует попыткам присвоить ему это имя». Всего лишь два эпизода, в которых он, как кажется, соглашается с этим именем, — в разговоре со своими учениками (Map. 8, 27–30) и во время допроса (Мат. 26, 63–64) — являются крайне неопределёнными.

В Ветхом Завете мессианская проблематика прямо связана с понятием «избрания». Последнее является отнюдь не превосходством, но особенностью. Со времени Исхода Израиль является отдельным, избранным народом. Моисей,[38] взывая к мощи Яхве, создаёт одновременно религию и «национальность» евреев, чьи колена он связывает культом единого божества. Таким образом, своей самобытностью Израиль обязан Яхве. Посредством Завета Яхве не только «избирает» свой народ, но и создаёт его как народ. Это ещё раз говорит о том, что Израиль существует как народ только тогда, когда он признает Яхве своим Богом. А то, что верно по отношению к народу, верно и по отношению к Земле, потому что Тора может быть полностью соблюдена только в Эрец Исроэль, — и, наоборот, Эрец Исроэль имеет «смысл» только в том случае, если в нём соблюдается Тора. Отсюда особенность земли, подобная особенности народа. Отсюда же, как показывает Александр Сафран (Isral dans le temps et dans l'espace, Payot, 1980), тот факт, что четыре элемента иудаизма — Яхве, Тора, Эрец Исроэль и народ Израиля — могут иногда диалектически пониматься как взаимозаменяемые.

Посредством своего «помазания» и посредством Завета Яхве «выбирает» некоторых из людей. Он даёт им мессианское поручение: вмешиваться в историю, чтобы приближать её к завершению изнутри, что является единственным средством избавлять «постепенно людей… от людской греховности» (Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Moi, le gardien de mon frere? A Bible ouverte, III, op. cit., p. 255). Вследствие этого народ, к которому принадлежат эти люди, наделяется определённой ответственностью по отношению к миру в целом. Он чувствует себя, он узнаёт себя, он живёт так, как будто бы он сам являлся мессией для мира, то есть помазанным народом, отдельным народом, призванным установить Божий порядок на земле» (Jacques Ellul, Messie et messianisme, in Sens, Janvier 1979). Яхве заявляет: «Вы будете у Меня царством священников и народом святым» (Исх. 19, 6). Если народ Израиля соглашается таким образом с риском считаться «народом-парией» (Max Weber, Die Entstehung des juedischen Pariavolkes, inGesammelte Aufsaetze zur Religionssoziologie, vol. 3, pp, 370–400; и Le judaisme antique, Plon, 1970), если он соглашается стать согласно воле Бога «иероэтносом», то делает это для того, чтобы «сохранить своё избрание народом-священником» (Lon Rosen, Les Nouveaux Cahiers, printemps 1979).

В тысячелетней молитве «Шма Исроэль» утверждение «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш» предшествует монотеистическому утверждению «Господь един есть». Подобным образом иудейский национализм получает абсолютное утверждение. Но этот национализм отличен от всех иных национализмов. Он даже противостоит этим иным национализмам, потому что у него иная природа. «Христианский национализм, — пишет Валентин Никипровецкий, — является преходящей реальностью, фактическим, а не юридическим явлением, отрицательным отклонением в том смысле, в каком он противоречит христианскому учению и отражает прежде всего определённую человеческую слабость. Еврейский же национализм, напротив, с точки зрения религии Израиля является положительной и основополагающей данностью. Это идея, от которой никогда не отказывался никто из пророков — даже наиболее суровые и пессимистические по отношению к Израилю. Единственный Бог и Бог-творец, отец всех людей, господин империй, единственный источник добра и зла, Яхве при этом остаётся Богом единственного народа» (Le monothisme thique et la spcificit d'Isral, in Valentin Nikiprowetzky, d., De l'antijudaisme antique a l'antismitisme contemporain, Presses universitaires de Lille, Villeneuve-d'Ascq, 1979, p. 45). Та же самая склонность приводит к взгляду на Иерусалим как — на не только пространственный, но и, в особенности, временной: «Иерусалим, одновременно центр и завершение еврейской и человеческой истории» (бюллетень Еврейского телеграфного агентства, 9-10 декабря 1978 г.). Храм Соломона становится, таким образом, центром земли Израиля, которая сама является центром (истории) мира.[39]

Марксизм, который, как всем известно, устранил религию только для того, чтобы удобнее стать её наследником, воспринял эту мессианскую концепцию. Ссылаясь на Германа Когена и Эрнста Блоха, Эрих Фромм, как и многие другие, описывает социализм как «светское выражение пророческого мессианизма» («Иметь или быть?»). Сам Блох видит в мессианизме «красное таинство настоящего Aufklaerung'a, которое является революционным и стремится к полноте» (L'athisme dans le christianisme, op. cit., p. 299). С одной стороны, пролетариат в марксизме, будучи «избранным» классом, считается гарантом условий всеобщего освобождения, связанного с его собственным освобождением.[40] С другой стороны, как замечает Фромм, «гегелевско-марксистское понятие отчуждения появляется впервые, хотя и в ином виде, как библейское понятие идолопоклонства» (Vous serez comme des dieux, op. cit., p. 44), что, кстати говоря, побуждает Фромма заявить, что идолы современности именуются «честь, знамя, Государство, мать или семья» (ibid., p. 48). Именно через мессианизм некоторые неомарксисты сводят вместе Маркса и Библию к тому, что Блох именует «онтологией того, чего ещё нет». Подобным образом происходит обмирщение ожидания: Библия, «подавленный текст», имеет будущее, потому что через это будущее она может «трансцендировать без трансценденции».

В отличие от христианства, иудаизм «выступает как светское учение, стремящееся претворить в жизнь, hieetпипс, идеальное общество, обозначенное в Писании» (Francinej Kaufmann, Les Juifs et le Royaume, in Sillages, Jrusalem, septembre 1979). Оправдание этого идеала отчасти основывается на том, что в иудаизме бытует достаточно либеральное представление о первородном грехе, представление, согласие которому ни сущность, ни природа человека не были в основе своей испорчены грехом Адама, вследствие чего установление; «земного рая» путём постепенного развития человечества в моральном отношении не кажется невозможным. Та же самая теология hieetпипс объясняет, почему иудаизм никогда не разделял отрицательного мнения, которого зачастую придерживалось христианство в отношении этого мира, и не проявлял ничего, подобного относительному безразличию христианских авторитетов к вопросам, прежде всего общественным, связанным с конечным преображением непосредственно нам данного.[41] Она также объясняет, почему марксизм без труда вывел из мессианского источника ожидание будущего — заменил иной мир этим.

По причине того, что с точки зрения Библии зло являете частью исторического положения людей, многие приходят к мысли о том, что классическая политика и даже «революция» не могут положить ему конец, что единственным средством, таким образом, является утопия, то есть постоянное утверждение в качестве критической (и, соответственно, ограничительной) надежды радикального Иного, способного воздействовать на мир. Утверждение, которое не нуждается в своём, осуществлении, которое иногда даже не сопровождается никакой верой в своё возможное осуществление, но которое имеет ценность как надежда, вдохновляющая на благотворные действия и побуждающая к ним. Отрицательная позиция, находящая в себе самой своё оправдание, которую нужно понимать; не как языческое чувство долга, который нужно выполнить, но как утончённую форму чувства обиды, открывающую, согласно Филиппу Немо, что господином является только тот, кто восстаёт против господства над миром (Job et l'exces de mal, Grasset, 1978, p. 218). Современное богословие определённого рода присоединяется к подобной точке зрения, когда утверждает, что, «когда Бог преображается в хранителя порядка, атеизм становится условием общественных преобразований» (Vincent Cosmao, Changer le monde, Cerf, 1979). Итак, утопия также является мирским богословием, основанным на изгнании и отсутствии.

§ 13

Креационизм уделяет основное внимание времени, а не пространству: повествование Книги Бытия разворачивается только лишь во времени и выводит на сцену «историю», которую греки, например, истолковали бы скорее в пространственном смысле. Кроме того, если библейское учение о личном воздаянии представляется неопределённым, то это происходит по той причине, что «рай» в ней смешивается с абсолютным прошлым (Эдемский сад) или абсолютным будущим (мессианская эра), в то время как в классической языческой традиции «рай» — это прежде всего место (Вальгалла, Елисейские поля или же даже Атлантида или Тридевятое царство) и, что ещё более важно, место, не отличающееся коренным образом от действительного мира. Именно по этой причине общепринято мнение, высказывавшееся Эрнстом фон Добшютцем с 1902 г., согласно которому в иудейской мысли время играет ту роль образцового сосуда, которую в древней европейской мысли играет пространство. Вследствие этого, в то время как греки уделяют внимание прежде всего своеобразию элементов чувственного мира, иудеи уделяют внимание прежде всего событиям, которые в нём разворачиваются, таким образом, что в Библии время в конечном счёте отождествляется со своим содержимым, в то время как в язычестве мир составляет пространство, которое склонно отождествляться со всеми существами, которые оно вмещает.

«Иудейский человек, — заявляет Андре Шураки, — обитает в словесном мире, где понятие времени главенствует над понятием пространства или же не существует… разлит между временем и вечностью» (интервью в «Question ноябрь-декабрь 1980 г.). Здесь мы сталкиваемся с очень своеобразным представлением о времени, которое прямо связано с представлением об истории. Время в Библии не измеряется человеческой мерой. Время принадлежит одному лишь Яхве. Слово, которое служит для обозначения времени в еврейском языке, olam, не отличается от слова, означающего вечность (Семьдесят толковников перевели olamкак «вечность», создали таким образом различие между временем и вечностью, которого не существует в еврейском языке. В переводе Шураки пользовано более точное слово «prennit»). С другой стороны в еврейском языке не существует настоящего времени: у глагола есть только два основных времени — совершенное и несовершенное. В Пятикнижии слово kadosh, «святой», появляется первый раз для обозначения «седьмого дня», который Бог выбрал своим днём, в то время как в Десяти заповедях единственные две положительные заповеди также относятся ко времени: «Помни день субботний, чтобы святить его» (недельный ритм), «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои» (ритм поколений). Таким образом, святость во времени главенствует над всеми другими: святость в пространств появляется только в тот момент, когда евреи получают указание построить скинию, которая будет освящена Моисеем (Числ. 7, 1).

В классической европейской традиции, напротив, пространство является настолько важным, что мы зачастую воспринимаем пространственно даже время (см. «Опыт о непосредственных данных сознания» Бергсона). Мы говорим, например о «пространстве времени». В Библии еврейское выражение переводящееся обычно как «Царствие Божие» («исполнилось время и приблизилось Царствие Божие», Map. 1, 15), выражение с пространственным оттенком, на самом деле означает «царствование Бога», будучи выражением с временным оттенком. Итак, мы склонны «опространствливать» своё представление о вечности, представлять её как нечто «бесконечно огромное». И позволим себе напомнить читателю о стремлении покорению пространства, которое мы не переставали испытывать со времён великих открытий до времён «звёздных войн». Именно эта склонность к «опространствливанию» времени привела Европу после её христианизации к переистолкованию понятия линейной длительности в смысле явного, почти что осязаемого различения настоящего, прошлого и будущего, в то время как еврейский глагол, различающий только лишь полноту и неполноту, постоянно стремится — если мы согласны с Максом Мюллером в том, что язык является проявлением неявной философии, — ограничить время, но не с точки зрения человека, а с точки зрения Бога, которого его «природа» неизбежно ставит выше исторического времени.

Итак, иудео-христианство полностью переворачивает языческую проблематику. В то время как язычество склонно представлять себе мир вечным, а богов, как и людей, смертными, иудео-христианское единобожие утверждает, что Бог вечен, а мир имел начало и будет иметь конец. Это различие в ощущениях объясняется истоками. Как замечает, комментируя Шпенглера, Жильбер Дюран, «отнюдь не будучи априорной формой чувствительности, каковой является пространство, время является антиномией пространства. Подлинной интуицией времени представляется интуиция направления, смысла» (Science de l'homme et tradition. Le nouvel esprit anthropologique, Berg international, 1979, p. 179). В пространстве же, наоборот, никакие создающиеся образы заранее не определены. Всё более непосредственно зависит от человека. Утверждение главенства пространства вновь является косвенным прославлением мощи человека. Утверждение главенства времени и истолкование его в качестве синонима вечности — это утверждение Яхве как единственного господина. Таким образом, за противопоставлением пространства и времени открывается ещё одно, не менее основополагающее, — противопоставление времени-вечности под властью Яхве человеческому времени, которое является временем в собственном смысле историческим. Это классическое античное противопоставление силы и длительности. В язычестве человек, не имея возможности по причине своей конечности овладеть временем посредством длительности, овладевает им посредством силы своих действий — и проистекающей из них «силы» своих собственных созданий. Представляется, что это именно то, о чём говорит Нищие в том знаменитом отрывке из «Антихриста», в котором он напоминает, что христианство, «вампир» imperiumrотапит, внесло свой вклад в сокрушение самого чудесного, что сделали римляне: приготовили «почву для великой культуры, требующей времени». Из желания силы логическим образом проистекает желание творения, желание формы и желание стиля. Очевидно, что Библия предпочитает длительность: сила человеческих деяний испытывает, в собственном смысле этого слова, «терпение» Яхве.

Здесь мы вновь встречаемся с противостоянием между чисто линейным представлением о времени и циклическим или «сферическим» представлением, которое, среди прочего, пускает Вечное возвращение одного и того же. В иудео-христианском единобожии не существует возможности для возвращения: история не может вернуться, она идёт куда-то — к никогда не виданному, которое будет её завершением и её концом Или же, если речь и идёт о «возвращении», то на совсем ином уровне: конец истории будет равноценен возврату к предшествующему истории состоянию, но это «возвращение» будет абсолютным возвращением, а не одним из многих, не вечным диалектическим движением постоянно нового начала, но решительным утверждением, знаком абсолютного конца времени, устранением человеческой истории, призванной закрыть как скобки.

С другой стороны, не может быть и «пространственного» или «географического» возвращения. Эммануэль Левинас вполне справедливо указывает: «Мифу об Одиссее, возвращающемся на Итаку, мы хотим противопоставить историю Авраама, навсегда покидающего свою родину и отправляющегося в неизвестную землю, запрещая даже своему слуге ее возвращать своего сына в эту точку отправления». В Библии нельзя вернуться, нужно уйти. Покинуть город — Ур, Пифом, Вавилон, — который является делом рук человеческих и местом погибели (но также, соответственно, и местом искупления: именно в городах зарождающееся христианство дела наиболее впечатляющие успехи), чтобы отправиться в Землю обетованную. «Еврейская судьба, — подтверждает Шмуэль Тригано, — заключается в том, чтобы всегда покидать Ур Халдейский и отправляться в Эрец Исроэлъ» (интервью «Sillages», Иерусалим, октябрь 1980 г.). В конечном счёте, значение имеет только место назначения, определённое (как место назначения истории) «обещанием» Завета, а не место происхождения. Эрец Исроэль — это не место происхождения: люди Библии родились не в нём. Ещё не будучи завоеванной, Эрец Исроэль является землёй данной, выделенной, обетованной Яхве. Человек язычества ощущает место, в котором родился, через отношение сыновства. У него есть «родина-мать». В библейском единобожии, напротив, не существует родной земли, а есть только конечная земля, назначенная земля, связанная не с каким-либо основополагающим мифом, а с конечностью и, в особенности, конечностью скорее временной, чем пространственной, потому что её приобретение является необходимым условием прихода мессианских времён. Земля Израиля обещана два раза: сначала Яхве Моисею (Исх. 6, 8; 23, 20–33), когда она ещё принадлежит хеттеям, аморреям и хананеям, а потом в эпоху пророков («Я возьму сынов Израилевых из среды народов, между которыми они находятся, и соберу их отовсюду, и приведу их в землю их. На этой земле, на горах Израиля Я сделаю их одним народом», Иез. 37, 21–22). Она обещана в том смысле, в каком некогда называли «обещанной» невесту. Эрец Исроэль — это невеста, будущая супруга евреев. Библия неоднократно использует эту свадебную символику. День Синайского откровения описывается как день брака с Яхве; закон, данный на Синае, является кетубой, брачным договором.[42] Народ Израиля не является сыном земли: он является сыном только лишь Яхве посредством отношений сыновства, всю двусмысленность которых мы постарались показать выше. Он возникает не на земле Израиля вследствие рождения и наследования, а в Египте и пустыне, вследствие морального и религиозного действия. Эрец Исроэль — это невеста, супруга, которая не может стать матерью — матерью-землёй наподобие тех, которые почитают «язычники». Это земля, которая становится родной только по доверенности, вследствие договоренности; это «родная земля, которая не имеет никакого отношения к рождению» (Emmanuel Lvinas, Noms propres, Fata Morgana, 1976, p. 64). Вот откуда богословие изгнания и «возвращения» (в указанном нами смысле), связанное с богословием молчания и слова. Отсюда же, возможно, и, в несколько иной области, уже обсуждаете фрейдовская теория Эдипа, которая делает из подавления разрешившейся» привязанности к матери источник невроз как пророки делают из стойкой привязанности к матери-земле источник «идолопоклонства».

В Книги Бытия одной из особенных черт Каина является его желание устанавливать границы. Он хочет материализовать свою принадлежность. Согласно одному мидрашу, Каин убил Авеля за то, что тот не желал уважать раздел, о котором условились братья. Согласно договоренности, Каин получил этот мир, а Авель «будущий мир». Но после этого Авель счёл, что он имеет право также и на этот мир, потому что, если у мира есть лишь один творец, он не может быть разделен. (Гнев Каина становится, по нашему мнению, вполне понятным!) Осуждённый на изгнание и поселившийся «в земле Нод» (Быт. 4, 16), Каин вслед за этим делает чисто «языческий выбор силы в ущерб длительности и пространства в ущерб времени-вечности. Как мы видели, строя город, он очевидным разом стремится заложить основы княжества или царства — именно в этом заключается его «гордыня». Он преобразуй как справедливо замечают Джози Айзенберг и Арман Абекасси, «свой временной вопрос в вопрос пространственный (Moi, le gardien de mon frere? op. cit., p. 303).

Итак, отношение Библии к укоренению является крайне двусмысленным. Оседлость, в противоположность кочевничеству, наделяется в ней отрицательным смыслом. АйзенбергАбекасси даже видят в этом осуждение патриотизма, «языческого чувства, основанного на плотском отношении человека к земле, тождественном сыновнему отношению, при котором ребёнок определяется генетически» (ibid., p. 172). «Свобода по отношению к оседлому образу существования является, возможно, человеческим образом существования в мире», — утверждает со своей стороны Левинас (Difficile liber op. cit., p. 40), что является не более чем полуправдой, что «собственно человеческая» свобода по отношению к определённому закрепленному месту жительства не узаконивает принцип отказа от любого закреплённого места жительства. Точно так же интересно то, каким образом Праздник кущей по своему происхождению являющийся типично сельским (см. Втор. 16, 13–16), становится впоследствии кочевническим праздником. Даже после установления Израильского царства и оседания в Земле обетованной кочевническое призвание продолжают воплощать герим, чья жизнь является долгим странствием (маггур). Именно среди них появляются первые рехавитские сектанты в девятом веке до нашей эры, когда кочевничество начинает ощущаться не просто как образ жизни, но как действенное средство сохранить принципы Завета. Также именно среди герим пребывают левиты — каста, которая после возвращения в Ханаан становится «коленом без своей земли» и продолжает следовать идеалу, который внешне восторжествует после разрушения Второго храма. «Отказываясь от земли, — уточняет Андре Неер, — левиты отказываются также и от ханаанской цивилизации, по сути своей оседлой. Экономическая жизнь Ханаана основывалась на земледелии и торговле (…) Левиты ни в малейшей степени не подвергаются ханаанизации. Они одни из евреев не занимались ни земледелием, которым занимались евреи после прихода в Ханаан, ни коммерцией, которой занимались евреи позже, когда под их властью оказались наиболее богатые части страны» (L'essence du prophtisme, Calmann-Lvy, 1972).

Таким образом, вселенная в Библии воспринимается как мир без пространственных границ, но ограниченный во времени, в то время как в язычестве она воспринимается как мир, который безграничен во времени, но в котором человеком проводятся пространственные границы. Границы в пространстве делают человека господином места, которое он занимает. Границы в пространстве, абсолютные цезуры, указывают только лишь на то, что отличает человека от Бога. В одном случае человек обладает укоренением и особенностью, в другом — призванием к всеобщности и детерриториализации. «Оседание где-либо, привязанность к месту, без которого мир стал бы бессмысленным и вряд ли вообще существовал бы, — пишет также Левинас, — это и есть разделение человечества на автохтонов и чужаков» (Difficile libert, op. cit., p. 301). Тем не менее, это «разделение» не предполагает в принципе отказа или пренебрежения. Оно скорее представляет собой первое условие сохранения и уважения коллективных различий. Отнюдь не очевидно, что то же самое можно сказать об идеале упразднения границ, в котором Торлейф Борман (Dg hebraeische Denken im Vergleich mit dem Griechischen, Vandenhoek u. Ruprecht, Goettingen, 1954) видит, согласно Библии, нормальное состояние, если не конечное назначен» мира. Идеале, который, во всяком случае, столь близок современной апологии «человека-перекатиполе», «ризомы» Делеза, и Гваттари (в противоположность «корню») и всеобщего кс чевничества, в мире, в котором пустынная неукоренённость заменяется на городскую неукоренённость, в то время как «мировые» города являются уже не местом творения истории, а местом её видимости и её уничтожения.

Андре Шураки говорил о «словесном мире». Главенство времени-вечности сопровождается главенством слова. Действие (человека) производит силу, в то время как слово (Яхве) воздействует на длительность. В Библии слово является решающей реальностью мира переживаемого опыта. В конечном счёте, мир совпадает с глаголом, которым он был сотворен: еврейском языке одно и то же слово, davar, обозначает как предмет, так и слово. В язычестве решающая реальность мира переживаемого опыта является следствием действия. Фраза Гёте «В начале было действие» откликается на фразу из Писания «В начале было Слово». В противоположность мировому созвучию, которое господствует в языческих религиях, Библия представляет метафизическим образом космоса молчание (Андре Неер), молчание, в котором раздаётся один только логос, слово Яхве, хотя, в конечном счёте, существо и этого существа может отождествляться только с молчанием.

Иудео-христианский мир — это мир, вышедший из слова. Именно поэтому имя Яхве, непроизносимое имя, объявляетеся всемогущим (см. Псалом 8). Это слово, которое устанавливает связь между тварным существом и нетварным существом. Книга Бытие гласит: «И сказал Бог: да будет свет» (1, 3). Вступление в динамическую фазу творения происходит при посредничестве логоса. В Библии понятие «делать» связано с понятием «говорить», с тем, что провозглашается и слушается, расходится и распространяется. Произнесённое или написанное, слово является Откровением: облагораживанием речедвигательного процесса. Когда Элохим «берёт» Адама, чтобы поместить его в Эдемском саду (Быт. 2, 15), он производит это взятие при помощи слова. Также именно безрезультатность «слова» Каина к Авелю (Быт. 4, 8) приводит к братоубийству. И так же, наконец, как мир создаётся десятью словами (в раввинистической традиции формула «В начале» считается десятым словом, прибавляющимся к девяти другим), так и закон даётся Яхве Моисею на Синае в десяти словах, десяти «заповедях».

§ 14

То, что принадлежит времени-вечности, не имеет вида; увидеть можно только то, что находится в пространстве. «В начале было Слово» означает также: в начале было то, что можно услышать, но нельзя увидеть. Яхве по своей «природе» неизобразим. Как сверх-я он не должен иметь образа, потому что он является сверх-я всех «я»; он за пределами всех образов, всех форм, рождаемых этим миром. По самой своей сути абсолютное не может удерживаться в пределах, которые неизбежно имеет любое представление. Представить его означало бы ограничить его, свести его к одной-единственной из созданных им форм. В библейском единобожии не только вещи этого мира не могут более рассматриваться как божественные, но и сам Бог более не может восприниматься как предмет. В собственном смысле слова Яхве не может быть представлен, потому что он сам представил себя раз и навсегда, он представлен в вечности. Увидеть его значит умереть. Даже Моисей на Синае не видит Яхве, он его слышит. Серафимы, о которых говорит Исайя (6, 2), закрывают своё лицо перед Господом. Моисей делает то же самое перед «неопалимой купиной»: «Моисей закрыл лицо своё; потому что боялся воззреть на Бога» (Исход 3, 6). Когда Яхве сопровождает евреев в пустыне, его скрывает от их глаз облако. Сам Ковчег завета есть не что иное, как пустой престол. И, в противоположность тому, что зачастую думают, грех поклонявшихся Золотому тельцу заключался не столько в желании сменить бога, сколько в желании сделать видимым Невидимое. (Именно этим объясняется поведение Аарона, поставившего жертвенник перед статуей Тельца и заявившего: «Завтра праздник господу», Исх. 32, 5). Известна важность пустыни в библейском символизме — пустыни, которая стирает все изображения и отвергает их во имя невидимого и единообразного. Верующий в Яхве обязан принять пустыню воображения, что подразумевает запрет на представление (это же относится к молитве, в которой нельзя представлять ни ангелов, ни тем более Бога; в противном случае воображением могут воспользоваться бесы и человек может просто сойти с ума).

За исключением утверждения существования Яхве, невозможно прибегнуть ни к какому положительному определению, которое бы его обозначало или характеризовало. Библия наделяет его антропоморфными атрибутами, которые очевидно не могут приниматься буквально: они, как мы уже говорили, объясняются тем, что Библия должна говорить на человеческом языке. Именно это побудило Маймонида заявить: «Необходимо пользоваться отрицательными определениями, чтобы направить дух к тому, во что мы должны верить по отношению к Господу» (Le guide des gars, G.P. Maisonneuve Larose, 1856–1866, vol. 1, p. 242). Это учение об отрицательных определениях уже предвещает «критическую теорию» Франкфуртской школы… (В Православии это именуется апофатическим богословием, которое известно не только авраамическим религиям, но Веданте и Даосам).

Изображаться не должен не только Яхве, но и любые предметы этого мира начиная, естественно, с человека, потому что он создан «по образу» Божию. Это предписание иконоборчества, объявленное впервые в Книге Исхода: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли» (20, 4), а потом во Второзаконии: «Дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого-либо кумира, представляющих мужчину или женщину, изображения какого-либо скота, который на земле, изображения какой-либо птицы крылатой, которая летает под небесами, изображения какого-либо гада, ползающего по земле, изображения какой-либо рыбы, которая в водах ниже земли» (4, 16–18).

Трудно сказать, к какому именно времени восходят эти запреты. Представляется, что первоначально они имели в виду только изображения Божества, а впоследствии распространились на все образные представления. В течение веков они принимались и истолковывались более или менее строгим образом. Талмудическое обсуждение Данного вопроса (Шулхан Арух, Рош Гашана, 24 а-b; Йоре Деа 141, 7) касается в особенности слова «изображение». В целом, сегодня считается, что только полное изображение, то есть, например, изображение всего человеческого тела в трёх измерениях, подпадает под запрет. Статуи в полный рост запрещены; бюсты, портреты, фотографии — нет (см. Jewish Chronicle, September 2, 1977). Некоторые авторы, в особенности мистики, проявляли больший радикализм. Как бы там ни было, нетрудно увидеть в библейском иконоборчестве очевидную антиэстетическую предвзятость. В Бытии сестра кузнеца Тувалкаина Ноема носит имя, которое означает «красота». В традиционном иудаизме искусство в значительной степени ограничится литургической областью; внимание будет обращено не на Бога, но на его вмешательство в историю: «Великие люди религии Ветхого Завета, — пишет Торлейф Борман, — изображаются не по причине своего благочестия или своего героизма, а по причине того, что через них действовал Бог или, действуя, говорил с ними, или же, как Ездра, потому что он читал слова Бога» (op. cit.).

С этой точки зрения христианское искусство, которому мы обязаны столькими великолепными произведениями, появилось на свет как ересь. «Будучи перенесено к народам, любящим искусство, христианство стало настолько художественным, насколько нехудожественным оно было бы, оставшись в руках иудео-христиан» (Эрнест Ренан, «Марк Аврелий», 1881 г.). Но это было результатом долгой эволюции. У христиан первых веков правилом было иконоборчество; моисеев запрет на изображения строго соблюдался (и тем не менее согласно священному преданию первую икону нарисовал евангелист Лука). Кроме того, довольно распространенным было представление об уродстве Иисуса (см. у Тертуллиана, Оригена и Климента Александрийского). Евсевий Кесарийский в своём письме Констанции отвергает как совершенно нечестивую мысль об использовании портретов Христа. Первохристианство сосредоточило своё отвержение образов в презрении к языческим «идолам»: первые христиане не могут говорить о статуях богов без сарказма. На вопрос «Нужно ли создавать статуи и изображения Бога?» все они отвечают отрицательно (см.: Louis Rougier, Le culte des images et les premiers chrtiens, in Le conflit du christianisme primitif et de]a civilisation antique, Copernic, 1977, pp. 90-102). Только тогда, когда Церковь после константиновского компромисса начала паганизироваться, родилась, а потом стала развиваться христианская иконография, которой было суждено пережить столь исключительный расцвет с XII и XIII вв. В то же время следы иконоборчества обнаруживаются в византийском обряде и даже в протестантизме: восточные церкви более длительное время оставались ограниченными иератической и внеличностной образностью.

Иконоборчество также присутствует в исламе, в котором редкие арабо-мусульманские мыслители, занимавшиеся эстетикой, почти что всегда рассматривали искусство в его абстрактной форме (см.: Mohamed Aziza, L'Islam et l'image, Albin Michel, 1978), — как показал Анри Корбен, иконографическое вдохновение чаще всего переносится на «воображаемое». Отрицательное отношение к образам выражается особенно в хадитах, как правило в форме проклятий: «создатели образов» в последние дни будут наказаны Богом, который даст им невыполнимую задачу оживить их творения! Один только Бог (Asma Allah al-Husna) является al-Moussawwir'oM, то есть «творцом форм». Таким образом, речь вновь идёт о невозможности с ним соперничать в отведённой им себе области. Поль Шарне вполне справедливо описывает ислам как «абстрактную религию, отвергающую, вследствие отказа от идолопоклонства, антропоморфные, зооморфные и даже просто эстетические изображения и символы» (Sociologie religieuse de l'Islam, Sindbad, 1977–1978, p. 19).

Библейский отказ от образа может прочитываться на нескольких уровнях. Его первая функция связана с борьбой против «идолопоклонства». В собственном смысле слова «идол», (…), это то, что можно увидеть, то, что обретает существование посредством своего зрительного представления. Представление Бога в определённом образе, каким бы он ни был, неизбежно означает его представление именно в этом образе. В то же время Бог, создавший все образы, не может сводиться к одному особому образу. Ограничение его одним данным образом означает сведение общего к частному, взгляд на существование как на существо: немыслимая, богохульная мысль в библейской перспективе. Из фигуративного и абстрактного искусства только второе действительно соответствует моисееву предписанию, которое порождает определённую недоразвитость чувства формы (см.: Raphael Petal, The Jewish Mind, Charles Scribner's, New York, 1977, p. 358). Яаков Агам доходит до утверждения: «Фигуративное искусство не только не может быть еврейским, оно является по преимуществу антиеврейским, запрещённым Библией» (интервью в «L'Arche», сентябрь-октябрь 1978). В романе Хаима Потока «Меня зовут Ашер Лев» (Buchet-Chastel, 1973) рассказывается о ребёнке, нарушающем библейский запрет представлять образы.

С другой стороны, упразднение изображения человека сопровождается упразднением особенностей и своеобразия людей — вместе с упразднением человеческих норм постольку, поскольку они выражают эти особенности и это своеобразие, поскольку они сами являются их образами. Достаточно посмотреть с этой точки зрения на христианское искусство: художники совершенно естественно представляли Бога, наделяя его знакомыми им чертами: они наделяли его идеальным физическим образом, подразумевавшимся их собственным наследием и их собственной принадлежностью, настолько, немыслимо было для них, что Бог может иметь вид Совершенно Другого. Любое изображение отсылает к частному, отражает частное; любое изображение представляет собой зеркало, в котором и посредством которого восхваляется и возвышается определённый тип. Только отсутствие изображения может «отражать» невидимое и неизречённое. Только ничто может отсылать к ничто. Именно поэтому в библейской перспективе, которая истолковывает это ничто, эту абсолютную пустоту как абсолютную полноту, только отсутствие образа может выражать присутствие всех образов — так же, как только молчание человека может выражать слово Бога. Это идеал пустого храма. Идеал, который предвещает мессианские времена, когда различия и особенности будут упразднены, когда все люди станут «равны» друг другу, когда ничего нельзя будет ни с чем сравнить. «Мессианский мир, — уточняется в «Зохаре», — будет миром без образов, в котором более не будет возможно сравнение между образом и тем, что он представляет». Таким образом, нерепрезентативность приводит к плоской рациональности. Действительность больше не воспринимается, не ощущается и не представляется как таковая. Она теперь зависит не от чувствительности и эстетики, а от чистого интеллекта и чистой морали, — от интеллекта, который сам исходит из абстракции, в которой знаки означают не действительность, а друг друга. Действительность должна не видеться и строиться на основании того, как мы её воспринимаем, она должна пониматься.

Зачастую предпринимались попытки найти продолжения и точки совпадения с моисеевым запретом на изображение в современную эпоху, например, в абстрактном искусстве, рождение и развитие которого совпадают метафорически с рождением и развитием структурной лингвистики и конкретно пережитого интернационалистского идеала стирания границ. В своём сочинении об «Иконоборцах» (Seuil, 1978) Жан-Жозеф Гу задаёт вопрос: «Не является ли причиной склонности Маркса и Фрейда — этих неверных но несомненных сыновей иудаизма — к восприятию любого изображения как воображения, а любого воображения как незнания, их наследственная близость к иконоборческому завету? Нет сомнения, — добавляет он, — что именно в этом заключается подлинное основание иудейства Маркса и Фрейда, которое до сих пор принималось в расчёт только лишь анекдотическим образом». И вывод: «Отнюдь не случайностью, но следствием возделывания одной почвы является то, что сегодня мы встречаем — в абстрактной живописи, утопии, фетишизме, стандартах, различии полов — тему храма без образов». Таким образом, определённые идеологические явления, такие как абстрактная живопись, фрейдизм или марксизм, могут истолковываться как возрождения чрезвычайно древнего образа мыслей, постоянно движущегося от всеобщего к частному, от единства Закона к разнообразию знаков: «Все стороны жизни современного Запада, — пишет Жан-Жозеф Гу, — созвучны старому иконоборческому завету, лежавшему в основе древнего отклонения, с момента которого мыслители иудейской традиции активно вмешивались, закладывая основы, этой современной жизни, намечая её очертания, не противостоя ей, а скорее предвещая её» (op. cit., p. 145).

«Быть евреем, — говорит Джози Айзенберг, — значит…, прежде всего располагать рядом высказываний Бога и о Боге, чтобы знать невидимого, бестелесного, неосязаемого Бога. Это значит искать Бога через язык, по отношению к которому вся история Израиля есть не более чем звучный отголосок» (Le Monde, 9 decerabre 1978). А также: «Можно было бы легко определить еврейскую веру терминами, которые Лакан употреблял при разговоре о бессознательном, и сказать, что она структурирована как язык. Этот язык, впрочем, связан с бессознательным, потому что вся еврейская экзегетика состоит в поисках — за пределами сказанного — того, что не сказано в библейском тексте» (ibid.). Нам представляется, что эти слова очень точно совпадают с тем, что говорит Жан-Жозеф Гу. Когда фигуративное изображение полностью заменяется логосом, который ему абсолютно предсуществует, логос оказывается не комментарием к изображению, но его заменой. По этой причине нет ничего удивительного в том, что в современной идеологической речи, в которой происходит осаждение иудео-христианских ценностей в их светском виде, процветают темы нерепрезентативности и поисков несказанного, эпифеноменами которых являются структурная лингвистика, несобытийная история, абстрактное искусство и тысяча теорий бессознательного. В каждом из этих случаев речь идёт об описании без изображения, об определённом взгляде на мир как на нечто зашифрованное, ключ к которому находится за пределами видимых явлений, о взгляде на мир не как на место, где создаются образы, а как на требующую истолкования тайну, как на требующую разрешения головоломку, как на место, в котором человек, воспринимающийся не как создатель, а как посредник, должен «открыть» скрытый смысл, неизбежно единственный смысл, всеобщий и предсуществующий по отношению к его собственному существованию. Представление о мире как криптограмме и представление об абсолютном сигнификанте, позволяющем его расшифровать (которым может быть Яхве или же, запросто, бессознательное или борьба классов), действуют, таким образом, как диастола и систола. В том случае, если мир в действительности является не тем, чем он является, должен существовать универсальный ключ, без которого невозможно обойтись, который позволяет узнать, что есть такое в существовании, что не есть существование. Человек больше не действует — действуют им как «расшифровщиком иероглифов». «Как Фрейд задался целью обнаружить смысл в снах, которые, как мы знаем, он сравнивает с иероглифами, так и Маркс, со своей стороны, согласно его собственным словам, поставил своей задачей расшифровку иероглифа стоимости» (Jean-Joseph Goux, op. cit., p. 15). Именно по этой причине Фрейд при истолковании снов очень точно следует примеру Иосифа перед Фараоном (Быт. 41, 1-43) или Даниила перед Навуходоносором (Дан. 4, 16–24).

Провозглашая общий универсальный закон, находящийся за пределами частных событий и действий, Маркс и Фрейд выходят из Египта иероглифов — иероглифа сна и иероглифа товара — выходят из чужой, языческой земли частных сигнификаций и посредством единственного операционного знака сводят их к такому же единственному сигнификанту. Примечательными в этом смысле являются эстетические понята Фрейда, изученные Жаном-Жозефом Гу. «Фрейд начинает заявления о том, что сущность произведения искусства его привлекает больше, чем качества его формы и техники. Эта то, что порождает в нём чувство, это намерение художника. Он чувствует только то, что понимает. Он стремится перевести намерение художника в слова, он наслаждается не формой, а сущностью, не материалом, а смыслом. Он испытывает наслаждение только в том случае, если задействован его интеллект. Именно поэтому он не любит музыку (…) Не останавливаясь на том, на что указывает произведение искусства, и не принимая всерьёз его ощутимую загадку, он видит лишь повод истолковать смысл, ухватить сущность, которую посредством своего произведения передаёт художник. Его интересуют лишь передающиеся мысли, обозначающиеся намерения» (Les iconoclastes, op. cit., p. 10). Примечательный отрывок, в котором мы находим выражений большинства сформулированных нами самими оппозиций между ощущаемым и понимаемым, душой и духом, формой и ее держанием, образом и понятием, стилем и смыслом.

Известно, сколь привлекательным для Фрейда был образ Моисея. А ведь именно Моисей принёс с Синая скрижали Закона и вместе с ними иконоборческий завет (при этом изображения херувимов присутствовали на ковчеге Завета в скинии). В «Моисее и единобожии» (Gallimard, 1948) Фрейд говорит сам, что запрет изображение подразумевает предпочтение абстрактной идеи чувственному восприятию, победу интеллекта над чувством отречение от страстей. Точно так же у Леви-Стросса тезис о запрете на кровосмешение как всеобщем явлении, характерен для человеческого рода, — тезис, напрямую связанный с фрейдовской теорией Эдипа, по отношению к которой он является своего рода этнографическим и рационалистическим переистолкованием, — сводится, с одной стороны, опять-таки к поискам общего закона, существующего за пределами любых частностей, и, с другой стороны и в особенности, к истолковании этого общего закона как разрыва с естественным миром в той мере, в какой запрет на кровосмешение, который на деле является прежде всего запретом на кровосмешение с матерью, подтверждает древний анти-«идолопоклопский» запрет, направленный против сыновних отношений между человеком и матерью-землёй. (В библейской тематике «идолопоклонство» есть блуд, а точнее кровосмесительный блуд, потому что в язычестве человек порождён существом мира, а в Библии он создан Яхве). Именно поэтому, рассматривая эти данные в целом, Жан-Жозеф Гу заключает: «Нам представляется, что запрет на изображение божества является радикальной формой запрета на кровосмешение, его иудаистской формой, и что гнев Моисея по отношению к идолопоклонникам означает угрозу кастрации, которая сопровождает запретную любовь к матери» (op. cit., pp. 13–14).

Нельзя ли, в таком случае, связать светское распространение библейских ценностей в современном мире с обесцениванием красоты, которое характеризует его в столь многих областях? Красота сегодня зачастую критикуется за «монотонность» или осуждается как «ограничивающая» норма, либо же просто сводится к чистому зрелищу, в то время как здесь и там можно наблюдать реабилитацию и даже прославление уродства и безобразия. Упадок красоты и прославление безобразия, связанные с расцветом интеллектуализма и проблематизма, вполне могут рассматриваться как часть Umwertung'a, заклеймённого Ницше…

Различие с язычеством поразительно. В Библии красивое не обязательно хорошо, а безобразное не обязательно плохо. Возможно даже — и именно в этом состоит Umwertung, — что хорошее хорошо по причине самого своего безобразия (точно так же, как «гордыня» слаба настолько, насколько она сильна), а плохое красиво именно потому, что оно плохо. Хорошо известно, что Люцифер — блистательный ангел. Дьявол часто прибегает ко всем прелестям соблазна, в то время как, по словам Исайи, мышца Господня взошла «как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия» (53, 2). В язычестве же, напротив, невозможно отделить хорошее от прекрасного, и это в порядке вещей, потому что прекрасными являются прежде всего наиболее совершенные образы этого мира. Соответственно и искусство не может быть оторвано от религии. Искусство священно. Боги не только могут изображаться, но именно постольку, поскольку они могут изображаться, поскольку люди обеспечивают их постоянное представление, они могут полноценно существовать. Вся европейская духовность основывается на изображении как посредничестве между видимым и невидимым, на изображении посредством фигуративных образов и знаков, которые выражают смысл, тесно связанный с действительностью, настоящем залоге этого бесконечного и взаимного обращения знака и символа. Красота — это видимый знак того, что хорошо; безобразие — видимый знак того, что не только уродливо или испорчен но и плохо.[43] Как показал Карл Кереньи (Die Antike Religk Pantheon, Amsterdam, 1940), для древних греков торжественность неотделима от зрительного, воспринимаемого изображения: религиозное чувство достигает своей вершины посредством соединения эстетического и священного. «У греков, — говорит Гегель, — искусство было наиболее высокой формой, в которой люди представляли себе богов и осознавали правду («Эстетика»). Существа — люди и боги — проявляют себя ощутимым образом, посредством своих действий. Даже Платон описывает империю Атлантиды или идеальный город своего Государства теми же словами, которые использует Гомер при разговоре о дворце Улисса на Итаке или о стенах Трои.

Как и Вагнер, Ницше придаёт важнейшее значение эстетике, утверждая, что драматическое произведение искусства способно заменить религию. Он прибавляет: «Для действительного творца этого мира мы уже — образы и художественна проекции (…) в этом значении художественных произведений лежит наше высшее достоинство, ибо только как эстетический феномен бытие и мир оправданы в вечности» («Рождение трагедии»). Именно основываясь на этом критерии Ницше, истолковывая христианское искусство как бессознательную ересь внутри самого христианства, осуждает «христианское учение, которое и есть, и хочет быть лишь моральным, и своими абсолютными мерками, хотя бы, например, уже своей правдивостью Бога, отталкивает искусство, всякое искусство в область лжи, — т. е. отрицает, проклинает, осуждает его». «За подобными образом мысли и способом оценки, которые по необходимости враждебны искусству, раз они хоть сколько-нибудь подлинны, — я искони ощущал и враждебность к жизни, свирепое мстительное отвращение к ней» (там же).

Вальтер Ф. Отто даёт определение мифу об «истинном слове», то есть слове, которое отсылает к истине мира. Анри Корбен определяет его как «язык образов», потому что воображаемое строится из образов. В язычестве основополагающий миф, архетип совершенно естественно противостоит Закону. Миф против логоса. В язычестве священное связано с видимой, ощущаемой реальностью, даже и особенно когда оно возвышает её до идеала. Дерево, холм, водный поток могут быть священными, они являются священными. Миф — это не побочный продукт линейной истории, гипостазированный морализмом. Миф творит историю; как пишет Жильбер Дюран, именно он «идёт впереди истории, свидетельствует о ней и узаконивает её» так, что «без мифологических построений невозможно знание об истории» (Figures mythiques et visages de 1'oeuvre, Berg international, 1979, p. 31). Именно поэтому современные теоретики психологии глубин, в особенности Юнг и его последователи, когда они рассматривают «первоначальные образы» и «архетипы» — все те понятия, которые Вилл Херберх характеризует как «отвратительные» и близкие к «языческой мерзости Ханаана» (Judaism and Modern Man. An Interpretation of Jewish Religion, Atheneum, New York, 1977, p.82), выполняют также работу историков. Они говорят нам о корнях нашей собственной истории, неотделимой от определённого количества образов, создателем которых является человек. Язычество порождает чудеса священного искусства, библейское единобожие — пустой храм.

§ 15

Как мы видели, иконоборчество находит своё оправдание в представлении о мире, в котором абсолютное неизбежно является высшим и определяющим по отношению к частным проявлениям. Библия в целом представляет отношение между всеобщим и частным особым образом, который противоположен тому образу, которым это отношение представляется в язычестве: она идёт от всеобщего к частному, она выводит то, что можем знать о частном, из того, что мы должны знать об абсолютном. В греческой философии, в которой всеобщее также играет важную роль, образ мыслей является скорее противоположным: представление о всеобщем составляется путём последовательного отвлечения и обобщения множества отдельных частностей. В Библии сначала даются целостности, категории и классы, для которых отдельные вещи и лица являются только лишь проявлениями. В своей книге о библейской мысли и греческой мысли Торлейф Борман пишет: «Понятия евреев являются не отвлечениями конкретных особенных вещей или особенных видимостей, а реальными целостностями, которые включают в себя особенные вещи. Понятие всеобщего господствует в еврейской мысли. Когда, например, еврей думает о моавитянине, он думает не об отдельном человеке, одним из многих качеств которого является происхождение от Моава. Характерные качества моавитянина проистекают из типа, который состоит из совокупности моавитских черт. Этот тип именуется mo'ab, а отделът моавитянин, mo'abhi, является его воплощением» (op. cit.).

Библейская мысль является обобщающей, объединяющей мыслью, которая, идя от общего к частному, движется посредством дедукции от явленного абсолюта, а не посредством индукции от пережитого опыта. В этой системе частное отнюдь не является тем, на основании чего строится представление общем: оно является отображением идеи общего. Таким образом, личности и вещи сами являются не более чем отображениями, «осуществлениями» сущностей и всеобщих идей. В время как язык язычества является частностью, которая может достичь общего посредством своей собственной частности, Гёте универсален, будучи прежде всего немцем, Сервантес универсален, будучи прежде всего испанцем, — язык Библии является универсалией, на которой прочно покоятся все частности. В первом случае общее определяется через частное, а во втором частное определяется общим.

Ясно, что по самой своей динамике универсализирующая мысль Библии уменьшает (или рискует уменьшить) разнообразие, в то время как противоположная мысль наоборот делает из этого разнообразия основу любого познания. Макс Вебер признаёт, вслед за другими, что «если мы исходим из пережитого опыта, мы приходим к многобожию» (Le savant et le politique, UGE/10-18, 1971, p. 83). Кроме того, мысль, направленная от общего к частному, открывает в вещах заранее заложенный в них смысл, в то время как мысль, направленная от частного к общему, придаёт им этот смысл. Это значит, что только посредством её человек может по-настоящему утвердить себя в качестве создателя смысла. Именно поэтому Ницше говорит, что «всякий народ — как, впрочем, и всякий человек — представляет собою ценность ровно лишь постольку, поскольку он способен наложить на свои переживания клеймо вечности» («Рождение трагедии»).

Еврейский язык, который не всегда проводит чёткие границы между классами слов, отражает эту тенденцию своим обилием «коллективных» слов. Например, 'adhamозначает «человек» и «человечество», 'ish— «мужчина» и «мужчины», resheb— «повозка» и «повозки». Корень mlk, передающий представление о царской власти, может означать «царь», «царство», «правитель в ранге царя» и т. д. «'Ets, — добавляет Торлейф Борман, — передаёт не представление о «дереве», а скорее, подобно платоновской Идее дерева, выражает все действительные вещи, обладающие свойствами дерева (…) 'Ets— это настоящее данное, в то время как деревянные вещи представляют собой лишь его конкретизации» (op. cit.). Итак, абстрактные понятия совершенно естественным образом представляются как абсолюты. И, вероятно по той причине, что вещи обладают собственным смыслом, Библия, обращаясь к «природным» символам, легко понятным каждому, столь часто говорит метафорами — и даже метафорами, противоречащими друг другу «И воссел на херувимов и полетел, и понёсся на крыльях ветра», Пс. 17, 11).

Понятие «человечество» является одним из «коллективных» слов, которые человек может воспринимать двумя различными способами. Либо двигаясь от частного к общему: тогда человечество является общностью всех индивидуумов вида Homo, всех отдельных народов, существующих в определённый момент на поверхности земли. Либо двигаясь от общего к частному: тогда человечество является идеей (в платоновское смысле этого слова) и существенной характеристикой всех людей, чья принадлежность к виду определяется участием в этой идее. Как каждый моавитянин представляет собой воплощение «моавитянства», так и каждый человек представляет собой воплощение «человечества». (Именно на этом последнем допущении основываются теории, ставящие абстрактного человека «человека в себе», в центр своих размышлений, например, ее временная идеология прав человека).

То же самое касается библейского понятия Закона. Тора определяется своим неприкосновенным характером: она всегда является постоянно тождественным себе отражением воли единственного бога, обладающего полной властью над временем-вечностью. В этом смысле она решительно противостоит постоянно случайному закону, каковым его представляет язычество. Латинский lex, греческий, которые являются «во всех отношениях делом рук человеческих, подверженным изменению или отмене» (Jean-Louis Tristani, Le stade du respir, Minuit, 1978, p. 119), также по самой своей природе совместимы с представлением о множественности норм. Слово, практически отсутствующее у Гомера, который, говоря о правосудие чаще прибегает к словам или, изначально значит «делить на доли», а затем «получать заслуженное». В классическом смысле — это обычаи и правила города, именно то, что определяет его по отношению к другим городам. «Положения Торы, — пишет Жан-Луи Тристани, — предполагают существование подателя, который недоступен человеческому пониманию, подобная ситуация не позволяет человеку видеть возможное расстояние между этими положениями и объявлением Торы. Положения подлинного закона, lexили, напротив, всегда могут восприниматься в контексте условий, в которых они ли объявлены. Это представление о законе является следствием иного богословия — индоевропейского» (ibid.).

Библейский образ мысли имеет в этом отношении соответствия в Европе. Одним из первых подобных соответствий является сократизм или платонизм: платоновская Идея также движется от общего к частному. Сегодня подобный образ мыслей обнаруживается в марксизме, руководствующемся абстрактными понятиями, прежде всего понятием класса, из которых впоследствии выводятся частные характеристики. У Маркса не качества людей определяют класс, а класс определяет качества людей: человек является таким, каким он является, в силу своей принадлежностью к классу, в силу того, что класс воздействует на него. (Мы вновь видим, что человек определяется чем-то внешним). «В основание марксизма, — пишет Франсуа Жорж, — заложена мысль о том, что пролетариат существует вне пролетариев и в целом независимо от них, подобно сущности» (Souvenir de la maison Marx, Christian Bourgeois, 1980, p. 343). В традиционной европейской мысли дело обстоит по-другому. В этом одна из причин того, почему внутри христианства пользовался такой популярностью культ святых с его внешне политеистическим характером. Говоря об относительно поздней эпохе редакции скандинавских саг, Режи Буайе пишет: «Представление об абстрактном и внеличностном боге не могло не быть чуждым для людей, столь сильно озабоченных межличностными отношениями» (Les sagas islandaises, Payot, 1978, p. 216).

§ 16

Библейское единобожие является следствием разрыва: оно порождено отделением и отказом от окружающей цивилизации, произошедшими около восемнадцатого столетия до нашей эры в Уре, в шумерской земле, в среде кочевых племен, во главе которых устная традиция ставит Авраама. Именно с момента этого отделения, этого несогласия начинает развиваться новое утверждение, имеющее природу решительного разрыва: монотеистическое дуалистическое утверждение. Это утверждение начинает отличать Израиль от всех других народов мира. Как показывает война, которую евреи беспрестанно вели против ханаанейских и моавитских культов, дуалистическое единобожие является их законной собственностью. В противоположность утверждению Ренана («Аравия всегда была монотеистической землёй»), Ближний Восток второго тысячелетия до нашей эры отнюдь не проявлял общей склонности к единобожию: её невозможно найти ни у шумеров, ни у ассирийцев, ни у ханаанеев, ни у доисламских арабов, ни у сирийцев. Даже Религия Атона, египетского солнечного диска, мнения о которой (особенно Фрейда) хорошо известны, является не дуалистическим единобожием, а скорее завершением процесса, начавшегося в правление Тутмоса IV, который позволил фараону избавиться от опеки фиванского жречества.

Иудейская традиция заявляет об изначальном единобожии от которого люди постепенно отступали по причине своих грехов. (Именно это представление о первобытном единобожии лежит в основе библейского запрета на «идолопоклонство», касающегося всего человеческого рода). В восемнадцатом и девятнадцатом столетии специалисты долгое время спорили по поводу того, насколько это представление обосновано: являются различные боги следствием определённого упадка, религиозного иссякания, или же наоборот человечество постепенно переходило от многобожия к единобожию. Этот спор, в настоящее время в определённой степени преодоленный, представлял два кризиса, одинаково ложных в той степени, в какой они оба предполагали постепенное однолинейное развитие всего человечества.[44] В действительности отношение единобожие-многобоя является не диахроническим, хронологическим отношением, отношением между двумя различными складами ума. Яхве является не падшим отцом, не завершением развития и не пережитком «мифических богов». Впрочем, и само определение «Бог», вышедшее из европейского язычества, подходит лишь отчасти: это Семьдесят толковников, чтобы быть понятыми греками и эллинизированными евреями, дали синайскому божеству YHWH(Яхве) Elohimимя (…) / deus, которое до того момента применялось только к языческим богам.

При всей своей полной оригинальности библейское единобожие возникло не в один день. Луази пишет: «Яхве становится богом Израиля только после и, если угодно, вследствие Исхода» (La religion d'Isral, chez 1'auteur, Ceffonds, 1908, 49). В действительности библейское единобожие представляет собой законченную систему только лишь в пророчествах пленной эпохи: в эпоху патриархов или Моисея оно от этого весьма далеко. Первые литературные памятники Библии относятся только лишь к десятому веку до нашей эры, то есть ко времен установления царской власти у евреев. «Яхвистский» документ иудейского происхождения был написан примерно в конце десятого столетия при Соломоне, «элохистский» (или «священнический») документ — около 800–750 гг. Слияние двух повествований осуществилось в эпоху реформ Ездры и Неемии.

В противоположность тому, что полагал Ренан, у евреев была мифология, от которой, как представляется, они избавлялись даже с крайним трудом. Повсюду в яхвистском повествовании заметны следы многобожия. Даже Книга Бытия начинается со множественного числа, Элохим, и многие из её элементов кажутся заимствованными из мифологий или космогонии Ближнего Востока («Поэма о Гильгамеше», месопотамские, вавилонские, шумерские, аккадские и др. повествования). Возможно, мы находим следы древних божеств или верований окружающих народов в «херувимах» (k'ruvim- слово, происходящее от аккадского karibu, «заступник») и «серафимах», о которых Библия говорит, что они охраняют Эдемский сад, поддерживают престол Яхве в видении Иезекииля и т. д. Предоставленные сами себе, евреи изображают божество в виде тельца (Исх. 32, 4; 3 Цар. 12, 28) — несомненно под влиянием определённых культов плодородия.

Основополагающее монотеистическое утверждение содержится в Книге Исхода, в которой Яхве говорит Моисею: «Ибо ты не должен поклоняться богу иному, кроме Господа; потому что имя Его — «ревнитель»; Он — Бог ревнитель. Не вступай в союз с жителями той земли, чтобы, когда они будут блудодействоватъ, вслед богов своих и приносить жертвы богам своим, не пригласили и тебя, и ты не вкусил бы жертвы их. И не бери из дочерей их жён сынам своим, дабы дочери их, блудодействуя вслед богов своих, не ввели и сынов твоих в блужение вслед богов своих» (34, 14–16). (По поводу «ревности» Яхве Ницше замечал: «Они считают себя бескорыстными в любви, потому что хотят выгод для другого существа, часто наперекор собственным выгодам. Но взамен они хотят владеть этим другим существом… Даже Бог не является тут исключением (…) Он становится ужасен, если ему не платят взаимностью» («Казус Вагнер»). Тем не менее, если в этих словах и утверждается несравнимость Яхве, в них не утверждается несуществование других богов. Именно по этой причине в случае с Моисеем многие авторы предпочитают говорить об «эмоциональном монотеизме» или «монолатрии». Как пишет Рафаэль Пате, яхвизм до завоевания Ханаана является «своего рода монолатрией, тяготеющей к этническому монотеизму» (op. cit., p. 39). Знаменитый стих Второзакония «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (6, 4), который и сегодня остается началом схемы, истолковывается некоторыми как «Слушай, Израиль: Господь на есть Бог, один Господь». Другими словами эта формула «не отрицает решительным образом существования других богов. Она ограничивается запретом их культа. Она не выходит за рамки Первой заповеди. Как и эта заповедь, она ратует не за монотеизм, а за монолатрию» (Valentin Nikiprowetzky, Le monothisme thique et le specifit d’Isral, in V. Nikiprowetzky, d., De l’antijudaisme antique a l’antisemitisme contemporain, Presses universitaires de Lille, Villeneuve-Ascq, 1979, p. 31). Луази также поддерживает эту точку зрения и даже видит в «монолатрии» шаг назад по отношению к политеизму, связанный с гипертрофией «чувства национального тщеславия и религиозного фанатизма» (op. cit.). Синайское законодательство не представляется всем народам, оно является пока только лишь договором Завета, заключенным между Яхве и его людьми. Даже сам Яхве не отрицает существование других богов: он довольствуется проклятиями в их адрес. Да и вообще, каким образом он мог бы «ревновать» к тому, чего не существует? Не является ли сама его «ревность» доказательством существования других богов? Автор Второзакония провозглашает: «Господь, Бог ваш, есть Бог богов и Владыка владык» (10, 17). Подобные утверждения встречаются и в более поздних частях Библии: «Велик Бог наш, выше всех богов» (Пс 94, 3), Яхве «страшен паче всех богов» (Пс. 95, 4), он «превознесен над всеми богами» (Пс. 96, 9), он «истребит всех богов земли» (Соф. 2, 11) и т. д. Таким образом, в эпоху Моисея следует говорить не о подлинном монотеизме, а о монолатрии и генотеизме, то есть системе, при которой человек считает всемогущим только лишь того Бога, к которому обращает свои молитвы.

Только у Второ- и Девторо-Исайи (40–55) иудео-христианское единобожие обретает свою законченную форму. Один лишь Яхве является Богом: «Прежде Меня не было Бога, и после меня не будет. Я, Я Господь, и нет Спасителя кроме меня» (43, 10–11), «Нет кроме Меня; Я Господь, и нет иного» (45, 6). Прочие божества суть чистое небытие: «Вы — ничто, и дело ваше ничтожно; мерзость тот, кто избирает вас» (41, 24), «Вот, все они — ничто, ничтожны и дела их; ветер и пустота — истуканы их» (41, 29). Яхве — единственный бог (скорее чем один бог: «один» подразумевает конечность, а Яхве бесконечен). В этот момент движение достигает своего конца, и возможно, что это полное утверждение побудило редакторов Библии ретроспективным образом пересмотреть свою историю в смысле единственности. «Эта история, — пишет Жан-Луи Тристани, — слишком хорошо отвечает требованиям монотеистической эпопеи, чтобы быть честной. Идет ли речь об исходе Авраама из Ура Халдейского или исхода евреев из рабства под предводительством Моисея, эти повествования шиты нитками откровенной монотеистической черноты: единственный отец человеческого рода — Адам (моногенизм), а потом Ной, единственный основатель еврейского народа — Авраам, единственный законодатель — Моисей, единственный Бог — Яхве» (op. cit., p. 101).

После смерти Ездры Иудея оказывается в подчинении власти персов. Происходит определенное развитие иудейской религии под влиянием зороастрийского дуализма и множества новых богов. Дуализм Библии оказывается резко подчеркнутым. С одной стороны, в эту эпоху наиболее остро ставится вопрос о зле: Книга Иова, стремящаяся на него ответить, была отредактирована, по-видимому, между 300 и 250 гг. до н. э. С другой стороны, распространяется представление о том, что существуют демоны, злые духи. Более точные очертания придаются еврейской ангелологии и демонологии. Эти демоны вновь возникнут в дораввинистической литературе, а позднее а Аггаде (см.: David Goldstein, Jewish Folklore and Legend, Hamlyn, London, 1980). В Таргуме — арамейском переводе Библии — слова «козел» и «сатир» переведены как shedim, «демоны». В Пирке Авот, моралистическом трактате, включенном в Мишну, среди десяти предметов, созданных накануне первого шаббата, упоминаются mazzikin или «вредоносные духи». (Известно, что дуалистическая концепция оказалась в значительной степени усиленной в христианстве, которое, напротив, проявляло относительно укорененное благочестие по отношению к местным культам).

Единственность Яхве исключает любое сравнение, любое соперничество, притягивая посредством тропизма все стороны человеческой жизни. Признание этой единственности означает признание того, что ничто не может быть сравнено с Яхве или уподоблено ему, а значит ничто не может быть и предметом культа. Иудео-христианское единобожие утверждает себя религию без мифов, то есть как религию, лишённую того, до сего момента определяло религию. (Отсюда, возможно, обвинение в «атеизме», выдвигавшееся римлянами против евреев). Мифы отсылают к миру, они освящают мир. Но мир согласно Библии должен быть десакрализован. Природа более не должна быть «одушевлена»: боги должны перестать в обитать и давать в ней человеку преображённый образ его самого. Иудео-христианскому единобожию более всего противна приглушённая космическая религиозность, приглушённая религиозность вселенной. Именно поэтому Библия с такой строгостью осуждает «природную» магию — ту самую магию, которую, как мы видели, Один использует на последнем этапе основополагающей войны и возрождения которой иудео-христианское единобожие не перестаёт осуждать вплоть до времени процессов над ведьмами наряду с таким множеством «дьявольских» проявлений.[45] «Иудаизм не облагородил идолов — пишет Эммануэль Левинас, — он потребовал их разрушения. Подобно технике, он демистифицировал вселенную» (Difficile libert, op. cit., pp. 302–303), он «расколдовал мир» (ibid., p. 29). Переход от мифа — мифа, который не имеет необходимости сознавать себя как миф, — к логосу, как замечает Жан-Пьер Сиронно, уже представляет собой первую ступень разложения мифа постольку, поскольку он несёт в себе рационализацию и историзацию (…) Именно тогда миф начинает переживаться как выдумка, конечно же, красивая история, но лживая история. Отныне он является не способом познания, а предметом познания» (Retour du my the et jmaginaire socio-politique, inJ.-P. Sironneau, F. Bonardel, P.O. Sansonetti et al., Le retour du mythe, Presses universitaires de Grenoble, 1980, p. 28). Так начинается процесс десакрализации, расколдовывания (Entzauberung) мира, который через несколько столетий, после обмирщения религиозных идеологий, вскормит чистый рационализм, восприятие мира в виде чистого объекта, чистой механики, чистой материи без души и без богов, которую учёные, постепенно умертвят своим анализом, состоящим из сокращений и разделений. Entzauberungне остановился на полпути. С этой точки зрения рационализм «Века просвещения» является не антитезой библейского единобожия, а скорее его светской формой и неизбежным результатом. Как заметил Теодор В. Адорно (Sur la logique des sciences sociales, in T.W. Adorno, Karl R. Popper, Rolf Dahrendorf et al., De Vienne a Francfort. La querelle allemande des sciences sociales, Complexe, Bruxelles, 1979, p. 105), значительная — большая — часть социальных наук последовала по этому пути развития, на котором им предшествовал европейский Aufklaerung. И так вплоть до современных богословов с их намеренным разрывом с христианским волшебством Средних веков — волшебством, в значительной степени вдохновленным язычеством, и с их Entmythologisierung'oм, «демифологизацией», о которой Жан Брен заявил, что она представляет собой всего лишь «фетишизацию буквы, претендующую на извлечение чистого смысла текста» (Les nouveaux paganismes, in Communio, juillet-aout 1980).

Жесткость библейского закона является прямым следствием этого добровольного разрыва с бьющей фонтаном религиозностью мира, свойственной язычеству. Связь с миром была не упразднена, но преображена посредством застывшего ритуала, позволяющего примирить земное существование с отказом от соблазнов «мифологии». Евреи, как замечают Теодор В. Адорно и Макс Хоркхаймер, «не столько выкорчевали уподобление природе, сколько обратили его в ряд обязанностей в образе ритуала. Они сохранили его искупительную сторону, не впадая при этом в мифологию через посредство создающегося таким образом символизма» (La dialectique de la raisoi\| Gallimard, 1974, p. 195). Место греха таким образом сохранив лось, но сам грех был подавлен.

Параллельно редакторы Библии пришли к необходимости сформулировать своё учение о жертве. Здесь также можно заметить важную эволюцию. Библия описывает множество жертвоприношений. Но речь не идёт о том, чтобы видеть в них то, что видели древние: по сути своей радостный повод предложить богам предметы, которые, будучи по этому поводу извлечёнными из мирской области, становятся sacra, священными предметами. В первом веке нашей эры Саллюстий пишет: «Любое существо счастливо только тогда, когда достигает своего совершенства. А совершенство каждого состоит в ее единении со своей причиной. Поэтому мы просим в своих молитвах о соединении с богами посредством жертвоприношений». В Библии жертвоприношение чаще всего имеет искупительный смысл: это жертва за грех (hattat) или жертва в возмещение (asam). (После разрушения Храма искупительные жертвы перестали приноситься, и это является раскаянием с целью «прощения», которое за ним последует). Кроме того, Яхве очевидным образом не участвует в жертвоприношениях. Немыслимо, чтобы он пришёл и уселся, пусть даже и символически, за столом смертных, подобно языческим богам, которые посещают алтари и для которых накрывают стол. Так постепенно утверждается представление о том, что Яхве презирает «естественные» праздники и церемонии. Космическая религиозность ужасает его, потому что она несёт в себе представление о том, что жизнь никогда не умирает, что она бесконечно обновляется, что история может возрождаться, что существует вечная диалектическая взаимозависимость жизни и смерти, между началом и концом, между человеком и богами. Принесению в жертву вещей Яхве предпочитает превознесение всеобщих отвлечённых понятий: «мира», «правосудия» и «закона». Критика жертвоприношений особенно разработана у пророков, которые напрямую сталкиваются с реальностью язычества: «К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота» (Ис. 1, 11), «Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжении» (Ос. 6, 6), «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесёте Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших. Удали от Меня шум песней твоих, ибо звуков гуслей твоих Я не буду слушать» (Ам. 5, 21–23). Таким образом, культ единственного бога, каковым является Яхве, влечёт за собой отрицание культа, потому что через служение своим богам люди испытывают соблазн служения самим себе.

Прочти все пророки с необыкновенной яростью обрушиваются на языческие культы. В любых формах религиозности мира они осуждают «идолопоклонство». Никакое определение не является достаточно сильным, чтобы заклеймить «нечистоту» чуждых нравов, в особенности тот вид «смешанного брака» на религиозном уровне, которым является синкретизм. Как Завет между Яхве и его народом несёт в себе символику брака, так и религиозная неверность, компромисс между внешними верования постоянно уподобляются «измене» и «блуду». Уже в Книге Исхода мы читаем, что другие народы, почитая иных богов, «блудодействуют» (34, 15). «Ты осквернила землю блудом твоим и лукавством твоим», — восклицает Иеремия (3, 2). У Исайи даже Иерусалим, «верная столица», становится «блудницею» (1, 21). То же выражение встречается у Осии вместе с метафорой «дети блуда» (2, 4), а также у Иезекииля. Подобные слова используются не случайно. Если мы примем предположение, высказанное, в частности, Раши, состоящее в расположении двумя рядами Десяти заповедей, то заповедь «Не сотвори себе кумира» оказывается напротив заповеди «Не прелюбы сотвори».

Целью ритуальных предписаний Пятикнижия во всей их множественности и обстоятельности является сохранить верных Яхве под защитой от «ханаанейских» влияний, установить различие, разделение между ними и язычниками. Как религия не должна быть заражена окружающими культами, так и те, кого она объединяет, должны избежать внешнего заражения. Следствием этой озабоченности является замыкание внутри закона. Согласно словам Бландин Барре-Кригель, еврейский народ «сохраняет свою самобытность только посредством строгости закона» (L'Etat et les esclaves. Reflexions pour l'histoire des Etats, Calmann-Lvy, 1979, p. 85). Этот путь также позволяет пресечь ассимиляцию — воспрепятствовать тому, что позднее получит название shukathagoy, подражание язычникам (goyim).

Библия относится с совершенно особым отвращением к смешиванию. Свято то, что отдельно; смешанное — нечисто (см.1 Неем. 13, 30). Запрещено ставить рядом скот разных пород, смешивать семена во время сеяния, ткать, смешивая шерсть лен, одевать одежду другого пола. По-видимому, множество пищевых запретов продиктованы той же озабоченностью. Речь идёт о соблюдении разделения, произведённого Яхве; речь идёт в особенности, в отношении человека, о том, чтобы не соединять и не преодолевать относительные противоположности, не присваивать себе способность преодоления и объединения, которая принадлежит одному лишь Яхве. Таким образом, осуждаются любые гибриды. Также с исключительной решительностью осуждаются смешанные браки, считающиеся предосудительными в соответствии с тем, что Леон Поляков именует «строгими распоряжениями Моисеева закона, направленными против гибридизации и смешивания» (De la Bible l'thnologie, in Critique, aout-septembre 1978). Смешанный брак также представляет собой компромисс, синергию и вследствие этого «измену» или же, во всяком случае, неверность, есть «блуд». В Книге Бытия именно вследствие нарушения подобного запрета — союза «сынов Божиих» с «дочерями человеческими» (6, 1–4) — Яхве «раскаивается» в том, что сотворил человечество и решает уничтожить его посредством Потопа. Из этого закона были многочисленные исключения, причем весьма значительные (Моисей, бежавший в чужую землю, женится на дочери священника Мадиамского, Давид является потомком моавитянки Руфи), но он никогда не перестаёт подтверждаться; его наиболее яростными защитниками станут пророки. Малахия видит в «мерзости» смешанных браков причину гнева Яхве (2, 10–12). В период преобразований Ездры смешанный брак становится почти что преступлением, «изменой» Яхве; имена «виновных» объявляются во всеуслышание (Ездр. 10, 18–44), а их браки расторгаются (9, 1-12). Первая часть исторических книг Библии заканчивается описанием» Неемией этого плачевного смешения: «Ещё в те дни я видел Иудеев, которые взяли себе жён из Азотянок, Аммонитянок и Моавитянок; и оттого сыновья их в половину говорят по-азотски, или языком других народов, и не умеют говорить по-иудейски. Я сделал за это выговор, и проклинал их, и некоторых из мужей бил, рвал у них волоса, и заклинал их Богом, чтобы они не отдавали дочерей своих за сыновей их, и не брали дочерей их за сыновей своих и за себя. Не из-за них ли, говорил я, грешил Соломон, царь Израилев? (…) И можно ли нам слышать о вас, что вы делаете всё сие великое зло, грешите пред Богом нашим, принимая в сожительство чужеземных жён?» (13, 23–27).

Таким образом, борьба против «идолопоклонства» является одним из центральных пунктов библейской мысли. От Пятикнижия и до Исайи и Иеремии она, возможно, представляет чаще всего повторяемую тему. Идолопоклонство является самим источником всего зла и любого морально порочного поведения (см.: Н.А. Wolfson, Philo, Harvard University Press, Cambridge, 1947, vol. 1, p. 16). Именно поэтому традиция помещает запрет на него на такую же высоту, что и культ самого Яхве, — иногда, возможно, даже выше. Так что же такое идолопоклонство? Это отправление кому-нибудь, человеку или богу, культа, должного одному только Яхве. Другими словами, это принятие в качестве абсолюта того, что согласно Библии имеет лишь относительную природу, или наоборот, что ещё раз подтверждает, что для человека идолопоклонство заключается по преимуществу в утверждении себя в качестве создателя смысла, свободного создавать самого себя, самостоятельного по отношению ко всему внешнему. Отсюда бесконечные христианские проклятия в адрес человеческого «тщеславия» — и призывы к «смирению». Человек должен занимать своё место, но ничего более; ему запрещено преодолевать себя. В подобных условиях идолопоклонство повсюду: имя «идолам» легион. Когда Павел приезжает в Афины, чтобы попытаться отвратить их народ от верований предков, он описывает этот город как «полный идолов» (Деян. 17, 16), среди этих «идолов» статуи божеств (17, 29), но также и «эпикурейские и стоические философы» (17, 18). Всё это не мешает Павлу заявить: «Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны» (17, 22).[46]

Наиболее примечательно в библейском представлении «идолопоклонстве» то, что оно решительно запрещается даже тем, кто не верит в существование Яхве. Отказ от идолопоклонства занимает почётное место среди семи «ноевых» предписаний, которые, как считается, относятся ко всему человечеству (см.: Талмуд, Санхедрин 56а). И наоборот, традиция утверждает, что Яхве может по-настоящему чтиться только после того, как будет полностью уничтожено идолопоклонство. «Тот, кто отказывается от идолопоклонства, — говорится в Талмуде, — всё равно, что выполняет всю Тору» (Хуллин 5а). Итак, осуждается не атеизм, а идолопоклонство. Согласно Библии, лучше утверждать, что Бог не существует, чем служить «ложному богу». Яхве гневается на тех, кто пробуждает его ревность, больше, чем на тех, кто отрицает его существование. На основании этого представления развилось целое отрицательное богословие, утверждающее, что соблюдение «нет» в некоторых отношениях главенствует над соблюдением «да», богословие, которое обобщают взгляды ноахитов: в случае соблюдения положительных принципов необходимо, по крайней мере, соблюдать отрицательные заповеди. Утверждает даже, что первые были созданы для того, чтобы обеспечить блюдение вторых. Чрезвычайно примечательно то, что некоторые неомарксистские авторы восприняли ту же самую идеи перенеся библейские ценности в этот мир. «Для своего спасения, — пишет Эрих Фромм, — человечеству не обязательно поклоняться Богу. Всё, что ему нужно, это не богохульствовать и не поклоняться идолам» (Vous serez comme des dieu? Une interprtation radicale de l'Ancien Testament et de tradition, Complexe, Bruxelles, 1975, pp. 51–52). Подобное мнение можно найти у Эрнста Блоха и нескольких более поз них адептов «иудео-христианства без Бога». Когда «идолопоклонство» полностью исчезнет, вера в Яхве станет излишней. Цель будет достигнута. Человечество будет жить без Бога — но в соответствии с принципами Яхве. По всей видимости, именно таков смысл сегодняшней борьбы против «идолопоклонства»: поразить человека критической неспособностью, бессилием перед распространением библейских ценностей, нейтрализовать тех, кого невозможно убедить, — превратить их в «объективных союзников». Запрет на «идолопоклонство» есть не что иное, как обессиливающий миф.

Одно из имён Синая — Хорив — слово, чей корень несёт идею разрушения (язычества). Как представляется, любые средства хороши для сокрушения идолопоклонства: «Истребите все места, где народы, которыми вы овладеете, служили богам своим, на высоких горах, и на холмах, и под всяким ветвистым деревом. И разрушьте жертвенники их, и сокрушите столбы их, и сожгите огнём рощи их, и разбейте истуканы богов их, и истребите имя их от места того» (Втор. 12, 2–3). В древнюю эпоху в борьбе против идолопоклонства допускается убийство: «Если будет уговаривать тебя тайно брат твой, сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, или жена на лоне твоем, или друг твой, который для тебя, как душа твоя, говоря: "пойдём и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои" (…) Убей его; твоя рука прежде всех должна быть на нём, чтоб убить его, а потом руки всего народа» (Втор. 13, 6, 9). Если целый город остаётся верным своим богам, тогда благочестивым долгом становится массовая резня: «Если это точная правда, что случилась мерзость сия среди тебя, порази жителей того города остриём меча, предай заклятию его и всё, что в нём (…) И да будет он вечно в развалинах, не должно никогда вновь созидать его» (Втор. 13, 15–17). Яхве также приказывает истребить хеттеев, аморреев, хананеев, ферезеев, евеев и иевусеев (Втор. 20, 17). Мы знаем, что христианство с рвением продолжило осуществлять эту программу в борьбе против постоянно возрождающегося европейского язычества, потому что «ставшие христианскими народы» в любой момент могут поддаться «языческим соблазнам, которые они несут в себе», как пишет с совершенно невольным Юмором монсеньер Жан-Мари Люстиже (Le Nouvel Observateur, 20 octobre 1980).

В чём причина этой ярости? В «ревности» Яхве? Несомненно. Но сама эта ревность является лишь знаком. Как мы уже сказали, Яхве единственен не только потому, что он один, но потому, что он является радикально другим. Язычник, служащий одному-единственному «идолу», не становится меньшим «идолопоклонником». Яхве не прощает «идолам» того, что они являются посредниками между человеком и миром, упраздняв расстояние между человеком и сущностью мира или же, крайней мере, провозглашают, что это расстояние не является непреодолимым. Связь, которую хочет порвать Яхве, это связь между человеком и Богом внутри сущности, чьими существа они оба являются, связь, посредством которой человек может при полной свободе подняться к тому, что выше него.

Очевидно, что осуждение «идолопоклонства» может показаться оправданным в эпоху, когда человек испытывает побуждение считать абсолютами категории, которые этого совершенно не стоят. Но эти категории предосудительны не в силу того, что они воспринимаются в качестве абсолютов, а скорее в силу того, что они этого совершенно не стоят. Мы готовы первыми осудить «идолопоклонство», которое унижает человека, которое разрушает и губит его. Но мы, напротив, восхваляем «идолопоклонство», то есть подлинную веру, которая возвышает его, при помощи которой он поднимается над собой утверждая себя в качестве меры всех вещей. «Поклоняясь идолу, человек поклоняется самому себе», — пишет Эрих Фромм (Vous serez comme des dieux, op. cit., p. 44). Эта формула справедлива, но не лишена двусмысленности. Скажем проще, что почитая богов человек почитает свою способность жить в симбиозе с ними, что он почитает свою способность посредством свободной воли, стремящейся к власти сравниться с выбранными им для себя образцами.

§ 17

«Я полагаю, — заявляет Жильбер Дюран, — что человеческий мир является политеистическим, когда он терпит Другого, когда он не основывается на одной-единственной книге. Когда это забывается, познание останавливается. Многобожие всегда побуждает к сравнению» (Le Monde, 15 juin 1980). Почти никто не отрицает того, что одним из основных принципов язычества является терпимость. Система, которая признаёт неограниченное количество богов, одновременно с этим признаёт не только множественность отправляемых им культов, но также, и в особенности, множественность нравов, политических и общественных систем, представлений о мире, возвышенными выражениями которых в столь значительной степени являются эти боги. Известно, что для древних лучшим доказательством того, что все боги существуют или могут существовать, служит существование почитающих их людей.[47] В Афинах был даже жертвенник неведомому богу! Эта «свобода мысли, обусловленная отсутствием любых религиозных догм» (Louis Rougier, Le gnie de l'Occident, Laffont-Bourgine, 1969, p. 60), совершенно естественным образом переносилась в политическую плоскость: Римская империя в течение столетий уважала обычаи и учреждения всех покоренных народов, она умножала провинциальные города и устраивала их свободы, она умела сделать народы союзниками, не порабощая их. Языческая терпимость, которая впоследствии в определённых случаях должна была подыгрывать христианской пропаганде, выражена в словах Симмаха: «Каждому свои обычаи, каждому свои обряды. Божественный дух дал городам определённых покровителей. Как каждый смертный при рождении получает душу, так и каждый народ получает своих гениев-хранителей».

Язычество терпимо по самой своей природе, не только потому, что оно (в конечном счёте) политеистично, а политеизм уже является возвышенной формой плюрализма, но также и потому, что оно недуалистично, потому что полному разрыву между Богом и миром оно противопоставляет диалектическую преемственность всего — людей, богов и «природы», — что составляет и воплощает единственное существо, которым является мир, потому что оно провозглашает, что бог, не принадлежащий этому миру, не может являться богом. Либо одно, либо Другое: или Бог единственен и отличен от мира, либо мир единственен и заключает в себе как людей, так и богов. Утверждению не-бога по преимуществу «Царство Моё не от мира сего» (Иоан. 18, 36) противостоит по преимуществу божественное утверждение того, что местопребывание людей есть местопребывание богов (Гераклит). Точно так же с точки зрения недуалистического единобожия утверждение единства Бога не противоречит утверждению единства мира, а, напротив, освящает его. Подобный Бог также является терпимым, потому что он включает в себя все различия. Можно даже сказать, он представляет единственное разнообразие бытия, которое не исключает никакого отличия, никакого различия, потому что прославляет и примиряет их все.

Й.Б.С. Хальдан, относя фанатизм и тоталитарную нетерпимость к «изобретениям», сделанным между 3000 и 1400 гг. н. э., приписывает их отцовство иудео-христианскому единобожию. «Нетерпимость и фанатизм, присущие пророкам миссионерам трёх монотеистических религий, — пишет Мирча Элиаде, — находят свой образец и своё оправдание в Яхве» («История верований и религиозных идей»). Подобные мнения вполне понятны. Единственный бог Библии являет единственным местонахождением, единственным создателем равным образом единственной истины. Он представляет абсолютное добро. Как же он может не находиться в состоянии тотального противостояния злу? Если существует единственная всеобщая истина, если истина полностью независима от событий и происшествий, имеющих место в мире, если зло более не есть idquodmainsest— то, что люди называют злом, если источник — в неправильном использовании тварью своей «свободы», тогда невозможно быть одновременно правым и неправым, невозможно, в особенности, действовать по ту сторону добра и зла. Одновременно с представлением о единственной истине появляется принцип абсолютной тождественности и его следствие: третьего не дано. С этого момента можно быть только правым или неправым, добрым или злым. Не может быть относительных истин, как и множества противоречивых истин. Может быть только «либо… либо». Борьба против «ошибки» становится тогда не только правом, но также и долгом, независимо от того, осуществляется ли этот долг действенно или нет.

Представляется очевидным то, что абсолютизм, а не релятивизм или плюрализм, приводит к нетерпимости, что именно он, а не язычество, влечёт за собой исчезновение (…). Как подчёркивает Жак Голдстайн, Закон Библии отличает «его неистовый теоцентризм и его абсолютный тоталитаризм в том, что касается Бога» (op. cit., p. 123). Но абсолютизм не является единственной причиной. Как мы уже видели, иудео-христианское единобожие органически связывает с нетерпимостью не только то, что Яхве является единственным богом, но и то, что этот единственный бог воспринимается радикально отличным от природы мира. По своей сути языческие боги являются не-другими. Бог же иудео-христианского единобожия, напротив, является Другим по преимуществу. Он Совершенно Другой. А провозглашение Совершенно Другого неизбежно ведёт к максимальному обесцениванию Другого. Библейский разрыв сопровождается своего рода уничтожением Другого во имя Совершенно Другого. Обесценивая само отличие, Библия запрещает Тому же самому быть созвучным Другому. В то время как язычество сохраняет все свободы, терпит все признания, узаконивает все истолкования по причине того, что его боги не подавляют и не отрицают друг друга, иудео-христианское единобожие, подавляющее и замыкающее, не может не отвергать всё, что не есть оно само. Будучи одним, не только единственным, но и несравнимым, Яхве не может не утверждать ложность того, что почитают другие, и вследствие этого он не может не утверждать ложность образа жизни и представлений о мире, которые выражаются в этом почитании. С точки зрения Яхве различия между людьми и народами преходящи, вторичны и, в конечном счёте, поверхностны: «Все народы пред Ним как ничто; менее ничтожества и пустоты считаются у Него» (Ис. 40, 17). Яхве — это бог, который отвергает Другого, бог, который сначала провозглашает своё превосходство над другими богами, а потом заявляет об их несуществовании. Другой бог не существует. Он представляется в виде бога, но он всего лишь «идол», видимость бога, бог без божественной сути. Будучи перенесёнными в светскую плоскость, эти рассуждения узаконивают любые виды алътерофобии, любые виды расизма и исключения. От представления о боге, лишённом божественной сути, происходит переход к представлению о человеке, лишённом человеческой сути, жизни, лишённой жизненной сути. Человек поступает с другими людьми так же, как Яхве поступает с другими богами. Собственно говоря, для библейского единобожия адом являются другие.

Мы видим, что существует исключительная и в целом логическая связь между тоталитарной нетерпимостью, отвержением Другого, утверждением единственного Бога и единственной истины и антропологией Такого же, провозглашаемой иудео-христианским единобожием. Данный процесс идёт в двух правлениях. Как отвержение Другого логически приводит мысли о его подавлении, так же оно и разрушает личность того, кто его выражает. Мы можем полностью осознать нашу собственную личность только по отношению к общему разнообразию. Мы представляем себя только противопоставляя себя относительным образом: мы нуждаемся в Другом, чтобы знать, в чём мы от него отличаемся. Таким образом, отвержение или обесценивание Другого является одновременно отвержением диалектического движения, которое позволяет нам создавать и преображать себя в процессе благотворного столкновения с Другим. «В случае достаточного незнания о другом, — замечал Жюль Моннеро, — мой бог является единственным». И, возможно, именно поэтому любые виды религиозного и светского универсализма одновременно с отрицанием личности других приводят к незнанию или гипертрофированному неосознанию своей собственной личности людьми, провозглашающими его. В то время как собственное осознание посредственно явно для себя, Другой воспринимается первоначально как «предмет», который сознание истолковывает даже инструментализирует на основании постоянно субъективных данных. При таком положении велик соблазн истолкования другого в этом мире как простое отображение себя, что, в свою очередь, может привести к желанию подавить в нём всё, что отличается, не соответствует этому отображению. Именно таким является случай ксенофобии расистского типа, которая несёт в себе ограничивающее, «монотеистическое» истолкование, состоящее в явном или неявном установлении единой, одномерной иерархии, связанной с якобы объективными критериями, которые на самом деле являются лишь чистым отображением определённых частных ценностей. Но так же и, возможно, даже в большей степени обстоит дело с расизмом отрицания личности или расизмом уподобления (в противоположность расизму исключения), который состоит в сведении Другого к Такому же, в провозглашении того, что существуют только люди и народы «как другие» и, вследствие этого, в неявном узаконивании разрушения особенных основ жизни народа, разложения и приспособления его учреждений, его верований, его собственных общественных, культурных и нравственных ценностей, лишения его собственной тождественности, собственного наследия, собственной личности, собственной судьбы и собственной души.[48] Утверждая главенство Совершенно Другого, библейское единобожие создаёт условия для светского обесценивания Другого. Но диалектическим образом оно при этом также создаёт условия для отвержения относительного Такого же. В действительности, если Другой обесценен, Другие склоняются к тому, чтобы стать Такими же. Человечество теперь состоит не из относительных Других и относительных Таких же, а из внешне Других, почти Таких же и Других, призванных быть Такими же, по отношению к единственному абсолюту Совершенно Другого. Именно поэтому библейское сопротивление «власти» Другого может также превращаться в сопротивление «власти» Такого же, соответствующее принятию власти Совершенно Другого.

Ницше, несомненно, был одним из людей, которые лучше всего поняли природу этого разрыва. Говоря о язычестве, он пишет в афоризме «Величайшая польза политеизма» «Веселой науки»: «Тогда существовало только одно правило: и каждый "отдельный человек" — и каждый народ верил в то, что именно он знает это единственное и самое важное правило, хотя вполне спокойно допускалось существование множества иных правил — лишь бы это было где-то далеко, всё равно где, в каком-нибудь стороннем мире: один бог не был отрицанием или оскорблением другого бога! Здесь позволялось прежде всего сохранять индивидуальность, здесь превыше всего почитались права индивидуумов. Изобретение множества богов, героев и самых разных сверхчеловеков, в также всевозможных получеловеков, недочеловеков, каких-то гномов, фей, кентавров, сатиров, демонов, чертей — было неоценимым как подготовка почвы для оправдания любви к себе и желания принадлежать себе, свойственных отдельному человеку; свободу, которая была предоставлена богам в их отношениях друг к другу, человек перенёс затем и на себя, проявляя её в отношении законов, нравов и соседей. В отличие от этого монотеизм — сей незыблемый вывод учения о правильном человеке, то есть вера в некоего правильного бога, рядом с которым все остальные боги превращаются в неправильных лжебогов, — представлял до сих пор, наверное, величайшую опасность человечества».

Яхве — это не только «ревнивый» бог. Он знает также и ненависть: «Я возлюбил Иакова, а Исава возненавидел» (Мал. 1, 2–3). Этой ненависти от требует и от чтущих его: «Мне ли не возненавидеть ненавидящих Тебя, Господи, и не возгнушаться восстающими на тебя? Полною ненавистию ненавижу их; враги они мне» (Пс. 138, 21–22), «О, если бы Ты, Боже, поразил нечестивого!» (Пс. 138, 19). Иеремия восклицает: «Воздай им, Господи, по делам рук их… Истреби их из поднебесной» (Плач. 3, 64, 66). Книга Иеремии сама по себе есть долгая последовательность проклятий и анафем против народов и государств, в которой перечисление будущих кар наполняет автора мрачной радостью: «Пусть они вострепещут, а я буду бестрепетен; наведи на них день бедствия и сокруши их сугубым сокрушением» (17, 18), «Предай сыновей их голоду и подвергни их мечу; да будут жёны их бездетными и вдовами, и мужья их да будут поражены смертью» (18, 21) и т. д.

Как мы видели, борьба против «идолопоклонства» законна, потому что оно отождествляется со злом: «Истреби зло из среды себя» (Втор. 17, 7). Яхве обещает поддерживать евреев в войнах, которые они будут вести: «Когда Господь, Бог твой, истребит от лица твоего народы, к которым ты идёшь, чтобы взять их во владение, и ты, взявши их, поселишься в земле их…» (Втор. 12, 29), «А в городах сих народов, которых Господь, Бог твой, даёт тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души» (Втор. 20, 16). Яхве сам подал пример геноцида, устроив потоп с целью уничтожить не устроившее его человечество. Во время своего пребывания у филистимского царя Анхуса Давид также осуществляет геноцид (1 Цар. 27, 9). Моисей устраивает истребление мадианитян (Числ. 31, 7). Иисус Навин истребляет жителей Асора и енакимов: «(Асор же прежде был главою всех царств их). И побили всё дышущее, что было в нём, мечем, предав заклятию; не осталось ни одной души» (Иис. 11, 10–11, см. тж. 11, 20–21). Царь-помазанник, воспеваемый Соломоном, также установит режим террора. Ненавистью к язычникам полны книги Эсфирь и Юдифь и т. д.

«Никакая древняя религия, кроме иудейской, не знала подобной нетерпимости», — замечает Эмиль Жиллябер (Moise et le phnomene judo-chretien, Metanoia, Montlimar, 1976, p. 59). Это то, что уже утверждалось Ренаном: «Нетерпимость семитских народов является неизбежным следствием их единобожия. Индоевропейские народы, до своего обращения в семитскую идеологию считавшие свою религию не абсолютной истиной, а своего рода семейным или кастовым наследством, оставались чуждыми нетерпимости и прозелитизму: именно поэтому только у этих народов можно найти свободу мысли и дух личного исследования» («Общая история и сравнительная система семитских языков»). Речь не идёт о том, чтобы изобразить всё в чёрном цвете или противопоставить одну хромую истину другой хромой истине. Всегда и везде имели место бойни и истребления. Но тщетно было бы искать в священных или светских текстах язычества что-либо равноценное тому, что мы обнаруживаем столь часто в Библии: представление о том, что подобные бойни могут быть морально оправданными, представление о том, что они могут быть откровенно дозволены и желаемы богом, — «предав их заклятию, как повелел Моисей, раб Господень» (Иис. 11, 12), — так что у совершающих их людей совесть спокойна не несмотря на эти кровопролития, а как раз благодаря им.

С начала нашей эры эта традиция нетерпимости с новой силой была воспринята христианством. Слова Иисуса, переданные Лукой («Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестёр, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (14, 26)), вызвали множество комментариев. Некоторые видят в слове «возненавидеть» гебраизм и полагают, что имеется в виду, что Иисус просто хочет, чтобы его предпочитали любым людям. Другие видят в этой фразе след заражения гностицизмом, связанным с отречением, отказом от имущества и нежеланием размножаться: обязательство «ненавидеть» своих родителей соотносится с обязательством не иметь детей. Очевидно, что подобные истолкования остаются чисто спекулятивными. Определённо то, что христианская нетерпимость проявлялась достаточно часто. В течение столетий она обращалась как на «неверных», так и на язычников, иудеев и еретиков. Сначала это было умертвление античной культуры, убийство Юлиана и Гипатии, запрет языческих культов, разрушение храмов и статуй, отмена Олимпийских игр, сожжение Серапеума в Александрии при подстрекательстве епископа Феофила в 389 г. (которое повлекло за собой разграбление огромной библиотеки в 700000 томов, собранной Птолемеями).[49] Затем последовали насильственные обращения — compelleintrare…, исчезновение позитивной науки, преследования, бойни. Уже Аммиан Марцеллин говорит: «Дикие звери не являются большими врагами людей, чем христиане друг другу». Сульпиций Север, в свою очередь, сообщает: «В настоящее время всё находится в беспорядке по причине вражды епископов. Повсюду ненависть и фаворитизм, страх, зависть, властолюбие, разврат, жадность, высокомерие, леность: это всеобщее разложение».

Теократия в собственном смысле этого слова рождается одновременно со сведением политического человеческого порядка к моральным предписаниям, управляющим «Градом Божьим». Она также есть возврат к единственному. Ренан уже заметил, что в библейском единобожии «управление вселенной» становится «абсолютной монархией». Жорж Натаф (Encyclopdie de la mystique juive, Berg international, 1978) определяет «теократический идеал» при помощи формулы «анархия плюс Бог». Этот идеал, основанный на иллюзии «естественного порядка», воспринимает, значительно его изменяя, противопоставление незыблемого закона (Тора) законам, которые устанавливают себе люди (lex). «Можно высказать гипотезу о том, — пишет Жан-Луи Тристани, — что пара Тора представляет противопоставление, которое позволяет прежде всего расположить различные культуры по оси, идущей от рабства к свободе. Моисеева религия представляет своего рода нулевую степень свободы, в то время как греческий создаёт условия для её появления» (op. cit., pp. 152–153).

Отныне любые виды исключения будут иметь признак odiumtheologicum. Язычник может «ошибаться», но не может упрямиться, perseverarediabolicum; таким образом, желание оставаться верным своей природе становится «дьявольским». Верность (вере предков) становится предосудительной, в то время как отречение, именуемое «обращением», ставится в пример. Когда обращение не является следствием убеждения или интереса, оно может быть насильственным: это испытают на себе саксы, стединги и катары. Узаконивая резню admajoremDeigloriam, христианство продолжит поддерживать ощущение спокойной совести у людей, которые её осуществляют. С течением веков стремление к подавлению Другого не перестанет порождаться во всё более и более широких кругах откровением — в противоположность Откровению, — каковым является осознание существования Другого, уверенного в своей собственной полноте. Как замечает Жан Бодрийар, «в начале колонизации был момент изумления и остолбенения перед лицом самой возможности того, что кто-то мог избежать всеобщего закона Евангелия. В связи с этим возникла дилемма: либо признать, что этот Закон не был всеобщим, либо истребить индейцев, чтобы уничтожить доказательства. В целом, решено было удовлетвориться их обращением или же просто открытием, чего было достаточно для их медленного истребления» (La fin de la modernit ou l'ere de la simulation, in Encyclopaedia Universalis, Supplment/organum, 1980, pp. 11–12).

Еврейский народ первым пострадал от единобожия других. Христианский антисемитизм, находящий свои первые «оправдания» в четвёртом Евангелии (возможно, под влиянием гностицизма), которому посвящены многочисленные исследования,[50] не переставал развиваться с течением веков. Очевидно, что современное стремление христианских церквей реинтегрировать свои истоки и вернуться к «своим иудейским корням» (Шураки), стремление, которое доказывает лишь то, что «обращение» осуществилось скорее в направлении противоположном искомому, ничего не меняет в этой действительности, прошлого, которое столь долго себя воспроизводило.

Как нам представляется, лучше всего причину христианского антисемитизма объясняет близость еврейской веры к вере христиан. Как пишет Жак Соле, «преследуют только своих, ближних» (Les mythes chrtiens, de la Renaissance aux Lumieres, Albin Michel, 1979, p. 35). Лишь малое расстояние отделяет евреев от христиан, но, как говорит Ницше, именно малое расстояние труднее всего преодолеть. Если точнее, в первые века нашей эры антисемитизм порождается христианским стремлением завершить иудаизм, «закончить» его, придать ему «подлинный» смысл. Для христиан «спасение [приходит] от Иудеев» (Иоан. 4, 22), но verusIsrael— это христианство. (Отсюда выражение perfidi, использовавшееся до недавнего, времени Церковью в молитвах Страстной Пятницы в отношении евреев, выражение, употреблявшееся не в современном; смысле «вероломные», а в первоначальном смысле «безверные»). Эта претензия впервые выражается с наибольшей силой у св. Павла. Ставя Благодать на место Закона, Павел различает «Израиль Господа» и «Израиль во плоти» (1 Кор. 10, 18), что приводит его к противопоставлению духовного обрезания просто обрезанию: «Ибо не тот Иудей, кто таков наружности, и не то обрезание, которое наружно, на плоти;, но тот Иудей, кто внутренне таков, и то обрезание, которое в сердце, по духу, а не по букве: ему и похвала не от людей, но от Бога» (Рим. 2, 28–29). Вывод: «Обрезание — мы» (Фил. 3, 3). С христианской точки зрения подобные рассуждения обладают определённой связностью. Если, как говорит Клод Тремонтан, последний из израильских наби раввин Иешуа из Назарета, то есть Иисус, действительно является мессией, тогда призвание Израиля стать «светом миру» должно целиком осуществиться и универсализм, подразумеваемый этим призванием, должен быть полностью реализован. Как Закон, достигнув в Христе своей цели (в двух смыслах этого слова), стал бессмысленным, так и различия между Израилем и другими народами утратили силу: теперь «нет уже Иудея, ни язычника» (Гал. 3, 28). И verusIsraelтеперь — это всемирное христианство.

У этого движения, начатого паулинистскими преобразованиями, было два следствия. С одной стороны, оно привело к преследованиям евреев, изображаемых худшими врагами христианства по причине их «генеалогической» близости и их отказа «обратиться», то есть признать христианство «подлинным Израилем». С другой стороны, как заметил Шмуэль Тригано, «выступая в роли нового Израиля, Европа признала если не юридическую, то фактическую юрисдикцию иудаизма над собой» (La nouvelle question juive. L'avenir d'un espoir, Gallimard, 1979, p. 63). Это ещё раз говорит о том, что Европа стала «Израилем» в силу того, что запретила евреям оставаться им. Вследствие этого само понятие «иудео-христианство» является двойной темницей, заключающей как «христианскую Европу», которая по своей собственной воле перешла в чужую «юрисдикцию» и с этой целью оказалась вынужденной отказать в ней тем, кому она принадлежала по праву, так и самих евреев, которые неожиданно обнаружили себя прикованными к предполагаемому месту своего «свершения» другой религией. В действительности, пишет также Тригано, «если иудео-христианство основало Европу, тогда местонахождением Израиля является Европа» (ibid., p. 64). Вследствие этого условием «европеизации» становится ассимиляция и «нормализация», утрата собственной личности. «Кризис еврейской нормы является кризисом европеизации еврейства (…) Уйти с Запада для евреев значит отвернуться от своей «нормальности», принять своё отличие» (Shmuel Trigano, ibid., pp. 57–71). Именно это является причиной, по которой еврейские общины до сих пор могут участвовать в критике «западной модели» только занимая по отношению к своей истории полу-амнезийную, полу-критическую позицию.[51]

Таким образом, христианский антисемитизм может быть законно описан как невроз. Поэтому, как пишет Жан Бло, Европа обязана своей неспособностью «когда-либо осуществить себя, вернуться к себе» «основополагающему отчуждению» (L'Arche, dcembre 1979), и именно в этом источник антисемитского невроза. «Антисемитизм позволяет антисемиту спроецировать свой невроз на еврея. Он называет еврея чужим, потому что чувствует таким себя, вором, могущественным, выскочкой, потому что сам является таковым, одним словом, он называет его евреем, потому что сам является этим евреем в глубине своей души, решительно заблуждающимся, существенно отчуждённым, чуждым своей собственной религии, своему Богу, которого он воплощает» (ibid.). Обменяв свой основополагающий миф на библейское единобожие, Европа сделала из иудаизма своё сверх-я. С этого момента она не могла не обратиться против еврейского народа, обвиненного не только в том, что он не последовал путём «обращения» по «логическому» пути, ведущему от Синая к христианству, но и в том, что попытался при помощи предполагаемого «богоубийства» воспрепятствовать этому пути. Обращение Европы сопровождалось обвинением еврейского народа в необращении. Вернувшись к предположению, которое мы высказали ранее, мы можем сказать, что Европа стала антисемитской в той степени, в какой она хотела стать «Израилем». Она перестанет быть антисемитской, избавившись от этого невроза, вернувшись к своему основополагающему мифу, перестав желать быть тем, чем она не является, чтобы позволить Другому продолжать быть тем, чем он является.

Многие до сих пор думают, что если евреи откажутся от своей собственной самобытности, «еврейский вопрос» сразу же решится. Это в лучшем случае наивное предположение, которое в худшем случае свидетельствует о сознательном или бессознательном антисемитизме. Предположение, которое в особенности напрямую связано с расизмом ассимиляции или отрицания самобытности, о котором мы говорили ранее и который является обратной стороной расизма исключения или преследования. В Европе, напоминает Шмуэль Тригано, если евреи и не подвергались преследованиям, то всё же «признавались евреями только при условии, что они ими не являются» (op. cit.). Другими словами, чтобы быть принятыми, им было необходимо более не принимать самих себя, не быть Другими, чтобы иметь возможность быть сведёнными к Таким же. Расизм второго вида признаёт евреев, но отрицает их, первого — принимает их, но не признаёт. Церковь поставила евреев перед выбором между исключением (или физической смертью) и неприятием (исторической и духовной смертью); обращаясь, они становились «христианами как все». Революция дала евреям личную свободу, но обрекла их на исчезновение в качестве «нации»; здесь также стало необходимо, чтобы они превратились в «граждан как все». Марксизм претендовал на «освобождение» еврейского народа при условии навязывания ему классового разрыва, неизбежным следствием которого должен был стать разрыв внутри него. Как конец антисемитизму может быть положен отказом Запада от притязаний на положение verusIsrael, так и разрешение — положительное — «еврейского вопроса» может быть достигнуто посредством признания самобытности еврейского народа и его права на отличие без сведения его к положению полностью Другого или Такого же.

При рассмотрении великих современных тоталитарных режимов нетрудно обнаружить под светской оболочкой те же самые коренные причины нетерпимости, чьи религиозные корни были нами исследованы, а именно структуру сведения любого различия, любого относительного Другого к единственному абсолюту, отождествляемому с классом, расой, государством, вождем, партией и т. д. Современные тоталитарные режимы секуляризировали, преобразили в светскую теодицею систему единственной правды, единственного образца, к которому должно быть сведено любое различие, одновременно копируя в своей организации организацию Церкви и эксплуатируя «массовую» тематику, присущую современной демократии. Подобная секуляризация системы сделала её ещё более опасной — независимо от того факта, что религиозная нетерпимость часто вызывала в качестве реакции столь же разрушительную революционную нетерпимость, энантиодромию, если воспользоваться термине Юнга. «Тоталитаризм, — пишет Жильбер Дюран, — ещё более укрепился в силу того, что мощь монотеистического богословия, которая всё же оставляла неприкосновенной игру трансценденции, перешла к человеческому учреждению, Великому инквизитору» (L'me tigr, op. cit., p. ISO).[52]

To же касается многочисленных утопических идеологов которые также столь часто выливались в тоталитаризм. Леше Колаковский показал, что у утопической мысли есть три основные черты: «Вера в то, что будущее неким мистически образом уже наступило и что мы можем в определённой степени его понять (а не просто предвидеть неопределённым образом). Также представление о том, что мы располагаем точным методом мысли и действия, который может привести нас к обществу, свободному от недостатков, столкновений и неудовольствий. (Наконец), вера в то, что мы знаем, чем человек является на самом деле, в действительности, в отличие от того, чем он является эмпирически и чем он считает себя сам» (см.: L'esprit rvolutionnaire, suivi de Utopie i anti-utopie, Complexe, Bruxelles, 1978).[53] Нетрудно увидеть в этих трёх составных частях утопии простые следствия представления об однолинейном и необратимом времени, объяснительного редукционизма, свойственного теории Единственного, и категорийной антропологии, основанной на абстрактных универсалиях.

Вследствие этого нам кажется достаточно грубой ошибке представление о том, что тоталитаризм обнаруживает свой специфический характер только лишь в использовании особенно насильственных средств принуждения. Исторический опыт показывает — всё отчётливее и отчётливее, — что может существовать «опрятный» тоталитаризм, «мягко» приводящий к тем же следствиям, что и тоталитаризм классический: «счастливые роботы» романов «1984 год» и «О дивный новый мир» находятся не в лучшем положении, чем узники лагерей. Кроме того, тоталитаризм в своей сути не является детищем Сен-Жюста, Сталина, Гегеля или Фихте. Тоталитаризм появляется или может появиться, когда «целостность, являющаяся гибкой по причине своей множественности, политеистичности, противоречивости, органической независимости» (Мишель Маффесоли), заменяется жесткой «монотеистической» системой, основанной на объяснительном единстве и сокращающей и умерщвляющей односторонности. Тоталитаризм порождается желанием добиться общественного или человеческого единства путём сведения разнообразия личностей и народов к единственному образцу. Именно в этом смысле мы имеем право противопоставить, вслед за Мишелем Маффесоли, а также вслед за Жильбером Дюраном, Максом Вебером, Джеймсом Хиллманном, Дэвидом Миллером и другими, «политеистическое общество, ориентирующееся на многочисленных и взаимодополняющих богов», «монотеистической политике, основанной на фантазме единства» (La conquete du prsent. Pour une sociologie de la vie quotidienne, PUF, 1979, p. 29). Только тогда, когда политеизм ценностей «больше не работает, мы имеем дело с тоталитаризмом» (Michel Maffesoli, La violence totalitaire, PUF, 1979, p. 252).

§ 18

Языческая мысль, в основе своей преданная укоренению и месту как предпочтительному центру кристаллизации личности, не может не отвергать любые виды религиозного и философского универсализма. Последний же, напротив, находит своё основание в иудео-христианском единобожии. «Идея человека является библейской», — утверждает Бландин Барре-Кригель (op. cit., p. 55). Библия первой выводит на сцену в начале времён единственного человека (или единственное человечество), созданного столь же единственным Богом. Универсализм находит своё первое основание в повествовании Книги Бытия, которое делает из адамического мифа архетип единства человеческого рода, обладающий как моральной, та и «исторической» ценностью: хотя современное христианское богословие (П. Грело, Карл Ранер) иногда предпринимало пытки примирить учение о первородном грехе и греховное всех людей с современным полигенизмом, очевидно, что это повествование предполагает оправдание строгого моногенизма.[54] Завет, который Бог заключает с Ноем впоследствии, удваивает этот симптом. Мы имеем здесь дело с предубеждением единства, которое, согласно библейской этнологии, делает все народы мира потомками Ноя, а мир полем деятельности этой большой семьи. Известно, с каким трудом современная мысль освобождалась от басни про exorienteluxи от убеждения том, что древнейшая история человечества писалась исключительно по-еврейски (см.: Jacques Sol, Le mythe de l’unit l'humanit, in Les mythes chretiens, de la Renaissance aua Lumieres, op. cit., pp. 115–173).

Это универсалистское утверждение единства человека как такового очевидно лишено всякого основания. Для древних «человек» не существует. Существуют только люди: греки, римляне, варвары, сирийцы и т. д. В восемнадцатом столе эта номиналистская идея была воспринята Жозефом де Местром: «В мире не существует человека. В своей жизни я видел французов, итальянцев, русских и т. д. Благодаря Монтескье я даже знаю, что можно быть персом, но что касается человека, я заявляю, что своей жизни я его не встречал» (Considrations sur Ц France, 1791, ch. VI). Определённо, что в обиходе можно говорить о «человеке» — в единственном числе. Но это всего лишь языковая условность, абстракция, основанная в конечном счёте на восприятии определённого количества отдельных людей. Человек в родовом смысле, «универсальный» абстрактный человек не существует. Для того, чтобы мог существовать родовой человек, необходимо, чтобы существовал общий и специфически человеческий референт, способный парадигматическим образом описать всех людей. Подобный референт по необходимости являлся бы культурным, потому что человека в мире таком, каким мы его знаем, определяет его человеческая способность создавать культуры. Но единой человеческой культуры не существует. Существуют только отдельные культуры; разнообразие культур проистекает именно из непреодолимого различия людей. Зоологическое единство человеческого рода, напротив, действительно существует; в строгом смысле слова «человечество» является видом homo sapiens. Но подобное понятие относится к чисто биологическому разряду. Мнение, согласно которому имплицитно доказано, что «не только каждый человек, взятый отдельно, является представителем одного повсеместно преобладающего животного вида homo sapiens, но также что этот биологический факт имеет моральные последствия» (Edmund Leach, L'unit de 1'homme et autres essais, Gallimard, 1980, p. 364), является ещё одним примером сведения культуры к природе, а истории к биологии. Парадоксальным образом именно это делает библейский миф: в тот самый момент, когда он устанавливает запрет на сочувствие между человеком и остальным миром и в особенности миром живым, он освящает единство человека, которое обладает чисто биологическим смыслом.

На самом деле, конечно, Библия смотрит на вопрос единства человечества совсем по-другому. Это единство помещается не на уровень природности, оно не «низводится». Оно помещается на уровень творческого действия Бога, оно «возводится». Родовое единство человека в этом смысле отсылает к единству Яхве. Тем не менее наш excursusпо поводу «биологического» человечества не был бесполезным. Он позволяет понять то, как Яхве принимает на свой счёт, возвышая его, факт, который обычно основывается на чистой природности, как упразднение различий Совершенно Другим при изменении одного лишь уровня оказывается равноценным их упразднению «низведением», как, наконец, коренное преодоление человеческого разнообразия Богом избыточно возмещает сам факт этого разнообразия, благодаря которому человек как таковой утверждает себя, поднимаясь очевидно относительным образом над своей чистой природностыо. Независимо от того, воспринимается ли единство человека на природном или богословском уровне, в обоих случаях следствие одинаково: отрицается уровень собственно человеческий, на котором человек определяется не как единство, а как множественность, на котором он сам создаёт себя постоянно разнообразными способами утверждается в качестве создателя самого себя. Решительное преодоление этого человеческого уровня равноценно возвращению к предшествующему ему состоянию, а именно к состоянию Адама и Евы в момент их «сотворения». А определений человеку в качестве задачи осуществления этого приписываемого ему единства является опять-таки побуждением его к отказу от собственной истории, истории, воспринимающейся сути как отрицательный промежуток между абсолютным прошлым и абсолютным мессианским будущим.

Представление о родовом человеке, об «универсальном» абстрактном человеке также не преминуло секуляризоваться современных идеологиях. Как мы уже говорили, оно составляет основу идеологии прав человека.[55] Оно также присутствует у Маркса, который в известном отрывке определяет коммунизм как «подлинное присвоение человеческой сущности челевеком и для человека». Можно предположить, что именно стихийная приверженность Маркса к систематическому выведению частного из общего на всем протяжении его пути приводила его к преуменьшению важности различий между людьми. Это видно уже по его, по крайней мере, двусмысленному подходу к национальному вопросу, а также по его спорам с анархистами и некоторыми революционными синдикалистами. Марксистская футурология провозглашает, что бесклассовое общество будет полностью однородным и единообразным, нём полностью осуществится человек как родовое понятие. Споря с Бакуниным, Маркс «отвергает различие, которое является для него синонимом расстояния. Он не обращает внимания или предпочитает не обращать внимания на понятие плюрализма: в своей республике он упраздняет лю6ое расслоение, любое разнообразие, чтобы заменить субординацию координацией» (Andr Rezler, Marx et la pense prospective, in Karl Marx devant le tribunal rvolutionnaire, numro spcial des Cahiers du fedralisme, septembre 1978). Представление о родовом человеке присутствует как у Энгельса, так и у Моргана, Леви-Стросса и Фрейда.

Взаимодействие партикуляристского и универсалистского элементов в библейской мысли породило множество комментариев. Первоначально оно утверждается в качестве средства примирить отказ от прозелитизма, который был свойственен иудаизму в течение большей части его истории (с рядом примечательных исключений), с мессианским убеждением, подразумевающим конечное объединение мира, завершение всеобщей истории и спасение всех праведных. «Суть еврейского партикуляризма заключается в том, чтобы быть универсализмом», — пишет Бландин Барре-Кригель (Le Matin, 10 septembre 1980). На самом деле избрание не противоречит универсализму. Это избрание, «состоящее не из привилегий, а из обязанностей» (Левинас), является прежде всего моральной данностью. Как таковое оно подразумевает партикуляризм, призванный однажды упразднить себя, партикуляризм, представляющий собой образцовое предвосхищение и самое условие универсальности. Именно при помощи Закона, доверенного им своему народу, Яхве желает определить судьбу всего человечества. Евреи образуют народ священников (Исх. 19, 6). «Таким образом, Израиль будет священником, чьей паствой будет всё человечество», — комментирует Жак Голдстайн (op. cit., p. 80). В этом смысле избрание является знаком призвания всех: «Один является знаком всех, как если бы все были призваны узнать себя в одном», согласно формуле Поля Валадье (Jsus Christ ou Dionysos. La foi chertienne en confrontation avec Nietzsche, Descle, 1979, p. 137).

Библейский универсализм с особенной силой утверждается Второисайей, одновременно с наиболее решительным утверждением Яхве своей единственности. Здесь миссия Израиля получает полное определение: «Мало того, что Ты будешь рабом Моим для восстановления колен Иаковлевых и для возвращения остатков Израиля; но Я сделаю Тебя светом народов, чтобы спасение Моё простерлось до концов земли» (Ис. 49, 6). С этих пор «праведники» из всех народов сопричастны будущему миру: «О Сионе же будут говорить: "такой-то и такой-то муж родился в нём"» (Пс. 86, 5). В «день Господень» все народы будут судиться «за Израиля» (Иоил. 3, 1-17). В эти мессианские времена осуществится единство человечества: «Гора Дома Господня поставлена будет во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней народы. И пойдут многие народы и скажут: "приидите, и взойдём на гору Господню и в дом Бога Иаковлева, — и Он научит нас путям Своим, и будем ходить по стезям Его; ибо от Сиона выйдет закон и слово Господне — из Иерусалима"» (Мих. 4, 1–2). «Яхве становится точкой единства праведников всех народов» (Эрнст Блох) — тех самых праведников, которых Карл Маркс отождествляет со страдающим и искупляющим себя пролетариатом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

В христианстве универсализм получит новое решающее утверждение. Тем не менее, представляется, что проповедь Иисуса была изначально направлена на еврейские общины: «На, путь к язычникам не ходите и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева» (Мат. 10, 5). Универсализация учения Христа представляется опять-таки следствием паулинистских преобразований: Бог «хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины. Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус» (1 Тим. 2, 4–5). С этого времени покончено с правом народов распоряжаться собой, следуя собственными путями веры и ценностей. Нации теперь должны образовывать одно «человечество» во Христе, а Церковь Христова должна стать вселенской Церковью. «Религия, которую Бог проповедал людям, является одной и той же во все времена и во всех странах, потому что он не может ни заблуждаться сам, ни вводить в заблуждение нас, в то время как религия, создателем которой является человек, не только ложна, но и непостоянна», как забавно написал автор «Мифологии», представлявшей собой полный курс преподавания в религиозных образовательных учреждениях, опубликованный лионским издательством «Briday» в I860 г.

§ 19

Происхождение человека из одного источника в библейском повествовании о творении не только закладывает основы философского универсализма. Оно также представляет намеренно эгалитарный выбор. «Иудей, размышляя о первых временах существования человечества, — пишут Джози Айзенберг и Арман Абекасси, — не колеблясь помещает в его начало единственного предка. Почему? Потому что в контексте установленных для него духовных ценностей он желает со всей выразительностью подчеркнуть равенство людей и заявляет единство их происхождения (…) Единство человека, но также и единство человеческого рода… Наши раввины говорят: Бог произвёл человечество от единственного человека, чтобы никто не мог сказать: мой предок родился раньше твоего» (A Bible ouverte, op. cit., p. 110). И они добавляют: «Все люди равны, потому что они созданы одним Богом и единственным Богом (…) Бог создал единственного человека, чтобы никто не мог подумать, что богов много» (ibid., pp. 112–113). Другими словами, перед Яхве все люди совершенно равны, потому что они имеют общее происхождение. Все люди происходят из единого источника, потому что Яхве — единственный Бог, и, наоборот, Бог единственен, потому что все люди имеют одно происхождение. Различия между людьми являются вторичными по отношению к их общей идентичности перед лицом Яхве; они значат очень мало по отношению к нему так же, как Другой значит очень мало по отношению к Совершенно Другому. Все люди равны по сути, все люди расположены на равном расстоянии от Яхве. Совершенно очевидно антропологическое основание библейской политической теории.

Библия не признаёт своеобразия политики. В устанавливаемой ею перспективе политика постоянно сводится к морали, а самостоятельность сводится к Закону. Самостоятельная политическая власть людей не может иметь никаких «божественных» черт: один лишь Яхве самостоятелен. Вследствие этого «справедливость» полностью отлична от власти. Именно к ней сводится счастье: люди будут «счастливы», когда установится справедливость Яхве.

Политический идеал Библии представляют судьи и мудрецы. «Возможность существования общества обеспечивается не Государством, — полагают Айзенберг и Абекасси. — Единственной необходимой властью является судебная власть» (Et Dieu era Eve, op. cit., p. 108). В Пятикнижии поставление судей непосредственно предшествует откровению на Синае. Вся идеология моисеева законодательства освящает превосходство судьи над царём и морали и судебной власти над политической и военной властью. После прибытия евреев в Ханаан страна превращается в конфедерацию, где каждое племя подчиняется судебной власти. Старейшина отправляет правосудие в племени, в то время как судья является верховным руководителем во время войны и возглавляет исполнительную власть в мирное время. Впоследствии судью называли даже словом «Элохим» (Пс. 81, 6). После учреждения царской власти царь остаётся строго подчинённым Закону. У евреев царь обязан изучать Тору и добиваться её применения: взойдя на трон, он должен иметь под рукой Писание и постоянно к нему обращаться. Гражданская власть независима от священнической, но она должна оставаться в строгой зависимости от Закона. Великий царь не является ни строителем, ни завоевателем. Великий царь правит согласно Библии и посвящает себя претворению в жизнь морального идеала Торы; его слава заключается в том, чтобы «творить добро пред очами Вечного». Таким образом, из библейского «образца» вытекает принцип «ограничения власти», принцип подчинения политической власти судебной власти, представление о том, что политические сложности в своей основе имеют «моральную» природу и могут целостно разрешаться юридическим способом. В наше время эта система нашла своё логическое продолжение в американской номократии — этой республике судей, основанной на библейском духе, в которой Верховный суд играет привилегированную роль. «Нельзя не поразиться диалектическому родству между американским конституционным законодательством и моисеевым кодексом», — пишет Поль Кастель (Le Monde, 4 juillet 1979) и добавляет: «Совершенно неслучайно, что существует такое сходство между американской демократией и первым правительством евреев, ведь Отцы-основатели прекрасно знали Библию, настолько хорошо, что многие могли читать её по-еврейски».[56]

Только против своего желания, если можно так сказать, Яхве выполняет просьбу евреев даровать им царя. Царская власть — как и брак у св. Павла — является лишь крайним средством: «Когда ты (…) скажешь: "поставлю я над собою царя, подобно прочим народам, которые вокруг меня": то поставь над собою царя, которого изберёт Господь, Бог твой» (Втор. 17, 14–15). Это желание евреев является частью их склонности к греху: это соблазн (см.: Francine Kaufmann, Les Juifs et le Royaume, in Sillages, Jerusalem, septembre 1979). Иудейская традиция открыто связывает идею царства и царской власти со змеем, который «соблазняет» Еву в саду Эдема (см.: Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Et Dieu era Eve, op. cit., pp. 205–207). В одном из двух вариантов Первой книги царств появление монархии представляется как кощунство: Самуил сообщает Яхве желание народа, и Яхве отвечает: «Не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними» (1 Цар. 8, 7). (Очевидно, что этот отрывок представляет собой корректировку монархической версии, приведённой в 1 Цар. 9, 1-16). «В Израиле царская власть сама по себе порочна и сомнительна, — пишет Алекс Эжет. — Не прибавляет ли она к абсолютной царской власти Бога (или не противопоставляет ли она ей) другую власть?» (Contre la raison d'Etat, in Tribune Juive, 12 dcembre 1980). В этом и заключается причина враждебности Библии к царской власти: эта власть является человеческой властью, она является одним из средств, при помощи которых человек утверждает свою независимость и самостоятельность. В Библии царская власть осуждается за то, что она представляет или склонна представлять отказ от номократии. Крайне примечательно то, что начиная с Соломона все цари Израиля различным образом нарушали Закон. Единственное исключение — Иосиф, который, будучи поставлен фараоном над всей землёй Египетской, правит над ней почти самовластно и заслуживает имени цадик — «справедливый» — именно по той причине, что предпочитает «справедливость» самовластию. История царской власти оправдывает впоследствии самые мрачные предсказания. После плена и восстановления Храма, во времена реформ Ездры, евреи возвращаются от неё к строгой номократии, и объясняется, что причиной всех их ненастий было забвение или нарушение Закона.

Таким образом, мышление, основанное исключительно на Библии, не может породить никакой автономной политической теории, поскольку по самой своей природе оно сводит все человеческие деяния к морали. Шмуэль Тригано доходит до заявления о том, что даже если могла бы существовать «еврейская политическая теория», «не могло бы существовать еврейской политической теории, которая стремилась бы дать еврейству политическое основание, потому что сама суть политики является отрицанием еврейства» (La nouvelle [uestion juive, op. cit. p. 19).[57]

Политическая самостоятельность отвергается, потому что она является одной из привилегированных форм более широкой самостоятельности: самостоятельности человека в целом. В то же время одно из основных отношений, которые подразумевает сущность политики, — отношение власти. Существует логическая связь между оспариванием власти человека над человеком и утверждением власти Яхве над человеческим родом в целом. «Власть» человека над человеком ставится под сомнение, потому что она является попыткой узурпации власти Бога. Яхве — абсолютный Владыка, а человек — его слуга, «и всё, что это подразумевает», как говорит Уилл Герберг (Judaism and Modern Man. An Interpretation of Jewish Religion, Athheneum, New York, 1977, p. 65). В Книге Левит говорится: «Сыны Израилевы — Мои рабы» (25, 55). Талмуд добавляет: «Это значит, что они не являются рабами других рабов» (Баба Камма, 116b). Человек Библии тем более оправдан в своём отказе признавать человеческую власть как полностью самостоятельную, что он обязан в первую очередь полным подчинением Совершенно Другому, образу без образа абсолютного Владыки. «Подчинение Богу есть также отрицание подчинения человеку», — замечает Эрих Фромм (Vous serez comme des dieux, op. cit., p. 71). Такие же доводы мы обнаруживаем у Бландин Барре-Кригель, когда она утверждает, что человеческий закон законен только в том случае, если он остаётся подчинённым, зависимым, вторичным, если «он не создаётся с tabula rasa, сырой глины, чистого листа, (если) он не соперничает с Богом» (L'Etat et les esclaves, op. cit., p. 100). Подобный закон не устанавливает «рабства» при условии, что он сам вводится рабами: «Не будучи властью над чужой собственностью, будучи ограниченным правами человека, он не является рабством» (ibid.). Отказ от «власти», доведённый до крайней возможной степени, является отвержением нормального положение, при котором социальная человеческая субстанция раздваивается — всегда множественным, спорным и многосторонним, никогда не закрепленным образом — на «объекты» и «субъекты», отвержением положения, которое влечёт большее могущество и значение человека. Речь всегда идёт об определении счастья и «справедливости» как противников власти, «царства свободы» как чего-то несовместимого с «царством необходимости», а этого последнего царства как места, где власть человека — всегда относительная — упраздняется во имя абсолютной власти Яхве.

Именно в Библии, пишет Эрнст Блох, мы обнаруживаем «наиболее страстное противодействие высокопоставленным, и их культу, только в Библии содержится призыв восставать против них» (L'athisme dans le christianisme, Gallimard, 1978, p. 13). Этот призыв к «социальной революции» принимает наиболее яростные формы в книгах пророков, чья трагическая судьба обусловлена тем, что они не переставая развивают постоянно критическую идеологию в отношении «сильных». «Вот общественный идеал еврейских пророков, — пишет Жерар Вальтер, — своего рода общее уравнивание, которое устранит все классовые различия и приведёт к созданию единообразного общества, где будут запрещены любые привилегии. Эта эгалитарная точка зрения сопровождается непримиримой враждебностью к богатым и сильным, которые не будут допущены в будущее царство» (Les origines du communisme, Payot, 1931). Бессчётное количество раз Библия осуждает как несомненное зло имперские предприятия, города и мощные государства. Она умножает анафемы против «гордых», которые являются и «проклятыми» (Пс. 119, 21). Она призывает к ниспровержению красоты, силы и «гордыни». Плюрализму цивилизаций и их достижений, порождённых творческой волей человека, она противопоставляет нищету единобожия, пустыню абсолютного, равенство в нетварном существе. Она узаконивает слабость и объявляет незаконной силу. Придёт день, когда слабые, они же «справедливые», восторжествуют, когда сильные будут низвергнуты со своих тронов, когда человеческие «притязания» обрушатся пред ликом Яхве. Это будет «день Господа Саваофа на всё гордое и высокомерное и на всё превознесённое, — и оно будет унижено» 1 (Ис. 2, 12); «и падёт величие человеческое, и высокое людское унизится; и один Господь будет высок в тот день» (2, 17), потому что Яхве «силён смирить ходящих гордо» (Дан. 4, 34). Это представление о социальной справедливости, основанное на духе мести и обиды, предвещает все последующие социалистические идеологии. В Библии связь с Богом совпадает «с социальной справедливостью» (Emmanuel Levinas, Difficile libert, op. cit., p. 36). Но подобное утверждение в действительности является лишь средством оспорить в её принципе (а не в каких-то конкретных случаях её применения) человеческую власть. Именно поэтому пророки, противостоящие со всей решительностью владыкам сего мира, могут представляться отцами социализма «освобождения», первыми теоретиками «сопротивления» власти или, как говорит Роже Гароди, «пионерами борьбы против отчуждения». Яхве, пишет Жан Лакруа, комментируя Эрнста Блоха, «ведёт подрывную проповедь социального апокалипсиса» (Le Monde, 3 avril 1979). Он борется с человеческим «отчуждением». Но при этом он заменяет его другим отчуждением, против которого уже не существует никаких средств.

Именно в подобном смысле, как представляется, необходимо истолковывать в библейских «семейных повествованиях» постоянное предпочтение младших детей, то есть вторых. В Книги Бытия Авель — младший брат Каина. Моисей также младший брат Аарона. Исааку — второму сыну Авраама — отдаётся предпочтение перед Измаилом, его сводным старшим братом. Это противопоставление особенно очевидно в случае близнецов Исава и Иакова. Исав рождается первым (Быт. 25, 25), и Библия уточняет, что ему так хотелось быть первым, что он боролся со своим братом в утробе Ревекки. Иаков и Исав соответствуют символическим типам, таким же, как Авель и Каин. Исав красен (adorn) и космат (sair), он также зверолов. Он берёт себе в жёны дочерей хеттейских (Быт. 26, 34) и рождает Эдома, также именуемого Сеиром, который станет врагом Израиля.[58] Иаков же, наоборот, остался кочевником, он стал «человеком кротким, живущим в шатрах» (Быт. 25, 27). Согласно иудейской традиции, Исав отказывается от обрезания, в то время как Иаков обрезан сразу же после рождения (Хадар Зениким на Быт. 25, 25). Параллель с Авелем и Каином поразительна, но это перевернутая параллель: если Авеля убивает Каин, то Иаков «убивает» Исава как первого, покупая у него его право первородства (Быт. 27, 29–34), а впоследствии, выдав себя за него, получает «благословение» Исаака (Быт. 27, 6-29). А что такое «право первородства», если не рождение первым естественным образом, согласно порядку этого мира? Этой естественной иерархии Библия противопоставляет другую: иерархию согласно Яхве, переворачивающую её наоборот. Предпочтение младшего старшему есть лишь метафора предпочтения второго (последнего) первому, «слабого» «сильному», «кроткого» (и значит благословенного Яхве) «гордому» (и значит язычнику). Общий смысл этой метафоры объясняется уже в самом библейском тексте, когда Яхве говорит Ревекке, беременной Иаковом и Исавом: «Два племени во чреве твоём, и два различных народа произойдут из утробы твоей; один народ сделается сильнее другого, и больший будет служить меньшему» (Быт. 25, 23). Это уже предвестие выбора.

Было бы понятно, если бы Яхве исправлял какую-то конкретную несправедливость, если бы он противодействовал неправильному использованию власти, которое возможно всегда. Но речь идёт совсем о другом. Яхве осуждает не злоупотребление властью, а саму власть. Для библейской мысли человеческая власть, утверждающая свою самостоятельность, плоха по своей природе, по своей сути. «Справедливый» является не справедливым и слабым. Он справедлив, потому что он слаб, по причине самой своей слабости, так же как сильный плох по причине самой своей силы. Поэтому Библия прославляет не столько слабого, сколько саму слабость. Прочтем Псалом 118. В нём автор проводит логическую параллель между справедливым человеком, хранящим заповеди Яхве, и «странником» на земле (стих 19), преследуемым, унижаемым, презираемым. Это состояние, в котором находится автор псалма, является для него благодатью. В противном случае оно было бы необъяснимо. Бог не может ошибаться, и, с другой стороны, слабость не может быть злом. Поэтому неизбежно следует, что сильный торжествует только внешне. И какая внешность может быть лучше, чем его собственная сила? Здесь мы видим в целом выворачивание причинно-следственной связи, присущее этой литературе: именно потому, что псалмопевец чувствует себя странником, униженным, преследуемым, он преобразует своё бесчестие в благодать, используя единственное доступное ему средство — видеть в этом следствие высшей воли Яхве. И так же, как постигающее его несчастье является наиболее верным признаком его избрания, «торжество» сильных является не менее верным признаком их порочности и предвестием их наказания. Подобное истолкование распространяется и на прошлые события. Моисей, избранный Яхве для получения Откровения на Синае, мог быть только лишь великим униженным, великим обездоленным, «кротчайшим из всех людей на земле» (Числ. 12, 3) — и именно по причине этой кротости люди сохранили память о нём. Согласно воле Яхве, последние всегда будут первыми. В этом смысле Яхве безусловно является богом мщения. Он осуществит в историческом абсолюте то, что его создания никогда не могли бы осуществить в их собственной исторической относительности (см. Книгу пророка Иеремии). Метафизика мщения, идеология обиды как источник переоценки всех ценностей, как источник замены положительного отрицательным, находят в этой системе своё наиболее прочное основание. Мстительность порождает неспокойную совесть, которая подразумевает идею греха. Навязывание чувства вины — лишь средство, единственное средство, которым располагает тот, кто сам чувствует себя жертвой «несправедливой» власти, чтобы убедить себя в полном возмещении за своё состояние и, одновременно с этим, чтобы ослабить сильного, заразив его сомнением в причинах своей силы.

Хотя, в конечном счёте, библейская мысль о том, что справедливо, по сути справедливо, чтобы первые были последними, а последние первыми, стремится опереться на понятие «любви», эта любовь постоянно ограничивается нетерпимостью, которая является её относительной антитезой и чей очень современный светский вариант представляет известное высказывание о свободе, которая не должна распространяться на «врагов свободы». В христианстве конечным выражением этой идеи являются заповеди блаженства (Мат. 5, 3-12; Лук. 6, 20–26) — настоящая программа переоценки всех ценностей и, прежде всего, переоценки классического уравнения язычества: «хороший = знатный = могущественный = прекрасный = счастливый = бого-возлюбленный» (Ницше, «К генеалогии морали»): «Только одни отверженные являются хорошими; только бедные, бессильные, незнатные являются хорошими; только страждущие, терпящие лишения, больные, уродливые суть единственно благочестивые, единственно набожные, им только и принадлежит блаженство, — вы же, знатные и могущественные, вы, на веки вечные злые, жестокие, похотливые, ненасытные, безбожные, и вы до скончания времён будете злосчастными, проклятыми и осуждёнными!» (там же).

Макс Вебер, как и Ницше, увидел в Нагорной проповеди набросок идеологии восстания рабов. Новый Завет с тонкостью разрабатывает связанные с ней темы, такие как проклятие «богатым», безнравственность материальных приобретений и т. д. Своим ученикам Иисус заявляет: «Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом» (Map. 10, 42–44). Эта тема возникает несколько раз, особенно у Матфея (20, 25–27). Мы обнаруживаем отголосок этой социальной морали у Отцов Церкви — и далее, до теории ценности Фомы Аквинского, которая уже предвещает Рикардо и Карла Маркса. Известно, что в первые века своего существования христианство обращалось к деклассированным и невежественным элементам: «Во втором и даже третьем веке христианская церковь была ещё в целом (хотя и со многими исключениями) армией обездоленных» (E.R. Dodds, Paiens et chretiens dans un age d'angoisse, Pense sauvage, Claix, 1979, 151). Эта черта, впрочем, способствовала её успеху, потому что позволяла ей использовать для своей выгоды стремление к социальной революции: «Христианство предлагало обездоленным обещание лучшей доли в загробном мире. Многие из соперничавших языческих религий делали то же самое. Но христианство располагало более крупным куском хлеба и более сочной морковкой» (ibid.). Наконец, христианство, опираясь на пример, поданный самим Иисусом, не преминуло разработать представление о страдающем и торжествующем праведнике, который будет прославлен только после того, как согласится на своё крестное унижение, целью которого является искупление человечества. «Бог на кресте — неужели ещё до пор не понята ужасная подоплёка этого символа? Всё, что страдает, что на кресте, — божественно… Мы все на кресте, следовательно, мы божественны» (Ницше, «Антихрист»). Диалектику слабости, которая не является слабостью, и силы, которая не является силой, то есть видимости слабости и видимости силы, мы находим также у св. Павла, чью поэтику Клод Тремонтан не колеблясь сравнивает с поэтикой чаплиновского антигероя (Saint Paul et le mystere Christ, Seuil, 1956, p. 166), согласно которому, поскольку мудрость есть безумие, а сила есть слабость, необходимо хвалиться своими немощами: «И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Xристова. Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа: ибо, когда я немощен, тогда силён» (2 Кор. 12, 9-10).

Вполне естественно, что в политической сфере христианство начало приобретать языческие черты только после того, как добилось власти. Именно в европейско-христианской среде оказалась вывернута библейская проблематика и стали звучать утверждения, что человек должен подчиняться государю так же, как государь подчиняется Богу, что светская власть является выражением божественной воли и т. д. Институированное христианство могло выжить только ценой компромисса между своими составными принципами и элементарным политическим реализмом, прежде всего римского происхождения. «Теоретически, — пишет Юлиус Эвола, — Европа приняла христианство (…), но практически Европа осталась языческой. В результате получился гибрид. Даже в своей католической форме, смягчённой и романизированной, христианская вера была препятствием, которое лишало европейского человека возможности совместить свой подлинный и необходимый образ жизни, основанный на понятии священного и отношениях со священным, с его подлинной природой. В свою очередь, именно этот образ жизни не позволил христианству по-настоящему установить в Европе традицию противоположного вида, то есть священническую и религиозную традицию, соответствующую идеалам изначальной Экклезии, евангельскому пафосу и символу мистического тела Христова» («Восстание против современного мира»).

В течение столетий гибридная модель так и не избавилась от своей двусмысленности, которая воздействовала на все виды и идеалы «христианского государства» или «христианской политики». «Необходимо видеть, — пишет также Юлиус Эвола, — антитезу, которая существует между чистой христианской моралью любви, прощения, кротости, мистической человечности и этико-политическими ценностями справедливости, чести, различия, духовности, которые не отвергают силу, а, напротив, обладают ею в качестве своей обычной принадлежности. Христианскому предписанию воздавать добром за зло противостоит предписание бороться с несправедливостью, конечно же, прощая и будучи великодушным, но по отношению к врагу побеждённому, а не побеждающему, сильному своей несправедливостью. В мужественном организме, каковым предполагается идеал настоящего Государства, немного места для любви, которая распространяется на тех, кто о ней не просит или её недостоин. Конечно же, можно представить себе равные отношения, без каких-либо коммунистическо-социалистических или фратерналистских оттенков, основанные на взаимной верности, признании и уважении, при которых каждый человек сохраняет своё достоинство и определённое чувство дистанции. Но нет никакой необходимости перечислять здесь политические последствия, которые повлекло бы за собой буквальное истолкование евангельских заповедей, к которым отсылает, например, притча о полевых лилиях и птицах небесных, а также такое множество других более или менее нигилистических притч, основанных на переоценке земных ценностей и мысли о неизбежном пришествии Царства» («Люди и руины»).

В этих условиях вполне естественным представляется то, что христианство, критически обдумывающее в настоящее время свою историю, отдаляется от принципов, которые позволили ему утвердиться в качестве силы. Столь часто провозглашающийся возврат к Евангелию, преобладание пастырства над догматикой кладут конец двусмысленному положению, которое, мы полностью согласны, существовало слишком долгое время. Фаустовская сила и христианский дух разрывают союз, который никогда не был по-настоящему полным, и понятие «христианская политика» всё более подвергается сомнению даже в самой церковной среде. Более того, даже само понятие политики подвергается обвинениям в изначальном библейском духе. Жак Эллюль решительно провозглашает: «Накопление зол, рост опасностей — всё это политика, и именно она их порождает. Она представляет собой современный образ абсолютного Зла. Она — сатанизм, дьяволизм, самый центр демонизма» (La foi aux prix du doute, Hachette, 1980, p. I 279). Мотив всегда даётся один и тот же: «Политика навязывает себя в качестве универсалии и свергает Бога» (ibid., p. 289). j

Нужно ли удивляться, если подобное обвинение звучит сейчас со всех сторон? Постольку, поскольку большинство из современных идеологий лишь проявляет в светском виде иудео-христианские ценности, превращение идеала номократии, обесценивания самой идеи власти, лишения политики законного статуса в теоретические лозунги было неизбежным. В своей книге «Варварство с человеческим лицом» (Grasset, 1977) Б.-А. Леви утверждает, что власть есть зло. В «Завете Бога» (Grasset, 1979) он объявляет о своём желании «ограничить политику, чтобы освободить место для этики» и «свести политику к её простейшему выражению», и добавляет: «Мой идеал Государства — это Государство без идеалов» (р. 49).[59] Мишель Ле Бри восклицает: «Я задумал написать конец политики». Шмуэль Тригано выступает за «преодоление отношений господства, изобретение человека, который не был бы ни господином, ни рабом» (op. cit., p. 77). Нет нужды умножать примеры: это настоящий хор. Общий знаменатель всех этих мнений заключается в том, что политика является критерием власти человека над человеком и что «господство» порождается тем, что по самой своей природе человеческая власть склонна выходить за свои собственные рамки по причине «стремления к крайностям», подобного тому, которое описал Клаузевиц. Попутно можно заметить сходство этого положения с положением, которое представляет Маркс, выводящий политику в том виде, в каком мы её знаем, из отчуждения (экономического), которое, acontrario, отнюдь не чуждо и либеральной мысли определённого рода, прежде всего американской, основанной на главенстве экономики и юридического морализма.[60] От св. Августина, видящего в истории Рима историю «банды разбойников», до Эриха Фромма, осуждающего в европейском героизме «историю завоеваний, гордыни и алчности», направление всегда остаётся одним и тем же: речь всегда идёт о противопоставлении ограничивающего Совершенно Другого преодолению самого себя, неподвижности «всеобщего мира» проявлению жизненных противоречий и ограничений эгалитаризма — «предлога для злобы» (Ницше, «Антихрист») — бесконечному порыву свободной воли.

Это стремление к упразднению политики является очевидной — и чрезвычайно опасной — утопией. Человек живёт в обществе, а не существует общества, которое могло бы жить без политики. Как вид деятельности, имеющий разные формы, но всегда одну суть, служащий практической организации и сплочению общества, политика порождается элементарной общительностью человека. «Политика, — пишет Жюльен Фройнд, — не подчиняется желаниям и фантазиям человека, который не может делать того, чего он не может делать, или быть тем, чем он не может быть. Человек может подавить политику только за счёт подавления самого себя (…) Политика является сутью в двух смыслах — с одной стороны, как одна из основных категорий, постоянных и неискоренимых из человеческой природы и существования, а с другой стороны, как действительность, которая остаётся тождественной самой себе, несмотря на изменения, происходящие на земной поверхности. Другими словами, человек не изобретал политику или общество и, с другой стороны, политика всегда останется тем, чем она всегда была» (L'essence di politique, Sirey, 1965, pp. 44–45).

Суть политики включает три предпосылки: отношение приказа и подчинения, определяющее порядок, отношение частного и общественного, определяющее мнение, отношение друга иврага, определяющее борьбу. Именно потому, что суть политики мобилизует эти предпосылки, особенно первую и третью, она вызывает резкую враждебность тех людей, которые отказываются признавать, что отношения власти — не обязательно деспотической! — неизбежно порождаются человеческим разнообразием, так что даже акты сопротивления и отказа могут иметь смысл только по отношению к фактическим данным подчинения и приказа. Общество без политики было бы обществом без порядка (анархией, порождающей сверхкомпенсацию в виде диктатуры), мнений (наиболее полным отсутствием свободы) и борьбы (смертью). Отсюда классическое определение Жюльеном Фройндом политики как «общественной деятельности, утверждающей себя силой, в целом основанной, на праве, внешней безопасности и внутреннем согласии определённого политического единства, обеспечивающей порядок в борьбе, являющейся следствием разнообразия и расхождения мнений и интересов» (op. cit., p. 751).

Обычной инстанцией политики является Государство.[61] Его основные задачи: внешняя — определять врага (настоящего или потенциального), внутренняя — следить за тем, чтобы, частные столкновения не вылились в гражданскую войну; Макиавелли видит в Государстве прежде всего наиболее подходящее средство положить конец войнам между отдельными итальянскими государями. Таким образом, совершенно естественно, что Государство прибегает к такому особенному политическому средству, как сила (см.: Julien Freund, op. cit., ch. X, Le moyen spcifique du politique, pp. 704–751). Именно с этой точки зрения необходимо рассматривать вопрос о raisond'etat, который не переставал занимать мысли политологов с семнадцатого столетия. Цель raisond'etat— общие интересы, он своего рода «общественное спасение». Он не является правом Государства делать всё, что ему заблагорассудится, под тем предлогом, что, будучи хранителем и гарантом суверенной власти, оно не обязано само ей подчиняться. Он скорее проистекает из принципа антиредукционизма: общество в целом имеет права, которых не могут иметь его составные части по отдельности, и эти права используются Государством. Таким образом, принцип raisond'etat «концептуально неотделим от государственного политического руководства. Государство не только не смогло бы возникнуть без этого принципа, оно не смогло бы без него и выжить, так что даже с точки зрения морали политика призвана не отрицать или упразднять его, а находить условия правосудия, способные смягчить строгость его применения (…) Определённо, что существует постоянный риск вырождения raisond'etatв простой инструмент политической хитрости или оправдание тиранической политики, но это не мешает ему быть по своей природе разумом, мерой и мудростью, то есть служить поискам наиболее действенного решения, которое сводило бы к минимуму личные и общественные предрассудки в интересах экономики общества в целом (…) Одним словом, верить в упразднение raisond'etatзначит полагать, что больше никогда не будет исключительных ситуаций, а также отрицать трансценденцию Государства и сводить его лишь к одному из множества объединений» (Jules Freund, op. cit., p. 564).

Что касается старого спора, вдохновленного Библией, о противостоянии силы и права, он становится бессмысленным, когда мы осознаем, что право не может существовать, если не существует средств для его применения. Право не может применить себя само, принуждение не является присущей ему по природе чертой. Как опять-таки пишет Жюльен Фройнд, право «является образцом и предписанием, но оно не обладает само по себе способностью навязать или заставить уважать то, что оно предписывает. Принуждение приходит извне: в зависимости от обстоятельств, им может быть политика или иерархия» (Le droit d'aujourd'hui, PUF, 1972, p. 9). Aprioriправо исключает не силу, а насилие. «В правовом государстве, где правил бы один закон, — добавляет Фройнд, — не только право было бы бессильным, но и политика была бы парализована (…) Мир есть состояние прежде всего политическое, а не юридическое. Только тогда, когда политика достаточно сильна, чтобы устранить насилие внутри и вне государства, она может навязать решение вопросов правовым путём» (ibid., p. 10). Право не является изначальной сущностью. Оно предполагает политику как условие самого своего существования и выживания. Желание правления закона и «как можно меньшего количества политики» одновременно является противоречием в терминах. Право не сводится к силе, но оно может строиться только на отношениях силы. Замена политики правом неизбежно привела бы к бессилию, анархии и полной несправедливости. Именно устранение политики, а не утверждение её превосходства, повлекло бы возвращение к закону джунглей.

В «идеологии» индоевропейского язычества не только не существует библейского противоборства между моралью или правом и политическим суверенитетом, но эти два понятия, напротив, тесно связаны. Именно это чётко выражает теология первой функции, которой посвятил несколько своих работ Жорж Дюмезиль (Mitra-Varuna. Essai sur deux reprsentations indo-europennes de la souverainet, PUF, 1940; и Gallimard, 1948; Les dieux souverains des Indo-Europens, Gallimard, 1948). У индоевропейцев право и политическая власть воплощаются богами, которые представляют две основные, неразделимые грани этой первой функции: Диус Фидиус и Юпитер у римлян, Митра и Варуна у ведических индусов, Тюр и Один-Вотан у германцев. Свидетельство, представляемое этим религиозным фактом, является ясным и более чем когда-либо актуальным.

Мысль о том, что использование силы неизбежно приводит к патологическим крайностям, опровергается историческим опытом, который представляет нам совершенно противоречивые примеры в данной области. Власть не приводит неизбежно к крайностям. Мысль о том, что право заменяется силой, является, как мы уже показали, чисто утопической, потому что исключительные вопросы не могут решаться юридическим способом: сила всегда будет необходима в отношении именно тех, кто не уважает право. Равновесие силы и права под строгим контролем политической власти является признаком любого органического общества, и только исчезновение того или другого приводит соответственно к деспотизму или анархии. В античные времена вызов тирании, сопротивление обезумевшей власти, порядку, являющемуся не более чем установленным беспорядком, символизирует Антигона, восстающая против Креона, — Антигона, которую вся Греция единодушно считала правой (в противоположность тому, что вопреки всякому правдоподобию утверждает Б.-А. Леви). Таким образом, утверждение превосходства политики является отнюдь не узакониванием деспотизма, а, напротив, его прямой противоположностью. Как раз её отрицание представляется нам тревожным состоянием ума, субъективностью, которая настолько нездорова, что склонна безосновательно превращать любой предмет в «идол», субъективностью, которая настолько материалистична, что может избежать своей собственной направленности только подчиняя себя абсолютным указаниям Совершенно Другого, субъективностью, которая в условиях столкновения иерархий стремится осуществить их инверсию. Скажем прямо: истолкование любой власти как зла, любого использования силы как обязательно «несправедливого», является не только пропагандой, которая может быть или не быть действенной, но и свидетельством коренной неспособности воспринимать эти понятия в свете, отличном от того, который бросает на них оно само, одним словом, свидетельством о том, что наши проповедники «справедливости» и всеобщего мира сделали бы сами с властью, если бы у них была возможность ею овладеть.

Точно так же, свобода не является состоянием, основанным на подавлении всех человеческих ограничений. Она не является естественным состоянием человека, отчуждённым обществом, властью, общественным порядком и т. д., не-определённой свободой, соответствующей, согласно Руссо, самой природе человека, свободой, присущей субъектам права (как сопричастникам абсолютной самостоятельности, предсуществующей обществу) на основе их личной воли, считающейся самостоятельной, свободой, которую власть должна принимать как аксиому — как своеволие, как освобождение от всех необходимостей. Свобода — это понятие политическое, а не моральное; вследствие этого она не может быть независимой от политических предпосылок. Свобода должна завоевываться. Не существует «непроизвольных получателей» свободы, существуют её основатели и гаранты. Свобода порождается только лишь действиями, направленными на её утверждение или на овладение ею, независимо от того, совершаются ли эти действия отдельными людьми или многими. Таким образом, по самой своей природе свобода подразумевает полную самостоятельность. Народы и страны, как и отдельные люди, свободны настолько, насколько они самостоятельны. «Свободный человек — это воин», — утверждает Ницше, и объясняет эту формулу своим определением: свобода состоит в обладании «волей к ответственности за себя с целью поддержания отделяющего нас друг от друга расстояния». Таким образом, она является не отсутствием ограничений, а свободной волей установить для себя ограничение, благоприятствующее состоянию силы и полного владения своими способностями, являющемуся первым условием их использования, свободной возможностью выполнять обещания, которые сам себе даёшь. Упразднение политики во имя «свободы» означает создание условий для её исчезновения. Как говорит об этом в знаменитом отрывке Карл Шмидт, «когда у какого-то народа больше нет силы или воли оставаться в политическом поле, это не означает конца политики в мире. Это означает лишь конец слабого народа» («Понятие политического»).

В качестве идеала конца истории Библия предлагает «всеобщий мир». На фронтоне здания ООН в Нью-Йорке огромными буквами написаны слова Исайи: «И перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (2, 4; см. тж. Мих. 4, 3). Наступление царства Единственного повлечёт за собой упразднение противоречий, порождающихся разнообразием действительного мира.[62] Маркс предвещает то же самое после построения бесклассового общества: «История как существование избегается посредством первоначального решения, которое обеспечивает окончательное решение, состояние отсутствия противоречий, конец светской теодицеи, однородное общество без столкновений. В этом смысле на Маркса распространяется критика Ницше, осуждающего по-своему метафизическую иллюзию: "Наш мир противоречив, поэтому существует мир, лишённый противоречий" ("Воля к власти")» (Franois George, Souvenirs de la maison Marx, Christian Bourgeois, 1980, p. 303). Этот идеал «всеобщего мира» является идеалом отсутствия противоречий, логически подразумевающим исчезновение различий, а пока они ещё не исчезли — их теоретическое обесценивание, потому что именно эти различия порождают противоречия. Противоречие есть двигатель жизни; желание устранить его есть желание смерти.

Совсем по-другому обстоит дело в язычестве, где столкновение противоположностей и его разрешение в существе мира и его посредством освящает борьбу как положительную и основную реальность. Борьба не создаёт порядка, но она представляет собой каркас, на котором держится вселенная. Подразумевая одновременно сохранение и преображение, противоречие — не механистическое, не непреодолимое, а диалектическое, — обеспечивает своё собственное преодоление (Aufhebung). На эмпирической и допонятийной стадии мы обнаруживаем ясное понимание этого с самой ранней античности, прежде всего у Гераклита: «Должно знать, что война общепринята, что вражда — обычный порядок вещей, и что всё возникает через вражду и заимообразно» (фрагм. 80). «Становление порождается столкновением противоположностей, — пишет Ницше по поводу Гераклита, — определённые качества, которые кажутся нам устойчивыми, выражают только лишь мгновенное преимущество одного из борцов, но не прекращают войны; борьба продолжается вечность. Эта борьба служит образцом для всего и являет собой вечную справедливость… Это восхитительная мысль, почерпнутая из чистейшего эллинского источника, которая видит в борьбе непрерывное действие последовательной и суровой справедливости, обращённое к вечным целям (…) Это добрая Эрида Гесиода, возведённая во всеобщий принцип, это мысль агона греков и греческого полиса, гимнасиев и палестр, борьбы политических партий и полисов между собой, но обобщенная до бесконечности, так что даже механизм космоса подчиняется ей» (La naissance de la philosophic a l'poque de la tragdie grecque, Gallimard, 1938, p. 60). В течение всей европейской истории эта подразумеваемая философия будет представлять основное оправдание прославления ценностей борьбы. Саксон Грамматик вкладывает в уста Бьярея следующие слова: «Война порождается высокородными людьми; люди, ведущие войну, имеют высокое происхождение. Опасные действия вождей не являются уделом простых людей» (Gesta Danorum, 2, 65). И именно идея всеобщей борьбы, а не «мира», находит своё выражение в прекрасной гравюре загадочного Петрарка-майстера «Der Kampf in der Natur» (1520).

В то время, как иудео-христианское единобожие, носитель одержимости Единым и однородным, требует устранения противоречий (или считает, что оправдывает себя, требуя этого), не понимая, что противоречивость заложена в самой природе жизни и её устранение означает энтропию и смерть, европейское язычество основывается на антагонистическом плюрализме ценностей. В своих наиболее непосредственных проявлениях многобожие является выражением этого антагонизма, которое никогда не приводит к необратимым противоположностям, к радикальному дуализму, но которое естественным образом разрешается в гармоническом единстве. Языческие боги борются между собой, но эта борьба не подрывает трёхчастного построения (три касты), ставшего следствием основополагающей войны.[63] Соглашаясь с Жаном-Луи Тристани, Мишель Маффесоли подчёркивает, что «трёхчастное деление, которое обнаруживает у индоевропейцев Жорж Дюмезилъ, способствует признанию общественного разнообразия; существуют различные роли, которые принимаются, исполняются, противоборствуют, может быть, даже сталкиваются, но при этом признаются как таковые, и, даже если существует гегемония какого-то типа, она лишь мгновенна, неустойчива и всегда подвергается сомнению» (La violence totalitaire, op. cit., p. 184).

Именно потому, что, как говорит Макс Вебер («Учёный и политика»), «боги сражаются», также сражаются и сталкиваются в вечном основополагающем представлении всегда множественные противоборствующие силы, ни одна из которых заранее не обладает в абсолюте преимуществами. Для языческого духа даже общественный враг (hostisв противоположность inimicus) не может представлять зла в себе. Он всегда остаётся относительным противником. Более того, из столкновения может родиться взаимное уважение. Врага, с которым предстоит столкнуться, не только не требуется принижать (что неизбежно для «пацифистской» системы) — именно вследствие столкновения и борьбы с ним его можно признать равным себе. Отсюда в основе своей языческий призыв к «братству в борьбе» — призыв, заметим, редко принимаемый сегодня, — который представляет полную противоположность «прощению преступлений» и левой щеки, подставляемой после удара по правой. Отсюда также и древний обычай поединка, являющийся ярчайшим выражением подобного образа мыслей (который, как мы знаем, сохранялся столь долгое время, независимо даже от технического развития средств борьбы).[64] В язычестве война религий (война категорий веры) исключается так же, как и война классов (война категорий общества), по причине самой их непреодолимой природы. «Враг, другой воспринимается не как преступник, а как образ текущего вопроса; существование другого или его отличие не отрицаются, а считаются мерой общественного существования, которого не может быть без борьбы» (Michel Maffesoli, La violence totalitaire, op. cit., pp. 61–62).

Тема братьев-врагов, которая в индоевропейской традиции, как представляется, косвенно связана с темой божественных; близнецов,[65] прекрасно свидетельствует о том, как языческая мысль помещает противоречия и столкновения по ту сторону добра и зла. Чтобы понять это, достаточно сравнить с одной стороны противостояние Авеля и Каина или Иакова и Исава, а с другой стороны — Этеокла и Полиника или Эпиметея и Прометея (даже Ромула и Рема). Примечательно также то, как фаустовская душа, особенно в эпоху «Бури и натиска» (в «Мессинской невесте» Шиллера и «Пандоре» Гёте), преобразует библейский миф об Авеле и Каине. Либо исчезает предпочтение типа «Авеля», либо открыто предпочитается тип «Каина», либо же оба типа рассматриваются за пределами их противоборства как взаимодополняющие. Они становятся метафорами sapientiaи fortitude: чем была бы мудрость без силы? И именно воссоединением этих двух типов создаётся гармония. Как раз на этом основано веймарское представление о WiedervereinigungderGegensaetze.

В сфере политологии эта философия полностью соответствует Freund-FeindTheorieКарла Шмитта, ознакомлению Франции с которой мы обязаны Жюльену Фройнду и Реймонду Арону. В «Понятии политического», сочинении, которое с момента своего появления не перестаёт волновать умы немецких политологов, Карл Шмитт показывает, что различие между другом и врагом, отношение (и, следовательно, связь) между другом (Freund) и врагом (Feind) является специфическим отношением и даже критерием политики: критерий политики — это возможность для какого-либо противостояния перерасти в столкновение.

Карл Шмитт также показывает, что замена политики моралью приводит не к устранению противоречий а, напротив, к их обострению. Как только какое-либо противоречие получает моральное истолкование — истолкование при помощи морали, в которой добро и зло возводятся в абсолют, — оно становится неразрешимым. Враг не подавляется, он преобразуется: относительный, мгновенный противник превращается в абсолютного врага. Враг может представлять только зло. Он является воплощением зла, и именно со злом в его лице происходит борьба, в которой все средства хороши или могут быть таковыми. Враг виновен, он должен быть наказан. Подобная виновность противника является необходимой чертой всей системы: если вы являетесь приверженцем «всеобщего мира», во имя чего можно вести войну, если не во имя добра как такового? Таким образом, требуется наиболее основательное оправдание. «Под предлогом подавления политического врага во имя якобы большей человечности, — пишет Жюльен Фройнд, — происходит искажение вражды, которая становится более жестокой в своих поисках виноватых» (L'essence du politique, op. cit., p. 499). Всё развитие современного международного права, в значительной степени основанного на ценностях Библии, свидетельствует о стремлении сделать врага виноватым с морально-юридической точки зрения. Это право всё более приближается к идее о том, что враг, который не должен существовать, но всё же существует, находится за пределами человеческих законов — вне человечества. В результате получается парадокс, заключающийся в том, «что позволительно истребить группу или социальный класс во имя человечества, потому что при этом истребляется не враг, а виноватый. В конечном счёте — и мы уже видим признаки подобной эволюции — солдат будет выполнять обязанности не военного, но полицейского и палача. Логика заключается в том, что общество без врагов, желающее установить царство мира посредством правосудия, то есть посредством права и морали, превращается в государство судей и обвиняемых. Мы наблюдаем не замещение политики правосудием, а пародию на правосудие и политику» (Julien Freund, ibid., p. 506). Войны, ведшиеся во имя всеобщей отвлечённой морали — вчера религиозной, сегодня идеологической, — всегда были наиболее жестокими. Прибавляя к традиционным противоречиям радикальное обесценивание одних и чистую совесть других, они упраздняют классические различия между военным и гражданским, между состоянием войны и состоянием мира. Подобные войны подразумевают уничтожение противника, в конечном счёте, заменяющееся его «обращением» или «перевоспитанием», в той самой мере, в какой невозможно (или немыслимо) договориться с тем, что этот противник представляет. Современные войны сделали жестокими не только более совершенные технические средства уничтожения, но и соединение этих средств с общераспространенной библейской идеологией «всеобщего мира», которая, сталкиваясь с действительностью различия и проистекающей из неё относительной вражды, может иметь с ней дело только выводя врага за пределы человечества.[66] Если же, напротив, признать особенность политики и, одновременно, полную самостоятельность человека, знаком которой она является, тогда враг не обязательно будет рассматриваться как виновник. Тогда мы будем всегда признавать за ним возможность обладать таким же достоинством. В том случае, если не считать, что противоречия по самой своей природе требуют морального истолкования, тогда противник не будет представлять «зло», а будет являться всего лишь o6разом определённой проблематики, и мы сможем всегда уважать в нём особенного человека. Если наше отношение к Другому находится по ту сторону добра и зла, он может быть одновременно моим врагом и моим братом.

Библейская мысль отвергает политику также и по причине своего универсализма. Политика «имеет партикуляристский, а не универсалистский характер (…) Таким образом, если интеллектуалы стремятся выступать в роли служителей универсального, они не могут не быть врагами политики» (Julien Freund, L'essence du politique, op. cit., p. 478). Яхве переводит свой взгляд с абсолюта человечества только лишь на абсолют отдельного человека. Для этого взгляда отдельные нации, империи и культуры являются в лучшем случае лишь случайными событиями, временными наростами на человеческой истории, а в худшем случае — проявлениями постоянно возрождающейся «гордыни». Языческому принципу целостности, связанной с миром, включающей все коллективные особенности, Библия противопоставляет непротиворечивое разделение единообразного человечества и личности, лишённой своих связей. «Речь идёт о том, чтобы заменить идею целостности, в которой онтологическая философия объединяет или в которую она включает множество, идеей разделения, не подверженного синтезу», — пишет Левинас.

Совершенно естественно, что язычество узаконивает политику в той же мере, в какой оно освящает множественность самобытностей и даже предпочитает человечеству и личности промежуточное измерение особой культуры, посредством которой человек преображает и строит себя. «Единственный Бог, — пишет также Жюльен Фройнд, — не является политическим существом. Лишь политеизм представляет собой политический взгляд на потусторонний мир. Точно так же всемирное человеческое общество, полностью примиренное с собой, каким его описывает марксизм, более не может быть политическим» (L'essence du politique, op. cit., p. 478). С политической точки зрения всемирное государство является противоречием в терминах: «Политический мир является не универсумом, а, если можно так сказать, плюриверсумом. Из этого следует, что любая политическая теория является плюралистической» (Карл Шмитт, цит. соч.). Политические отношения можно поддерживать только с Другим; отличие является самим условием политики. Именно поэтому отрицание или обесценивание Другого во имя Совершенно Другого сопровождается отрицанием или обесцениванием политики. С точки зрения этимологии политика является занятием полиса, города, а лишь язычество может признавать разных богов разных городов.

Все слабые стремятся сбиться в стадо. Им кажется, что количество возмещает то, чего им не хватает; если они страдают вместе, им представляется, что они страдают меньше. Люди, провозглашающие иудео-христианские ценности, зачастую наделяют «сильных» желаниями, которые испытывали бы они сами на их месте, не понимая, что настоящая сила является своей собственной целью, что если она является спокойной, она не стремится ни к какой полезности, что «воля к воле отрицает любую цель в себе и признаёт цель только в качестве средства, чтобы одержать решительную победу нам самой собой в игре, устроить пространство для этой игры» (Martin Heidegger, Essais et confrences, Gallimard, 1980, p. 103). Для язычества счастье никогда не противоречит силе. Но оно также никогда не противоречит и справедливости. Осуждая прославление слабости, язычество никоим образом не стремится оправдать подавление слабых сильными или предоставить «идеологическое алиби» какой-либо форме установленного беспорядка. Как раз напротив, оно создаёт духовную атмосферу, которая позволяла бы любому человеку, независимо от его положения в обществе, при единственном условии, что у него есть соответствующее желание, развивать в себе то, что его усиливает, а не то, что его ослабляет. Язычество упрекает иудео-христианство не за защиту несправедливо угнетенных слабых, а за прославление их слабости, за провозглашение их слабости знаком их избранности и их правом на почет; оно упрекает иудео-христианство за то, что оно не помогает слабым становиться сильными. Таким образом, речь идёт не о противопоставлении сильных слабым — сегодня как раз язычество является слабым, а иудео-христианское единобожие сильным, — а о противопоставлении принципа «стать сильным» принципу «остаться слабым». Речь идёт о том, чтобы сделать из мира не юдоль плача, не театр теней, не сцену, на которой человек с беспричинной радостью разыгрывает своё спасение, а естественное поле для развития себя, где способный человек, защищая свою самостоятельность, мог бы утверждать себя как свой собственный набросок.

§ 20

«Пустыня монотеистична» — формула Ренана, приписанная в рукописи после её перечитывания и ставшая сразу же знаменитой. Она присутствует в «Общей истории и сравнительной системе семитских языков»: «В семитских религиях природа занимает мало места: пустыня монотеистична; возвышенная в своём огромном единообразии, она открыла человеку прежде всего идею бесконечного, но не чувство бесконечно творческой жизни, которое более плодородная природа вдохновила в других народах». Сегодня эта формула уже не столь популярна — независимо от того, что пустыня не монотонна и не столь враждебна любому разнообразию, как нам представляется. Тем не менее, возможно, что в ней имеется правдивое ядро. Например, Эрих Фромм, не видя в пустыне источника единобожия, всё же признаёт возможность влияния жизненной среды на общее представление о мире. Говоря о значении пустыни как «символа жизни без преград, без имущества», он рассматривает её как «символический ключ» к исходу из Египта: «Пустыня — это не дом, в ней нет городов, нет богатств, это область кочевников, которые владеют только тем, в чём нуждаются, то есть вещами, необходимыми для жизни, а не богатствами. Кочевнические традиции исторически присутствуют в повествовании об Исходе, и вполне возможно, что эти кочевнические традиции определили склонность к отвержению любой нефункциональной собственности и выбору жизни в пустыне как подготовки к свободной жизни» («Иметь или быть?»). Таким образом, не было ли необходимо, чтобы Тора была дана человеку именно в пустыне, в этом окружении, которое освобождает душу от всех видимых вещей и погружает её в пропасть её собственной ночи? «Пастушеская жизнь, одиночество и ничем не замутнённое время облегчают откровение, которое, как мы знаем, даётся в пустыне», — пишут Джози Айзенберг и Арман Абекасси. «Господь выбрал народ кочевников, а не оседлых жителей, и сформировал его в пустыне, прежде чем дать ему Землю обетованную, чтобы он не прикреплялся к этой земле, а оставался верным своему призванию» (Moi, le gardien de mon frere? op. cit., p. 75). Такая же мысль была выражена в XVI веке Махаралом из Праги: «Поскольку Тора божественна, поскольку она является абсолютным интеллектом, а не сборником обычаев, она была дана в пустыне, потому что пустыня родственна Богу и интеллекту» (см.: Th. Dreyfus, Dieu parle aux hommes, Klincksieck, 1969, pp. 138–141). Наконец, Мирча Элиаде отмечает: «Только лишь пустыня является чистым и святым по преимуществу местом, потому что именно в ней Израиль был верен своему Богу» («История верований и религиозных идей»).

Эрнест Ренан также пишет: «Существуют народы монотеистические и политеистические, и это различие обусловлено изначальным различием во взглядах на природу» («Исследования по религиозной истории»). Определённо, что подобное мнение слишком радикально, но оно хорошо тем, что подчёркивает это столь противоречивое понятие «природы». В том случае, если существование есть мир, должны иметь место родство, сыновство, единосущность существования и существ — а также существ между собою, а значит и единосущность человека и «природы», как и человека и Бога. Сразу же укажем, что эта связь между человеком и «природой» должна рассматриваться не как плоский натурализм — «возврат к природе», дорогой сердцу последователей Руссо, экологистов и народнических сект, а как деятельное участие человека в существовании во всей его целости, основанное на ясном понимании этого существования, которое может иметь человек. С этой точки зрения Бог может присутствовать во всех вещах — не в смысле логоса, действующего изнутри чувственной действительности, но в смысле измерения этой действительности: её измерения глубины. Туман на вершине горы, пение птицы, полет насекомого могут нести в себе его признак. Бог может являть себя человеку в движении облаков, прорастающей траве, расцветающем цветке. (Вспомним «христианское язычество» Франциска Ассизского, который прославляет «нашу сестру луну», «нашего брата ветер», «нашу сестру землю, нашу мать, которая носит и питает нас» и «особенно господина нашего брата солнце»).

Как мы уже сказали, в индоевропейских религиях человек является мерой Бога. Общество богов построено по образцу общества людей, существование которого оно гарантирует, давая ему идеальный образ. Человек — единственный создатель богов, потому что он единственный создатель смысла. На Олимпе или в Вальгалле боги играют функциональную общественную роль в соответствии с моделью трёхчастной идеологии, которая имеет свой эквивалент в городе людей — реально или «идеологически» (в дюмезилевском смысле этого слова). Пантеон не противостоит этому миру людей, а обеспечивает ему наиболее сильное и прочное из оправданий. Он является его прославлением. Сами боги проявляют людские черты и свидетельствуют о таком же разнообразии стремлений. Когда в «Илиаде» Зевс хочет спасти Сарпедона от меча Патрокла, Гера говорит ему: «Волю твори, но не все олимпийцы её мы одобрим» (гл. XVI). Точно так же, когда Брюнхильда нарушает приказание Одина в эпизоде, описанном в «Эдде» в последних строфах «Fafnirsmal», её отец в качестве наказания заключает её в круге огня, из которого её спасёт Сигурд (Зигфрид), против своего желания. Зевс и Один — государи, а не деспоты. Религия представляет собой естественный цемент, который скрепляет те коллективные структуры, которые религии личного спасения — особенно в их профанных формах — будут стремиться разрушить. Боги, в конечном счёте, смертны. С завершением цикла они исчезнут.

Жан Варенн замечает, что у индоевропейцев «существует преемственность между самыми скромными созданиями и самыми высокими богами. Это не означает, что все эти существа перемешаны или равны друг другу: напротив, они образуют чётко отделённые иерархические группы (…) Нормой для каждого существа является полное принятие своего состояния или, как говорится в «Ведах», своего dhaman: одновременно своего «статуса» и «положения», то есть своего места на иерархической лестнице существ» (Les Indo-Europens, in Dictionnaire des mythologies, Flammarion, 1980, p. 45).

Эта преемственность, которая связывает божественную сферу со сферой людей, а священное с мирским, представляется нам, в противоположность дуализму, присущему миру Библии, одной из самых характерных черт язычества. В дохристианской древности религия не была изолирована от общественной жизни — не подчиняя себя ей, утрачивая свои собственные нормы, а, напротив, освящая её. Для римлян pietasбыла прежде всего общественной добродетелью. В Риме религия освящала органические коллективы — от семьи до страны, откуда важность домашних культов и, с другой стороны, гражданского культа, позднее расширенного до культа императорского. Она побуждала уважать общественные нормы и естественные отношения между людьми. Она усиливала общественную дисциплину и поддерживала иерархию. В этом смысле она основывалась более на участии в обрядах, чем на «морали» или даже вере: «практиковать» культ означало быть хорошим гражданином, подтверждать свою солидарность с судьбой города. У германцев культ был основанием священного, которое, в свою очередь, было основанием права. Религия неотделима от heidinnsidr— «языческих обычаев». «Это обстоятельство существенно, — пишет Режи Буайе, — потому что оно позволяет нам сделать заключение о том, что германская религия существует только как набор культурных действий (…) Германец приобщается к религии посредством обрядов, когда он присутствует при их осуществлении или участвует в них» (Les religions de l'Europe du Nord, op. cit., pp. 43–45). To же самое можно сказать об иранцах, ведических индусах и кельтах. В противоположность тому, что зачастую утверждалось, иудео-христианское единобожие создаёт скорее условия не для уважения личности, а для его искажения в виде индивидуализма, то есть идеологии, которая, будучи перенесённой в светскую жизнь, оправдывает во имя отвлечённой всеобщей правды разрыв солидарности между отдельной личностью и городом. Таким образом, отношения с божеством являются чисто личными: человек спасается сам. (Как мы уже видели, эта черта особенно подчёркнута в христианстве, в то время как в иудаизме она в значительной степени уравновешивается представлением об «избрании» целого народа). Языческая религия стремится регулировать прежде всего ситуации, имеющие коллективный интерес, она отводит значительную роль личности (скорее чем индивидууму), но принимает при этом в расчёт её принадлежность, необходимую для её понимания. Жан-Пьер Вернан замечает, что «Грек уважает или боится бога не как индивидуум, а как глава семьи, член геноса, фратрии, дема, полиса» (loc. cit.). Эта общинная связь настолько сильна, что во многих древне-европейских обществах изгнание считается само по себе образцовым наказанием. (Представление о том, что изгнанник из общества подвергается своего рода сакральному проклятию, будет бытовать до конца Средних веков).

Вследствие этого, человек в язычестве неотделим от своего происхождения. Для древней скандинавской духовности семья является одним из оснований существования, также как честь и судьба. Целый ряд важных решений и действий основывается на единственном факте семейной принадлежности — и считается, что желание сравниться со своим отцом не является «гордыней», а, напротив, позорно оказаться менее достойным, чем он. Само бессмертие связано с миром, с поданным примером, с памятью, оставленной и передающейся как живой образец; позором, бесчестьем является отрицание священного. «Физическое» и духовное бессмертие сопрягаются. Большинство индоевропейских народов верило в «иной мир» («par-dela», на санскрите para-desha, по-ирански pairi-daza, откуда слово «парадиз»), но он был перемещением этого мира. Не представляя собой антитезы действительному существованию, даже не подавляя борьбы, составляющей основу вселенной, он переносил их на более высокий уровень. «В Вальгалле продолжается битва. И вечером каждого дня мёртвые поднимаются, исцеленные от своих смертельных ран» (Rgis Воуег, Les religions de 1'Europe du Nord, op. Cit., p. 32). Ещё до появления представления о Вальгалле, в котором некоторые авторы видят относительно позднее создание, скандинавская преданность душам умерших настолько сильна, что, согласно поверьям, они на самом деле не покидают этот мир, а удаляются в какую-то область на земле или на небе, «живут» в определённом месте неподалёку от своего бывшего дома и т. д. Все комментаторы, например, единодушно видят в вере в landvaettir(души умерших) существенную черту исландского язычества. (Эти души иногда превращаются в эльфов, которых христианство объявит демонами). У греков Елисейские поля также являются лишь возвышенным отображением этого мира. У кельтов сид, размещающийся «за морем», на дне озёр, в горах или под холмами, является «миром, параллельным нашему миру, который, будучи отличным от нашего мира или далёким от него, всё же налагается на него или его омывает» (Franoise Le Roux et Christian J. Guyonvarc'h, La civilisation celtique, Ogam, Rennes, 1979, p. 122). В том виде, в каком он нам представляется, этот кельтский «рай» «не имеет почти ничего общего с христианским раем, но очень близок к германскому представлению о Вальгалле и исламскому раю. Его обитатели ведут жизнь, полную радостей и наслаждений: они вкушают изысканные и обильные яства, их любят женщины исключительной красоты, и у всех у них высокое общественное положение. Им больше не известен ни грех (христианское понятие), ни преступление (дохристианское понятие)» (ibid, p. 123).[67] Со своей стороны, швед Стиг Викандер установил, что представление о «царстве небесном» имеет индоевропейское происхождение (Histoire des Ouranides, in Cahiers du Sud, 36, 1952, 8-17). На память приходит восклицание ницшевского Заратустры: «Я люблю тех, кто не ищет за звёздами основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвою — а приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землёю сверхчеловека».

Повторим ещё раз, что это основополагающее представление о преемственности между человеком и бытием, которым является мир, не может быть полностью понято с точки зрения натурализма. По нашему мнению, язычество слишком часто представлялось как «религия природы», совершенно чуждая трансценденции и в определённой степени ограниченная сакрализацией природного детерминизма. Почву для подобного истолкования могли дать определённые его стороны, прежде всего в народном сельском язычестве, «пережитки» которого, более или менее деформированные, были многочисленными. Это народное язычество, кроме того, было систематизировано христианской пропагандой с целью с лёгкостью противопоставить прерогативы «духа», на монопольным обладанием которыми претендовала новая вера, натуралистическим нелепостям «поклоняющихся камням и бездушным предметам». Но по существу этот образ является ложным, и придерживающиеся его совершают грубую ошибку.

Природа есть на самом деле лишь одна из сторон мира, который ею не ограничивается. Подтвердить существование преемственности между человеком и миром — не значит вновь ввести человека в мир одушевленных или неодушевленных предметов или, тем более, свести его к его собственной «природе» (к тому, что в нём есть биологического и животного) или лишить его особых черт. Преемственность не только должна восприниматься множественным и даже диалектическим образом (законы человеческого сознания не сводятся к биологии так же, как биология не сводится к микрофизике), но и необходимо признавать, что она простирается в двух противоположных направлениях — «вниз» и «вверх», от человека к природе так же, как от человека к божеству. Поэтому можно присоединиться к мнению Юлиуса Эволы, согласно которому «то, что характеризует дохристианский мир, по крайней мере, в его высших проявлениях, не имеет ничего общего с суеверным прорицанием природы; речь идёт скорее о её символическом понимании, благодаря которому все внешние явления и действия оказываются чувственными проявлениями мира, лежащего за пределами чувств» («Недоразумение "нового язычества"», цит. ст.).

Вот в чём заключается вся двусмысленность «хорошей природы». Верно то, что «природа», поскольку она представляет одну из сторон мира, в своей основе «хороша». Это не потому, что она нас полностью определяет, — так, что в определённой степени мы извлекаем свои значения именно из нее. Напротив, скорее именно человек, лепя её по своему собственному желанию, определяет её и придаёт ей смысл. В определённого рода неоязычестве — именно в том, которое критикует Эвола, — широко распространены представления о «золотом веке», о «первобытной языческой невинности», которые, по нашему мнению, заслуживают критики, точно так же, как и учения, зачастую их сопровождающие (неоруссоизм с ультрафедералистским оттенком, народнический экологизм, примитивистский антиэтатизм и т. д.). Эти взгляды подразумевают детерминистское и «биологическое» представление о человеке, которое не соответствует действительности и которое парадоксальным образом сходится с иудео-христианским мифом об адамической невинности (влияние которого оно, возможно, испытало).

Языческое богословие — это богословие не природы, но мира. Природа являет лик существования, но не представляет собой его конечного определения. И точно так же, как преемственность между всеми существами, в особенности между людьми и богами, не означает, что эти существа не отличаются друг от друга или равны друг другу, так и утверждение, что европейский дух никогда не переставал протестовать против разрыва между небом и землёй, человеком и Богом, душой и телом, не означает, что все эти определения находятся на одном уровне. Душа и тело являются продолжением друг друга, они единосущны миру, но «господствует» всё-таки душа. Можно сказать, что по отношению к телу она является восходящим качеством. Именно поэтому язычество провозглашает первенство идеи — идеи, которую, однако, не следует путать с платоновским логосом. Также именно поэтому мы отвергаем любое преимущественно натуралистическое истолкование индоевропейских религий — чтобы искать их «ядро» не в обожествлении «природных стихий» и даже не в последовательности исторических событий, преображенных мифом, но в идеологической системе, в особенном взгляде на мир, придающем смысл всем своим составляющим частям. С этой точки зрения мы можем сказать, что человек «создаёт» мир взглядом, которым смотрит на него, что душа «составляет» тело, что коллективный взгляд на мир «образует» общество, ин-формируя его, и т. д. Это является полной противоположностью натурализму.

Человек, «создатель» природы, является также создателем богов. Он приобщается к Богу каждый раз, когда превосходит себя, каждый раз, когда достигает пределов того, что лучше и сильнее его. Эта идея была подхвачена Ницше, под особым углом, в виде — столь часто неправильно понимаемой — темы сверхчеловека. В современной «философской антропологии» (Гелен, Портманн, Плесснер) она нашла своё эпистемологическое оправдание в теме человека, строящего и создающего самого себя. Наконец, она была развита Хайдеггером — и Левинас совершенно справедливо увидел в этом «почтении к мифическим богам» наиболее чуждое себе явление: «агрессивное возвращение норм возвышения человека» (Difficile libert, op. cit, p. 2).

Язычество учитывает природный детерминизм, но не подчиняет ему человека, оно всегда противопоставляет неизбежности человеческую свободу и героическую волю. В дохристианской древности — германской саге, римском представлении о фатуме или греческой трагедии — мы постоянно обнаруживаем мысль о том, что необходимо стремиться к невозможному, даже и особенно когда оно действительно невозможно. Представление о судьбе отличается от представления о пред-определении. Присутствующее в каждом человеке воплощение священного как таковое связано со становлением. Человек не подвержен судьбе: он может ей свободно последовать, может принять её во внимание или противостать ей, если у него имеется иная идея судьбы. У германцев, указывает Режи Буайе, судьба «подвергается своего рода усвоению», которое можно представить как боевой дух (vighugr). «Человек сам составляет себе представление, являющееся выражением его судьбы, и всю свою жизнь стремится проявить его своими действиями; он достигнет своей цели в том случае, если это представление будет принято общим согласием его современников. Общество — это огороженное поле, где создаётся репутация человека, то есть проявляется его судьба» (Les religions de 1'Europe du Nord, op. cit., p. 19).[68] Для древних скандинавов судьба была не пагубной враждебной силой, а скорее рядом состояний, пережить которые позволяет опыт. Питер Халльберг замечает, что при чтении саг «внимание читателя привлекает прежде всего не судьба, незыблемая и мрачная, а скорее героическое отношение действующих лиц к этой судьбе, — не поражение, а победа» (The Icelandic Saga, Lincoln, 1962, p. 96). Именно важность понятия судьбы определяет важность понятия чести, а не наоборот. Именно потому, что существует судьба, было бы бесчестьем не встретить её лицом к лицу: «В мире, где, проверив свои возможности, человек решает идти до конца, честь заключается в том, чтобы не изменить тому представлению о себе, которое ты сам составил» (Regis Boyer, La vie religieuse en Islande, 1116–1124, Fondation Singer-Polignac, 1979, p. 336). (В этом смысле бесчестьем также является посредственность. Противоположностью является не грех, а позор). В целом, как объясняет Жан Варенн, «представляется, что индоевропейцы верили, что судьба в действительности является выражением необходимой последовательности наших действий (законом причинности), вследствие чего моя свободная воля (или воля бога, вмешивающегося в ход событий) представляется «овеществлением» моей судьбы: я могу быть героем, если хочу им, быть, и если я становлюсь героем (если моя воля была достаточно сильной, если боги не были против меня и т. д.), можно с полным правом сказать, что такова была моя судьба» (LesJ Indo-Europens, art. cit., p. 45). Для язычества судьба является принципом жизни.

Понятие фатума, таким образом, не подразумевает ни «покорности», ни подчинения, ни отречения. Напротив, оно побуждает к действию и поддерживает трагическое ощущение жизни. Как подчёркивает Шопенгауэр, трагическое связано ясным осознанием человеком своей слабости, краткосрочно своего существования — и, в то же самое время, своего постоянно подтверждаемого желания возместить эту слабость творческим напряжением. Другими словами, трагическое означает желание померяться силами со временем при полном осознании того, что, в конечном счёте, время всё равно победит, и отказе видеть в неизбежности конечного падения — смерти — малейший предлог для отречения. Трагическое поддерживает «пессимизм силы», противопоставляемый Хайдеггером «пессимизму слабости», «подразумевающий осознание тех сил условий, которые необходимы для того, чтобы несмотря к всё одолеть историческую ситуацию» (Heidegger, CheminsJ qui ne menent nulle part, op. cit., p. 185). Героизм заключается в борьбе против того, что одержит победу, — но победу «природную», которой всегда можно противопоставить другую победу, чисто человеческую. Человек способен стать героем, превзойти себя и приобщиться к богам, потому что существует судьба, которую можно осуществить или которой можно противостать. Amorfati— единственное средство страдать не страдая. Восторг, достигающий самых глубин агональной индивидуальности, ведущей борьбу — прежде всего, борьбу против самой себя, — самая суть жизни. У стоиков мы также обнаруживаем мысль о том, что предопределение не исключает свободной воли — условия личного достоинства. Хрисипп подробно разрабатывает эту точку зрения. Цицерон в «De fato» и Александр Афродисийский в своём «Трактате о судьбе» различают «внешние обстоятельства», на которые мы не имеем никакого влияния, и «внутренние обстоятельства», которые зависят только от нас. Рок управляет миром, говорит Сенека, но внутренняя свобода человека никогда не страдает от внешних невзгод: человек всегда может свободно определять смысл своих действий. Позднее целое «еретическое» течение мысли внутри христианства будет бороться против детерминизма наследственного греха, а богословы будут спорить о предопределении и благодати, чтобы прийти к выводу, что человек всё-таки свободен в своих действиях за пределами того, что ему заранее «дано». Гёльдерлин, восторженный поклонник античной Греции, утверждал, что только осуществляя себя в том, что наиболее далеко от его «природы», то есть в том, что заставляет его напрягаться с наибольшей силой, народ может создать лучшее, на что он способен. Это представление о человеческой свободе тесно связано с определённым представлением об истории: «природа», врождённое, прошлое обуславливают будущее человека, но не определяют его. Именно в этом смысловом пространстве между «обуславливать» и «определять» существует наша свобода: человек может использовать только то, что у него есть, но с тем, что у него есть, он может быть тем, чем хочет, и делать то, что хочет.

§ 21

Расстояние, которое отделяет натурализм любого рода от представления о мире, которое исследуется и предлагается в данной книге, позволяет нам также отвергнуть любое сведение язычества к некоему сенсуализму — «галльскому» или раблезианскому, если не донжуановскому или либертарианскому. По представлениям некоторых, жить «по-язычески» означает потворствовать своим инстинктам, избавиться от любых представлений о вине и совестных оценок: хорошо есть, хорошо пить и хорошо спариваться — в противоположность морали «людей в чёрном», проповедующих аскетизм, воздержание и бедность. Подобным образом изобретается настоящее бульварное язычество, основанное на распутничестве alaCasanova, если не на «сексуальном эзотеризме» или голивудских pagansensations(см. фильм Тинто Брасса 1977 года «Калигула»). Это истолкование, в основном латинское,[69] выглядящее вывернутым наизнанку католицизмом, — католицизмом карнавала, «праздника дураков», — находит своё оправдание в христианской позиции, которая привела к обесцениванию женщины, тела, сексуального желания и которая сделала из «плотского, вожделения» один из смертных грехов. Несмотря на всё это, подобное истолкование не кажется нам менее спорным.

Европейская древность со всей очевидностью являет нам зрелище свободно принимаемой «природной» сексуальности, при которой в целом отсутствуют табу и запреты, провозглашённые впоследствии христианством. На этот факт указывалось неоднократно, и чтобы в нём убедиться, достаточно обратиться к свидетельствам древних или исследованиям современных авторов (см., например, исследования Поля Вейна о сексуальной жизни римлян). Это отнюдь не значит, что сущность язычества заключается в этой сексуальной свободе. Это также не значит, что стоит представлять себе дохристианскую Европу как лишённую представления о стыде и целомудрии, чтущую пансексуальность и принимающую в этой сфере любе поведение. Подобная картина слишком соответствует христианской пропаганде, чтобы её можно было воспринимать серьёзно, а люди, которые с ней соглашаются, удовлетворяясь приданием положительного смысла тому, на что христиане смотрели отрицательно, неосознанно играют этой пропаганде на руку. Сексуальная этика Европы истоков является в целом свободной, лишённой представления о грехе; она не являетененормальной. Священный блуд, пансексуальность, разнузданные страсти, восточная оргиастичность ей скорее чужды, только в периоды упадка эта этика выходит за пределы своих норм. Известно, как жестоко Римский сенат подавил культ Диониса во время скандала с вакханалиями в 186 г. Гомер только прославляет любовное соперничество своих героев, и воспевает их достоинство. Стоицизм с исключительной силой выражает значительное недоверие к определённым видам разнузданности сексуальных страстей. Также можно быть уверенным, что в ранней Греции, в Римской республике или у древних германцев такой мастер сексуальной тератологии, как Жиль де Рец, не дожил бы до седых волос! Разве не Жорж Сорель утверждал в «Иллюзиях прогресса» (1908 г.), что упадок аристократических ценностей сопровождался упадком аскетической морали? Сексуальная вседозволенность, которую, повторим ещё раз, не надо путать со спокойно принимаемой сексуальной свободой, существенно не отличается от других способов разрушения личности.

В христианстве обесценивание тела и сексуальности, как и презрение к женщине, является отчасти наследием умирающего эллинизма. Не принимая полностью мнение Клода Тремонтана или Пьера Шоню по данному вопросу,[70] необходимо признать, что христианское богословие сделало сильный упор на чертах, которые существовали в древнем иудаизме в гораздо более умеренном виде. Как заметил Ницше, эта ненависть к телу внесла свой вклад в создание ощущения виновности, которое постоянно эксплуатировали христианские моралисты. Для католических богословов «стыд», связанный с «плотским вожделением», является прямым следствием первородного греха (см. речь Иоанна Павла II от 4 июня 1980 г. в «L'Osservatore romano»). Если не обращаться к крайностям гностицизма, первоначальная христианская философия испытала влияние Платона, который представляет тело как тюрьму души, а смерть как освобождение, а также учений о падении, которые видят в телесном существовании причину человеческих бед. В течение первых столетий нашей эры даже учению о воскресении тела плохо удавалось отвратить христиан от презрения, с которым они относились к физическому миру, а также от некоторых видов неистовой отрицательной аскезы (которая, в конечном счёте, была запрещена каноническим правом).[71] «Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?» — восклицает Павел (Рим. 7, 24). Сам брак, приводящий к образованию «христианского очага», является всего лишь крайним средством, которому всегда должно предпочитаться безбрачие. Трентский собор в своём десятом каноне подтвердил, в пику реформаторам, «анафему тому, кто говорит, что брак выше девственности или безбрачия или что лучше и похвальнее вступать в брак, чем пребывать в состоянии девственности или безбрачия». Греческий писатель из Александрии, известный под именем Филона Иудейского, чья философия оказала влияние на христианскую мысль, писал: «Бог без всяких причин на то испытывал ненависть к удовольствию и телу». Св. Антоний говорил, что краснеет всякий раз, когда вынужден есть или отправлять естественные потребности. Св. Иероним доходил до того, что заявлял, что «чистота тела и его одеяний означает нечистоту души» (цит. по: Havelock Ellis, La selection sexuelle chez l'homme, Mercure de France, 1925, p. 58). Св. Бригитта восклицала: «Бог не может обитать в здоровом теле». Изначальное христианство восхваляло нечистоплотность: Церковь начала с борьбы против бань.

Иудаизм подобной склонности не проявляет. В частности, он подходит к рассказу о «соблазнении» Евы змеем (Быт. 3, 1–7) с менее женоненавистнических позиций. Ряд раввинов полагает, что змей обратился не к Адаму не потому, что его как мужчину было бы труднее «соблазнить», а просто потому, что он в этот момент «находился в другом месте» (см. Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Et Dieu era Eve, op. cit., pp. 227–235)[72]

С другой стороны, тексты самой Библии свидетельствуют о том, что положение женщины на древнем Ближнем Востоке отнюдь не было завидным, особенно по сравнению с греко-римской или кельтско-германской древностью. Женщина чаше всего причисляется к недееспособным лицам: она не имеет права предъявлять иск в суде или выполнять литургические действия. «Женщины, дети и рабы не входят в число людей, для которых произносится благословение» (Берахот 7, 2). Не осуждаясь в принципе, сексуальность порицается в том случае, если она состоит из исключительно профанных действий (см. ограничения, которые налагает Тора на сексуальную жизнь, в Лев. 15, 16–28). Пятнадцать-двадцать лет назад было ещё немыслимо, чтобы Талмуд преподавался в ортодоксальных общинах девочкам. Ещё цитировалось изречение «nashim daatan kala» («женщины имеют слабый дух») и следующий отрывок из Талмуда: «Тот, кто учит свою дочь Торе, учит её сладострастию» (Сота, 20а, рабби Элиэзер). Этот запрет, который поддерживался, в частности, Маймонидом, истолковывается сегодня скорее как необязательность подобного обучения. Тем не менее вопрос продолжает обсуждаться (см.: Peut-on enseigner aux femmes la Bible, la Michna et le Talmud? in Hamore, juillet 1980). Подводя предварительный итог, Лилли Шерр заключает, что в иудаизме «отличие чаще всего выражается разделением и отстранением» (La femme juive comme «autre», in Lon Poliakov, d.. Ni Juifni Grec. Entretiens surle racisme, op. cit.. pp. 149–160). Поданному вопросу в целом см. также: Jean-Claude Bardet. La condition fminine dans l'Antiquit et au Moyen Age, in Nouvelle cole, 11, janvier-fVrier 1970, 17–49: и Le judaisme est-il antifministe?. in In formation juive, novembre 1979.

Кроме того, для одного из течений в иудаизме сексуальность не является следствием первородного греха: Каин и Авель были зачаты ещё до того, как этот грех был совершён. (Подобной точки зрения придерживается, в частности, Раши, в противоположность истолкованию Ибн Эзры). Первая из мицвот (заповедей) предписывает создание семейного очага: именно важность данного предписания объясняет такие обычаи, как левират. Неженатый человек считается «неполным» человеком: он не может, например, вести службу в Йом Кипур. Что касается телесного здоровья, то Талмуд указывает, что «запрещено жить в городе, в котором нет общественных бань» (И. Кид 4), и добавляет, что наслаждения, о которых говорит Экклезиаст, это бассейны и бани (Гит. 68).

Необходимо понимать, что как табу, так и нарушение табу, принадлежат к одному миру — и именно этот мир стремится покинуть язычество, преодолевая его. Крайности не существуют одна без другой и взаимно друг друга оправдывают. Священник нуждается в грешнике, как грешник должен нуждаться в священнике. Современные призывы получать сексуальное удовлетворение «гигиенически» имеют в конечном счёте тот же смысл, что и прежние советы по поводу воздержания или христианский императив размножения. «Революционная» сексология определяется теми же самыми ценностями, что и «буржуазная» сексология. Исследователи от Гиппократа и Галена до Вильгельма Райха не выходят за рамки теории сочетания соков. Жорж Батай, теоретик дионисийского опьянения и пантеизма, родственного сюрреалистической мистике (чья теория эротизма свидетельствует о сильном влиянии Гегеля и Ницше), пишет: «То, что называется плотскими радостями (…), оскверняет не только моё тело и мои мысли, но и (…) великую звёздную вселенную». Нет ничего в основе своей более христианского, чем карнавалы и иные гротескные излишества, во время которых человеческая природа освобождает себя путём сознательно подчёркивающегося безумия, чтобы возместить избыток ограничений и позволить догме вновь вступить в свои права после того, как погаснут фонарики. Нет ничего более христианского, чем порнография, чья привлекательность заключается в том, что она запрещена, ничего более христианского, чем фривольные песенки, посредством которых осуществляется ритуальное заклинание отклонения. (И, возможно, совсем неслучайно то, что отрицательная аскеза особо проповедовалась двумя африканцами с бьющей через край чувственностью, Августином и Тертуллианом, после их обращения в христианство).

Мы, безусловно, на стороне тех, кто прославляет силу и красоту тела, и против тех, кто пытается его обесценить во имя превосходства всеобщего разума, отождествляющегося с иудео-христианским логосом, как Мальбранш, который мечет громы и молнии в адрес «свободного и непринуждённого» человека, обладающего «обликом, который угождает чувствам и возбуждает страсти». Но мы также отвергаем и «освободительную» пансексуальность, и отвергаем мы её по двум чётким теоретическим причинам. Прежде всего, потому что человек не является чистой природностью: он не принадлежит полностью биологии, инстинкту, импульсу. Во-вторых, потому что основанием его особости является его способность строить себя не путём отказа от ограничений, а как раз путём наложения на себя определённых ограничений. Эти два утверждения очевидным образом взаимосвязаны: человек должен сам создавать свой образ, потому что он не находится полностью во власти природы. А если мы признаем, что человек не является всего лишь животным, если мы признаем, что он строит себя путём овладения своими побуждениями и направления их в нужное русло, тогда мы не можем согласиться со сведением язычества к распущенности. Кроме того, если человек сам строит себя, если цель и содержание его побуждений не определены заранее, если дух образует тело, налагая на него ограничения, тогда любое анархическое высвобождение инстинктов равноценно настоящему уничтожению личности. «Освобождение» всех инстинктов имеет отношение не к язычеству, а к недофрейдизму. Язычество отнюдь не заключается в представлении о свободе человека от любых обязательств или ограничений, полном заглушении голоса совести и освобождении от любого экзистенциального беспокойства или даже любого представления о вине. По мнению многих людей, оно заключается как раз в противоположном.

Ницше говорит, что обычным правилом жизни является не вседозволенность, а ограничение, налагаемое человеком на себя: большой стиль заключается в том, чтобы «овладеть хаосом, который в тебе, заставить свой хаос обрести образ». Как ясно показывает Поль Валадье (один из лучших современных знатоков Ницше), противопоставление автором «Заратустры» Диониса Распятому является противопоставлением не бьющей через край жизненной силы, удовлетворённой самой собой, болезненному стремлению к страданию, а противопоставлением трагического способа переживать страдание христианскому способу его терпеть. Существует связь между правдой Вечного возвращения одного и того же и возобновлением страданий, которые мы испытываем. Ницше прекрасно знает, что исчезновение страдания является не «сверхчеловеческим» желанием, а, напротив, желанием, которое выражает последний человек, ищущий удобства, личного благополучия и безопасности любой ценой. «Лишь в великой печали конечное освобождение духа» (Ницше, «Веселая наука»). Вот трагическая ценность страдания, которая придаёт ценность существованию как достаточно священному и оправдывает огромность страдания. (По этому вопросу см.: Paul Valadier, Jsus Christ ou Dionysos. La foi chrtienne en confrontation avec Nietzsche, Descle, 1979, pp. 229–236).

Изначальный опыт фаустовского человека является опытом свободнойволи. Принадлежность к природе не является основным определителем человека, который делает из себя человека, полностью усваивая свою историчность. Неся с этого момента полную ответственность, он вследствие этого обнаруживает себя во власти неизбежного — и плодотворного — экзистенциального беспокойства. Это беспокойство, новая форма трагического чувства, побуждает его к использованию своей свободы, чтобы сделать себя творцом, чтобы, в конечном счёте, восполнить напряженностью недостаток длительности, что приводит его постоянно к необходимости делать выбор, соответствующий его наброскам. Отсюда взгляд внутрь себя, исследование совести, беспокойство по поводу смысла и даже вины. Отрицательной аскезе, являющейся бегством от действительности и отрицанием жизненной силы, язычество противопоставляет положительную аскезу, являющуюся следствием ограничения, которое человек налагает на себя, чтобы построить себя в соответствии со своим собственным представлением о себе. Во втором случае речь идёт о придании формы своим порывам, в первом — об их подавлении. В этом и заключается настоящее противоречие.

Это не является поводом отвергнуть эстетическое и литературное язычество, влюблённое в мирт и лавр, в гибкое тело и спокойную чувственность, которое на протяжении столетий вдохновляло такое множество художников, скульпторов и писателей. Беломраморная Греция, благоухания Олимпа, александрийское изящество — всё это обладает своим очарованием, иногда излишним. И также бесспорно то, что для французских литераторов прошлого века античность означала прежде всего жизнь более дерзко-чувственную, более красивую, более гедонистическую по сравнению с мрачной, вызывающей чувство виновности меланхолией, которую поддерживала христианская догма, исчезнувшей только для того, чтобы уступить место уродливой современности. Ницше также воспевал «великую здравость» язычества в противоположность «болезненным размышлениям» христианского духа. При всём при том это зачастую слишком академическое язычество, остановленное в неподвижности, присущей «аполлонической» конечности, это язычество, покоящееся на лаврах и кипарисах, женщинах с округлыми формами и целомудренных нарядах, солнце и цикадах, эта мягкая пастушеская чувственность, этот благоуханный и сияющий мир слишком часто сводится в основном к живому и восторженному описанию природы, материнского тепла, тайного вожделения. Это описание подразумевает и пробуждает очевидную симпатию к языческому миру. Но оно не может само по себе выражать его дух. Язычество не заключается в гладком мраморе и листьях аканфа так же, как устройство платоновских пиров не даёт основания говорить о живом язычестве. (И именно по этой причине подобное литературное «язычество», вдохновляющееся почти одной только греко-латинской древностью, отводящее большое место красоте и почти не отводящее его вере, столь часто возвращалось в Церковь или терялось в зыбучих песках университетской науки).

Чтобы покончить с этой темой, отметим, что речь не может также идти о сведении язычества к отдельным фрагментарным пережиткам, таким как народные или деревенские верования и традиции. Определённо, что не учитывать их тоже нельзя. Известно, что примерно с 370 г. слово paganusпоказательно приобрело двойное значение — «крестьянин» и «язычник». Для христиан приверженность вере предков большинства сельских жителей означала служение дьяволу![73] Вопрос о языческих пережитках в календарных праздниках или жизненном цикле представляет собой важнейшую тему для размышления: достаточно в этой связи упомянуть сочинения Арнольда Ван Геннепа, П. Сантива (Эмиля Нурри) и Поля Себийо. Многочисленны авторы, показавшие, как Церковь, первоначально яростно боровшаяся против «языческих» народных обычаев, оказалась вынуждена впоследствии «усвоить» их, более или менее поверхностно христианизировав, и как эти обычаи дожили, иногда в весьма ярком виде, до наших дней. Очевидно, что оживление этих традиций, призванных задавать ритм трудам и дням, чья роль в придании органической сплочённости семьям, городам и кланам очевидна, представляется сегодня крайне необходимым в рамках нового обретения общинных корней. При этом нужно со всей чёткостью понимать, что возможно, что эти праздники и эти обычая доносят до нас лишь довольно искаженный отголосок того, чем они были изначально, и, в особенности, что в лучшем случае они отражают только лишь низшие формы верований и культов. Это народное язычество является в действительности, если нам будет позволено воспользоваться «дюмезилевским» определением, лишь язычеством «третьей функции», что также объясняет его почти исключительно сельский характер. Во время христианизации враждебность проповедников вызывали прежде всего «великие боги». «Малые боги», считавшиеся менее опасными, легче подпадали под «амнистию»; крещёные более или менее искусным способом, они становились местными святыми или героями местного народного творчества. Язычество «первой функции», царственное язычество хуже всего сохранялось, тем более что зачастую раньше всего и глубже всего предательство совершали «элиты». Тем не менее, и сегодня это царственное язычество не утратило свою наиболее фундаментальную природу. В момент, когда, как представляется, сельское население становится всё более и более малочисленным, было бы по меньшей мере парадоксальным, если бы обращение к древним индоевропейским религиям ограничилось бы возобновлением «сельского ритма жизни». Это ещё одна причина держаться в стороне от легкостей натурализма.

§ 22

В тот момент, когда христианство при Константине становится религией империи, происходит событие, почти не имеющее аналогов в мировой истории: «Империя, которая, чтобы выжить, меняет своё основание, чьим продолжением будет являться христианский Запад, принимает чужую национальную религию или, если говорить точнее, но этот оттенок ничего по сути не меняет, ересь чужой национальной религии» (Jean Blot, art. cit.). Здесь христианство рассматривается классическим образом как постепенно «европеизирующееся» инакомыслие внутри иудаизма. Другие видели в нём нечто более оригинальное — гностицизм, то есть постепенно реиудаизирующийся антииудаизм (см.: Jean Magne, Origines chrtiennes, 2 vol., chez 1'auteur, 1975). Как бы там ни было, ясно, что христианизация повлекла за собой процесс европейского псевдоморфоза, вследствие чего произошёл ряд взаимодействий, породивших в конечном счёте гибридную религиозную категорию. После христианизации Европы ни европейская культура, ни христианство более не соответствовали своим корням и своей собственной «природе». Христианство в определённой степени изменило — по крайней мере временно — европейского человека, но, как заметил в «Закате Европы» Шпенглер, европейский человек тоже изменил христианство (тоже, возможно, временно). Об этом же говорил Ницше: «Едва ли представляется возможным с прочным успехом привить чужой миф, не повредив безнадёжно дерева этой прививкой» («Рождение трагедии»).

Европа приняла христианство, на которое она повлияла в такой степени, что оно уже сильно отличалось от своего исходного состояния. Абсолютное единобожие в дуалистической форме было глубоко чуждо европейскому духу. К тому моменту христианство имело уже разнородную, промежуточную форму, необходимую для его акклиматизации. Как справедливо заметил Альфред Луази, «христианство смогло сделать приемлемым для языческого мира учение о едином Боге путём смягчения единобожия посредством гнозиса тринитарной догмы с одной стороны и посредством отождествления Иисуса с Богом с другой» (La religion d'Isral, chez l'auteur, Ceffonds, 1908, p. 284). Единственный бог был принят в Европе только потому, что он стал «богом в трёх лицах», включив в себя древнюю троицу, которую ведические индусы именовали Тримурти. Кроме того, было необходимо, чтобы этот Бог воплотился, чтобы он приобрёл человеческий облик и, вследствие этого, чтобы отец этого Бога, ставшего человеком, мог бы также изображаться в облике человека. Конечно же, этот процесс был обратным тому, который знал языческий мир: не человек достигал положения бога, а бог становился человеком. Но, по крайней мере, какая-то видимость присутствовала. В то время как Библия говорила: «Я — Бог, а не человек» (Ос. 11, 9), христианство предлагало внешне знакомый облик воплощённого Сына, одновременно единосущного вечному Отцу. Так создавались определённые условия возможной акклиматизации. «Европейские крестьяне, — полагает Мирча Элиаде, — могли приобщиться к христианскому богословию, только преобразив Христа в бородатого бога, живущего и трудящегося подобно им самим» (интервью в «Le Monde-Dimanche», 14 сентября 1980 г.).

Подобные заявления делались очень часто — как с удовлетворением, так и с сожалением. «Что касается язычества, — пишет Морис Белле, — отнюдь не очевидно то, что христианская вера просто пришла ему на смену. В определённых случаях она является всего лишь христианским покровом на древнем религиозном основании, оставшемся на самом деле неизменным, с его мифами и его предрассудками» (Le mouvement de l'universel, in Christus, octobre 1980, p. 409). Именно основываясь на данном наблюдении ряд авторов заявлял, что Европа никогда не была по-настоящему христианской, несмотря на то, что в определённые эпохи и в определённых местах она была полностью пропитана верой, официально утверждающей свой христианский характер, и, наоборот, сегодня, когда церкви пустеют, а призвания свыше замолкают, иудео-христианские ценности гораздо глубже укоренены в душах и сердцах. (Мы ещё вернёмся к данному вопросу). Таким образом, обращение Европы в христианство «в значительной степени было всего лишь видимостью», как пишет Эрих Фромм («Иметь или быть?»). Мнение, которое вполне можно поддержать, при условии, что эта «видимость» находится на уровне коллективного бессознательного, постепенно признаваясь в ясном сознании либо с целью освободиться от христианского наследия, либо, напротив, с целью приобщиться к нему с полной ясностью и большей силой.

Подобный синкретизм существовал, и ничто не может этот факт отменить. Христианству трудно сегодня отказаться от своей собственной истории, как бы этого ни хотелось определённым его представителям. И, наоборот, если бы — с чем мы не согласны — язычество являлось той самой «натуралистической», религией, которой его представляло христианство (и которую некоторые «неоязычники» простодушно пытались восстановить), его возрождение, его новое усвоение исключало бы его целостное восприятие в форме повторения.

Послехристианство не может быть возвращением adintegrum, не может быть простым «восстановлением» того, что было раньше. Говоря, вслед за Хайдеггером, о перспективе «другого начала», мы указали на то, что необходимо понимать под «другим». Новое язычество должно быть по-настоящему новым. Преодоление христианства требует одновременно реактуализации «прошлого» и освоения «будущего». Отрицательным образом, не «благодаря», а «по случаю» своего относительного обращения в христианство европейский человек смог ясно осознать, что он как вид не принадлежит «природе», — что он обладает определяющей «сверхприродой» и может приобрести ещё одну сверхприроду, превратившись из человека в сверхчеловека. Именно по этому «случаю» он смог вполне ощутить себя как историческое существо. Но именно по этому же «случаю» он получил возможность истолковать иудеохри-стианское единобожие как решительную попытку разработать отрицательную антропологию при помощи отрицательной теологии — как решительную, «отчаянную» попытку воспрепятствовать человеку приобрести «сверхприроду» посредством удваивания мира при помощи антимира, «природы» при помощи «антиприроды» и утверждения абсолютной власти, которая делает ничтожной любую человеческую власть и которой в конечном счёте будут подчинены все человеческие свободы. Эта попытка не может быть отменена, — будучи частью нашего «прошлого», она является также частью нашего настоящего, — но она может быть преодолена. То, каким образом иудеохристианское единобожие ставит вопрос об отношениях между человеком и его собственной историей (и его собственной историчностью), само по себе требует действенного преодоления подобной проблематики; «возврат к предыдущему» неосуществим. Так же как неоязычество должно отойти от любого натурализма, перестать отождествлять норму и «среднее» и пересмотреть деление этики на то, что есть, и то, что должно быть согласно определённому проекту, оно должно принять во внимание историю, понятие которой было концептуализировано иудео-христианством, но на этот раз не для того, чтобы определить её единственное направление и цель, а для того, чтобы сделать её всегда множественным следствием воли, которой постоянно задаётся новое направление. Неоязычество должно также вновь представить языческую систему ценностей таким образом, чтобы иудеохристианское единобожие более не являлось её простой антитезой. Гётевская мысль о преимуществе действия родилась вследствие столкновения с философией, для которой Бог участвует в истории. Язычество будущего будет фаустовским язычеством.

Уже в прошлом, после принятия христианства, языческая мысль до того, как внешне умереть, начала преображаться. В течение четвёртого века у язычества было три точки опоры: древняя аристократия, языческая благодаря традиции (mosmajorum— обычай предков) и благодаря патриотизму («Рим будет жить, пока живут боги»), высшая бюрократия, выступавшая против ориентализации империи и деспотизма императорского режима (вспомним дело об Алтаре Победы, восстановления которого Симмах добивался у Валентиниана II), и, наконец, школы, о чём свидетельствует образование Юлиана (учившегося в Афинской академии вместе с будущими Отцами Церкви Василием Великим и Григорием Богословом), роль Ливания в Никомедии, а потом в Антиохии, и т. д. Это язычество является то благочестивым, то, напротив, философским и очень интеллектуализированным. Другими составными элементами «новой религиозности» были подъём императорского культа, распространение христианства и влияние восточных культов. Интересно то, что, столкнувшись с этим новым положением, сторонники язычества, как представляется, «переосмысливают» свою систему и предлагают её новую формулировку.

В противоположность тому, что слишком часто утверждается, «единый бог», на которого, как правило, ссылается «последнее» греко-римское язычество, не имеет ничего общего с единым богом иудео-христианского монотеизма. Не будучи коренным образом отличным от богов традиционного пантеона, он скорее представляет принцип, который их объединяет. Не являясь абсолютом, полностью отделённым от мира, он отождествляется с существом этого мира. Стоицизм, чьи религиозные основания весьма существенны,[74] является в этом отношении очень показательным. Бог стоиков — это «душа мира». Космос — это «живое существо, полное мудрости». Творящий его логос ему целиком единосущен: он вливается в существование и саму суть космоса. Не существует никакого Hinterwelt'a, никакого «загробного мира»: вселенная не зависит от другого существа, человек должен претворять в жизнь свой идеал в этом мире. Когда стоики говорят о «двойственности» мира, воспринимая, например, пифагорейское противопоставление небесного мира, который есть мир совершенных звёзд, родственных душам, земному, подлунному миру, речь идёт только лишь о содержательном противопоставлении элементов единого мира. Мудрость и доблесть заключаются в том, чтобы жить в соответствии с «порядком» этого мира. Более того, космос, поскольку он включает в себя полноту существ, является полностью совершенным; таким образом, ничто не может существовать за его пределами.

Это «последнее» язычество остаётся верным принципу терпимости. Для культурных язычников все боги одинаково уважаемы именно потому, что они представляют разные лики одного и того же Божества, в то время как христиане никогда не переставали смотреть на богов язычников как на «идолов», «демонов» и даже, как пишет Мартин Бракарский, обожествленных деятелей прошлого, «дурных людей, злодеев». Парадоксальным образом, указывает Э.Р. Доддс (Paiens et chrtiens dans un ge d'angoisse, Pense sauvage, Claix, 1979, p. 133), из спора Оригена с Цельсом можно заключить, что Цельс является «более последовательным монотеистом, чем Ориген», потому что он считает «богохульным то, как христиане помещают другого бога на один уровень с верховным Богом» (Ориген, «Против Цельса», VIII, 12, 14). В том случае, если все боги являются лишь изливаниями единственного Бога, каким образом они могут соперничать с ним? Стоики, хотя они придерживаются представления о едином Боге, также допускают существование и человекообразное представление второстепенных богов, ограничиваясь приданием им аллегорического или символического смысла. Они объясняют, например, что Зевс — это представление вечного принципа, согласно которому существуют и становятся все вещи, и превращают других богов в частные атрибуты этого принципа. Даже Юлиан Отступник, когда восстанавливает солнечный культ, считает нужным указать, что он поклоняется не физическому солнцу, а Солнцу божественного разума, чьей епифанией является звезда. Диоген Лаэртский пишет: «Бог, Разум, Судьба, Зевс суть единое существо, у которого есть и множество других имён» (VII, 134). Максим Тирский (17, 5) заявляет, со своей стороны, что греки одновременно утверждают две истины: что «существует лишь один Бог, Царь и Отец всего», и что «существует множество богов, детей Бога, которые сопричастны его силе». И возможно, что именно подобным образом должно ретроспективно истолковывать мнение Гераклита о том, что «закон именно в том, чтобы повиноваться воле одного» (фрагм. 33), согласно которому также «одно — единственное Мудрое [Существо] называться не желает и желает именем Зевса» (фрагм. 32).[75]

Итак, в тот момент, когда античный мир терпел крушение, язычество существенно менялось. Если иногда оно и опиралось на единого Бога, то делало это не в иудео-христианском смысле. Оно было скорее не единобожием strictosensu, а унитаристским пантеизмом, провозглашающим тождественность Бога душе мира (в том смысле, в каком Платон говорит о «чувственном боге»), или, если угодно, генотеистским синкретизмом, считающим высший принцип пантеистическим богом, чьими ипостасями являются другие боги. В «идеологической» плоскости особенностью этого язычества было взаимопроникновение собственно религиозных и философских элементов. У него не было времени укорениться, и оно было обречено на постепенное исчезновение. Предоставленное само себе и предохраненное от христианского заражения, европейское язычество в целом, возможно, развивалось бы в этом направлении.[76] Именно в этом смысле можно согласиться со словами Луази: «За время своего существования греко-римское язычество пережило множество изменений и преобразований; до самого конца оно осталось политеистической религией; оно уступило место христианскому единобожию, не будучи способным ни поглотить это единобожие, преобразуя его, ни приспособить себя к нему, по крайней мере прямо, преобразуясь само» (op. cit., p. 66).

§ 23

Как мы уже сказали, после христианизации Европы язычество выжило в различных формах: во-первых, в коллективном бессознательном, которое освобождалось прежде всего музыкой,[77] потом на уровне народных верований и традиций, наконец, внутри самой официальной религии и в её маргинальных формах, в «еретических» течениях, никогда не исчезавших. Несмотря на тот интерес, который она представляет, данная последняя область, возможно, наименее всего изучалась в подробностях. Тем не менее, именно в сочинениях некоторых из великих «еретиков» необходимо искать ряд из основных принципов фаустовского неоязычества или даже того, что могло бы быть начатками языческого богословия современной эпохи.

Сигрид Хунке — одна из немногих исследователей, систематически исследующих данный предмет,[78] — показала значительные схождения между «великими возражениями», выдвигавшимися в течение столетий против господствующей идеологии, представленной официальной верой. В этих схождения она видит духовную преемственность, выражающую линии силы «другой религии Европы» — подлинной религии Европы, — религии, которая проявляется в конце IV века в учении Пелагия, вновь проявляется в IX веке в учении Скотта Эриугены, которая выражается с XIV века Майстером Экхартом и его учениками (Генрихом Сузо, Иоганном Таулером, Себастьяном Франком фон Донаувертом), Якобом Беме, Парацельсом, Иоахимом Флорским, Лучилио Ванини, Амальриком из Бена, Давидом Динатом и т. д. и чьими наследниками в разной степени являются как Эразм и Леонардо да Винчи, так и Генри Мур, Шафтсбери, Валентин Вайгель, Песталоцци, немецкое романтическое и идеалистическое течение в своих основных чертах, Гёте, Кант, Фихте, Шеллинг, Шлейермахер и Гердер, русские Феофан и Бердяев, французы Тейяр де Шарден и Сент-Экзюпери и т. д.

У большинства из этих авторов мы обнаруживаем на более высоком уровне некоторые из основных тем языческой мысли, которые мы постарались определить выше: прежде всего, трансцендентальное единство космоса, преемственность между Богом (или богами) и миром — или же мир, чьё существо является «совершенным», но не неподвижным, который является местом постоянного становления во всех направлениях, Бог, который делает даже конечное бесконечным, который позволяет представлять пространство и время бесконечными.

Скотт Эриугена, отлучённый от церкви после своей смерти в IX в., писал: «Всё есть Бог, и Бог есть всё, и всё происходит только от Него, потому что всё порождается Им, через Него и в Нём». «Смотреть на вещи, — добавляет он, — значит созерцать Глагол». Под этим он имеет в виду не то, что вещи только лишь отсылают к божественному логосу, который их создал, а то, что существует тождественность или, по крайней мере, единосущность между вещами и божественным Глаголом. Николай Кузанский (Николаус Кребс), который не был «еретиком», но взгляды которого совпадают со многими еретическими воззрениями, предлагает следующую формулу: «Что есть Бог, если не невидимость видимого?», что соответствует той же самой идее. Что касается Джордано Бруно, он проповедовал «бесконечность вселенной и действие божественной мощи в её бесконечности». Данте же писал: «Всё в мире неизменный связует строй; своим обличьем он подобье бога придаёт вселенной… И этот строй объемлет, всеединый, все естества, что по своим судьбам — вблизи или вдали от их причины. Они плывут к различным берегам великим морем бытия…» («Рай», I, 103–113).

Для всей романтической традиции Бог и вселенная суть лишь разные грани и разные имена одного и того же. Таким образом, возрождается та самая тайная «религиозность мира», которую Эдуард Шпрангер (Weltfroemmigkeit, Leopold Klotz, Leipzig, 1942) определяет как само основание языческого духа и современный источник которой он видит в Гёте, а затем в Шлейермахере. «Рассматривать Бога и природу отдельно, — пишет Гёте в 1770 г., — сложно и опасно: это всё равно что рассматривать отдельно душу и тело, в то время как мы познаем душу только через тело, а Бога только через природу». «Как возможна природа вне нас?» — спрашивает Шеллинг («Немецкая наука»). Согласно Гердеру, «Божество проявляется органически, то есть посредством действующих сил». Гегель утверждает, что «Любить Бога значит ощущать себя в бесконечном, погружаясь полностью и целиком в жизнь». Таким образом, язычество заключает союз, но не с отличным от мира абсолютом, а с самим миром. Оно заключает союз с землёй: «Представлять себе Бога и землю как одну и ту же идею» (Райнер Мария Рильке).

Согласно Хайдеггеру, существование, являющееся также и миром, порождает все существа: как землю, так и небо, как людей, так и богов, и именно поэтому Жан-Люк Марион обвиняет его в «идолопоклонстве» (La double idolatrie. Remarques sur la diffrence ontologique et la pense de Dieu, in Richard Kearney et Joseph Stephen O'Leary, d., Heidegger et la question de Dieu, op. cit., pp. 46–74). Д.Г. Лоуренс заявляет: «Существует вечная живая связь между нашей кровью и солнцем (…) Космос и мы суть одно. Космос есть огромный живой организм, частью которого всегда являемся мы. Солнце — это великое сердце, биение которого достигает наших самых тонких вен» («Апокалипсис»). Для Сент-Экзюпери, воспевающего то, как земля через дерево «соединяется с солнечным мёдом», «не существует божественной благодати, которая лишала бы тебя становления. Ты стремишься к существованию. Ты достигаешь существования только в Боге. Ты осуществишь себя посредством медленного становления, посредством создания себя своими собственными действиями» («Цитадель»). Некоторые материалисты, такие как Карл Людвиг фон Кнебель (1744–1834), стремились, со своей стороны, приписать законам материи по сути своей целевую направленность, приходя к новой идее Бога. Ранее Жана Шарона, Реймона Рюйера и Косты де Боргарда мы обнаруживаем подобное стремление у Тейяра де Шардена, прославляющего «существо вселенной» и желающего «примирить» Бога с миром: «Я полагаю, что между Богом и миром должно произойти здравое примирение» (Le milieu divin). Материя и дух, заявляет также Тейяр, суть не «две вещи», а «два состояния одной космической ткани (…) Тканью вселенной является дух-материя» (L'nergie humaine).

Таким образом, именно в мире и посредством мира Бог достигает наиболее высокого статуса своего существования. Бог не отделён от мира. В то же время его нельзя путать с миром. Бог есть глубина мира: он выше всего, но он не за пределами всего (православное исповедание говорит, что Бог есть Един, прежде всех, над всеми, во всех, и выше всех). Это утверждение имеет решающий характер. В то время как в иудео-христианском единобожии душа «онтологически отлична от абсолюта, создаётся абсолютом, а не изливается из него, не является частицей божественной сущности» (Claude Tresmontant, Les ides maitresses de la metaphysique chrtienne, op. cit., p. 83), в «религии Европы» душа является божественной сущностью. По этой причине между человеком и Богом существуют отношения взаимности. Союз человека с Богом, воплощение Бога в человеке, возведение человека на уровень божественной сущности в этом мире возможны. Освальд Шпенглер описал «фаустовскую» религию как религию, в которой человеческая воля считается равной божественной воле. Хайдеггер, принимая слова Гераклита о том, что «Жизнь людей есть жизнь богов», говорит, что Божественное связано со смертными, что оно пульсирует в вещи, являющейся местом встречи. В той мере, в какой они связаны с непрерывным разворачиванием мира, боги могут порождать сами себя в «созданиях». Существование богов зависит от людей точно так же, как существование людей зависит от богов. Ответ на вопрос «Есть ли Бог?» заключается в том, что Бог может быть. Хайдеггер развивает эту идею при помощи понятия «поссибилизации», которое отличается от присущего классической метафизике понятия «актуализации», но появляется уже у Якоба Беме в виде понятия «потенциальности» и даже у Николая Кузанского в виде понятия «possest».

Скотт Эриугена заявляет: «Мы не можем рассматривать Бога и его создание как две отдельные сущности, потому что они являются одним и тем же (unumetidipsum). Создания порождаются Богом, который создаёт в них себя (…) Создатель всего и созданный во всём, Бог, который постоянно порождает самого себя и, хотя он и неподвижен, движется и воплощается во всех вещах, непрерывно становится всем во всём». Якоб Беме пишет в «Авроре, или Утренней заре в восхождении»: «Ты не должен спрашивать: где Бог? Слушай, слепой человек, который пребывает в Боге и в котором пребывает Бог, если ты живёшь свято, ты сам будешь Богом, и всюду, куда ты посмотришь, ты увидишь Бога». Ту же мысль мы находим у Парацельса: «В небесах и на небе нет ничего, чего не было бы также и в человеке, потому что Бог, пребывающий в небе, пребывает также и в человеке, потому что где есть небо, если не в человеке?» То же у Ангела Силезского: «Небо в тебе, и искать Бога в другом месте значит никогда его не найти». Джордано Бруно говорит, что, «поднимаясь внутри самой себя», душа поднимается «к небу», потому что «Бог ей близок, он находится у неё, в ней, ближе к ней и глубже в ней, чем она сама, как душа души, жизнь жизни, существо существа». Это представление об отношениях между человеком и Богом близко к тому, что мы обнаруживаем у некоторых великих мистиков. Зачастую оно также связано с учением о гомоиозисе, «уподоблении Богу», сформулированным Платоном и воспринятым Плотином, источник которого заключается в тождестве в силе между человеческой душой и её божественным основанием и которое вносит в это тождество элемент взаимности: союза «желает» как человек, так и Бог, потому что он необходим для их взаимной полноты.

Майстер Экхарт также выступает против библейского представления о далёком Боге, недоступном для человека. Одним из первых — ранее Якоба Беме и Ангела Силезского — он помещает Бога в глубину человеческой души. Устремляясь за пределы души, за пределы душевных сил — и даже за пределы высших душевных сил, — он полагает, что Бог должен быть «принижен», то есть приближен к человеку. Он даже пишет следующее: «Я являюсь одной из причин существования Бога, если бы меня не было, не было бы и Бога» («Трактаты и проповеди, 3). В одном из очень красивых отрывков в «Фрагментах» он добавляет: «То, что я человек, объединяет меня со всеми людьми; то, что я вижу и слышу, ем и пью, объединяет меня со всеми животными. Но то, что я — это я, относится только ко мне, относится ко мне и ни к кому другому, ни к какому человеку, ангелу или Богу, исключая ту степень, в какой я являюсь единым с ним». Таким образом, душа и Бог могут вести общую жизнь; душа может порождаться, потому что она является Богом. Другими словами, Бог рождается в душе человека; присутствуя в мире, он также порождается в человеческой душе и её посредством. Бог приходит к человеку, чтобы родиться, чтобы «стать» внутри самой его души. Это представление о временной единосущности человека и Бога доходит до того, что для Экхарта человек не должен даже «уступать место» Богу внутри себя, потому что «выделение места для него означало бы сохранение различий». И Экхарт добавляет: «Поэтому я прошу Бога о том, чтобы Он освободил меня от Бога», только человек, «освобождённый» от Бога, который только лишь занимает в нём место, может полностью и целиком объединиться с Богом.

Одновременно с этим Экхарт возражает против поисков «святости», связанной с уходом из мира. Он осуждает «уклонение и бегство от вещей» и проповедует «обучение внутреннему одиночеству», которое позволяет «проникать внутрь вещей, находить там своего Бога и получать возможность усилием сознания придавать ему единосущный образ» («Духовные беседы», 6). Таким образом, понятие «существа» у Экхарта является прежде всего динамическим, жизненным. Оно подобно фонтану. Существо не является собственной складкой или ограничением себя. Существо деятельно. Деятельность означает для него «выход из себя». Человек, проявляющий своё существо, выходит за пределы самого себя. Он является чем-то, что фонтанирует внутри себя и за пределы себя. Как говорит Экхарт, он «постоянно бежит», и именно этот непрерывный бег позволяет ему достичь божественного.

Лютер полагает, что Бог недоступен человеку. Более того, он отрицает свободную волю (см. его сочинение «De servo arbitrio», написанное в 1525 г. в качестве ответа Эразму). Тем не менее, он ставит проблему единства человека и Бога, что побуждает его вновь ввести понятие «Deus absconditus» и провести различие между двумя божественными волями: «проповеданной, открытой, предложенной, почитаемой» волей Бога и «непроповеданной, неоткрытой, непредложенной, непочитаемой» волей Бога. Эта ссылка на неоткрытого, неизвестного и непознаваемого Бога — Deusabsconditusinmajestate — косвенно противопоставляет два антагонистических представления о Боге: Бога в Глаголе, в логосе, и Бога, который находится в мире. Эта теория Лютера близка номиналистскому учению, различающему два «уровня правды».[79] С другой стороны, довольно парадоксальным образом, заявляя, что человек и Бог бесконечно удалены друг от друга, Лютер одновременно позволяет человеку приблизиться к Богу посредством подавления посредников между ними — учреждений, Церкви, небесных иерархий и т. д., которые были во множестве порождены католицизмом. Между человеком и «бесконечным исчезает посредничество священника» (Шпенглер), что близко к языческому представлению о том, что, поскольку вселенная тождественна существу, человек имеет возможность вступать в связь с бесконечным и непосредственно общаться с Богом. Кроме того, Реформация впервые придала такое значение первостепенной роли веры (тема оправдания верой в противоположность оправданию деяниями).[80] Здесь мы вновь обнаруживаем противоречие: для Лютера человек должен прежде всего быть верующим, потому что наша судьба определена заранее, но глубоко пережитая вера также позволяет человеку превзойти себя и, с точки зрения язычества, стать равным или родственным Богу.

В то время как Гёте определяет человека как «разговор Бога с самим собой», Гёльдерлин утверждает, что присутствие божественного в природе ощущает именно божественная часть в человеке. Новалис желает придерживаться «незыблемого и божественного, которое находится внутри нас». Шлейермахер говорит, что «поиски бесконечного вне конечного» являются безбожием. Как и друзья его юности Шеллинг и Гёльдерлин, Гегель объявляет войну дуализму и видит в резком противопоставлении человека и Бога основную ошибку традиционной метафизики. «Существо души божественно», — пишет Шеллинг, и добавляет: «Для того, чья душа охвачена Богом, Бог не является чем-то внешним, долгом, расположенным в далёком бесконечном; Бог находится в нём, он находится в Боге». Позднее, в своём «Часослове», Рильке поставит вечный вопрос: «Что ты будешь делать, Господи, когда я умру? (…) С моей смертью ты потеряешь весь смысл».

Человек является сопричастником, родственником Бога, потому что он сам является не предметом, помещённым в мир, а частью этого мира. Как и вселенная, человек представляет собой как микрокосм, так и макрокосм. Согласно Парацельсу, человек происходит из ила — из limusterrae, и поэтому в нём заключена вся вселенная. Человек как экстракт всех творений «содержит» их все в себе. Таким образом, в язычестве речь идёт не о том, чтобы поставить человека «на место Бога», что означало бы превращение его в идол — в прямом смысле слова на этот раз. Речь идёт не о том, как говорит Хайдеггер, чтобы «передать власть над существом от Бога к человеку». (И добавляет: «Тот, кто думает подобным образом, представляет себе Бога не слишком-то божественным. Человек никогда не может поставить себя на место Бога, потому что существо человека никогда не достигает уровня существа Бога»). Человек — это не Бог. Но он может причащаться Бога так же, как Бог может причащаться человека. Человек должен желать не того, чтобы стать Богом, а того, чтобы стать как боги. В «Эдде» человек представлен не как падший ангел, а как существо, родственное богам и способное к ним присоединиться. Человек не есть меньшее по отношению к тому, что ему предшествует. Он есть большее: нить, протянутая от «великанов» к «богам».[81] Человек, если он был создан, должен превзойти своего создателя так же, как сын должен «превзойти» своего отца. И точно так же, как природа, почти что отождествленная с отцом у Парацельса, превосходится «сверх-природой», человек превосходит всё, из чего он происходит. Он возвышает мир. Он его не обожествляет, в первом смысле этого слова, но превращает его в место, из которого, по его собственному побуждению, может произойти божественное. С тех же самых позиций Парацельс говорит, что апостолы «превосходят» Христа: создание превосходит создателя.

Человек осуществляет себя полностью, только будучи большим, чем он есть, то есть только превосходя себя. «Человек становится полностью самим собой только выходя за пределы себя», — пишет Реймон Абеллио (La structure absolute. Essai de phnomnologie gntique, Gallimard, 1965, p. 179), совершенно неожиданно прибегая здесь к языку Экхарта. Хайдеггер подчёркивает, что онтологическим измерением человеческого существа является «Открытое», — и это определение согласуется с определениями, которые дают философская антропология (Weltoffenheit— «открытость миру» Гелена) и современная этология, согласно которой принадлежность человека к определённому виду влияет на него только в том случае, если она создаёт чистые потенциальности. Эта открытость миру является одновременно даром существования и постоянным воссозданием человека. Только лишь человек может подняться до подразумеваемого овладения существом как таковым, только он один может попытаться раскрыть его как таковое, трансцендентным, а не одним только «природным» образом. Открытость миру не растворяет нас в целостности мира, а, напротив, определяет нас в ней. Она «определяет ограниченную площадку, на которой происходит раскрытие существа как такового, и можно даже сказать, что она изымает нас из мира, не позволяя нам быть «природными» существами, существами среди других существ, как дерево в лесу среди других деревьев или овца в стаде среди сотен других овец. На более глубоком уровне именно она посредством этого относительного исключения из порядка вещей позволяет, чтобы для нас и через нас целостность существ образовывала мир, не будучи сама существом» (Raymond Abellio, op. cit., p. 180).

Это учение о частично и, что особенно важно, возможно божественном характере человеческой природы лежит в основе экзистенциального значения человека в целом. В язычестве человек возвышает божество, возвышаясь сам; он обесценивает божество, считая его восточным деспотом, чьи «заповеди» должны выполняться под угрозой наказания. Майстер Экхарт говорит об «искре в душе» (scintillainanimd), благодаря которой человек может достичь божественного. Следуя Парацельсу, Валентин Вайгель развивает идею о том, что человек находит знание о Боге в себе и через себя, без какого-либо посредничества. Шафтсбери разрабатывает такое же представление. Иоганн Генрих Песталоцци утверждает: «Воля Бога и то лучшее, чего я могу достичь, суть одно и то же». Так вновь подтверждается идея о том, что человек прикасается к божественному, когда он даёт лучшее из того, что может дать, и когда превосходит самого себя. В этом заключается глубокая — и глубоко языческая — логика. Человек должен не только быть самим собой, соответствовать своей «природе», он должен также стремиться к «сверх-природе», к сверхчеловечеству — тому самому сверхчеловечеству, в препятствовании достижению которого иудео-христианское единобожие видит если не свою цель, то своё призвание. Представление о том, что после своей смерти человеческое существо может уподобиться божеству, было распространено в античности, как свидетельствует ряд надписей на надгробных памятниках эллинистической и римской эпох. Сегодняшнее язычество предлагает человеку в течение самой его жизни превзойти себя и приобщиться, таким образом, к существу Бога.

§ 24

Языческая мысль не пренебрегает никакими антиномиями; она преодолевает эти антиномии в своём «унитарном» представлении о мире и Божестве: рождение противоположностей в божественном единстве полагает конец дуализму. И в этом тоже язычество соответствует всеобщим законам жизни, потому что сочетание противоположностей является характеристикой, критерием жизни. «Мир не является целым, разделённым разграничивающими линиями па ячейки, — говорил Ренан, — он представляет собой картину, на которой все цвета через незаметные оттенки переходят друг в друга» («Юношеские тетради»). Как указывал Ницше, противопоставлять противоположности друг другу непримиримым образом значит противопоставлять себя жизни. Противоположный образ мыслей, который в эпистемологической плоскости приводит к антиредукционизму,[82] основывается на трёх основных принципах: единстве противоположностей и определении Бога как этого единства, присутствии Бога в мире и, вследствие этого, присутствии борьбы противоположностей, столкновение которых неизбежно признаётся одним из проявлений Божества, и, наконец, построении человеческого духа по тому же образцу. «Бог как единство противоположностей, — пишет Сигрид Хунке, — также определяет построение человеческого духа; сформированный по божественному образцу, этот последний основан на принципе coincidentiaoppositorum— способе познания мысли о целом (…) Поскольку, хотя разум, дробясь и сочетаясь, анализирует глобализирующую мысль интеллекта так же, как это делает мир с бесконечностью Бога, он не избегает необходимости восстановить единство целостного видения» (Europas andere Religion, op. cit.).

Великим современным «теоретиком» совпадения противоположностей является Николай Кузанский (1401–1464), который предвещает некоторые из работ Коперника и на которого опирается, в частности, Джордано Бруно. Он говорит, что совпадение противоположностей — это наименее несовершенное определение, которое можно дать Богу. Бог — это «не-другой» (Deпоп aliud). Он «выше любых противоположностей» и он соединяет их в себе. Он есть гармония, concordantia. Для Скотта Эриугены Бог «включает в себя даже то, что, на наш взгляд, кажется ему противоположным, объединяет похожее и непохожее, будучи сам сходством сходного, несходством несходного, антагонизмом антагонистических элементов и борьбой противоположностей». Здесь мы обнаруживаем воспевавшуюся греками гармонию, лежащую в основе различий, превосходств и антагонистических взаимодополнений: «Враждебное ладит, наилучшая гармония — из разнящихся [звуков]. Всё происходит через распрю» (Гераклит, фрагм. 8).[83] (И совсем не случайно то, что, когда раз в год Аполлон отправляется в страну гипербореев, Дельфийским оракулом правит Дионис). А один из принципов шиваитской философии, включённой в арийский индуизм, состоит в том, что божественным является «то, в чём сосуществуют противоположности».

Этот взгляд также соответствует алхимическому принципу solveetcoagula, который сочетает, с одной стороны, разделение и растворение, а с другой — воссоединение и «свёртывание», — точно так же, как и миф, который при своём рождении высвобождает противоречивые мифемы, должные в конечном счёте быть поглощёнными вновь обретенным единством. Вероятно, в современную эпоху с наибольшей тонкостью проанализировал то, как алхимия стремилась сочетать противоположные факторы в единой «конъюнкции», Карл Г. Юнг (см. его: «Mysterium conjunctionis. Исследование разделения и воссоединения психических противоположностей в алхимии»). Ссылаясь на Николая Кузанского, Юнг пишет, что «настоящие противоположности не являются несоизмеримыми величинами, иначе они не могли бы объединяться, в то время как, несмотря на всю свою противоположность, они всегда проявляют склонность к подобному объединению». Формула coincidentiaoppositorumподтверждает, таким образом, свидетельства психологии глубин, а также социологии глубин (см. принцип логической недвойственности в работах Жильбера Дюрана, уже намеченный в понятии tertiumdatum, промежуточной «материи», позволяющей объединить в одном явлении антагонизмы и противоречия, которые обнаруживает в ней анализ) и даже микрофизики (мысли Стефана Лупаско об уравновешивающих структурах трёх материй) и логики противоречий. «Разными дорогами мы следуем по линиям силы одной и той же игры. Лишь в тебе, Господи, они сходятся» (Сент-Экзюпери, «Цитадель»).

Как единство противоположностей Бог неизбежно оказывается по ту сторону добра и зла. Очевидно, что подобная точка зрения совершенно исключена в иудео-христианском единобожии. Если Бог всемогущ и бесконечно добр, почему он терпит зло, каким образом возможно зло? Католическое богословие, когда оно не отступает перед этой «тайной», отвечает обычно на такой вопрос, обращаясь к понятию свободы воли и утверждая, что человек должен заслужить своё спасение (то есть просто обходит проблему). В любом случае, ответственность может лежать только на человеке, независимо от того, исходит ли зло от Бога или от человека. Поскольку Бог является абсолютным совершенством, от него не может исходить ничто несовершенное или злое. После убийства Авеля, когда Яхве спрашивает Каина о судьбе его брата, тот напрасно стремится переложить вину на своего собеседника. («Каин сказал: его убил я, но это ты создал во мне Дурную склонность», Мидраш из Тангума на Быт. 1, 9). Луи Ружье (Du paradis a 1'utopie, Copernic, 1979, pp. 41–48) показывает, как при объяснении происхождения зла морализация Бога подразумевает виновность создания. Воплощение абсолютного добра в единственном Боге не оставляет другого выхода: ответственным должен быть человек. Именно это говорит Паскаль: «Нужно, чтобы мы рождались виноватыми, в противном случае Бог будет несправедливым» («Мысли»). (И, как мы уже сказали, именно по причине того, что виновность создания снимает вину с создателя, оправдывает его, можно задаться вопросом о том, не скрывает ли она «вину» этого последнего). Виновность создания подразумевает в свою очередь целую систему спасения и искупления. В иудео-христианстве зло происходит от вины как избыток своей собственной причины. Несчастье, приносимое злом, воспринимается, таким образом, как призыв к его искуплению — чтобы в свою очередь исчезло также и несчастье.

Как мы видели, это приводит к морализации истории. Если народ Израиля познал плен, то причиной этого были его «грехи». Если сирийцы напали на Палестину, то это знак мести Яхве за религиозную неверность Израиля. Неверность народа не может повлечь за собой неверность Бога. «Бог — не человек, чтобы сожалеть», — говорит Тора. Все несчастья древнего Израиля — за возможным исключением некоторых преследований, таких как преследования хасмонейского периода, — истолковываются как отрицательные богоявления, что совершенно логично при взгляде на историю как на богоявление. Катастрофы неизбежно являются «карами». Если всё идёт плохо, значит разгневан Яхве. А почему он разгневан? Потому что «беззакония наши стали выше головы, и вина наша возросла до небес» (Езд. 9, 6).

Поэтому, как замечает Ренан в предисловии к своему «Экклезиасту», мессианская перспектива абсолютно необходима в этой системе, потому что именно она возмещает — и этим оправдывает — существование зла. «День Яхве», говорит Ренан, есть «точка прицела обиженного сознания Израиля». Бог единственен и бесконечно добр. Он справедлив, бесконечно справедлив. Поэтому в один прекрасный день Яхве установит своё Царство, где будут признаны добродетели справедливых. (В христианстве искупление становится возможным через Иисуса — Бога, ставшего человеком). Если бы история не морализироваласъ, она стала бы непонятна с моральной точки зрения.

Тем не менее, остаётся вечный вопрос: «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» (Иер. 12, 1). Почему, как кажется, добродетель иногда наказывается, а порок вознаграждается. Этот вопрос образует каркас Книги Иова; именно из него проистекает «соблазн». Всегда, когда Иов возражает против «избытка зла», обрушивающегося на него, причина его жалоб заключается в невозможности понять свою вину. Человек не может судить Бога, даже когда ему кажется, что он прав (Иов 9, 2). Иов знает, что он невинен, и заявляет об этом, но в то же самое время он утверждает, что Яхве не может ошибаться. Хотя Яхве и является творцом всего, ему невозможно приписать отцовство видимого зла. Иов, в конечном счёте, сдаётся. Он заявляет о своей покорности, сожалеет о том, что считал себя невинным, отказывается от своих слов и раскаивается. После этого Яхве возвращает его в прежнее состояние. Урок повествования заключается в том, что человеческий дух не должен стараться понять глубокие причины тайны. Логика не должна вызывать у человека сомнений, потому что эта логика мало значит по отношению к «логике» Яхве. «Страдание справедливого и торжество злого суть лишь временные явления. День воздаяния обязательно придёт, и каждый получит то, чего заслуживает» (Abraham Cohen, Les routes divergentes, Minuit, 1956, p. 30). Отказываясь осуждать молчание Бога, в котором он при этом замечает нечто «демоническое» (Ренан определял содержание Книги Иова как «возвышенное богохульство»), Иов являет собой образцовую фигуру, противопоставляющуюся фигуре Каина: он принимает свою судьбу, не понимая её, в то время как Каин, также не понимая её, восстаёт против «очевидной» несправедливости Яхве. Характерная апология рабства и, опять же, осуждение человеческой «гордыни».[84]

Христианство восприняло эту тему, преобразив её не только по причине своей теологии первородного греха, согласно которой каждый человек, родившийся в этом мире, должен расплачиваться вследствие самого своего рождения за «грех» Адама, но также и по той причине, что безгрешный по своей природе Иисус без колебаний воплощается и страдает за грехи мира, которых он не совершал, так что, по словам Жозефа де Местра, всё христианство «основывается на догме… невинности, расплачивающейся за виноватых» («Размышления о Франции», гл. III).

Очевидно, что в дохристианской европейской древности положение было иным. Бог не был Совершенно Другим. Он был партнёром, от которого можно было требовать выполнения обещаний (одна из максим восточной церкви, говорит, что кто слушается Бога, того и Бог слушается). Его предосудительные действия не обязательно означали несовершенство или виновность человека. В язычестве человек испытывает прежде всего доверие к своим богам, но это доверие может быть подвергнуто сомнению. У германцев, как и у греков, бог, который не предоставляет защиту, ожидать которой от него имеет право человек, может быть отвергнут. (Представление, которое находит своё продолжение в политической плоскости: правителя необходимо уважать, но если он ведёт себя не так, как полагается вести себя правителю, он может быть законным образом смещен). Сигурдур Нордаль пишет о богах древних исландцев: «Если они не помогали людям, люди спорили с ними. Они требовали от них справедливости, как от людей, используя дары и возмещения» (Islenzk menning I, Reykjavik, 1942, p. 167). В одной из саг мы даже читаем следующие гордые слова: «Если Тор не будет меня больше защищать, я откажусь от него и выберу себе другого защитника. А может быть и не выберу никакого!»

Гераклита тоже волнует вопрос, задающийся Иеремией, но отвечает он на него по-другому. Послушаем Ницше: «Этот мир полон грехов, несправедливостей, противоречий? Да, восклицает Гераклит, но только для человека ограниченного, не видящего за отдельными вещами целостности, а не для созерцающего бога. Для этого бога все частности сливаются в гармонии, хотя и невидимой для обычного человеческого взора, но понятной для того, кто, как Гераклит, подобен созерцающему богу» (La naissance de la philosophie a l'poque de la tragedie grecque, op. cit., p. 66).

Христианское богословие утверждает, что никакое зло не существует по самой природе. Зло не является ни существом, ни веществом. Оно также не является и нетварным принципом со-существующим с Богом, как полагали манихеи. Зло есть разрушение существа. Его источником является только лишь человек и неправильное использование им своей свободы. Вследствие этого злом также является всё, что противоречит конечной перспективе создания, всё, что противостоит «смыслу истории», придуманному Яхве. «В иудейской, а впоследствии христианской мысли причина зла обнаруживается в человеческой истории: причиной зла является сотворённая свобода, и она же одна за него ответственна» (Claude Tresmontant, Probleines du christianisme, op. cit., p. 163). Другими словами, человек «неправильно» использует свою свободу, когда он пользуется ею не так, как того желает Яхве. («Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твоё, любил Господа, Бога твоего, слушал глас Его и прилеплялся к Нему», Втор. 30, 19–20). Но в чём ценность свободы, которую можно использовать одним-единственным способом? Более того, в чём ценность свободы, использование которой порождает зло? Впрочем, спасение человека обеспечивается даже и не тем, как он использует свою свободу. Спасение есть дар Бога; один лишь Бог есть источник спасения. Человек может сделать только лишь отрицательный выбор: он свободен только лишь погибнуть. «Онтологическим действием человека является выбор смерти» (Pierre Chaunu, Eglise, culture et socit, CDU-SEDES, 1981, p. 194). Более того, если причиной зла является неправильное использование человеком своей свободы, тогда первопричиной зла является Бог, который наделил человека подобной свободой. С какой стороны к ней ни подходи, проблема остаётся неразрешимой. Вавилонский миф в целом более убедительно объяснял способность человека творить зло тем, что в момент его создания боги примешали к материалу, из которого были сделаны первые люди, кровь убитого ими злого божества. В иудео-христианстве и, в особенности, в христианстве ответственность за зло приписывается одному лишь человеку (в тоже время восточная церковь называет дьявола причиной зла, рассматривающееся как болезнь, которую должно излечить). Человек виновен. Если воспользоваться словами Юлии Кристевой (Pouvoirs de l'horreur. Essai sur 1'abjection, Seuil, 1980), осуществляется радикальная интериоризация низости. И это доходит до невроза. Обращаясь к Богу, св. Августин заявляет: «Всё, что есть во мне хорошего, это твоё творение и твоя благодать, всё, что есть во мне плохого, это моя вина и твоё наказание».[85]

Для язычества не существует объективного определения зла. Зло не присутствует в материи, как утверждают, среди прочих, неоплатоники, оно не укоренено в человеческой природе, как гласит паулинистская концепция. Зло не представляет особенной проблемы, потому что оно само не рассматривается как абсолют; оно исходит не от существования, а от существа. Оно различается в зависимости от ценностей и этических правил отдельных людей и народов. Если говорить точнее, то с нашей точки зрения зло есть то, что мешает нам достичь нашего представления о самих себе, то, что заставляет нас пасть ниже самих себя, что мешает нам превзойти самих себя и унижает нас. «Что хорошо? — Всё, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть. Что дурно? — Всё, что происходит из слабости. Что есть счастье? — Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия» (Ницше, «Антихрист»).

Принимая во внимание разнообразие отдельных людей и народов, как может быть зло одинаковым для всех? Абсолюта не существует, существует лишь относительная правда определённой эпохи и определённого места. Это отнюдь не означает, что «всё дозволено»: как показывает Гуссерль, сущность явления не является противоречивой для разных я внутри одной и той же культуры, что обеспечивает интерсубъективность. Это также означает не то, что этика должна быть утилитарной, а всего лишь то, что она неизбежно связана с представлением о мире, которое служит ей опорой и которое само укоренено в коллективном субстрате. Зло не является следствием априорного «греха» или вины. Его определение зависит от императивов, подразумевающихся нашей принадлежностью и нашим выбором. В язычестве этика является основополагающей данностью, но в нём отсутствует всеобщее морализаторство. Повторим ещё раз, что в мире существуют только те ценности, которые являются следствием наших инициатив и наших истолкований. «Нет вовсе моральных феноменов, есть только моральное истолкование феноменов» (Ницше, «По ту сторону добра и зла»).[86]

Жизнь и смерть постоянно переходят друг в друга и необходимы друг другу; то же можно сказать и о добре и зле — и только слабые духом на этом основании сочтут, что хорошее стоит не больше плохого или то и другое имеет одинаковую ценность. «И добро и зло» Гераклит полагает одним и тем же (фрагм. 58), но при этом они не «стоят» друг друга. Они суть одно и то же, не совпадая при этом друг с другом. Они одно и то же потому, что происходят из одного источника. «Одно рождается из другого», — утверждает Якоб Беме. «То, что мы называем злом, есть лишь другая грань добра», — пишет Гёте. Добро может стать злом и наоборот, так же как «холодное нагревается, горячее охлаждается, влажное сохнет, иссохшее орошается» (Гераклит, фрагм. 126). При том, что существует разница между жарой и холодом, одно является становлением другого. Хорошее может существовать, потому что существует плохое. Любое понятие требует своей противоположности. «Тьма является величайшим врагом света, но благодаря ей свет можно видеть», — отмечает Беме. «Если бы не было чёрного, не было бы и белого, если бы не было страдания, не было бы и радости» («О живой вере»). Добро и зло необходимы человеку, чтобы испытать и построить себя. «Именно поэтому, — говорит Парацельс, — бог установил пределы для добра и зла, чтобы ни одно, ни другое не заходило слишком далеко». «Если бы зло исчезло, — пишет Сигрид Хунке, — добро увеличилось бы безмерно и стало бы хуже чем зло в его справедливых пропорциях. Оно разрушило бы порядок и уничтожило бы существование! Одно не может существовать без другого (…) Именно поэтому в природе нет ничего такого, что было бы полностью хорошим или полностью плохим» (Europas andere Religion, op. cit., p. 346). Парацельс доходит даже до утверждения о том, что зло находится на один уровень выше, чем создание. Оно существовало до падения ангелов, которое его всего лишь проявило. С самого начала добро и зло встречаются на небесах, и это оказывает воздействие даже на самого Бога.

Именно поэтому участникам агона запрещается доходить до крайностей. «Гёте и Аттила, — пишет Анри де Монтерлан, — происходят из одного источника мировой силы. Как явления природы они находятся в союзе друг с другом. Красота и величие вселенной создаются как тем, что вы называете добром, так и тем, что вы называете злом, и Аттила участвует в этом наравне с Гёте. Будем же сражаться с Аттилой, но понимая его высшую полезность, будем сражаться с ним с глубоким удовольствием и, говоря с полной откровенностью, будем сражаться с ним, любя его» (Aux fontaines du dsir, Grasset, 1927, p. 29).

Объявляя добро и зло абсолютами, то есть заменяя подлинный мир «теоретическим» миром, христианство, вслед за Платоном и Сократом, выступило против дионисического порыва, который побуждает человеческую душу утвердить себя как «да» жизни. Мораль не является грамматикой или правдой жизни, внешней по отношению к ней и ей подчинённой; мораль может быть в лучшем случае только лишь описанием и определением. В язычестве боги не представляют абсолютное добро. Они являются одновременно добром и злом, потому что они представляют в возвышенной форме добро и зло, которые антагонистически сосуществуют внутри самой жизни. Они велики одновременно и в том, и в другом. Именно они побудили Перикла воскликнуть: «Наша отвага проложила нам силой путь по земле и воде, воздвигая себе самой бессмертные памятники во имя добра и во имя зла!»

Язычество никогда не переставало лакомиться тем, что Библия именует плодами с древа познания добра и зла. Оно никогда не переставало утверждать слияние противоположностей, которое иудео-христианское единобожие с ужасом описывает как путаницу и беспорядок. И нет ничего хуже «смешения» абсолютного добра и абсолютного зла, которое приводит к их преодолению. «Горе тем, которые зло называют добром, а добро злом», — заявляет Исайя (5, 20). Неразличение абсолютов, «притязание» человека на утверждение себя в качестве создателя ценностей являются предметом наиболее решительного осуждения в Библии; это утверждение той самой «нейтральности», в которой Хайдеггер, сам осуждённый Левинасом (Totalit et infini, Martinus Nijhoff, La Haye, p. 275), видит одну из черт существования. «Я видел и понимал единство существования в добре и зле, рождающихся друг из друга», — пишет Якоб Беме. Если и существует «откровение», то оно заключается в том, что не существует абсолютов, порождённых дуалистической мыслью, не существует непримиримых противоположностей, порождённых утверждением Совершенно Другого. Это именно то, что Европа, прямо или косвенно, не переставала повторять тысячелетиями. Именно это утверждение она призвана вечно бросать в безликое лицо Яхве.

§ 25

«Одно из самых скандальных очарований языческого Рима, — иронически замечает Габриэль Мацнефф, — заключается в его терпимости, его уважении к другому…» (Le Monde, 26 avril 1980). Мы уже обращались к этому вопросу языческой терпимости, показав, что она как принцип порождается как признанием разнообразия людей, так и отказом от дуализма, что, в свою очередь, влечёт за собой признание множественности ликов Божества одновременно с утверждением единства божественного. Но, как очевидно, терпимость порождается также ясным пониманием совпадения противоположностей в Боге. Если не существует непримиримого различия между понятиями, не существует непреодолимых препятствий к примирению, тогда ничто и никто не может воплощать собой абсолютное зло, вследствие чего необходима терпимость. Известны слова Симмаха: «Какая разница в том, какими способами кто-то осуществляет поиски правды? Не существует единственного пути к разрешению этой великой загадки». Это значит, что одна вершина может быть покорена различными способами, что Божество разговаривает с каждым народом на понятном ему «языке», что язык того существа, которым является мир, звучит во множестве внутренних вселенных, порождая постоянно все новые формы самоосуществления и самопреодоления.

Отнюдь не случайно то, что большинство представителей «религии Европы» выступали в качестве защитников свободы и положительной терпимости, которые не нужно путать ни с «либерализмом», ни с отсутствием своего мнения, ни с безразличием в вопросах ценностей. Николай Кузанский, будучи кардиналом, защищал ценности язычества. Эразм решительно выступал против религиозной нетерпимости. Пико делла Мирандола разработал имею paxphilosophica. Маргарита Наваррская и Себастьян Франк высказывали такие же мысли. Даже Лютер утверждал право на истолкование и свободное исследование.

Язычество не может не выступать против христианского представления о «развращённости человека по причине первородного греха» и его априорной виновности, которое некоторые современные идеологии не преминули усвоить и использовать в смысле добровольной утраты памяти, самоотрицания или авторасизма. Известно, что в этой области христианство проявило себя гораздо более радикальным, чем иудаизм, в первую очередь под влиянием паулинистского, а потом августинистского богословия, и что протестантизм ещё более усилил эту радикальность. В иудаизме грех Адама, собственно говоря, является не наследственным грехом, а скорее «пятном», изъяном, возникшим в определённый момент времени и не обязательно распространяющимся на всех людей, потому что дар Десяти заповедей, вследствие Синайского откровения, его уже в значительной степени исправил. Католическое богословие традиционно более охотно основывается на комментарии св. Павла (Рим. 5, 12–21), чем на тексте Книги Бытия (3, 1-24): «Одним человеком грех вошёл в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нём все согрешили» (Рим. 5, 12) (в греческом тексте Нового Завета, читается «в ней (в смерти) все согрешили», т. е. наследуется не грех, который является индивидуальным грехом Адама, а тление и смерть). При этом первородный грех не изменил онтологически человеческую природу в её существе; он всего лишь испортил отношения между человеком и Богом; человек сохраняет возможность творить добро и воздерживаться от зла. Лютер, напротив, принимает богословский взгляд, который не только вдохновляется св. Августином, но и отдаёт определённым гностическим влиянием. Это побуждает его утверждать, что по причине греха, совершённого Адамом и Евой, природа и сущность человека «полностью испорчены» и изуродованы. Человеческая природа «подчинена дьяволу и отдана ему во власть». Человек внутренне плох: «Правда заключается в том, что человек, став плохим древом, может желать только зла и творить только зло». С 1516 г. Лютер основывает своё учение об оправдании на отрицании фундаментальной свободы человека. В 1525 г. в своём ответе Эразму он вновь утверждает, что природа падшего человека не способна ни на что хорошее.

В противоположность этой теологии первородного греха язычество утверждает, что человек, создавая самого себя и ведя жизнь, соответствующую принятым им принципам, может наделить жизнь смыслом, что он не нуждается в «искупителе», смывающем с него наследственный «первородный грех», что он не обязан готовиться к приходу «мессианских» времен, одним словом, что он самодостаточен своими действиями, своим выбором и своим творчеством. Великий противник Августина Пелагий, выступая в защиту свободы воли, заявляет, что человек может жить вне греха, и именно этого желает Бог. Августиновскому представлению о благодати — благодати, обеспечивающейся библейским избранием через посредничество «искупителя», — он противопоставляет благодать творения, благодать непрерывной имманенции божественной природы в человеческой природе, которая позволяет человеку действовать полностью в согласии со своей волей. Для Августина существует противоречие между благодатью и свободой, для Пелагия — слияние той и другой в единой действительности. Для Майстера Экхарта также союз человеческой воли с божественной волей может быть только лишь делом свободного соглашения. Человека от Бога отделяет не «первородный грех», а его самодовольство, его неспособность овладеть собой, достичь деятельной безличности, олимпийской отстранённости (Gelassenheit), равноценной полной власти над собой. Гёте вкладывает в уста своего Прометея следующее восклицание: «Моё пламенное и священное сердце, не само ли ты всё осуществило?», в то время как Доктор Фауст, бросив вызов Мефистофелю, в конечном счёте торжествует над ним, оправдывая таким образом доверие Бога к себе. Для Канта основание морали находится не в каком-либо внешнем человеку законе, а в самом человеке, «внутри его сердца», в категорическом императиве — в том самом «моральном императиве как форме морали», о котором Шпенглер говорит, что он является «фаустовским и только лишь фаустовским» («Закат Европы»), в самих корнях внутреннего сознания; и именно уважение к этому императиву открывает человеку достоинство его собственного существа и позволяет ему участвовать во «вселенском порядке». Таким образом, религия есть «признание всех наших обязанностей как божественной заповеди», что ещё раз побуждает нас выводить не этические правила из существования морального Бога, а, в конечном счёте, выводить существование Бога из существования морали, присущей человеческому духу. Бердяев также восхваляет творческую деятельность человека, в которой он видит «существенную тему» жизни. Говоря о Христе только как о символе встречи между человеком и божеством, происходящей внутри нас самих, он пишет: «Бог не устанавливает пределов для человеческой свободы (…) Бог ожидает от человека участия в деле творения, продолжении творения этого мира» («Опыт духовной автобиографии»).

Таким образом, согласно языческой мысли, человек должен признавать возможность полностью единосущного союза с божественным. Этот союз с божественным означает только лишь использование человеком своей внутренней свободы. В конечном счёте, человек совершенно свободен внутри себя, свободен расти или разрушаться, свободен подниматься в своих собственных глазах или падать в своих собственных глазах (и в глазах людей, опирающихся на те же самые ценности). Свобода в язычестве не является ни «упразднением любых правил» (Blandine Barret-Kriegel, L'Etat et les esclaves, op. cit., p. 67), ни «свободным» подчинением желаниям Яхве. Она является отменой внутри человека — отменой, свободно желаемой, потому что только она способна образовать нас, и соответствующей нашим особенностям, — ограничения, которое иудео-христианское единобожие связывает с существом, коренным образом отличным от мира. Пико делла Мирандола вкладывает в уста Бога следующее обращение к человеку: «Ты можешь опуститься до уровня животного, но также можешь и возродиться как божественное создание свободной волей своего духа». Человек может стать недочеловеком или сверхчеловеком — в зависимости от своего желания.

§ 26

Крайне примечательно то, что в то время как сравнительная история индоевропейских религий показывает столь большое функциональное и «идеологическое» сходство между ними, верховные боги одной и той же функции почти никогда не носят одинаковых имен, и эти имена даже редко восходят к одному и тому же корню. В Греции за единственным несомненным исключением Зевса, чьё имя является не собственным, а нарицательным именем бога: °dyeusили °deiwos(Зевс Цатер — бог-отец), имена олимпийцев, как кажется, имеют даже не греческое происхождение. (Вопрос с Посейдоном, Герой и Дионисом пока является предметом обсуждений). При этом априорная возможность того, что имя важнейшего божества могло забыться, представляется достаточно маловероятной. По-видимому, происходило наследование основной общей структуры, а имена могли даваться самые разные. Комментируя «Gylfaginning» (гл. 19), Хар заявляет: «Можно сказать, что причина разнообразия имён заключается в том, что в мире существует такое множество разных языков, что каждый народ должен иметь возможность приспособить имя бога к своему собственному языку, чтобы призывать его и обращаться к нему с молитвами». Важным представляется не само имя, а то, что человек может вызывать бога к жизни, называя его.

«Бог появляется только тогда, когда его называют все создания», — подтверждает Майстер Экхарт (проповедь «Nolite timere eos qui corpus occidunt»). Также он говорит, что «осознавая себя, Бог узнаёт себя в себе», и эта формула не может не напомнить древнего Одина, «принесённого в жертву самому себе». Гёльдерлин высказывает мысль о том, что боги остаются в определённом смысле несовершенными до тех пор, пока люди себе их не представят. Только в человеке и посредством человека боги полностью осознают и осуществляют себя. Таким образом, роль поэта — невинная и ужасная — заключается в том, чтобы почувствовать желание богов, пока ещё лишённых сознания, и вызвать их к жизни, называя их и вступая с ними в основополагающий разговор, на основании которого будут вестись все последующие разговоры.

«Дельфийский оракул замолкает не потому, что наконец-то обнаруживается какой-то обман (Фонтенель), а потому, что исчезают греки» (Jean-Luc Marion, La double idolatrie, art. cit., p. 49). Создание новых ценностей, новое усвоение определённых ценностей связано с созданием или новым усвоением точки зрения. Не определяет ли Хайдеггер ценность как «центр перспективы для взгляда, имеющего определённые цели»? Таким образом, чтобы вновь обнаружить дух Дельф, чтобы Дельфийский оракул вновь «заговорил», совершенно естественным было бы обратиться к источникам греческой мысли, к самому происхождению того греческого народа, который Гёльдерлин в своей элегии Архипелага называет innigesVolk. Греки должны «вновь родиться», чтобы появились новые боги — боги, представляющие «другое начало». Речь идёт о том, чтобы вызвать новое появление богов. В интервью журналу «Der Spiegel», напечатанном в 1977 г., Хайдеггер заявил: «Нас может спасти только бог (nurnockeinGottkannunsretten). Нам остаётся единственная возможность подготовить в философии и поэзии возможность для появления бога или отсутствия бога среди нашего упадка». Мысль о том, что «боги близки», выражает и Эрнст Юнгер, чьи связи с хайдегтеровской философией известны: «Одиночество человека обостряется, пустыня растёт вокруг нас, но может быть именно в пустыне и придут боги» (интервью с Жилем Ляпужем, «La Quinzaine littraire», 16 февраля 1980 г.).

В своей автобиографии Карл Г. Юнг рассказывает о «мгновении необыкновенной ясности», во время которого произошёл странный разговор между ним самим и чем-то внутри него. «В каком мифе живёт современный человек? — спросил голос. — В христианском мифе, — ответил Юнг. — А живёшь ли в этом мифе ты? — вновь спросил голос. — Говоря с полной откровенностью, нет! Я не живу в этом мифе. — Значит, у нас больше нет мифа? — Да, кажется, что у нас больше нет мифа. — Но в каком мифе живёшь ты?» — «Я чувствовал себя всё более и более неловко и перестал думать, — пишет Юнг. — Я достиг предела» («Моя жизнь»). Именно этого предела достигли и мы. Каким образом его преодолеть?

В «Воле к власти» Ницше пишет: «Действительно ли мораль сделала невозможным пантеистическое утверждение да всему? По сути и в действительности опровергнут и прёодолён был только лишь моральный Бог. Нет ли смысла помыслить Бога по ту сторону добра и зла?». Ответ на этот вопрос с каждым днём кажется всё более ясным. Смерть «морального Бога» — в последней точке «европейского нигилизма» — освобождает место для прибытия «новых богов», чьё «утверждающее действие поддерживает этот мир, являющийся единственным.» (Jean-Luc Marion, art. cit.). Мёртвый бог, о котором говорит Ницше, это лишь труп среди других трупов, и в этом трупе никогда не было ничего божественного: этот «бог» слишком быстро преобразился в бога философов! Когда говорится, что язычество было уже мёртво, когда утвердилось христианство, говорится лишь полуправда: ясно, что без относительного упадка веры предков никакая новая религия не могла бы укорениться. Но при этом забывают сказать о том, что в то же время христианство скрыло от Европы правду о зияющей бездне, оставшейся после ухода древних богов, скрыло от Европы возможность их возвращения. Но сегодня эта бездна открывается: как пишет Мишель Маффесоли, говорить о «смерти Бога» значит также «давать шанс богам» (La violence totalitaire, PUF, 1979, p. 128). Она открывается и, открываясь, вызывает на мгновение глубочайшее беспокойство. Беспокойство, которое само по себе необходимо, потому что его требует «европейский нигилизм». Юнгер пишет: «Миф всегда присутствует и, когда приходит время, поднимается на поверхность подобно кладу[87]. Но, согласно гетерогенному принципу, он поднимется только благодаря совершенному движению, достигшему своей наибольшей мощи. Однако в этом смысле механизмом — только движение, крик новорождённого. Чтобы вновь завоевать миф, нет необходимости возвращаться назад: мы встречаемся с ним, когда времена сотрясаются до самых своих основ под воздействием крайней опасности» («О человеке и времени»). Вот что предстоит нам: узнать, свяжут ли боги вновь свою судьбу с нашей, как они делали это раньше.

Для Хайдеггера существование как таковое (Sein) неотделимо от человека как конкретного существования (Dasein). Это существование, которое «находится в истории» так, что является «временным в глубине своего существования», единственное «существо», не совпадающее с суммой или последовательностью других существ, единственное «существо», находящееся по-настоящему в себе, обладает характером, который очерчивают четыре определения: оно является постоянством по отношению к становлению, вечно тождественным по отношению к видимости, существующим по отношению к мысли и должным, но ещё (или уже) не осуществленным по отношению к проекту. «Постоянство, тождественность, существование, запроектированностъ — все эти слова говорят по сути своей об одном: постоянном adestance». Но хайдеггеровское существование не является Богом — в противном случае оно было бы высшим «существом», — так же как оно не является простой совокупностью существ. Оно является существованием, которое не может обойтись без человека, как и человек не может обойтись без него. Повторим ещё раз, что по сути дела только человек может задавать себе вопросы о существовании, только он является субъектом пережитого опыта, который достигает своей истины посредством понимания истины существования. Именно поэтому вопрос о существовании является основополагающим вопросом, вопросом, необходимым для «пробуждения духа» — духа, которому без конца угрожают «раздражение» и «непонимание». Мысль существования рождается из его вопрошания — из вопроса «почему существует что-то помимо ничто?», в то время как для христианской веры подобный вопрос «немыслим», потому что Бог представляет собой априорный ответ на него, «ответ», который ретроспективно препятствует постановке вопроса. Задаваться вопросами о существовании означает в то же время задаваться и вопросами о нашем собственном существовании в истории. Таким образом, это означает и задаваться вопросами о природе и личности человека. Онтология, метафизика и антропология связаны между собой. Именно поэтому Хайдеггер говорит: «Только на основании истины существования возможно размышлять о сущности священного. Только на основании сущности священного должно размышлять о сущности божества. Только в свете сущности божества можно размышлять и говорить о том, что обозначается словом Бог» («Письмо о гуманизме»).

Убийство Бога не было неожиданностью. Он сам сознательно пошёл на смерть. Христианство является само по себе его отсутствием: нигилизм представляет собой не его противоположность, а, напротив, логический результат. Ницше прекрасно показал, что смерть Бога явилась неизбежным следствием смерти действительного, за которую несёт ответственность иудео-христианский дискурс. («Не говорить более о действительном, а повторять условные понятия, значит препятствовать изучению существования, изгонять существование оттуда, где власть побуждает волю», — подчёркивает Пьер Будо). Нигилизм является следствием постепенного раскрытия учения, которое поместило центр тяжести жизни за пределы действительной жизни и постепенно разоблачило себя как таковое: «Когда жизненный центр тяжести переносят из жизни в «потустороннее» — в ничто, то тем самым вообще лишают жизнь центра тяжести» (Ницше, «Антихрист»). Точно так же, как логический анализ языка, доведённый до своих крайних пределов, приводит к отказу от любых форм языка, так же и, по словам того же Ницше, «вера в категории разума является причиной нигилизма». Процесс проходил в два этапа. На первом этапе иудео-христианское единобожие постаралось «демистифицировать», десакрализоватъ мир, на втором, вследствие этого, оно стало жертвой того самого процесса десакрализации, который оно запустило. Мир, лишённый понятия священного, более не может выносить какую бы то ни было веру. Крушение христианства как действительно переживаемой коллективной веры является самокрушением, неизбежность которого вызвана той переоценкой ценностей, полный расцвет которой мы наблюдаем сегодня. История «западной» метафизики есть история постепенного стремления христианства к ничто.

Всё это помогает понять, что современный упадок является следствием не удаление христианской религии, а её обмирщения в собственном смысле этого слова, то есть её всеобщего распространения в мирских формах — всеобщего заражения ею. И именно в этом смысле можно сказать, без всяких парадоксов, что мир никогда не был настолько пропитан иудео-христианством, как сегодня. Моральный Бог умер, но завещанные им ценности присутствуют сегодня ощутимее, чем когда-либо, даже при том, что без конца заявляется об их бессилии, даже при том, что они представляют ныне не более чем декорацию тупика, в котором бесконечно бьются, как муха о стекло, наши современники. Бог умер, но современный мир продолжает на него ссылаться в той именно мере, в какой он не может и не хочет избавиться от его останков. Согласно формуле Левинаса, весь западный «гуманизм» представляется «обмирщением иудео-христианства», — и нет ничего случайного в том, что мы наблюдаем сегодня подъём фундаментальной критики мысли Хайдеггера одновременно с преклонением перед иудео-христианским единобожием, в которое больше никто не верит, но на которое все ссылаются, прославлением Фрейда в ущерб Юнгу, осуждением «господства» и всех форм правления, представлением власти как «зла», осуждением Государства, местью миру, основанной на обращении к Закону, гиперкритическим пессимизмом и индивидуалистической непосредственностью, апологией изгнания и разрыва, «ризомой» в противоположность «корням» и т. д. Наша эпоха продолжает нести на себе признаки того, с чем, как ей представляется, она порвала, того, к наиболее пошлым выражениям чего она стремится нас вернуть.

Порвать с этим обмирщением иудео-христианского дискурса означает раз и навсегда утвердить человека как создателя самого себя. Конечно, как мы уже сказали, человек не может быть поставлен на место Бога. Он никогда не может достичь полноты и конечности своего существования. Каждый из горизонтов, к которым он стремится, лишь открывает для него следующий горизонт. Человек преодолевает себя только для того, чтобы найти новые средства, чтобы вновь себя преодолеть. Он, согласно прекрасному выражению Майстера Экхарта, похож на «сосуд, увеличивающийся по мере своего наполнения, который никогда не будет полон». В чём заключается роль человека? Овладевать силами, чтобы создавать из них образы, овладевать образами, чтобы создавать из них силы. Использовать то в себе, что может позволить ему достичь большего и отличного от него самого: «трансцендентное эго», которое Гуссерль противопоставляет «повседневному я», синониму вне-личностного «on» (dasmann), неподлинному, чей угнетающий диктат над современным миром осуждает Хайдеггер. Именно это имеет в виду Ницше, когда восклицает: «Творить или быть выше того, что мы есть на самом деле, — вот наша сущность. Творить сверх самих себя! Такова склонность к порождению, склонность к действию и к работе. — Как любая воля предполагает цель, так человек предполагает существо, которое не существует, но указывает цель для его существования. Вот свобода любой воли!» (La volont de puissance, II, 4, 300).

Это утверждение не является ни чисто «витальным», ни плоско «прометеевским». Сверхчеловек — это не высшая порода, не сверхмозг, не человек, лишённый любой humanitas. Он «тот, кто поднимается над вчерашним и сегодняшним человеком, с единственной целью привести этого человека прежде всего к его существованию, страдающий во имя этого» (Heidegger, Essais et confrences, op. cit., p. 122). Это «третья ступень» человека, о которой говорит Парацельс, тот, кто овладевает как видимым животным человеком, так и невидимым человеком сознания, к состоянию которого восходят посредством второго рождения. Он тот, кто принимает Вечное возвращения одного и того же, то есть вечную длительность существования существа, и желает её; он «имя, данное существованию человека, которое соответствует этому существованию существа». Он, наконец, тот, чья суть «желаема посредством воли к власти», то есть посредством воли к жизни, воли к вере, воли к воле, исходящей от существования существа, которая также является своей волей к себе. Поскольку существует необходимая связь — «круг», как говорит Хайдеггер, — между понятиями воли к власти, сверхчеловечества и Вечного возвращения, а также «овладения земным царством»: «Сложно, но для будущей философии неизбежно принятие на себя высокой ответственности, на основании которой Ницше мыслил сущность человечества, которое на историческом пути воли к власти видит себя призванным к овладению земным царством. Сущность сверхчеловека заключается не в свободе, которой можно злоупотреблять по собственной прихоти. Она является состоянием, покоящимся на самом бытии, длинной цепи преодолений самого себя, готовящим человека к превращению в существо, которое как существо принадлежит существованию, являющему в качестве воли к власти свою природу воли и посредством этого явления создающему эпоху — последнюю эпоху метафизики» (Heidegger, Chemins qui ne menent nulle part, op. cit., p. 208).

Мир единосущен, сопротяжен человеку, и именно поэтому он сам прежде всего подсуден желанию власти, которое человек проявляет по отношению к нему. Это желание, обращенное к власти, имеет своей целью не утоление детской страсти к «владению» или «господству», что было бы не более чем признаком слабого духа, ищущего оправдательного возмещения своей собственной слабости, а скорее в-писывание в мир наброска, соответствующего ценностям, на которые мы ссылаемся, которые преодолевают нашу неизбывную конечность и таким образом обязывают нас в рамках этой самой конечности преодолевать самих себя. Именно в этом смысле мир является нашей собственностью, Materialarbeit'oм для наших предприятий. Но если мир является нашей собственностью, то он не является собственностью Другого, Совершенно Другого. Как пишет — не соглашаясь с этим — Филипп Немо, «мир есть воля к власти, потому что сам человек есть воля к власти. Человек и мир созвучны в воле к власти» (Job et l'exces de mal, op. cit., p. 123).

В Библии мудрость заключается в отступлении, уничижении, ясном сознании пределов, за которыми начинается «гордыня». «Мне представляется, — говорит, напротив, Ницше, — что мудрость и гордость тесно связаны… Их объединяет холодный и уверенный взгляд, который в обоих случаях способен давать оценку». (В ницшевском тексте гордость и мудрость символизируются двумя животными Заратустры: орлом и змеей — той самой змеёй, которая отождествляется в Книге Бытия с дьяволом). Именно посредством сочетания мудрости и гордости человек способен вернуть себе мир, сокрушить находящуюся между ним и миром завесу, которая отказывает материи в свободе и позволяет ему знать только лишь предметы.

Вернуть себе мир значит также покончить с духом мщения. Покончить с системой, в которой страдание вызывает наказание, которое вызывает вину, которая вызывает обиду. Покончить с «обидой на время», которая состоит, как говорит Хайдеггер, в абсолютизации сверхвременных идеалов, «при сравнении с которыми временное не может не умаляться до состояния несуществования»: «Освободиться от мщения значит перейти от обиды на время к воле, которая представляет себе существо в Вечном возвращении одного и того же и сама становится глашатаем Круга» (Heidegger, Essais et confrences, op. cit., p. 136). Сам Заратустра восклицает: «Ибо, да будет человек избавлен от мести — вот для меня мост, ведущий к высшей надежде, и радужное небо после долгих гроз». Таким образом, не существует иного средства, кроме праздничного утверждения существующего в его целостности и, прежде всего, как самого условия его преображения, — точка зрения, сходная с той, которую высказывает Клеман Россе (Le rel et son double. Essai sur l'illusion, Gallimard, 1976), — утверждения, которое последний именует «ликованием» и которое состоит в тайной «благодати», представленной любовью к действительному. Любовью к действительному, которая является не любовью к единственной жизни, не любовью к другой жизни, не любовью к себе, не даже любовью к Богу, но, прежде всего, любовью к существованию в его целостности, включая все антагонистические противоположности, все возможности, — любовью к действительности без каких-либо поправок, подчиняющих, расширяющих или удваивающих её. Любовью, говорит Россе, к «миру, где ничто не предусмотрено и ничто не предрешено, где ничто не предопределено, но всё возможно». Наконец, эта точка зрения провозглашает, что в этом мире и в этой жизни что-то сделать можно только в том случае, если прежде всего встать на их сторону.

Утверждение христианства в Европе запустило медленный процесс распада и разрыва общественных установлений. В конечном счёте, этот процесс кристаллизовался в настоящий невроз, по отношению к которому заклеймённое Маркузе одномерное общество является лишь относительной оборотной стороной и противоречием, будучи одновременно его смехотворной поправкой. Основной причиной этого движения, приближающегося сегодня к своему завершению, было сосуществование в европейском сознании двух антагонистических видов духовности. Смерть «морального Бога» знаменует крушение этого сосуществования. Она также означает окончание европейской истории, определяемой классической метафизикой, она «решает судьбу двадцати веков западной истории» (Heidegger, Chemins qui ne menent nulle part, op. cit., p. 176). Теперь важно довести этот процесс до его завершения, дойти до его диалектической инверсии и преодоления. Осознание всех последствий смерти «морального Бога» есть не что иное, как «нигилизм», о котором говорит Ницше и который он призывает нас преодолеть, приняв и пережив его. Таким образом, «европейский нигилизм» отнюдь не является «царством ничто». Он есть обязательный переход к новому началу; он есть, как говорит Хайдеггер, «историческое движение» и «важнейшее движение в истории Запада» (там же). Он является одновременно концом и началом, закрытием и открытием, разрушением ценностей и новым созданием ценностей.

Речь идёт об отказе от метафизики, согласно которой Бог создал мир exnihilo, согласно которой Бог есть первопринцип, из которого происходят земля и небо, люди и боги, во имя метафизики, согласно которой человек может в любой момент вызвать к жизни Бога, ожидающего его призыва, чтобы полностью осознать себя, — метафизики, которая подчиняет Бога существованию внутри одно-четверичности (dasGeviert, хайдеггеровской Четверичности), включающей на одинаковом основании землю, небо, человека и Бога, так, что ни один из этих четырех элементов не представляет собой центра, а, напротив, каждый из них может быть тем, чем он является, только благодаря всей этой целостности. Речь идёт не о поисках объективной «правды» за пределами мира, а о её намеренном создании на основании новой системы ценностей. Речь идёт об основании неоязычества, которое позволило бы осуществить «способ подлинного существования», то есть ответственное принятие «твердого предвосхищающего решения», и которое создавало бы для человека, существа, «созданного для смерти», условия «режима духовного могущества», постоянно благоприятствующего возвышению и преодолению себя. Речь, наконец, идёт о том, чтобы вновь породить метафизику, которая исключала бы любую критическую мысль, не принимающую изначально мира, любую интеллектуальную позицию, основанную на изгнании или отрицании, которая исключала бы вечное нет дуалистического единобожия, — то есть метафизику, согласно которой понятия укоренения, проживания, обитания и мышления не различались бы.

Человек по преимуществу является создателем смысла. В язычестве смысл существует: он связан с волей человека и поэтому неизбежно многоголосен. Человек не «открывает» того, что существовало до него. Он основывает и создаёт мир посредством смысла, который он придаёт вещам, посредством всегда множественного значения, которым он наделяет единство существ. И так же, как это основание является следствием постоянно обновляемых действий и выборов, мир не пребывает, а становится — он не создаётся раз и навсегда, а постоянно основывается новыми приданиями смысла (Sinnverleihungen). Как чувствовали задолго до Шопенгауэра досократики, мир есть лишь воля и представление. Только лишь человек утверждает внешнюю действительность, которая без него была бы лишь своего рода хаосом, а в конечном счёте — своего рода небытием. Всё человеческое существование неотделимо от смысла, который ему придаёт человек. Любая вещь приобретает некое значение под взглядом, который на неё бросает человек, ещё до того, как её преобразует действие, позволяя ей таким образом достичь состояния подлинного существования. Идя ещё дальше Канта, Шопенгауэр заявляет, что время, пространство и причинность могут извлекаться и выводиться только из самого субъекта, будучи абстракцией объекта («Мир как воля и представление»).

Сегодня величайшим вообразимым приданием смысла является то, которое возвещает и подготавливает возрождение богов. Но, разумеется, ничто не предопределено заранее. Ницше был первым, почувствовавшим «физиогномически» исторический момент, в который человек готовится достигнуть полного господства над землёй, и именно на этом основании он требует в качестве необходимого условия перехода к новому состоянию человечества. (Что вновь возвращает нас к мысли о том, что человек сможет полностью овладеть землёй только тогда, когда полностью овладеет собой). Но Ницше также прекрасно чувствует, что этот момент является и моментом достижения дискурсом иудео-христианского единобожия точки своего максимального распространения и растворения и что никогда ценности, отрицающие автономию человека, его способность утвердить себя как нечто большее, чем он есть, не были столь представлены, как в эту самую эпоху, которая требует их преодоления. Но что делать ночью, если не утверждать возможность света? И, для начала, задаться целью сокрушить язык двадцати столетий иудео-христианского эгалитаризма, язык, являющийся всего лишь местом «всеобщего заточения» (Пьер Будо). Чего мы хотим? Мы хотим посредством нового начала осуществить «присвоение» (Ereignis), которое является взаимным вовлечением существования и времени. Мы хотим осуществить торжествующее сочетание, провозглашённое Иоахимом Флорским. Мы хотим противопоставить Веру Закону, миф логосу, невинность становления виновности твари, законность воли к власти прославлению рабства и унижения, автономию человека его зависимости, волю чистому разуму, жизнь её проблемам, образ понятию, место изгнанию, желание истории концу истории, волю, которая преображается в да миру, отрицанию и отказу. «Люди этих трудных времён, — пишет Робер Сабатье, — вам нужно вновь научиться языку солнца — вам нужно сокрушить демонов ночи» (Les fetes solaires, Albin Michel, 1955). А для этого — спроецировать на вселенную основополагающие вопросы. «То, что существует, создано поэтами», — говорит Гёльдерлин.

Примечания

1

В своей статье под заголовком «Недоразумение неоязычества» (перепечатана в «La Torre» в марте 1979 г.; французский перевод: Centra Studi Evoliani, Bruxelles, 1979) Юлиус Эвола оспаривает законность определения «языческий», которое он использовал сам в 1928 г. в своей книге «Imperialismo pagano» (Atantor, Todi-Roma). Он основывается на том, что по своему происхождению слово paganus является «пренебрежительным, зачастую даже оскорбительным определением, использовавшимся в спорах периода первой христианской апологетики». Подобное мнение представляется нам мало приемлемым, не только потому, что это слово было освящено использованием и с течением времени приобрело иное звучание, но и потому, что нередки были случаи, когда определённые движения превращали данные им презрительные прозвища в почетные (ср. пример голландских гезов). И. наоборот, Ницше предвидит эпоху, когда такие слова, как «Мессия», «Спаситель» или «Святой» будут использоваться «как оскорбления и обозначения преступников» («Антихрист»). При этом мы согласны с многими другими мыслями в статье Эволы.

2

О собственно языческих сторонах Возрождения см., прежде всего: Edgar Wind, Pagan Mysteries in the Renaissance (W.W. Norton. New York, 1968); и Jean Seznec, La survivance des dieux antiques. Flammarion. 1980. О тех же явлениях в Германии: Jacques Rid, L’image du Germain dans la pense et la littrature allemandes, de la redcouverte de Tacite a la fin du XVIe siecle. Contribution a l'etude de la genese d'un mythe (3 vol.. Honor Champion. 1977).

3

О язычестве молодого Морраса см.: Patrice Sicard, Maurras ou Maurras, GRECE, 1974.

4

4) О месте античности в творчестве и мысли Монтерлана см.: Pierre Duroisin. (Montherlant et l’Antiquit, these de doctoral, universit de Liege, 1979).

5

См. также другие сочинения Жильбера Дюрана: Science de l’homme et tradition. Le nouvel esprit anthropologique, Berg international, 1979; и Figures mythiques et visages de l’oeuvre. Berg international, 1979.

6

См.: Franois Fontaine. Le com plot centre Rome, in Le Figaro-Magazine. 12 avril 1980.

7

Тем не менее, этот город не является теократией. Суверенная, политическая функция сохраняет свою самостоятельность. С другой стороны, не град людской управляется в соответствии с правилами града Божьего, а скорее мир богов представляется как идеальное отображение мира людей.

8

Об этой «Церкви обрезания» см.: P. Gaultier Briand. Nazareth judo-chrtienne, Franciscan Printing Press. Jerusalem. 1971.

9

В христианстве «избрание» является исключительно личным вопросом. Христианская вера проводит коренное разделение внутри каждого народа (а не между народами), отделяя наиболее православных верующих от еретиков или язычников. Марксизм перевёл это разделение в мирскую плоскость, используя понятие «класса».

10

См. его «Правдивое слово против христиан», а также: Louis Rougier, Celse centre les chrtiens. La raction paienne sous Pempire remain. Copernic. 1977. Необходимо отметить, что подобное различие является не только диахроническим: две разновидности всегда сосуществовали — в очевидно различных соотношениях — в истории христианства: в определённой степени они соответствуют двойному лику Иисуса в паулинистской христологии: страдающего и униженного и славного и торжествующего (см.: Louis Rougier, La genese des dogmes chrtiens. Albin Michel. 1972. pp. 281–286).

11

См. об этом: Giorgio Locchi. Histoire et socit: critique de Lvi-Strauss. in Nouvelle cole, 17, mars-avril 1972. 81–93: и Franois-Xavier Dillmann, Un fait de civilisation: la magie dans le haut Moyen Age scandi nave, these de doctoral d'Etat (в печати).

12

В современном христианском богословии можно заметить довольно слабо выраженную склонность более не принимать эти вторичные антиномии столь серьёзно, но очевидно, что прошлого опыта это не отменяет.

13

Показательно, например, что вопрос о том, имеются ли в еврейской Библии следы веры в загробный мир, до сих пор является предметом обсуждения (см. на этот счёт статью «Эсхатология» в Encyclopedia Judaica, Keter, Jrusalem, 1974, vol. 6. col. 34–39; и: Abraham Cohen, Les routes divergentes, Minuit, 1956, pp. 34–39). Подобное положение сопровождается в иудаизме очень положительным взглядом на жизнь, которая объявляется настолько высокой ценностью, что в целом героическая жертва ею не считается достойной. Самоубийство практически отсутствует в Библии; Иова соблазняет самоубийством жена («Похули Бога, и умри», Иов. 2, 9), но он тут же отвергает это предложение. Аскеза также воспринимается двусмысленно. Покаяние рассматривается как доказательство любви к Яхве, но ортодоксальный иудаизм в целом проявляет определённое недоверие к умерщвлению плоти. Ценность жизни также определяет пределы прощения н оправдывает законную защиту (в конечном счёте даже предупредительную). Таким образом, жизнь имеет ценность как таковая, а не в силу того, что с ней делает человек посредством ее возвышения, которое может привести к её потере. Подобное же отрицание дуализма тела и души засвидетельствовано присущим иудаизму верованием в то. что после смерти жизнь покидает тело постепенно. В христианстве же, которое более склонно рассматривать земное существование как «акциденцию», отношение к жизни совершенно иное.

14

Джози Айзенберг и Арман Абекасси (A Bible ouverte. Albin Michel. 1978. p. 32): указывают, что еврейским глагол «bara», корень которого мы находим в слове «bereshit» («начало»), связан с наречием «bar» («вне»).

15

См.: Robert Guedluy. I.a cration. Descle. Tournai, 1963. p. 51.

16

Утверждение, соответствующее третьему канону анафем, провозглашённых Первым Ватиканским собором.

17

Иудейская традиция датирует события «от сотворения мира». Этот способ датировки восходит к Средневековью, а полученная цифра — 5741 г. соответствует 1980–1981 гг. — была выведена из библейской хронологии. Сегодня эта датировка истолковывается в символическом смысле; в любом случае, она свидетельствует о нежелании признать совпадение «начала времен» с чисто человеческим событием.

18

18) Католическая экзегетика в лице, в частности, Тремонтана (см.: Problemes du Christianisme, op. cit., pp. 47–49) считает доказанным, что у мира было начало, и разумным, что он был создан. Первое из этих суждений, связанное с экспериментальной наукой, в настоящее время опирается на споры о «большом хлопке» — возникновении вселенной тринадцать или четырнадцать миллиардов лет назад. «Всё во вселенной и в природе находится в состоянии рождения» — пишет Тремонтан (France catholique-Ecclesia, 21 mars 1980). Подобное мнение весьма спорно, как и любая теория, которая стремится подкрепить веру разумом или «доказать» вечные верования при помощи научных фактов, по природе своей подверженных изменениям и преходящих. Как пишет Нильс Бор, «цель физики заключается в том, чтобы сказать не то, что есть природа, а то, что мы можем сказать о природе». Вероятно, с теорией «большого хлопка» случится то же самое, что и со всеми другими теориями: в один прекрасный день она будет заменена или дополнена другой теорией. (Она является научной именно по причине своей правовой неполноты). В 1976 г. на парижском конгрессе Международного астрономического союза она уже оспаривалась на основании нового истолкования уравнения Хаббла. Если даже согласиться с тем, что подобное «начало» действительно имело место, не будет никаких оснований утверждать, что это начало было абсолютным, а не началом нового цикла. Вселенная в состоянии постоянного преобразования не обязательно является вселенной, имеющей абсолютную первопричину. Кроме того, если мы принимаем теорию «большого хлопка», впервые представленную каноником Жоржем Леметром (L'hypothese de Pautome primitif, Le Griffon, Neuchtel, et Dunod. 1946), должны ли мы полагать, что расширение вселенной никогда не прекратится («открытая» модель) или же, наоборот, прекратится? В настоящее время заметно преобладание скорее «открытой модели (см.: The Fate of the Universe, in New Scientist, 27 November 1980. 582–584). Мнение Тремонтана. согласно которому «множество как таковое не может произвести творение внутри самого себя», является софизмом, имплицитные постулаты которого основываются на обязательно неполном знании. Наука по самой своей природе всегда будет умалчивать о первопричинах.

19

См. также: Climent Rosset. Le rel. Trait de 1'idiotie. Minuit. 1977: и L'objet singulier. Minuit. 1980.

20

Напомним, что Тремонтан условился называть «атеизмом» язычество, признавая при этом, что данное определение, по крайней мере здесь, «неправомочно» (ibid., p. 15). Необходимо отметить, что иудаизм практически не проводит различия между тем, кто отрицает существование Бога, и тем, кто признавая это существование, отрицает, что Бог играет действенную роль в этом мире (см.: Hayim Halevy Donin, To Be A Jew, A Guide to Jewish Observance in Contemporary Life, Basic Books, New York, 1972, pp. 24 ff.).

21

См. в большинстве из упомянутых выше исследований гипотезы современные «неогностиков» (Raymond Ruyer. La gnose de Princeton. Des savants a la recherche d'unej religion, Fayard. 1974). гипотезы Жана Шарона о «психоматерии» или «сознательной материи», которой соответствуют электроны (Le monde ternel des ons. Stock. 1980).; также труды Кордовского коллоквиума (Science et conscience. Seuil. 1980).

22

См. об этом представлении о неописуемости: Henri Frankfort. Kingship and Gods. University of Chicago Press, Chicago. 1948. Pp. 342 sq.

23

Это множественное число («Сотворим человека…») интригует. Представляется, что речь не идёт о множественном величия. Некоторые комментаторы полагают. что Яхве обращается здесь к небесным существам, прежде всего к ангелам (в восточной церкви это место считается указанием на троическую тайну, сам Троицу).

24

24) См., например: Pierre Grass. L'homme en accusation. Albin Michel. 1980; и Ashley Montagu. The Nature of Human Aggression. Oxford University Press. New York. 1976.

25

Присутствие змея в «саду Эдема» создаёт определённый ряд проблем и сложностей богословского порядка. Книга Бытия говорит о змее, что он «хитрее всех зверей полевых» (3. 1). При этом речь не идёт о настоящем змее, потому что только впоследствии он осуждается на то. чтобы ходить на своем чреве (Быт. 3, 14). Некоторые богословы истолковывают его просто как изображение Дурной склонности в сердце человека.

26

Смысл убийства, совершённого Канном, породил различные истолкования, которые мы не будем здесь рассматривать. См… прежде всего: Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Moi. le gardien de mon frere? А Bible ouverte III, Albin Michel. 1980. pp. 133–175.

27

В современную эпоху пришла очередь Карла Маркса утверждать, что городское пространство является по преимуществу местом «социальною отчуждения» — и, вследствие этого, предпочтительным местом освобождения человечества. Именно там. как уточнял в 1845 г. Энгельс, «прежде всего проявляется противостояние между пролетариатом и буржуазией».

28

См. об этом: Giorgio Locchi, Le mythe cosmogonique indo-europen, in Nouvelle cole, 19, juillet-aout 1972, 87–95.

29

29) Это дерево — великий ясень Игтдрасиль, ось и опора мира, корни которого достигают миров богов, великанов и людей. Именно «у ясеня Иггдрасиль (…) всякий день вершат боги свой суд» (Gylfaginning, 14). Под одним из его корней находится источник Мимира, заключающий в себе знание и мудрость.

30

Пять первых книг Библии, именуемые «моисеевыми» (Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие), составляют Пятикнижие или Тору. Они были окончательно составлены около 400 г. до н. э. или немного позже в эпоху Ездры (см.: Pierre-Marie Beaude, lendences nouvelles de 1'exgese, Centurion. 1979). В иудаизме выражение «Письменная Тора» (Torah SheBiktav) означает сами книги, в то время как их содержание, которое, как считается, было сообщено Яхве Моисею на Синае, представляет собой устную Тору (Torah She-B'al Peh). В более широком смысле слово «Тора» применяется к иудаистскому учению и традиционной литературе в целом. Помимо Пятикнижия, еврейская Библия включает Пророков (Neviim) и Священные писания (Ketuvim). Христиане прибавляют к этому «Новый Завет», то есть четыре Евангелия, Деяния апостолов, Послания и Апокалипсис. Слово halakha (буквально «шаг») относится к юридическим разделам Талмуда и касается применения отдельных заповедей (mitzvot) в определённых обстоятельствах, в противоположность определению aggadah, которое обозначает разделы, содержащие прежде всего истории, изречения и проповеди. Напомним, что в иудаизме текст Библии неотделим от комментариев раввинов к нему и что его прочтение может быть буквальным, символическим, аллюзивным или нумерологическим.

31

Мидраш в иудаизме является способом истолкования Писания, обращающимся чаще всего к легендам или проповедям.

32

Мы воздержимся здесь от дальнейшего разбора того, как либеральные буржуазные идеологии, а затем идеологии, порождённые социализмом и марксизмом, преобразовали иудео-христианское представление об истории, заменив «иной мир» «будущим». 'Эта тема будет разобрана в готовящейся нами книге «Швейцарская опасность. Очерк на тему/против конца истории».

33

Иудейская традиция отличает «Эдемский сад» от самого Эдема. Человек был помещен в сад, чтобы со временем попасть в Эдем, по не смог этого сделать из-за нарушения божественного запрета.

34

В первый раз употребление в пишу мяса упоминается в Библии после Потопа, когда Ной приносит жертву Яхве (Быт. 8, 20). По всей видимости, в саду Эдема Адам был вегетарианцем. В конце времён «лев, как вол, будет есть солому» (Ис. 11, 7). «Когда придёт Мессия, подтверждают Джози Айзенберг и Арман Абекасси, люди и животные станут употреблять в пищу только растительные продукты: из мира исчезнет насилие, лаже в сфере питания» (A Bible ouverte, op. cit., p. 135). Согласно этим же самым авторам, запреты в отношении питания (кошрут), установленные Торой для народа Израиля, являясь ограничениями на питание (прежде всего мясом), представляют собой напоминание об этом идеале.

35

Гематрическое (нумерологическое) значение еврейского слова «змей» тождественно значению слова «Мессия».

36

«Через каждые шесть дней мы осуществляем обрезание времени, деля его на две части» (Josy Eisenberg et Armand Abecassis. Moi. le gardien de moil frere? op. cit., p. 291).

37

Но и это слово всего лишь два раза написано в Библии полностью: при разговоре о творении («Вот происхождение неба и земли, при сотворении их». Быт. 2.4) и когда в Книге Руфь говорится о происхождении Давида, предка Мессии.

38

40) Известно, что исторические данные, касающиеся Моисея, а также Рабства египетского и Исхода, в значительной степени отсутствуют, — в том числе, что наиболее удивительно, в египетских анналах (см.: P. de Vaulx, Histoire ancienne d'Isral, Gabalda, 1971). Повествование о младенце Моисее, его выставлении на берег Нила и чудесном «спасении из воды» представляется тем более подозрительным, что похоже, что оно построено по мифологическому образцу, для которого мы имеем и иные примеры (в частности. Легенду о халдейском царе Саргоне). Известна также точка зрения — часто критиковавшаяся — высказанная Фрейдом в «Моисее и единобожии» (Gallimard, 1948). В этой поздней работе, в которой он применяет к истории Израиля интуитивные открытия своего исследования «Тотем и табу», основатель психоанализа делает из Моисея благородного египтянина из окружения Эхнатона, «монотеистического» фараона XVIII династии, якобы убитого евреями в Шиттиме. Подвергая сомнению личность Моисея, Фрейд, как представляется, прежде всего оспаривает свою собственную личность, подчёркивая при этом греховный характер своего поступка, который в конечном счёте не основывается на подлинном убеждении и остаётся неудавшимся поступком. Таким образом Фрейд показывает, каким именно психоанализом он занимается. Арнольд Мандель увидел в «Моисее и единобожии» «одно из самых антиеврейских духовных сочинений» (Autour d'un fratricide, in L'Arche, aout 1980). По данному вопросу см. также интересное исследование: Emile Gillabert, Moise et le monothismc judo-chitien. Mtanoia. Montlimar. 1976

39

Однако речь идёт об отдаленной перспективе, и ускорение её приближения — не обязательно благо. Такой исследователь, как Гершом Шолем, которому мы обязаны важными исследованиями по еврейской мистике, полагает, что мессианские увлечения почти всегда оказывались «фатальными» для еврейского народа: «Каждый раз, когда мессианизм вмешивается в политику, он становится очень опасным делом. Он может привести только к несчастью» (интервью Давиду Бялу в «The New York Review of Books», 14 августа 1980 г.). В качестве примера современного мессианизма Шолем приводит идеологию израильской группы Гуш Эмуним, которую он сравнивает с движением Саббатая Цви в семнадцатом веке.

40

Ряд авторов, например, П. Доньен (Initiation a Karl Marx, Cerf, 1970, pp. 44–46), истолковывает роль, которую отводит пролетариату Маркс, на основании прометеевского мифа. Хотя, по всей видимости, личность Прометея и оказала воздействие на Маркса, мы не разделяем данного мнения. Впрочем, и сам миф в значительной степени является двусмысленным. В своём противостоянии миру Олимпа, представляющему возвышенный образ эллинского общества, Прометей воплощает «социальный» протест негреческого слоя населения (возможно, класса ремесленников). Также необходимо принять во внимание его исповедание веры: «Я ненавижу всех богов». Только у Гёте через Прометея «человек, поднявшийся до титанического, сам завоевывает себе свою культуру и принуждает богов вступить с ним в союз, ибо в своей самоприобретенной мудрости он держит в руке их существование и пределы» (Ницше, «Рождение трагедии»).

41

Отметим при этом, что именно это относительное безразличие позволило христианству распространиться, постепенно сочетаясь со специфически европейским представлением о политической власти и социальной структуре.

42

Жак Гольдстайн также утверждает, что в определённом смысле обрезание делает из ребёнка «невесту» Яхве. Он пишет: «Общность происхождения таких слов, как араб. hatana, "совершать обрезание", и hitan, «обрезание», а также евр. haten, "тесть, свёкор", и haian, «зять», определённо говорит о связи между обрезанием и браком» (Les valeurs de la Loi. La Thora. lumiere sur la route, Beauchesne. 1980. p. 135). Впрочем, это схождение может истолковываться по-разному.

43

В немецком языке понятие «уродливое» передаётся словом haesslich, тот же корень, что и слово Mass — «ненависть». Из этого можно заключить, что уродство достойно ненависти. Французское слово /шУ («уродливое») происходит от герма| ского корня leid - «неприятное», «отвратительное» (современные немецкие слова Le — «зло». Leiden — «страдание»).

44

Представление о первобытном единобожии продолжает поддерживаться сегодня дня некоторыми адептами «Традиции». См. на этот счёт: Occhiali. Monothisme «paganisme», in Totalit, novembre-dcembre 1979, pp. 12–19.

45

В иудейской литературе можно найти множество текстов, посвящённых тому, каким образом необходимо различать религию и магию (см.: Jos Faut, Magic and] Monotheism, in Midstream, August-September, 1980, pp. 54–57). Известно также, что некоторые талмудические тексты (Санхедрин 43b) оспаривают мессианизм Иисуса, изображая его «магом». Эта точка зрения была развита в недавнее время с использованием небезынтересных аргументов Мортоном Смитом (Jes us the Maeician. Harper & Row, New York. 1978).

46

В определённых ультраортодоксальных еврейских кругах нееврейский гость не имеет права во время приёма открыть бутылку вина. Этот обычай (которому не соответствует никакое ритуальное предписание) объясняют тем, что в древности существовал языческий обычай совершать возлияния вина богам, вследствие чего, с целью избежать любой «нечистоты», употребление вина, к которому прикасался «язычник», было запрещено (см.: Jewish Chronicle, August 15. 1980).

47

Любопытно, что это мнение близко к мнению юного Маркса, внушённому ему не избегшим его идеализмом: «То, что я действительно себе представляю, является для меня действительным представлением и действует на меня. В этом смысле все боги, как христианские, так и языческие, действительно существовали» (Werke. Schriften. Briefe, H.J. Lieber u. P. Furth. Stuttgart. 1962, s. 75). Высказывания того же рода можно найти и у Ренана.

48

Известно, каким образом, особенно в Соединенных Штатах, использовалось в современную эпоху проклятие Ноя Ханаану, сыну Хама, представляющему чёрную расу: «Проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих… Благословен Господь Бог Симов: Ханаан же будет рабом ему. Да распространит Бог Иафета: и да вселится он в шатрах Симовых; Ханаан же будет рабом ему» (Быт. 9. 25–27).

49

См. наше предисловие к книге: Louis Rougier, Le conflit du christianisme primitif et de la civilisation antique, Copernic, 1977. pp. 7-35. См. тж.: Bouch-Leclercc], I.'intolerance religieuse et la politique, Flammarion, 1911: Henri F. Secrtan, La propagande chrtienne et les perscutions. Payot, 1915; и Charles Guignebert. Le christianisme antique. Flammarion. 1921.

50

См., в частности: Jules Isaac, Genesc de l'antismitisme, Calmann-Lvy. 1956: Charles Y, Olock et Rodney Stark, Christian Beliefs and Anti-Semitism, Harper & Row. New York, 1969: F. Losvky (d.), L'antismitisme chretien, Ccrf, 1970; и Rosemary Ruether. Faith and Fratricide. The Theological Roots of Anti-Semitisme, Seabury Press. New York. 1974.

51

Тем не менее можно отметить всё более и более заметную склонность комментаторов Библии отказываться от постоянного обращения своих взоров «в направлении совпадения знаменитых "вечных ценностей" иудаизма с универсальной моралью западного гуманизма по примеру некоторых устаревших владетелей умов разбавленного Израиля девятнадцатого столетия» (Arnold Mandel, Autour d'un fratricide, in L'Arche. aout 1980).

52

См. тж. книгу: Lucien Sfez, L'enferet le paradis (PUF, 1978), которая представляет собой обвинительную речь, зачастую чрезмерную и наивную, против «политической теологии», то есть «подкрепления» политики при помощи теологического манихейства, и в которой в частности исследуется то, каким образом может быть секуляризовано метафизическое противостояние абсолютов добра и зла.

53

В этом книге Колаковский отвечает тем людям, которые заодно с Мартином Бубером выступают за «социализм волн», свободный от изъянов «социализма необходимости». Об отношениях между утопией и религией см. тж.: Henri Desroches. Les died revs. Thisme et athisme en utopie. Descle, 1972: Thomas Molnar, L'utopie, lernelle hrsi? Beauchesne, 1973: Jean Lyon, Les utopies et le Royaume. Centurion. 1973: и Gabriel Vahanian. Dieu et l'utopie. Cerf, 1977.

54

До относительно недавнего времени Церковь, придерживаясь «фундаментализма», отказывалась истолковывать историю Адама в аллегорическом или символическом смысле (см.: Abb Male, Les prophties messianiques de l'Ancien Testament, in Annale de philosophic chrtienne, 1857, 292–308). Впрочем, подобное истолкование подрывает мнение св. Павла, сравнивающего Адама с Иисусом Христом: «Посему, как одним человеком грех вошёл в мир», так и мир будет спасён «по благодати одного Человека, Иисуса Христа» (Рим. 5, 12–15). Более реалистический Талмуд заявляйет: «Бог создал Адама единственным, чтобы мы видели, что тот, кто спасает единственного человека, спасает целый мир» (Санхедрин 4, 5).

55

См. критику предположений и основ этой идеологии в: Alain de Benoisl el Guillaume Faye. La religion des drolls de l'homme, in Elments. Janvier-mars 1981. 5-22).

56

См. важное сочинение на эту тему: Milton R. Konvitz, Judaism and the American Idea. Shocken Books. New York, 1980 (особенно вторую главу: The Rule of Law: Torah and Constitution, pp. 53–68).

57

Известно, что для некоторых ультраортодоксов создание Государства Израиль в немессианские времена уже является «идолопоклонством»: «простым и откровенным идолопоклонством», как говорит Йишайан Лейбовиц (The World and the Jews, in Forum, pintemps 1959. 83–90). (См. также: Dan V. Segre. A Crisis of Identity. Israel and Zionism. Oxford University Press. Oxford. 1980, pp. 51–73).

58

Впоследствии имя Эдома было символически перенесено на Римскую империю, а после константиновского компромисса — на христианскую церковь (см.: David Goldstein. Jewish Folklore and Legend, op. cit.. pp. 72–72).

59

Лишь чисто условно мы заставили себя принимать здесь всерьёз автора, для которого «радикальный космополитизм» должен «быть изобретен против любых общинных иллюзий» (Le testament de Dieu, op. cit., p. 162), который с настойчивостью заявляет о «фундаментальном праве каждого… на измену», незаконно отождествляя сопротивление, отказ от принадлежности и измену, который приписывает «гению иудаизма» идею Бога, «творящего Зло» (ibid., p. 237), «отсутствующего» Бога, «который покинул своё творение, покинул его навсегда» (ibid., p. 247), который, не колеблясь, делает из Плена, в котором вся иудейская традиция видит наказание, испытание в собственном смысле этого слова, наиболее примерный образец всех состояний и т. д. Тут уж ничего не скажешь — бумага стерпит все.

60

Карл Шмитт пишет: «Очень часто либеральная мысль не замечает Государство и политику или избегает их, предпочитая им характерную и постоянно возобновляемую полярность между двумя разнородными областями: моралью и экономикой, духом и предпринимательством (…) Все эти действия по подмене имеют своей очевидной целью подчинение Государства и политики индивидуалистической морали и, соответственно, частному праву с одной стороны, а с другой стороны — экономическим категориям, а также лишение Государства и политики их собственного смысла» («Понятие политического»).

61

Если Государство не может (или не хочет) утвердить себя как обычную политическую инстанцию, политика неизбежно находит для себя иные инстанции. Тогда можно сказать, что политика «подчиняет всё себе». В значительной степени это именно то, что происходит сейчас.

62

Св. Августин говорит, что «aitdacia отделяет душу от Бога» (De moribus I, 20). Этим словом audacia переводится здесь греческое слово, которым пифагорейцы обозначали Диаду, то есть принцип противоборства, в противоположность Единственному.

63

По поводу понятий «трёхчастного построения» и «основополагающей войны» мы отсылаем читателя к различным сочинениям Жоржа Дюмезиля. См. также сводку этих исследований в книге: Jean-Claude Riviere (d.). Georges Dumzil. A la dcouverte des Indo-Europens. Copernic, 1979.

64

Именно подобный типично агональный способ поединка предлагает в Библии филистимлянин Голиаф: «Выберите у себя человека, и пусть сойдёт ко мне. Если он может сразиться со мною и убьет меня, то мы будем вашими рабами; если же я одолею его и убью его, то вы будете нашими рабами, и будете служить нам (…) Сегодня я посрамлю полки Израильские; дайте мне человека, и мы сразимся вдвоем» (1 Цар. 17, 8-10). Как известно, это предложение было отвергнуто. Давид убивает Голиафа предательским способом, не приближаясь к нему в нарушение условий поединка: «Так одолел Давид Филистимлянина пращею и камнем, и поразил Филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида» (I Цар. 17, 50).

65

71) У индоевропейцев близнецы (Ашвины в ведической Индии, Кастор и Полидевк (Диоскуры) в Греции, возможно, Ньерд и Фрейр у германцев) как символ изобилия связаны с третьей — производительной — функцией. См. на эту тему: Donald Ward, The Divine Twins. An Indo-European Mythological Theme in Germanic Tradition, in George Cardona, Henry M Hoenigswald et Alfred Senn (d.). Indo-European and Indo-Europeans,j University of Pennsylvania Press. Philadelphia. 1970. pp. 405–420.

66

Б.-А. Леви не является исключением из этого правила. Для христианства, пишет он, «другой человек дорог просто потому, что он является человеком; для иудаизма — потому, что он является настоящим человеком и постоянно доказывает это своей твердой верностью Закону» (Le Testament de Dieu. op. cit., p. 253). Это ещё раз говорит о том, что тот, кто не верен закону Библии, не может «доказать», что он является человеком, что он по-настоящему человек, а не своего рода недочеловек. Понятно, почему во «Французской идеологии» (Grasset, 1981) тот же автор призывает к «реабилитации» «сектанства» (pp. 252–253).

67

Как представляется, вера в перевоплощение, особенно развития у индусов, также соответствует представлению о том, что бессмертие не подразумевает полного разрыва с чувственной действительностью. Цезарь пишет: «Больше всего стараются друиды укрепить убеждение в бессмертии души: душа, по их учению, переходит по смерти одного тела в другое» (De bello gallico 6, 14). Лукан, Страбон и Диодор Сицилийский высказывают тождественные мнения. Тем не менее современные исследования показывают, что вера в переселение душ в строгом смысле практически отсутствует в кельтском мире (см… Franoise Le Roux et Christian J. Guyonvarc'h, l.es druides, Ogam, Rennes, 1978)

68

У древних германцев понятие судьбы передавалось при помощи древнескандинавского orlg, которое посредством приставки or- (нем. ur-) отсылает к «празаконам», или при помощи древнеанглийского wyrd. которое является существительным женского рода, образованным от прошедшей формы глагола weordfian — «становиться» (ср. нем. warden).

69

Представляется, что предпочтение сексуальной стороны натурализма является латинским явлением, в то время как англосаксы предпочитают его утилитарную сторону, а континентальные германцы — экологическую. Помня об этнокультурном разделении исторической христианской Европы по линии древнего лимеса. можно также противопоставить «южное экс-католическое язычество», более «галльское», «северному экс-протестантскому язычеству», более мистическому.

70

«Недоверие к сексуальности не является частью иудео-христианской традиции, — пишет Пьер Шоню. — Несмотря на то, что в конечном счёте оно в неё вошло, оно является дополнительным по отношению к ней. Частично оно стало следствием контакта с эллинским миром и культурой» (Histoire et foi. France-Empire. 1980, p. 141). См. тж.: Claude Tresmontant, Les ides matresses de la metaphysique chrtienne, Seuil, 1962. pp. 64–65; и Les problemes de 1'athisme, op. cit.. pp. 333 sq. Эти утверждения требуют корректировки с учетом христианских выступлений против «разврата» язычников.

71

Языческий аскетизм в эту эпоху имеет иной характер. Э.Р. Доддс замечает по данному поводу: «Аскетизм языческих афоризмов является умеренным, если не сказать банальным: основой благочестия является владение собой (…) Идеи христианского редактора были гораздо более суровыми: если люди всё же рискуют вступить в брак, брак должен быть "соперничеством в воздержании", а самооскопление предпочтительнее порочности» (Paiens et chrtiens dans un ge d'angoisse, Pense sauvage, Claix, 1979, p. 47). Позднее церковь резко отрицательно стала относится к оскоплению; оскопленные по собственной воле отлучались от церкви и таинств.

72

78) Остаётся тот факт, что змей появляется сразу же вслед за сотворением Евы, — змей, иногда отождествляемый с Дурной склонностью, о котором Раши говорит, что он именно «желал» супруги Адама (комментарий к Быт. 3, 1).

73

«Поклонение камням, деревьям, источникам, зажигание свечей на перекрестках что это, если не поклонение дьяволу? (…) То, что женщины призывают Минерву, когда ткут, то, что они предпочитают выходить замуж в день, посвящённый Венере, то, что люди обращают особое внимание на день, в который они отправляются в путь, освящают травы, чтобы бросать с их помощью жребий, взывают к демонам посредством волшебства и делают вещи, которые ещё долго нужно было бы перечислять, всё это есть религия дьявола» (Do correctione rusticorum. 15–16).

74

Луи Жерне и Андре Буланже отмечают: «Никакая другая философская система никогда не придавала столь большого значения религиозным проблемам. Можно сказать, что все представления стоиков о вселенной, природе и судьбах людей зависят от богословия, что их идеал мудрости, практическая мораль — как личная, так и общественная, — имеют богословское основание» (1,е gnie grec dans la religion. Albin Michel. 1970).

75

Попутно укажем, что попытка Аменхотепа IV (Эхнатона) объединить египетских богов в «едином Боге» — попытка, зачастую — и на наш взгляд безосновательно представляющаяся как источник иудейского единобожия, — гораздо ближе к этому недуалистическому представлению о «едином Боге».

76

Во всяком случае, подобная тенденция заметна в разных частях индоевропейского мира. Franoise Le Roux и Christian J. Guyonvarc'h, например, указывают на «тенденцию кельтской религии к единобожию» (La civilisation celtique, Ogam, Rennes, 1979, p. 140).

77

83) См.: Giorgio Locchi, La «perspective wagnrienne» sur la musique europenne, in Nouvelle cole, 30, automne-hiver 1978. 12–28.

78

См.: Europas andere Religion. Die Ueberwindung der religioesen Krise, Econ, Duesseldorf, 1969; Glauben und wissen. Die Einheit europaeischer Religion und Naturwissenschaft, Econ, Duesseldorf, 1979.

79

Как известно, помимо влияния Августина, Лютер испытал сильное влияние Уильяма Оккама и его учеников (Жана Буридана. Пьера д'Айи, Жана Жерсона). Иногда кажется, что он является приверженцем via moderna, которая показывает несостоятельность «универсалий», то есть общих понятий, представляющих в абстрактной форме общий «абсолютный» элемент всех элементов одной и той же категории. Номиналистская теория о двух «уровнях правды» повлияла на многих немецких богословов, включая Габриэля Биля (ум. в 1495 г.).

80

Именно той важностью, которую реформационное движение придаёт вере, оно кажется нам близким исламу. Луи Массиньон говорит: «Израиль — это надежда, христианство — это милосердие, ислам — это вера».

81

См. по этому поводу классический комментарий Сигурдура Нордаля к «Volusp» (Wissenschaftliche Buchgesellschaft. Darmstadt, 1980. pp. 145–154: «Ihr werdet sein wie Goetter»).

82

Один из основных принципов антиредукционизма заключается в том. что совокупность не сводится к сумме своих составных частей. Этот принцип был применен к политической социологии Густавом Ле Боном («Психология толп», 1895 г.), к музыковедению фон Эрснфельсом (Ueber Gestaltqualitaeten. 1890 г.). к психологии гештальт-теорией. к биологии Людвигом вам Берталаиффи, к физике Эристом Махом, к истории Вильгельмом Дильтеем и т. д.

83

Монтерлан, для которого противоречие есть «основание жизни духа» (Un voyageur solitaire est un diable, Gallimard, 1961. p. 204), указывает на огромное влияние, которое оказал на него Гераклит: «первый из моих отцов» — пишет он в «Tout feux teints» (Gallimard, 1975. p. 103). Процитируем также Дрие Ла Рошеля: «Если это противоречиво, не важно: противоречие разрешается в единстве факта» (La comdie de Charleroi. Gallimard. 1934. p. 170).

84

В своей книге «Иов или избыток зла» (Grasset, 1978) Филипп Немо утверждает. что «избыток зла» возмещается «избытком даров», что по определению всё, выходящее за пределы мира, равно Богу — как избыток добра, так и избыток зла, а также что зло «доказывает» существование Бога. Подобная точка зрения удовлетворит только тех. кто очень сильно желает её принять. Мы скорее склонны обратиться к «ответу Иову», который даёт Карл Г. Юнг в своей книге «Психология и религия», особенно к тому, как Бог авраамического единобожия, воспринимаемый как «высочайшая и величайшая ценность», являет себя человеку во множественных и различных образах.

85

По крайней мере, в иудаизме признаётся, что человек никогда не может полностью уничтожить в себе Дурную склонность. Праведник (цадик) — это не человек, творящий одно только добро, а человек, который творит больше добра, чем зла.

86

Об отношениях между моралью, культурой и теорией ценностей см.: Arnold Gehlen, Moral und Hypermoral. Eine Pluralistische Ethik. Athenaeum, Frankfurt/M.-Bonn. 1969; и Helmut Kron, Ethos und Ethik. Der Pluralismus der Kulturen und das Problem de.s ethischen Relativismus, Athenaeum. Frankfurt/M.-Bonn. 1960.

87

Юнгер затрагивает здесь древнюю мифологическую тему скрытых кладов, поднимающихся время от времени на поверхность в смутные времена, когда и мёртвые императоры, «спящие» вместе со своими войсками в глубинах гор восстают, чтобы спасти свои народы. Тогда сокровищами можно завладеть, что и делает Мефистофель в первом «Фаусте».

Content

Ален де Бенуа
Как можно быть язычником

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ВСТУПЛЕНИЕ

§ 1

§ 2

§ 3

§ 4

§ 5

§ 6

§ 7

§ 8

§ 9

§ 10

§ 11

§ 12

§ 13

§ 14

§ 15

§ 16

§ 17

§ 18

§ 19

§ 20

§ 21

§ 22

§ 23

§ 24

§ 25

§ 26

Примечания