Макс Нарышкин

Downшифтер

Пролог

В ту пору я работал главным редактором местной газеты «Алтайский вестник». Сорокалетний возраст и нежелание уезжать в Москву позволяли мне чувствовать себя в редакции синьором. Справедливо рассудив, что все, на что я могу рассчитывать в Москве, это должность младшего редактора в какой-нибудь невзрачной газетенке с сомнительным директоратом, а скорее всего вообще останусь без работы, ехать в столицу я не спешил, не спешу и сейчас, о чем, признаться, не сильно жалею.

Через двенадцать лет после начала работы в «Вестнике» я стал главным его редактором и заодно вел рубрику криминальных происшествий. Я не планировал этого заранее, все вышло само собой, к криминалу и его описанию я никогда не имел отношения. Скорее всего вышло так потому, что за работу в колонке о криминале мне платили столько же, сколько за колонку о сельском хозяйстве, но, чтобы написать статью о сельском хозяйстве, нужно было попотеть, в криминальной же рубрике мне частенько не о чем было писать, и я добросовестно переписывал туда рассказы о Шерлоке Холмсе. Кроме того, мое приобщение к криминальному чтиву выгодно располагало ко мне коллег, поскольку человек, имеющий хоть какое-то отношение к борьбе с криминалом, по моему мнению, вызывает уважение. Бесспорно, что в том и другом сказалось мое запоздалое честолюбие, требовавшее сатисфакции за все промахи моей жизни.

В общем, из написанного очевидно, и скрыть это невозможно, — я безмерно страдал на самом краю мира. Работа в газете с зычным названием «Алтайский вестник», который с равным успехом можно было назвать и «Шаманским», поскольку добрую часть в нем занимали рецепты бывалых знахарей и советы, как правильно толочь коренья, унижала меня до глубины души, интересной работы не было, и оттого, видимо, я имел вечно надменный вид, как бы объясняющий, что мое нахождение здесь лишь временное явление, такое, к примеру, как наказание журналиста ВВС, сосланного на Яву за нарушение трудовой дисциплины в головном офисе в Лондоне.

Дожди в октябре зарядили невиданные, так что я даже перестал ходить на обед в столовую, расположенную в ста метрах от редакции. Мною овладела межсезонная лень, а в отсутствие толковых статей сотрудников, особенно внештатных, в которых, прежде чем понять смысл, нужно было исправить сотни ошибок, эта лень трансформировалась в диковинную обломовщину. Наверное, я спал бы и умывался за столом, если бы это не вызывало недоумения вокруг. Воры в такую погоду в Алтае на улицу не выходят, и все, что мне оставалось, это грезить о спектаклях Любимова в живом формате и верить в то, что когда-нибудь в этом забытом дьяволом местечке случится что-то невероятное. Я, если к тому времени не отупею окончательно, распишу эту тему, буду подмечен центральными изданиями и за меня меж ними вспыхнет чудовищная междоусобица. Победит тот, кто положит мне самое большое жалованье, и Москва встретит меня, распахнув объятия. Но я торопиться туда не буду, и победители будут страдать и нервничать. Так я думал, дожди шли вторую неделю, но все, что за это время случилось, — это покусание бродячей собакой брата начальника отдела кадров Дома быта и падение со второго этажа маляра с ведром краски. Благодаря такому ходу истории, скажу я вам, меня скоро не в Москву переведут, а вообще сократят.

В то утро передо мной лежала статья местного жителя А. Ынгарова. Наконец-то я встретил человека, фамилия которого начинается на букву Ы. Это, видимо, меня и подкупило. Я принял материал к рассмотрению, потому что на конверте было написано: «Креминал». По написанию первого же слова уже было ясно, что меня ждет, но это было первое письмо за две недели, и я, судорожно вздохнув и снова вспомнив Любимова, вскрыл ножницами конверт.

Суть статьи была такова. Тов. Ынгаров, дай бог ему здоровья, предлагал экономить воду. Для этого им предлагалось следующее. Стиральную машину-автомат нужно устанавливать таким образом, чтобы шланг слива отработанной воды уходил не в канализацию, а в бачок унитаза. Таким образом, холодную воду за ненадобностью в туалете можно вообще вырубить, поскольку для слива экскрементов будет использоваться вода из стиральной машины, и в этом рационализатор Ынгаров видел экономию. К письму прилагался чертеж сооружения, тов. Ынгаров настаивал на признании его изобретения гениальным. Нарисованное от руки сооружение решительным образом напомнило мне стоящую на сцене певицу из голливудского блокбастера «Пятый элемент». Попутно, для пущей уверенности в том, что туалет будет находиться в чистоте, он рекомендовал использовать раз в неделю «Креминал». Покопавшись в памяти и произнеся «Креминал» вслух несколько раз, чем порядком удивил младших сотрудников редакции, я вспомнил, о чем идет речь. Крем «Инал» продается в местных магазинах как рекомендуемое средство чистки водопроводных труб. Мною овладело бешенство. Причиной тому было, конечно, не письмо человека, которому на Алтае личной проблемы не сыскать днем с огнем, и потому он решил одарить таковой окружающих, а моя сермяжная жизнь вообще. Я сел и написал ответ, при этом не отказывал в публикации и не благодарил за сотрудничество. Я задал в письме автору единственный вопрос и попросил на него ответить. Выглядел он так: «Нужно ли каждый раз, когда захочется в туалет, начинать стирать белье?» Поставив подпись, я бросил письмо в корзину для отдела контактов и направился в угол кабинета заваривать кофе.

И тут появился он.

Молодой человек лет тридцати или около того вошел в огромное помещение, которое мы называем «нашим кабинетом», вежливо поприветствовал находящихся в нем женщин, и после его вопроса я перестал бренчать в чашке ложкой.

— Скажите, кто у вас здесь заведует криминальной темой?

Я посмотрел на гостя. Это был очень хорошо одетый мужчина, ростом выше среднего, он был крепок в плечах и держал в одной руке тонкий кожаный портфель, чем, несомненно, располагал к себе, а в другой — завернутый в почтовую бумагу и перевязанный бечевой четырехугольный предмет, несомненно тяжелый, чем вызывал, напротив, опаску. Я не люблю людей, приходящих в редакцию с большими предметами, подлинная суть которых скрыта за плотной упаковкой.

Отозвавшись, я повел его в свой закуток и уже там, пригласив присесть, как следует рассмотрел. Я не верю голубым глазам, но на этот раз почувствовал доверие. Глаза смотрели на меня без намека на необходимость двойного чтения прячущихся в голове мыслей, но еще большее доверие внушал спокойный и даже смущенный вид. Единственное, что не вписывалось в общий портрет привыкшего к размеренной жизни, расчетливого человека, был тонкий красный шрам на верхней губе. Впрочем, он не портил созданного мною образа гостя и придавал ему некий романтизм только что вернувшегося из джунглей старшего научного сотрудника.

Представившись человеком издалека, молодой человек спросил, не слышал ли я чего о событиях полуторамесячной давности, всколыхнувших тишину и размеренный ход жизни городка к западу от Барнаула.

Об этом городке я знаю немного, бывал там пару раз, последний из них — неделю назад. Единственное, чем впечатлился, это грандиозное по нынешним меркам строительство церкви на месте старой. Говорят, в старой убили священника, но принимать это на веру я бы не торопился, поскольку в городках таких много о чем говорят, и подавляющее большинство баек — поросшие мхом небылицы. Например, совсем недавно житель Барнаула видел самого настоящего черта. Черт сидел на лавочке у его подъезда, курил на пару с соседом папиросу и, увидев жителя, сказал ему: «Ах, горемыка ты, горемыка…» Вызванный женою жителя и прибывший к месту нахождения черта патруль успел вовремя — муж уже разыскал в сарае топор.

Отчасти жители, шепотом рассказывающие свои истории, наверное, правы. Что-то неладное происходит в последнее время с этим городком. Вот и церковь стали строить невероятную, если учесть бюджет города, что же касается церкви на улице — кажется, Осенней, — то ту, наоборот, снесли. Такое на нашей родине уже случалось, однако, когда снесли эту церковь, на Осенней, никто не протестовал и правителей не хулил. Разламывали храм сами жители. Впрочем, не храм даже, а то, что осталось после пожара. Причину самовозгорания храма установить не представилось возможным, поэтому в протоколе пожарного инспектора так и было написано: «Вследствие короткого замыкания проводки». В общем, церковь сначала сгорела, а потом ее доломали. Это невероятно, однако причины тому, видимо, были, и оттого передающиеся из уст в уста истории не кажутся такими уж нереальными.

Что же касается событий, о которых говорил гость, я о них тоже слышал, и они до сих пор еще бередят умы сельчан и сыщиков и обрастают сплетнями и небылицами ввиду отсутствия достоверной информации. Поскольку городок не вписывался в очерченную государственным устройством зону действия нашей редакции, я особенно не вникал в их суть и лишь сожалел, что одна за одной наступившие в течение недели смерти случились не под моими окнами, а далеко от них. Я сказал молодому человеку, что о событиях наслышан, но мне известно о них лишь то, что связаны они с каким-то приезжим, запомнить которого толком никому из горожан так и не удалось. Говорят, человек имел в Москве много денег, но вдруг оставил в столице работу, рассеял свой круг знакомств, отказался от нажитого капитала и приехал в глубинку, чтобы остаться в ней навсегда. В городке он прожил всего неделю, после чего, испугавшись, видимо, наступивших последствий, уехал прочь. Больше об этой истории я ничего не знал, но не преминул воспользоваться случаем, чтобы выразить свое отношение к главному:

— Видимо, речь идет о сумасшедшем, потерявшем себя в Москве и не нашедшем там, где он решил себя обрести. Уставшее от восторгов жизни молодое поколение в отсутствие возможности желать что-то еще начинает придумывать себе новые развлечения. Это неминуемо приводит к трагедии, а если не к трагедии, то к окончательной дезориентации в социуме.

— Тогда нам есть резон познакомиться поближе, — сказал мой собеседник, улыбнувшись чему-то и снова застыдившись своих слов. Это был очень мнительный человек, и в этот момент мне подумалось, что он, верно, приехал как раз из Москвы, из редакции какой-то газеты, чтобы набрать материала и раскрутить его в столице. Такой маневр мне известен из знакомства с сотрудниками городского УВД. Сыщики из ГУВД приезжают в район, где случилось преступление, ведут разговор о том о сем с местными операми, маленько выпивают, уясняют суть, после чего быстро раскрывают преступление и увозят добычу в ГУВД.

Я не был против знакомства, но понял, что ухо с этим приезжим нужно держать востро.

— В свое время я был близко знаком с этим человеком — сумасшедшим, как вы его назвали. С человеком, который устал от восторгов жизни. Это о нем ходят слухи, опровергать которые ни я, ни он не хотим ввиду их нелепости. А потому обратиться к вам меня заставила не жажда торжества справедливости, а личная выгода. Он попросил меня написать правду о тех событиях и сбросить груз, нести который ему нет никакой необходимости. Лучше всего это выразить в виде литературного произведения, поскольку чего меньше всего хочется моему другу, так это интереса к этой правде правоохранительных органов.

Дело принимало новый оборот, и мой кофе остался остывать на углу стола.

— И что вы хотите? — тоном кровожадного человека спросил я.

Он нарочито медленно, как мне показалось, поставил портфель себе на колени, открыл его и вынул компакт-диск. Когда коробка с яркой этикеткой оказалась на моем столе, мужчина бросил портфель себе под ноги и придвинул диск ко мне еще ближе.

— Здесь вся правда о том, что происходило в те семь дней, что он находился в городке. Исповедь дауншифтера, если хотите. Не верьте слухам, не слушайте, что говорят сыщики. Вся правда — здесь, — и он постучал ногтем по коробке.

— А что — здесь? — Я чувствовал, что мне вручают тайну, новым хозяином которой я не хотел бы быть.

Молодой человек подумал и пожал плечами:

— Я не слишком силен в литературных определениях. Я писал так, как мне позволяло высшее образование и мои ощущения. Не исключено, что это роман, хотя вы, как профессионал, можете счесть материал достойным урны. Впрочем, мой друг не настаивает на публикации этой вещи.

— Зачем же тогда вы пришли в редакцию?

То ли подумав, то ли просто выискивая повод, чтобы закурить, он сунул руку в карман, и я придвинул к нему пепельницу.

— Рискую показаться неоригинальным, — сказал он, затянувшись, — но, думаю, им руководит только проблема очищения души. Очень многое, если не все, осталось в этой истории недосказанным, а это значит, что он является носителем тайны. А он не хочет быть носителем тайны. Тайна — это тяжесть, которая заставляет подбирать слова и быть осторожным. Но он устал быть осторожным, и пока вся правда тех событий находится у него в голове, за семью замками, он никогда не добьется того, к чему идет вот уже два месяца.

— А к чему он идет, позвольте вас спросить? — с издевкой поинтересовался я.

Но ему мои нравственные изыскания были безразличны. Он, как и в первый раз, пожал плечами, поморщил лоб и ответил:

— Ему двадцать восемь. Самое время начинать новую жизнь.

— Мы не печатаем романы, — подумав, ответил я, уже зная, что вставлю диск в компьютер сразу, как только посетитель уйдет.

— Тогда издайте его под своим именем, — произнес парень и сухо рассмеялся. — Гонорар тоже заберите себе, мне он не нужен. Поправьте его, отредактируйте и издайте, ну, в той же Москве, я не знаю… За рубежом, если это будет кому интересно. Впрочем, можете и не издавать. Сам факт того, что мой друг поделился тайной хотя бы с двумя людьми, снимет с него груз ответственности.

— А кто первый?

— Я.

Сейчас он напомнил мне рационализатора Ынгарова. Тот тоже полагает, что изменит мировой взгляд на оборудование туалетных комнат. Еще больше мне не понравилось перекладывание какой-то ответственности на мои плечи. Надо сказать, что, прохаживаясь гоголем в этой редакции вот уже двенадцать лет, я совсем позабыл о таком понятии, как «ответственность», и, признаться, вдаваться в суть его определения снова мне уже не хотелось, да и, кажется, возраст был уже не тот.

Не знаю, что он там написал, но устно мысли свои он высказывал складно и доходчиво, и я не хотел бы попасться ему на язык в момент обострения его красноречия. Я засиделся в этой глуши порядком и отмечаю тот факт, что, когда ко мне приходят образованные люди, начинаю разговаривать одними вопросами, и уважения это ко мне, конечно, не добавляет.

— Хорошо, — сказал я, закругляя разговор. Положив руку на диск, я похлопал по нему ладонью и еще раз посмотрел в глаза странного гостя: — Вы оставили здесь свои координаты?

— Зачем? — удивился он. — Я же сказал, что мне ничего не нужно. Единственное, что я сделаю, это позвоню вам…

— Месяца через три, — живо подсказал я, заметив в его глазах вопрос и решив сразу дать ему понять, что в этой редакции люди не в потолок плюют, а занимаются делом. И лишь только потом, закончив главные дела, переходят к изучению литературно-художественного творчества читателей. — Не раньше. Сейчас материал валом идет, жатва только закончилась, озимые…

Он посмотрел на меня с упреком, словно недоумевая, каким образом озимые могут помешать редактору криминального отдела редакции прочесть его материал. Впрочем, вслух он не сказал ни слова. Кивнул и поднялся.

— Но вас ведь как-то зовут?

— Мое имя не может играть никакой роли для издания этого романа. Вставьте любой псевдоним. Что же касается моего друга, то пусть он останется для вас Артуром Бережным — так он просил назвать себя в… — он хотел сказать: «в романе», но вспомнил, видимо, про озимые. — …в этом материале. И напоследок одна просьба. Я оставлю вам это, — он указал на пакет. — Не мне принадлежит — не мне хранить. Когда развернете, поймете, где ей место.

— Ей? — уточнил я на всякий случай.

— Вот именно. — И молодой человек протянул мне руку и для прощания, и в качестве благодарности за то, что у меня не хватило ума отказать в приемке багажа.

Как только я пожал ему руку и за ним закрылась дверь, я тотчас включил компьютер, и вентилятор мгновенно вышиб из машины столб пыли. Пока морально и физически одряхлевший «Пентиум» третьего поколения загружался и истерически подмигивал мне, я вспомнил о пакете.

Секунду подумав, я сорвал с конверта бечеву, разодрал бумагу и интимным взглядом, еще не понимая, что передо мной, посмотрел на предмет…

Дыхание мое перехватило, я метнулся к окну, чтобы окликнуть того, кто мне это принес. Я с грохотом откинул форточку и даже, по-моему, крикнул, но мужчина уже садился в машину и закрывал за собой дверцу.

Тяжело дыша, я опустился на стул и откинул мешавшую мне видеть предмет целиком бумагу.

Передо мной стояла на полу Троеручица… Покровительница странников и путешественников, она удерживала Христа тремя руками, и на серебряной цаце ее, на лике Иисуса и сияющем нимбе застыли бурые пятна. Давно пролитая кем-то кровь окропила икону, словно жертвенной влагой…

Уже чувствуя приближение неприятностей, я оглянулся в надежде убедиться, что мое поведение полоумного никто не заметил, завернул икону и, решив сначала поставить ее под стол, почему-то испугался и поставил ее рядом, хотя никакой зримой разницы при этом не обнаружил.

Диск въехал в устройство, и я сразу начал читать роман, не заметив того момента, когда меня повели по следам чужой прожитой жизни.

Говоря о том, что более важные дела откладывают прочтение и, следовательно, рецензию на три месяца, я солгал и сейчас очень об этом сожалел. Коллеги уже давно ушли домой, а я все сидел у монитора, дымил сигаретой и ловил взглядом стремительно летящие передо мной строки.

С первых же строчек я почувствовал тягу к чтению романа, а если уж потянуло меня, человека, который вправе называть себя критиком, значит, произведение стоило того, чтобы я дочитал его до конца.

Он наделил меня правом корректировать и издавать свой роман, и я, наверное, этим правом воспользуюсь. Иначе я не представляю, как еще люди могут узнать о тех событиях. Я изменю имена главных героев и место действия, потому что не хочу, чтобы однажды в мой дом вошли сыщики из ГУВД. Это как раз та категория лиц, которым трудно объяснить, как человек написал роман, после чего передал его другому человеку для издания под своим именем, отказался от гонорара и уехал в неизвестном направлении. Чтобы понять это, нужно прочесть сочинение автора до конца, а я не думаю, что у сыщиков из ГУВД Барнаула будет время для такого занятия.

Решено, я издам роман. Быть может, многие, решившие пойти дорогой Бережного, вовремя одумаются. Но, что бы ни случилось далее и когда бы странный гость ни справился о судьбе своего романа, я буду ждать этого мгновения с нетерпением. У меня есть к нему разговор. Очень серьезный разговор. И плох тот, кто, прочтя все, что расположено ниже этих строк, не будет иметь такого же страстного желания.

Я очень хочу снова встретиться с этим человеком, представившимся другом Бережного, еще больше хотел бы встретиться с самим Артуром, но не знаю, случится ли это…

А теперь я предоставляю вам возможность познакомиться с его новой жизнью, той, которую он добровольно принял, отказавшись от всех благ в Москве. Кроме имен и места событий, повторюсь, я не изменил ни единого слова, так что вы можете прочесть роман в том виде, в котором я его получил. И да поможет вам бог…

Глава 1

На алтарь величия этой компании он положил многое, если не все. Когда президент сказал ему: «Дима, я рад, что у тебя будет ребенок, но теперь я понимаю, что семья будет отнимать у тебя время», он велел жене сделать аборт. Уходя, она сказала ему: «Ты псих». Он стерпел это, потому что знал — вернется, успешных не оставляют. Как только он займет освободившееся место начальника отдела, она поймет, ради чего были сделаны жертвы, и вернется. А ребенок что? Он еще не родился, он даже не выглядит человеком на третьем месяце, он весом-то всего с пачку масла, какой это человек? Дети еще будут. И вот когда он займет место начальника отдела, он позволит себе расслабиться и начать тратить то, что заработано за годы сумасшедшей гонки. На жену, детей. Он будет путешествовать. Да, да, обязательно будет. Но чуть позже. Совет директоров не может не видеть его стараний. Через три-четыре года, когда кресло начальника отдела будет для него тесно, ему предложат должность вице-президента.

Он знал наверняка, что предложат. Таковы корпоративные правила. Есть высоты, которых достичь невозможно. Они передаются из рук в руки наследникам, но близость к этому кругу гарантирует невероятные перспективы тем, кто находится внизу пирамиды. И пока есть время и силы, нужно двигаться. Не то движение начнет кто-то рядом и опередит. А это означает потерю не только времени, но и места вообще.

И он двигался. Он забыл, когда в последний раз звонил родителям. Дважды они приезжали из Саранска в его дом, и жена со смущенной улыбкой извинялась за то, что его срочно вызвали в командировку, и он-де даже не успел толком с нею-то попрощаться. А он действительно находился далеко. Неправда жены заключалась лишь в том, что он мог выбрать между поездкой и встречей c родственниками, которых не видел два года. Но теперь, уходя, жена сказала: «Пусть им лжет кто-нибудь другой. Ты — псих, и ради твоей скотской должности я убила свое дитя. Я ненавижу тебя». И ушла.

Но он знал — вернется. Сразу после того как он станет начальником отдела. Конкурс вошел в заключительную стадию, и теперь у жюри не должно быть даже сомнений в том, кто должен занять это место.

Еще в пятнадцать часов, перед самым ланчем, он о чем-то разговаривал с консультантом по продажам Верой Звонаревой, нервно хохотал и, показывая головой на закрытую дверь, за которой заседало жюри, острил: «У них, верно, голова пухнет!» И хохотал. Он точно знал, какое будет решение. Четыре года он отказывал себе во всем. Он убил своего наследника, потерял семью, он уже и не помнил, когда в последний раз смотрел старый добрый фильм или читал что-то, кроме сводок и отчетов, так может ли быть такое, чтобы решение было другим? От бессонницы он лечился порошками, обедал в кабинете жидким горячим суррогатом, предлагаемым «Магги», он бы мог перечислить еще с добрый десяток глупых поступков, лишающих его полноценной жизни, но ни за что бы на свете не вспомнил, когда у него в последний раз был секс. Кажется, как раз в тот день, когда был зачат этот, помешавший его карьере ребенок, которого выскребли сразу, едва президент сообщил ему свои сожаления по поводу беременности его жены. Теперь жена ушла, и секса не было вовсе. Не то чтобы не хотелось, просто не было времени, а за отсутствием его, свободного, хотелось не так уж сильно.

— Кажется, тебя можно поздравить, — сказал консультант по работе с дебиторами Гриша Заев, проходя мимо стола, на котором сидели в ожидании решения жюри он и Вера.

Он глупо улыбнулся, отмахнувшись тем, что, мол, нет ничего смешнее этих заседаний. Всем ясно, что ему место не светит, что на него больше подходит Григорий Заев, он говорил еще что-то, из чего, напротив, следовало незамедлительно догадаться о его уверенности, что выберут непременно его, а не Заева.

Его можно было пригласить в курилку и там посмеяться над формализмом совета директоров вместе, но четыре года назад, узнав, что никто из совета не курит, он бросил сразу и решительно. Он даже увлекся конной выездкой, потому что лошадей какой-то особенной, нежной любовью любил президент.

Он скакал на лошади в Тропаревском конном клубе, как на корове, отбивая себе яйца и почки, но бросить это занятие уже не мог. Его тоже засасывала любовь к лошадям. Он стал различать в их глазах печаль и грусть и, когда президент просил подержать ему стремя, с готовностью соглашался, сетуя на то, что Эфир нынче немного нервен, и советуя президенту быть осторожнее.

Вечерами, говорят те, кто бывал у него вечерами, он не мог успокоиться, все время порывался говорить о продажах, вставал из-за стола, расплескивая пиво, и быстрым шагом шел к столу, торопясь записать идею, подвернувшуюся во время разговора, который этого совершенно не предполагал.

Он приближался к своей цели столь уверенно, что самой мысли о том, что выберут не его, а Заева, в голове его не присутствовало.

А потому, когда его пригласили на заседание и объявили, что начальником отдела продаж выбран Заев, он продолжал улыбаться и смущенно мять пальцы. Да, конечно, Заев. Все правильно. Президент и совет директоров ошибиться не могли. Здесь не ошибаются. Иначе бы компания не была столь могущественна. Вот на таких вот винтиках, как он, Заев, и президент и компания и движутся вперед. В едином корпоративном порыве, когда вся семья единомышленников…

Ему сказали, что после долгих обсуждений двух кандидатур выбор было решено остановить все-таки на Заеве. Рвение второго кандидата оценено по достоинству, и нет, верно, причин, унывать. Все будет, сказал президент, и ему вторил совет, о’кей.

Он вышел из зала и направился прямиком в кабинет. «Ну, можно поздравить?» — спрашивали его по дороге. Он нервно кривил рот, полагая, что улыбается, и говорил о том, что был уверен в выборе Заева.

Зайдя, он заперся и зачем-то позвонил жене. Разговор не склеился, из фраз жены выходило, что на развод она уже подала, и встречать ее не нужно, поскольку это делает другой, и чего еще не нужно, так это нелепых сцен, поскольку все люди серьезные, а он так в первую очередь, поскольку лучше всех знает, что такое нравственный самоконтроль. Глупо, глупо, сказала она и, помявшись, сообщила о том, что три дня назад ей звонили на сотовый его родители, и она на всякий случай сказала, что он в командировке, но он обязательно перезвонит, как только вернется.

Не найдя на столе ничего подходящего, он увидел сумочку Веры, нашел в ней помаду, машинально, как привык делать это всегда, запомнил, что от «Буржуа», придвинул к стене стол, забрался на него и стал писать. Писал он до тех пор, пока тубус не начал царапать покрытие.

Когда дверь сломали, женщины с криком попятились, а я на правах вице-президента вошел первым…

Он привязал шнур от портьерной кисти к трубе у самого потолка, затянул на своей шее петлю и, поджав ноги, прыгнул с подоконника. Веревка оборвалась, но за мгновение до этого сломались его шейные позвонки.

И сейчас он сидел, прислонившись спиной к стене, и его розовая сорочка до самого ремня была залита вылившейся из горла кровью. Галстук сиял от влаги, и казалось, что это именно он, а не петля был виной тому, что Журов, самый, наверное, жизнерадостный и целеустремленный человек в компании, перестал жить.

На стене слева от него аршинными буквами было написано: «Я НЕНАВИЖУ ВАС, ТВАРИ! Я, А НЕ ЗАЕ…» Видимо, последнее слово было — «Заев». Должен был быть, вероятно, и восклицательный знак в конце. А то и два. Но помада кончилась, и об окончании послания нам, «тварям», можно было догадываться, лишь приглядываясь к глубоким царапинам на штукатурке.

Я смотрел на него, сидящего у батареи отопления, с тем равнодушным отвращением, с которым всегда смотрят на умершего неблизкие ему люди. С таким же чувством я смотрел бы и на жабу, прыгнувшую мне на ботинок, и на проползшего мимо меня ужа, и на дохлую собаку. Ни жаба, ни уж, ни собака не сделали мне ничего плохого, они были отвратительны только потому, что были. Так устроен мир — кто не любит жаб, ужей и дохлых собак, тот их ненавидит без каких-либо на то причин. И это бездыханное тело с мутными глазами, вывалившимся языком и заострившимися чертами лица мне тоже ничего плохого не делало сейчас и не сделало ранее. Напротив, оно делало только то, что хотел я. Но это был уже не тот человек, которого я знал и немного презирал, а нечто лишнее в этом кабинете, предмет, совершенно не вяжущийся ни с политикой компании, ни с ее слоганом «Мы делаем жизнь лучше». Скорее он, этот труп, опровергал слоган. Он всем своим видом противопоставлял себя корпоративной дисциплине.

Если бы не начальник службы безопасности по фамилии Гома, остановивший мое распоряжение сразу, едва оно прозвучало, то его незамедлительно бы выполнили: вынесли труп на улицу. Я слышал о том, что смерть человека нужно описать, оприходовать и что тело после увезут с какой-то бумагой на специальной машине. Но все мое существо требовало немедленно вынести тело из здания. Прежде чем прислушаться к начальнику службы безопасности и отменить приказ, я успел подумать о том, что все равно труп нужно вынести. Само его нахождение здесь отрицало принципы конструктивной политики компании.

Президент был того же мнения, но было ясно, что это не что иное, как шок.

«Конечно, мы поможем семье и организуем похороны», — сказал я следователю, уже убедившемуся в том, что причиной суицида стало число 600. И только после этого узнал, что жена от Журова ушла, что он приказал убить собственного ребенка и что родители у него живут, оказывается, в Саранске.

А теперь о числе 600. Следователь подкатил на удивление образованный, почитывающий в свободное от расследований время книги философов. Я точно знаю, что долго он при такой образованности не удержится. Руководители на дух не переносят людей, знающих то, чего не знают их руководители, особенно если эти знания неожиданно интересны. Но вот, посмотри-ка ты! — он знает о числе 600. То есть мы с ним читали одну и ту же книгу. Не знаю, в чьей редакции читывал ее он — мне кажется, что в другой, поскольку у меня есть основания полагать, что он не знает английского, мне же таить нечего. О числе 600 я узнал из источника, заслуживающего мое доверие, — из материалов исследований американских психологов, состоящих на службе в ЦРУ.

Оказывается, если у тебя срезали кошелек, можешь смело записывать в свой пассив 30 очков. Если у тебя умер дядя — 60. Мама — 100. Если тебя отматерили на улице — вноси в графу 10 очков, если избили — 50, а если при этом сняли вещи — 70. Если от тебя ушел любимый человек, то, как бы ты ни старался логически обосновать необходимость его ухода, придется внести в графу «потери» не менее 80. Предательство друга янки оценивают в 70, известие о заражении венерическим заболеванием — в 50, потерю работы — в 100, авторитета — в 80 и так далее и тому подобное. У каждого явления существует свой тариф. И каждую неприятность, предлагаемую жизнью, тебе придется выкупать за предлагаемую сумму независимо от твоего желания.

Все ничего, смерть близкого человека сама по себе — потрясение, но потрясение проходит, как и все в этом мире. Рано или поздно ты все равно списываешь набранные очки, как списываешь финансовую задолженность авансовым отчетом. Но в американской теории есть трагедия, поскольку иначе и быть не может, чтобы была Америка, но не было трагедии.

Главный принцип теории американских психологов заключается в том, что нельзя себе позволять накапливать неприятности. К потере денег или к разводу нужно относиться максимально спокойно. Но рано или поздно в жизни многих случается так, что часы бьют неожиданно, и ты оказываешься не готов к встрече нового дня. Дело в том, что само по себе число 100 или 30 ничего не значит. Однако если у тебя утром срезали кошелек, в обед ты узнал, что скончалась твоя тетя, а ближе к вечеру ты возвратился домой и обнаружил, что тебя обворовали, и обворовали как раз в тот момент, когда жена занималась любовью с соседом в квартире напротив, то все числовые значения произошедших событий придется сложить. И штормить тебя будет, стало быть, уже по полной программе того числового значения, на которое ты набрал взяток при игре с жизнью в покер.

Если сумма неприятностей зашкаливает за 600, человек уже не владеет собой. Его ведет что-то другое, упущенное вниманием бога, нечто темное и невероятно сильное духом, точнее, бездухом. Человек хладнокровно наматывает на локоть срезанную на балконе веревку, вынимает из футляра опасную бритву или вставляет в прорезь карточку метро, точно зная, что через две минуты окажется на рельсах. И его ничто и никто не сможет остановить. Через десять минут он или повиснет в ванной, или вскроет вены, или размажется по всей длине рельсов на станции «Серпуховская».

Через неделю после того как Журов был похоронен, а следователь закончил свое следствие, я сел за стол в своем кабинете, чтобы закончить свое расследование.

На моем листе красовалась цифра 500. Столько очков я насчитал в послужном списке самоубийцы за последнюю неделю его жизни. Десятки людей, очевидцев, психологов и приятелей Журова восстанавливали недельный цикл жизни самоубийцы так же, как собирают в ожерелье сотни жемчужин руки детишек из Юго-Восточной Азии. Я всеми силами старался найти недостающую сотню, и начальник службы безопасности, с которым я провел эти семь дней, решил, наверное, что я тоже тронулся. Но последних ста баллов я так и не сумел отыскать.

Отвергнутый советом директоров кандидат на пост начальника отдела региональных продаж сунул свою голову в петлю, имея в пассиве 500 баллов.

И это скверно для моего следствия, поскольку американские психологи уверяют в том, что решение расстаться с жизнью к человеку неминуемо приходит только тогда, когда судьба над ним посмеялась на все 600.

Я был тем, кто при подавляющем количестве голосов против Заева встал и сказал:

— Уважаемое жюри, я знаю Журова шесть лет и, как первый заместитель президента компании, не могу сказать о нем ничего плохого. Однако назначать на один из ключевых постов компании человека, о котором можно сказать лишь то, что о нем нельзя сказать ничего плохого, было бы непростительной глупостью. Он чересчур старателен, факт, он обладает хорошей памятью, поспорить и с этим невозможно. Он хочет подняться по служебной лестнице, и это похвально. Но у него нет той восхитительной особенности очаровывать людей, какая присуща Заеву. Мой выбор — Заев. Прошу жюри принять обоснованное, беспристрастное решение, мою же речь рассматривать только как желание члена жюри высказать свое мнение. На то имеет право каждый из нас, не так ли?

Буду откровенен, среди этих двоих куда больше мне нравился Заев. Была в нем какая-то жилка, не до конца еще развитая, но уже с намеками на мастера. Ему, как и Журову, не хватало чуть-чуть опыта, немного сообразительности, оригинальности и дерзости. Но Заев потерянные очки мог набрать уже через год, он двигался вперед, спотыкаясь о камни маркетинга, но все-таки поднимаясь. А Журов, тот волок за собой воз по ровной, наезженной колее, и ему не хватало сообразительности чуть-чуть прибавить, чтобы груз был доставлен быстрее. И он не поднимался, он не смотрел по сторонам, пытаясь понять, где находятся участвующие с ним в одной гонке конкуренты, он просто пахал без отдыха, как добросовестный госслужащий. Я не берусь утверждать, что это плохо, но компания по продаже сухих смесей — очень хрупкая инстанция. Если ее своевременно не подпитывать энергией и хитростью, она рухнет, подняв облако из этих смесей.

Последние несколько месяцев совет директоров пристально наблюдал за этими двоими. Выбрать из дерзкого и упрямого и педантичного и взвешенного оказалось непростой задачей. Совет следил за тем, как они реагируют на рынок, какие идеи их ведут и как Заев и Журов относятся к поражениям. Признаюсь, я помогал Заеву. Что-то подсказывало мне, что именно он, а не его честолюбивый соперник укрепит наши позиции в регионах. Вместе с советом я смотрел за их работой без комментариев ровно месяц. Когда же убедился в том, что смотреть за тем, как работает Заев, мне приятнее, я стал ему помогать. Негласно, конечно, узнай об этом совет, эти мнящие себя гениями производства и сбыта бонзы посчитали бы себя оскорбленными. Еще бы, мать-перемать! — они тут целых тридцать дней не спят, не едят, все наблюдают и оценивают, свою бесценную энергетику транжирят на лохов, а Бережной тем временем с ними в дурачка играл!

Но я делал так, чтобы никто не узнал.

Хороший флешбэк Заев получил, «присоединившись» по моему совету к гастролям второсортных звезд. Самолеты с «Корнями», «ВИАГРой», Петросяном и камарильей «Фабрик» не успевали присаживаться на взлетные полосы Омска, Новосибирска, Магадана и Туруханска, как в магазинах нашей компании во всю витрину вписывались имена тех, кто приезжал. Трехметровые «виагристки» давили стекло своими бюстами, и у их ног располагалась выкладка из наших каш. Я запретил самодеятельному Заеву делать какие-либо пояснительные надписи или рекламные слоганы. Налетать на первосортные иски по факту незаконного использования лика второсортных звезд в рекламе мне не улыбалось. И без того ясно: «Видите, какие сиси? Это от каш, что под нашими сисями». «Каждое утро мы с Женей едим эту кашу, — должен был додумывать омич, глядя на то, как из витрины магазина нашей компании, из-под горы пакетов, улыбается Елена Степаненко, — и вы знаете, какой кейс от этого образовался? У него тоже появилось чувство юмора!» «Я никогда не пел раньше. Мне и в голову не приходило, что с таким голосом можно петь. Я всегда стеснялся выходить на улицу, потому что нужно было просить прокомпостировать билет в трамвае, спрашивать, который час… Но случилось невероятное. Друзья из „Фабрики звезд“ посоветовали мне есть эту кашу. И вы знаете, я запел», — иного и подумать нельзя было, вглядываясь в лицо Никиты Малинина, вставленное в витраж магазина и обложенное кашей.

Вызываемый постерами эффект оказывался многократно усиленным крупномасштабной рекламой звезд организаторами тура, и я объяснил Заеву, тихо объяснил, чтобы эхо моего голоса не донеслось до совета, что лучший способ продвижения своей продукции — это не вламывание в проект невероятного по масштабам собственного капитала, а библейски спокойное присоединение к чужому проекту. Затраты на PR — 0$. Отдача — едва ли не выше, чем у организаторов, едва не потерявших штаны на рекламе. И, главное, никаких претензий со стороны антимонопольного комитета, второсортных звезд и потребителя. Я не знаю, растут ли от наших каш сиси, но что никто от них не протянул копыта — это достоверная информация.

Так Заев стал начальником отдела региональных продаж, а я спустя неделю после этого не могу найти недостающую сотню очков из тех, что ударили по Журову.

В данный момент я имею: невероятный стресс от смерти исполнительного сотрудника, чудовищную усталость за год, полгода назад умерла моя мать, а две недели назад угнали мой «Ауди». К угону следует добавить трату на «Кайен», который в планах на жизнь не присутствовал. Я уже не могу видеть эти стены, подо мной качается пол, и я не ухожу в отпуск разве что потому, что с каждой неделей мой банковский счет пополняется на тридцать тысяч долларов. Вчера мне стало известно, что Бронислав, президент компании, разговаривал обо мне с Гомой, и в этот же вечер на вечеринке в Доме актера у меня пошла носом кровь.

Пока врач ломал ампулы с дибазолом и папаверином и весело болтал, следя за моими зрачками, пока вдавливал мне в вену смесь и говаривал о том, что неплохо бы мне взять отпуск и попить морского воздуха, я думал о том, куда девалась недостающая сотня Журова. Доктор свидетельствовал, что на Сейшелах нынче удивительно хорошая погода, а я лежал и думал о том, что какой, черт возьми, может быть отпуск, если следящий за каждым моим движением второй заместитель готов тут же представить свой проект на суд жюри. Плохиши в могущественных компаниях приживаются удивительно легко. А еще я думал о том, что еще придумать для розыска недостающей сотни, поскольку если ее не найду, то мне можно смело записывать эту сотню в пассив себе. И чем внимательней я смотрел на свою взбухшую вену, тем отчетливей понимал, что этой сотни может оказаться вполне достаточно для кое-чего.

Глава 2

В 1963 году синоптик Эдвард Лоренц выступил с шокирующим мир заявлением. Все 1963 года от Рождества Христова люди считали, что большие явления являются следствием больших причин. Соответственно, малые, незначительные события появляются на свет благодаря исключительно малым причинам. Лоренц был первым, кто объявил это чушью.

Он спросил себя, и я думаю, что случилось это в тот момент, когда ему в лицо подул ветерок: «Может ли быть такое, чтобы бабочка, взмахнув крыльями в Океании, вызвала тем ураган на западном побережье США?» Этот человек искал ответ на вопрос многие годы и, наконец, ответил на него положительно.

Сейчас это называют «эффектом бабочки», и мало кто догадывается о том, что это открытие является одним из способов выполнения плана компании. Я не имею к этому открытию никакого отношения, но я один из тех, кто его использует. Я наблюдаю его каждый день в магазинах компании, но уверен, что мои продавцы, выполняя все мои установки, не понимают до конца, в чем смысл. На самом же деле они подтверждают закон «эффекта бабочки», закон, где малые усилия приносят огромную прибыль.

Приходит человек и говорит, что ему нужно пять упаковок сухих каш. Девочка за прилавком извиняется и сообщает, что через пять минут заказ будет исполнен. Человеку предлагается кофе, и он со стаканчиком в руке, чтобы убить время, начинает прохаживаться меж прилавков. За те пять минут, что он и еще десять ему подобных со стаканами бродят по магазину, они набирают товара еще в три раза больше, чем планировали потратить на пять пачек сухих смесей.

Через пять минут человеку вручают заказ, рассчитывают за дополнительный товар и вручают в качестве бонуса баночку детского питания, стоимость которой включена в общую стоимость покупки.

Клиент потрясен обслуживанием, не догадываясь, что только что явился объектом претворения в жизнь «эффекта бабочки». Маленькое событие — бесплатная «задержка» заказа принесла компании дополнительную прибыль в 50 долларов.

«Эффект бабочки» распознать невозможно, поскольку невозможно провести все параллели из прошлого к настоящему, дабы произвести анализ. Лишь спустя некоторое время, достаточно долгое, я могу с уверенностью сказать, когда бабочка взмахнула для меня крылышками впервые.

Это неслышное шевеление, о последствиях которого я даже не догадывался, случилось месяц назад.

Во дворе, где я живу, на Кутузовском проспекте, часто появляется один человек. В любое время года он одет в темное (боюсь ошибиться с цветом), изношенное до состояния ветхости драповое пальто, едва доходящее ему до колен. На ногах его кирзовые без шнурков ботинки, из которых торчат лодыжки вечно босых и грязных ног, а на голове порюханная, лоснящаяся от несметного количества лас бейсболка. Зимой он заменяет бейсболку на треух с оторванным козырьком, со слипшимися волосками меха. Он ничего не просит. Он просто приходит и стоит у арки «колодца» моего дома. Первое время я не придавал этим появлениям никакого значения. Москва переполнена бездомными и нищими. Часто случалось так, что кто-то из жильцов дома притормаживал, совал что-то человеку в руку, и тот незамедлительно уходил. У меня же правило — никогда ничего не подавать, поскольку я верую в то, что любой человек, любого вероисповедания и наклонностей, в состоянии наладить свою жизнь так, как наладил ее я. Человек должен работать, чтобы выбраться из порочного круга своих слабостей, он обязан подчиняться сначала дисциплине своей внутренней силы, а потом корпоративной дисциплине компании, которая увидит необходимость в его талантах. А потому моя машина проезжала мимо этого человека не останавливаясь.

И меня не смущало, что часто я вижу этого мужчину, больного, несомненно, мужчину, с девочкой лет десяти-двенадцати. Мужчина никогда не стоял рядом с аркой вместе с ней. Но всякий раз они вместе куда-то направлялись. Я мог видеть их у магазина, у метро или просто идущими по улице. В последнем случае они всегда передвигались у стен домов и никогда у бордюра или по центру тротуара.

Девочка брела рядом с ним всякий раз со свойственным рано повзрослевшим детям тоскливым ожиданием справедливости в глазах. Я понимал, что она испытывает невероятную неловкость за то, что в Москве скорее больше, чем меньше, мужчин, одевающихся лучше, чем ее папа, — я именно так понимал ее взгляд. Мне не стоило усилий подметить, что испытывает она стыд именно за него, а не за свои заштопанные колготки, поношенное платьице, и неловкость ее связана именно с его растрепанной и давно не мытой головой, а не с ее, хотя и чистенькой головкой, но явно неухоженной. Я часто вижу такие пары. Вечно пьяный отец волочит за собой ребенка с целью зашибить хоть немного денег на бутылку, пользуясь русскими извечными — добротой и состраданием. Мое мнение не менялось долгое время, и причиной того, что мое отношение к этому человеку изменилось, стал один случай, рассказать о котором есть смысл.

Однажды моя соседка попросила съездить в больницу и забрать результаты анализа своего ребенка. Я дружен с ее мужем, он владеет автосалоном на Ленинградском, иногда мы вместе выпиваем, но не в этом суть. Главное, что мало-помалу мы выполняем просьбы друг друга, и лично мне это доставляет удовольствие. Я поехал на работу, пообещав завезти бумажки вечером, и по пути заскочил в поликлинику.

В поликлинике я забрал результаты и уже готов был выйти, как вдруг увидел его. Бродяга был одет как обычно, и ничего нового в нем, кроме разве что медицинской карты в руке да бейсболки, которая на этот раз была не на голове, а торчала из провисшего кармана, я не заметил. Поскольку поликлиника детская, меня заинтересовал сам факт того, что тронутый умом бродяга занимается такими сложными для него социальными процедурами, как привод больного ребенка к врачу. Уже всем давно известно, что дети бомжей никогда ничем не болеют и способны безбоязненно пить даже из лужи. Отбирая у них перспективы на счастливую жизнь, господь дает им столько здоровья, сколько забирает у успешных людей.

Он стоял посреди зала и напоминал подбитую камнем птицу — здесь, среди благополучных мам с чистенькими детьми, он хотел бы, видимо, куда-то прибиться, да не мог. Скособоченный призрак с взлохмаченной головой и торчащими из широких коротких штанин босыми ногами, он стоял посреди зала, а в углу, на скамье, сидела и смотрела куда-то мимо него его дочь.

Не знаю почему, но я решил дождаться их выхода из поликлиники. Через четверть часа они появились на крыльце, и я выбрался из-за руля автомобиля.

Вообще-то я уже полчаса как должен был быть в офисе, куда прибыли представители из головной компании. Они привезли из Германии новые веяния, и отсутствие во время их демонстрации вице-президента вызывало, наверное, немало вопросов. Но мой телефон был отключен, и поэтому найти на них ответы ни президент, ни моя секретарь не могли.

— Я часто вижу вас во дворе своего дома, — сказал я, обращаясь больше к девочке, чем к мужчине. Мне в ту пору казалось, что такому умному человеку, как я, лучше разговаривать с двенадцатилетней девочкой, чем с таким сорокалетним мужчиной. — Я всего лишь хотел помочь вам…

Я не знал, как обозначить свой поступок. С другой стороны, казалось, что дача денег таким людям возможна и без объяснений. Вынув из бумажника несколько тысячных купюр, я протянул их девчушке.

Но она брать не стала, а посмотрела на отца. Тот посмотрел на деньги, на меня, а потом словно нехотя выудил из предлагаемого мною веера одну бумажку.

— Я даю вам все, — объяснил я.

— Нам не нужно все, — вдруг сказал он, — спасибо.

Почувствовав, как у меня сам собою морщится лоб, я спросил, откуда ему знать, сколько именно ему нужно вообще, если в данный момент у него нет и копейки.

— Нам нужно ровно столько, сколько хватит, — это был ответ настоящего безумца.

— Хватит на что? Послушайте, — сказал я, — кажется, вы вполне здоровы… Но вот этот вид ваш, бедная девочка… Почему вы не работаете?

— На кого? — спросил он, и я почему-то замолчал.

Не дождавшись ответа, они развернулись и куда-то снова пошли. Шагов через пять или шесть мужчина обернулся и, посмотрев на меня взглядом вполне здорового человека, проронил:

— Ты устал, верно?

И девочка его, повернувшись ко мне, виновато улыбнулась. Ей было стыдно за плохо одетого отца.

Я не помню, что мне говорили в офисе и что отвечал на это я. Передо мной все это время стоял человек в донельзя поношенном драповом пальто, и он спрашивал меня: «На кого?»

Через три недели со мной случилась неприятность в Доме актера. А потом повесился Журов. А между кровотечением из носа и суицидом произошла еще одна история, и это как раз та история, объяснений которой я не нахожу до сих пор.

В последнее время я зачастил в Серебряный Бор, в резиденцию босса. Вообще-то босс — это Бронислав, и мы с ним на «ты», и это «ты» очень отличается от «ты» в нашей компании, где принято разговаривать друг с другом запросто, демонстрируя этим пошлым панибратством единство духа. На самом деле единство духа в нашей, как и в любой другой, компании заменяет коллективная вонь, и каждый работает только для того, чтобы отхватить побольше премиальных в конце месяца-квартала-года. Весь смысл работы от президента до самого низшего звена менеджмента — продать больше, чем хотелось бы. Продать, втюхать, впарить, свалить и вычистить склад к окончанию срока — вот цель моего существования на планете Земля. Той же проблемой озадачены еще несколько тысяч человек, славящих компанию. Не я создал эту идею, и не мне потреблять продвигаемые нами товары, я посредник между умниками и идиотами. За каждый месяц этого посредничества я беру по сто двадцать тысяч долларов. Быть может, руководить стадом зашоренных баранов, не приносящих обществу пользы ни на грош, мог бы и Журов, но он не был столь искушен в людских слабостях: оттого, верно, и погорел.

Иногда мне кажется, что в заднице каждого сотрудника компании, возглавляемой великим прохиндеем и бывшим сотрудником ФСБ Брониславом, имеется гнездо для штекера. Проще говоря, эти жопы универсальны, и в них без проблем может вставить свой фирменный шнур кадровик любой другой компании. Потом он хлопнет ладошкой по ладошке вновь принятого, и тот отправится в привычный путь.

Броня в последнее время, я заметил, стал тяготеть к природе. То есть стал нарушать им же придуманные (да не им, конечно, а историей менеджмента) законы труда. Совещания он проводил у себя в особнячке из калиброванного бруса, там же и планировались задачи на неделю. В один из таких дней, работая явно с перегрузкой, я отправился к нему.

Рассчитывая пересечь Москву-реку в районе Гребного канала, я так и сделал. Проехал Нижние Мневники, пересек реку во второй раз, в ее второй петле, выехал на Карамышевскую набережную, наложил на себя крест, увидев серые от темного неба купола церкви Троицы в Хорошеве, переехал реку по мосту в третий раз, в третьей ее луке, и, когда абсолютно был уверен в том, что нахожусь на улице Таманской и до резиденции президента компании не более пяти минут езды, мне вдруг стало нехорошо. В смысле — я не заболел, мне лишь показалось, что я делаю что-то не то. Я остановил машину и в полном недоумении вышел на дорогу.

Ветер рвал на мне куртку, бросал в лицо пригоршни воды, и изумление мое было столь велико, что я даже не замечал этих вынужденных неудобств.

— Не может быть, — пробормотал я, стирая с совершенно мокрого лица потоки воды. — Этого просто не может быть.

Удивлению моему не было предела, когда я, уже почти преодолев две трети расстояния, разделявшего Крылатское и Серебряный Бор, понял, что не удалился от офиса и на треть. Моя машина стояла на улице Нижние Мневники, и из последнего следовало, что я только что приехал туда, откуда начинал свой путь. То есть пересек последний из мостов в направлении к своему офису в Крылатском.

— Как же так, — пробормотал я, моргая и тем самым смахивая с ресниц тяжелые капли дождя. Я всматривался в расстилающуюся передо мной панораму, пытаясь убедиться в том, что ошибся, что нахожусь не в Крылатском, откуда выехал, а в Серебряном Бору, где должен был закончиться мой путь, но каждый раз, находя взглядом едва видимые в шторме очертания знакомых мест, бормотал, словно пораженный сумасшествием: — Вот улица Крылатская, вот остановка, где люди садятся в 243-й автобус, чтобы доехать до церкви… а справа… я ничего не понимаю… Олимпийский спортивный центр «Крылатское»… А как же Нижние Мневники, которые я проехал?.. Как же «Мерседес», подрезавший мой «Кайен» на Карамышевской, в пяти километрах от Брониного дома?.. Я же почти до него доехал…

Решив, что в дороге вышел из темы и где-то ошибся, а я действительно однажды разворачивался на сто восемьдесят градусов в районе Карамышевской набережной — там перекопали улицу, я вернулся в машину и, отягощенный смутными думами, снова поехал повторять только что преодоленный, по моему мнению, путь.

— Не исключено, что я просто ошибся, — повторял я, вглядываясь в едва видимую часть дороги, появляющуюся передо мной в стекле. — Проехал я не мост в Серебряном Бору, а мост в Крылатском, дважды. В такую погоду заплутать немудрено. Развернулся, из-за плохой видимости выехал не на ту дорогу и поехал в обратную сторону. И крестился я не на церковь в Хорошеве, а на купола прихода в Нижних Мневниках.

Я бормотал, успокаивая взволнованную душу, понимал, что всему виной непогода, однако вместе с этим отдавал себе отчет в том, что крестился на купола, глядя налево, а приход, которым себя успокаивал, должен был находиться справа по ходу движения.

— Ну, конечно, — обрадовался вдруг я, когда понял несостоятельность своих подозрений, — я же видел крышу прихода, когда уже ехал обратно. Что за напасть… Впервые в жизни вижу в Москве такой шторм.

Этим и успокаивался дополнительно, поскольку находился в тех молодых летах, когда упоминание о собственном возрасте не свидетельствует о давности событий.

Я снова повторил свой маршрут и, когда, казалось бы, до Брониного дома оставалось чуть менее пяти километров хорошей ровной дороги, снова выехал на набережную в Крылатском.

Выйдя из машины, я даже позабыл захлопнуть дверцу. И потоки воды, рвущейся со всех направлений, ринулись внутрь. Они заливали коврики в салоне, гепардовые чехлы на сиденьях, рулевое колесо и приборный щиток, но я, выразивший столь небрежное к личному имуществу отношение, смотрел прямо перед собой и, уже не отмахиваясь от слепящих потоков дождя, стоял посреди дороги, пустой и безжизненной. Обувь моя уже давно пропиталась влагой, ступни холодила сентябрьская вода, а я стоял на разделительной полосе широкой трассы и осматривался.

В моей жизни бывали и более необъяснимые случаи. Я, дипломированный историк, до сих пор не могу понять, почему мироточит Богородица, а потому относил это за счет явления святых сил. Удивлялся, как дочь соседа, несмышленыш совсем еще, научилась совершенно четко и правильно разговаривать в два года, а в четыре уже читала. Но сейчас, не наблюдая жизни не только в Крылатском — дорога, доселе изобилующая пролетающими мимо машинами, была пуста, словно речь шла об улице Крылатской, расположенной в штате Невада, но и во всей Москве — то ли из-за ливня, то ли по другой причине, я не видел ни единого огонька московских окон и рекламы, я оцепенел, словно пораженный молнией.

Дважды проделав длинную дорогу, я не приблизился к дому президента в Серебряном Бору ни на километр. Все, что мне было позволено созерцать, это не вековые сосны подле особняка, а пустынную дорогу в Крылатском.

— Господи, — бормотал я непослушными серыми губами. Уж не знаю, кто меня подучил, но шептал я быстро и без задержек, как читала смешная дочка соседа: — На всякий час этого дня во всем наставь и поддержи меня…

Я вглядывался в кромешный мрак, расстилающийся передо мной, и в душе моей зазвенела струна дурного предчувствия.

— Дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне этот день, господи. Я еду к президенту компании, и если я не доеду, то потеряю если не все, то многое, от этого мне хорошо не будет, а потому может ли быть такое, что это именно ты сворачиваешь меня с пути?

Я сказал и не поверил своим ушам. Оказывается, бывает… Хотел сказать — «черт возьми», но вовремя остановился.

И тут я поднял глаза к небу… И сердце мое почти остановилось, когда небеса распахнулись и свинцовые тучи, скомкавшись в оскаленную морду с кровоточащими деснами, бросились на меня с высоты…

И страшный грохот разрезал и без того бушующий шум урагана…

Закрыв в первый момент голову, я с побледневшим лицом опомнился и без намека на вызов поднял взгляд.

Но дикого оскала не было, словно его не было вовсе. Небо было прежним, и лишь короткие, разрезающие сразу в нескольких местах небесную твердь молнии убедили меня в том, что мне, видимо, нездоровится.

Догадавшись, что простыл и нервничаю от собственных ошибок, я покачал головой, позвонил Брониславу и, сказав, что заболел, поехал домой.

В тот вечер мне привиделось страшное, не видимое другим. Но как тогда быть с мертвенным запахом, который донесся до моего обоняния в момент обрушения на меня пасти, запахом, который не исчезает до сих пор?..

Я лежал на кровати, закинув руки за голову.

Почему эта история всплыла сейчас в моей памяти и куда запрятал свои роковые сто баллов Журов — вот вопросы, которые мучили меня на удивление изощренно. Кажется, мне и самому недалеко до того момента, когда часы пробьют, а я даже не успею в последний раз повязать галстук. Я закрыл глаза. Перед глазами моими стояли отчеты, накладные и финансовые строки. Они упорядоченно уплывали вверх в надежде на то, что я успею запомнить все до последней цифры. В ушах гудел омерзительный звук, собравший воедино стук клавиш сотен клавиатур, стон десятков принтеров. И мелькали, мелькали резиновые, лишенные чувств лица сотрудников компании, и из задниц их, оборудованных гнездами, тянулись разноцветные провода, ведущие к единому пульту управления…

А за строками, лицами и звуками со знанием великой тайны в глазах стоял человек в заношенном пальто, который спрашивал меня: «На кого?»

Я хотел вспомнить, что он сказал мне напоследок, но у меня не получилось.

Не заморачиваясь вопросами о том, куда ехать, я нашел в своем доме самый скромный по виду, зато самый вместительный чемодан. Загрузил его до отказа вещами, преимущественно спортивного толка, и купил билет на поезд. В том, что дальнейшая моя жизнь зависит именно от этой поездки, я не сомневался. Тихое помешательство и потеря облика — вот что гарантировала мне Москва, отмахнись я от идеи бросить все и остаться наедине с миром. Моя поездка к Брониславу в Серебряный Бор, самоубийство Журова, разговор с нищим и бессонница, воспоминания об этом — не самые лучшие воспоминания — уводили меня от Москвы все дальше и дальше. Я понимал, что еще один месяц работы в компании, и меня можно будет списывать в архив. Наживший полтора миллиона долларов молодой человек, имеющий квартиру на Кутузовском, «Кайен», счет в банке и авторитет в бизнесе, вдруг стал ненужным самому себе.

Глава 3

Как это ужасно, я понял, когда лежал ночью на кровати и перед глазами моими, словно перед окнами, пробегали колонки цифр и изувеченные корпоративными улыбками рожи сотрудниц и сотрудников. Прочь! Прочь от сумасшествия!

Во мне не жила уверенность в том, что нужно все бросить по социальным мотивам, нет! Если честно, то людей, оставляющих бизнес из протеста против детского труда в Юго-Восточной Азии или в пику фастфуду, я не понимаю. Не хочешь жрать холестерин — не жри, черт тебя побери! Не хочешь носить шубу из шкуры меньшого брата — не носи! Занимайся делом, которое не будет провоцировать открытие рабочих мест для детей в Лаосе и Мьянме! Не выступай ради идеи, тебя все равно никто, кроме тебя и тебе подобных роботов, не поймет. Обрыдло чудить с андроидами на совещаниях и демонстрировать пошлый джинсовый демократизм по пятницам — гони себя прочь. Уже ничего не исправить. Система вросла в мозг каждого корнями. А потому, если тебе не нравится режим, не вселяй в себя еще большее сумасшествие — не революционерь. Уйди. Вот эти casual Fridays, педерастические приветствия ладошками по утрам, доклады, отчеты и планерки, акции, ориентированные на дефективного потребителя, — если обрыдло все это, уйди ниже, сними печать проклятья со спины, но только не бастуй.

Но я уйти ниже уже не могу. Меня уберут по всем правилам бизнеса. Несмотря на то что я вице-президент, уже на следующий день, после того как будет известно о моей просьбе спуститься в стан топ-менеджеров, меня выдавят из команды. Руководители и кадровики на дух не переносят тех, кто сбрасывает скорость на поворотах. В их головы никогда не втиснется идея о том, что человек просто устал или пересмотрел свое отношение к жизни. Они будут свято убеждены, что им под брюхо сполз товарищ, который имеет свой план и знает что-то, чего не знают они. А руководители крупных компаний не держат рядом людей, которые имеют план. И плевать на то, что никакого плана нет. Вышибут.

А потому уходить нужно сразу и навсегда. У меня был выбор. Я его сделал.

На следующий день после того как мое заявление об увольнении было подписано, я уехал. Шок, потрясший компанию, был столь велик, что на описание его уйдет не менее пятисот страниц огнедышащей прозы, а у меня, признаться, нет желания даже на секунду вспомнить лицо Бронислава и этих девок из аналитического отдела, разговаривающих посредством междометий.

Я не мог сыграть на понижение, потому что уже через месяц мой натренированный мозг придумал бы новую схему движения товара и сокращения рабочих мест. Я точно знаю, что это привело бы, как и все мои начинания, к росту прибыли. Через месяц мне предложили бы подняться, а еще через месяц я выглядел бы невероятно глупо, продвигая идеи уровня президента компании, находясь на должности заместителя начальника отдела. Все закончится еще более тяжким кризом, чем в Нижних Мневниках. Зверь, напавший с неба, сожрет меня, уже не тратя сил на предупреждения.

Я должен был оставить все и сразу. В Москве остался счет в банке, квартира стояла под охраной, и я хотел, чтобы она не видела меня, а я ее как можно дольше. Будет хорошо, если мы вообще никогда не встретимся. «Кайен» я загнал приятелю, и эти деньги были моим единственным капиталом, с которым я отправился на Алтай. Наверное, я дерьмовый раскольник, раз везу с собой один миллион и сто тысяч рублей, но я понятия не имею, как нужно вести себя в такой ситуации. Я отдам их с радостью, если выяснится, что они не нужны.

Почему Алтай? Спрашивать себя, почему Алтай, столь же глупо, сколь объяснять, почему воняет чеснок. Он просто воняет, и все, не нужно выдавливать из него теоретические выкладки о ферментах. То же самое и решение об Алтае — там хорошо, и все. Не нужно, верно, убеждать себя в том, что там я обрету душевное равновесие, поскольку там девственные леса, чистый воздух, ведущие постную жизнь раскольники и шаманы. Хороводить с бубнами я не собирался, становиться членом общины тоже. Туда вело меня сердце — я говорю это искренне, несмотря на резонерский оттенок получившегося заявления. Впервые в жизни меня куда-то вел не мозг, а сердце. Быть может, потому, что сердце не умеет считать и распознавать в окружающих потенциальных покупателей никому не нужного товара. Потому Алтай, что я там ни разу не был, и еще я точно знаю: горы, водопады и тайга — это то, что нужно. Билет куплен до Барнаула, но выйду я раньше. Понятия не имею где, но это должна быть станция, на которой мне захотелось бы выйти. Глянуть в окно, услышать звуки, свойственные перрону, пропустить их через себя и почувствовать присутствие неподалеку места, которое пустует в ожидании меня вот уже двадцать восемь лет. Я был уверен, что не промахнусь с выбором — слишком долго я носил в себе мысль, чтобы ошибиться теперь. Я видел на карте в своей московской квартире Алтай. Городок в двухстах километрах западнее Барнаула. Попробую прислушаться там.

Вдыхая на Казанском вокзале сладкий воздух новой жизни, я устроился на перроне и без намека на скуку дождался поезда. Единственное, что омрачило предвкушение невесомости, было появление передо мной, сидящим на лавке, тучного майора. Собственно, что это майор, я узнал потом, когда поднял взгляд. А в то мгновение, когда я, нежившийся под солнцем, вдруг оказался в тени, взору моему предстали лишь запыленные ботинки (ненавижу неухоженную обувь!) и мятые брюки серого цвета с красным кантом. Не нужно, верно, упоминать о том, как я отношусь и к мятым брюкам.

Посмотрев на предмет, загородивший мне доступ к свету, я прищурился и тут-то увидел, что передо мной майор. Ситуацию я понял так: идет человек на службу, а по пути ему встречается сидящий на лавке с раздутым чемоданом тип, который жмурится, аки кот, и по всему видно, что жизнью доволен. Я знаю многих милиционеров, и на примере наших с ними знакомств знаю, что блаженную улыбку девять из десяти из них понимают как приход после приема психоделиков. Этот, что попросил у меня документы, был из тех девяти. На что он рассчитывал, было непонятно. Видимо, на отсутствие московской регистрации. Но она была.

— Куда следуем, гражданин? — продолжил он допрос, не сводя взгляда с чемодана.

— На другой конец света.

— Шутим, гражданин.

— На Алтай.

— Алтай велик.

Это была единственная умная мысль из всех, что он сказал до и после.

— Пока до Барнаула, а там видно будет.

— Билетик покажем.

Мне нравится этот сленг. Чтобы не унижаться и не разговаривать с людьми на «вы», эти ребята в погонах выдавливают из себя такое «вы», словно вас действительно несколько.

— Можно, я покажу, а он нет?

— Кто — он? — напрягся майор.

— Да ладно, пошутил… — И я отдал ему купейный билет.

Он читал, а я думал о том, насколько хрупок наш мир и насколько уязвима наша общественная безопасность, покуда защитой ее занимаются такие вот парни. Вернув билет, скотина последовала дальше, даже не попрощавшись.

Через час с небольшим я забросил чемодан на полку купе и едва не рассмеялся от легкости, с какой это сделал. Кожаный чемодан, в котором помимо вещей находились любимый шотландский плед и ноутбук, стал моим единственным спутником…

Почему я прожил на земле двадцать восемь лет и меня ни разу не посетила мысль о том, что есть что-то чище и приятнее Куршавеля и Ниццы? Черт бы меня побрал…

До Омска я добрался без приключений, потому что был в полной нирване. Мысли струились, и я смаковал их с полузакрытыми глазами. Со мной в купе катились на восток молодая мама с ребенком, занимавшие первый ярус купе, и надоедливый ублюдок лет сорока, инженер, как выяснилось. Последний первые часы знакомства присутствия своего ничем не выдавал, как и положено командированным, вырвавшимся из семейного и корпоративного плена дрессированным подонкам. Он привыкал и принюхивался. Но потом его, как и положено, прорвало. Такие фрики, оставив дома ошейники и не чувствуя контроля со стороны бдительного комсостава, через двадцать четыре часа начинают превращаться в малых с распахнутой настежь душой. Не задумываясь о том, что души эти чаще всего напоминают интерьер незакрытого хозяином деревенского туалета, малые приступают к интеллигентному, как им кажется, веселью. Накопив за годы верной службы и безупречной семейной жизни немалое утомление, они сначала проверяют, действительно ли за ними утерян контроль, и, когда в оном убеждаются, трансформируются в самых настоящих сволочей. Им кажется, что вот эта жизнь, когда никто не давит на плечи и не пинает по заднице, — жизнь и есть. И он обязательно жил бы ею, не женись когда-то в спешке и по залету и признай его талант в более известной инстанции, чем в той, в которой он вынужден тянуть лямку сегодня. Для таких снобов перестают существовать правила нормального поведения, едва мысль о том, что скоро закончатся двое суток, прижмет их к полке купе. Залив сверх нормы не контролируемые отсутствующей супругой двести граммов, младшие научные сотрудники приступают к исповеди. И их решительно не волнует, что, имей их биография даже грохочущие факты, она здесь все равно никому не интересна. Что может рассказать о себе неудачник, у которого на спине потертости от седла и который приличествует в своих манерах только до двух рюмок водки? Две рюмки — норма, контролируемая женой во время похода в гости, и контролируемая лично во время рабочих вечеринок. Переход через эту границу даже посредством лишних пятидесяти граммов означает потерю приличий. Природа берет свое, и если в течение двадцати лет безупречной службы и быта, но при противоположных тому мыслях тренировать организм на двести граммов, то нет ничего удивительного в том, что двести граммов перестают оказывать на организм какое-либо влияние. Розовеет лицо, речь становится мягче и яснее, но это не есть опьянение. Скорее — это верность себе, легкое отдохновение, которое поощряется руководством во время празднования дня рождения директора предприятия и против которого не восстанет жена. Но едва граница перейдена хотя бы на шаг, природа реагирует немедленно. Но именно к этому и стремится фрик, почувствовав свободу. Ему кажется, что он по-прежнему легок в общении и приятен, но этим видением он лишь усугубляет негативное отношение к себе, поскольку приятен он не был изначально, а после и вовсе превращается в свинью. Принцип поведения таких ответственных командированных мне хорошо известен, а поэтому я ничуть не удивился, когда через пятнадцать минут после толчковой тяги состава он сообщил, что хочет со всеми познакомиться, ребенку подарил конфету (я слышал, как он долго вынимал ее из чемодана из припасенных для дома гостинцев), а мне предложил выпить.

Через пару часов, когда состоялось вынужденное в таких случаях знакомство, женщина успокоилась и приложила к имеющейся на столике закуске инженера несколько пакетов провизии, я вдруг решил изменить свое решение и присоединился к компании. Эта встреча и предстоящий, точнее сказать, уже начавшийся без меня разговор показались мне возможностью еще раз убедиться в том, насколько проклят мир, который я оставляю без тени сожаления.

Отнекиваться от водки я счел ненужным, но вынул из чемодана свою бутылку. Пить выкупленный у проводника этил мне не улыбалось. При виде огромной бутыли «Смирновской» с прилагаемым к ней насосиком мой собеседник осел, и в глазах его я увидел уважение и страх. Боже правый, эти неразлучные симптомы я видел в глазах входящих ко мне каждый день в течение многих лет… Но желание выпить настоящего спиртного, как я и предсказывал, перебороло в нем опаску, и вскоре мы сидели друг против друга, и я ощущал, как подкатывает приятное желание сделать напоследок хорошее дело.

Перекинув через плечо полотенце, я вышел из купе и направился в конец вагона. Мне было приятно делать эти простые вещи: войти в тамбур, постоять в очереди, поздороваться с угрюмым мужчиной в сером свитере лет сорока, дымящим и нервно покашливающим, мылить под неудобным соском руки, а потом выйти из пахнущего креозотом туалета. Откуда появилось это эфирное, подогревающее мозг настроение? Мужик в тамбуре скучал, и я подумал, что он уезжает от жены. Серый свитерок, добротные джинсы, сигареты «Парламент» и угрюмый вид — свидетельство отъезда скорого, домашнего. Никаких проблем — оделся и уехал. Он показался мне родным.

После значительного понижения уровня жидкости в бутылке, представлявшейся мне старинной, лесной бутылью из романа Печерского, молодая мама в нашем купе отчего-то не взволновалась, а, напротив, успокоилась. При этом я заметил, что чувство странной неприязни к нашему соседу у нее не улетучилось, а чувство успокоения в отношении меня, хотя я едва ли перекинулся с ней больше чем десятком слов, увеличилось. Видимо, в глазах моих стояла спокойная вода, в которой отражались вековые сосны. В глазах же моего собеседника мерцала рябь, и чувствовалось, что дело идет к непогоде. Алкоголь в силу крепости моего организма на меня действовал слабо, а из-за ожидания нового он, казалось, и вовсе утратил свои промилле. Она присоединилась к нам и даже выпила граммов пятьдесят, а после отдала на растерзание свою курицу, которую с удовольствием инквизитора разломал инженер.

Вскоре он почувствовал непреодолимое желание поговорить за жизнь.

— Вот ты кто? — жуя и глядя на меня внимательным взглядом, свойственным очумевшим от спиртного людям, поинтересовался он.

Я терпеть не могу такие взгляды. Мне кажется, что они оставляют на моей одежде ласы.

— Человек.

— Человек… — повторил он со вздохом и наклонил голову, чувствуя явное свое превосходство в возрасте, а следовательно, и в умении жить. — Это звучит, хочу заметить, не очень-то и гордо. Людям свойственно называть себя человеками, но откуда ты знаешь, что человек? Что есть такое вообще — человек? Человек — существо биологическое, на восемьдесят процентов состоящее из воды, а потому суть его — вода. Прежде чем называть себя человеком, следует убедить в этом окружающих, ибо не вода есть главенствующее начало в существе полезном, а то, что прячется в оставшихся двадцати процентах.

— В двадцати оставшихся процентах прячутся кости, кожа, фекалии, подготавливаемые к выходу, а также содержащие их кишки — механизмы для нормального обеспечения жизни главенствующих восьмидесяти процентов. — Если он решил поговорить со мной о философии, то я тоже не прочь узнать, где он прячет свою душу.

Такой прыти от пьющего с ним на равных водку представителя нового поколения он не ожидал, однако виду не подал. Ему по-прежнему хотелось убедить меня в том, что я есть вода и ничего больше. Мама между тем собрала ребенка, улыбнулась мне и сказала, что уйдет в соседний вагон поболтать с женщиной, с которой познакомилась на вокзале.

— Важно ковырнуть в себе утрамбованный дерн, обнажить суть и убедить не только себя, но и весь мир, что ты человек.

— А ты, понятно, уже ковырнул? — предположил я.

— Понимаешь ли, в чем дело… — Он поднес свой стаканчик к насосу. — Жизнь человека — борьба за существование. Мы обязаны трудиться, чтобы приносить пользу, обязаны зарабатывать, чтобы кормить семью. И чем выше мы поднимаемся, тем крепче в нас вера в собственную полезность. Вот, к примеру, я. Инженер, каких немало. Нас роится в НИИ страны тысячи, если не сотни тысяч. Но выпади из строя хотя бы один винтик, и механизм разладится. Я несу в себе неповторимую в природе информацию, уникальность, позволяющую использовать меня по назначению. Два часа назад мне было неинтересно, кто ты. Но сейчас, когда в силу определенных причин мы вынуждены с приятностью осознавать общение друг с другом, мне не так уж безразлично, с кем я пью.

Первые триста граммов водки — я чувствовал — смыли с языка налет приличия. Дело не в том, что мне вдруг захотелось запеть или начать ругаться матом, просто теперь можно было говорить правильные вещи.

— Два часа назад, не подозревая, человек ли я, ты предложил мне выпить, — сказал я. — Минуту назад ты назвал себя винтом, заявляя при этом, что ты есть человек, существо с уникальным генокодом. А две минуты назад сообщил, что тебя можно использовать по чужому усмотрению. Не слишком ли много противоречий для организма, свидетельствующего о главенстве в нем не восьмидесяти процентов воды, а души?

Ему не понравилось то, что я сказал, потому что из сказанного мною бесспорно следовало, что он мудак. Но сдаваться без боя он не собирался, поскольку пил мою водку и уже только за это меня ненавидел и презирал. А еще за то, что я через два часа после знакомства сообщил ему же о главной трагедии его бытия, тайне, которую он прятал даже от себя во глубине своей души или где-то во глубине другого места, которое он считает своей душой.

— Скажи мне, у тебя есть образование?

— Я историк, если речь о картонной книжке красного цвета с гербом.

— Ты преподаешь?

Мне вдруг подумалось, что этот зашитый в мешок обстоятельств, приговоренный жизнью к смерти человек только что подсказал мне неплохую идею.

— Нет, я вице-президент крупной компании.

Инженер уважительно кивнул, но вскоре по маслено заблестевшим глазам я сообразил, что это не что иное, как пьяная ирония.

— Почему же ты едешь в загаженном поезде, а не летишь самолетом?

Поезд не был загажен. Я повидал всякие, и сейчас могу с уверенностью заявить, что поезд ухожен и чист. При этом я убежден, что мой сосед это знает, поскольку уж кому-кому, а ему-то должно быть хорошо известно, что такое загаженный состав, похожий больше на товарняк.

— Мне нравится, как за окном меняется природа, — ответил я, и мне вдруг показалось, что это правда.

— Командировка?

— Нет. Я бросил работу, дела личные и теперь хочу поселиться там, где меня не достанет шелест цивилизации: вбивание свай, визг тормозов, насвистывание принтера и поддельный стон проституток.

Он долго думал. Уверен, что он ничего не понял.

— И сколько ты зарабатывал?

Я посмотрел на него самым лучистым из всех имеющихся у меня в запасе взглядов:

— Порядка ста тысяч в месяц. Без премиальных.

Им овладела злоба.

— В четыре раза больше, чем я, — проронил инженер, явно бастуя против того, что сосунки типа меня, плохо разбирающиеся в предназначении «человеков», зарабатывают в четыре раза больше него.

— Ты, верно, в крупном НИИ за винта, коль скоро тебе платят двадцать пять тысяч долларов в месяц?

— Долларов?..

Этот вопрос убедил меня в том, что ему стало еще хуже.

Мало-помалу разговор вошел как раз в ту плоскость, какую я хотел миновать. Желание разузнать, отчего придурок типа меня бросает должность за сто тысяч и валит куда-то к барсукам и рысям, тревожило его и гневило, мне же удовлетворять его любопытство было неинтересно.

Через двадцать минут вернулась мама с дитем, и наш разговор продолжился уже в полумраке, потому что дитю следовало спать, а маме участвовать в нашем разговоре было ни к чему. Девушка сама предложила нам остаться внизу, поскольку ребенок ее, как и она сама, любит путешествовать на верхних полках. Я не возражал. Инженеру было до лампочки. Соблюдая неписаные железнодорожные правила, мы вышли в тамбур покурить, чтобы соседи улеглись.

Глава 4

Он не понимал, почему человек, имеющий все, от этого всего уезжает, а у меня наконец-то появилась возможность озвучить для себя недосказанные наитием мысли об отъезде. На том мы и сошлись, хотя и не договаривались. Все получилось само собой, как и уход из купе, чтобы женщина могла переодеться.

— Если твоя поездка не связана с бегством из компании в связи с растратой, то я тебя не понимаю, — выдавил, задыхаясь дымом, но все равно жадно глотая его, инженер.

Мне стало жаль его. Передо мной был несчастный человек, доведенный жизнью как раз до того состояния, когда восемьдесят процентов начинают преобладать и диктовать свои условия.

Еще мне не очень улыбалось, что свидетелем разговора являются посторонние люди. Тот же обладатель серого свитера снова курил, тоскливо поглядывал в окно, за которым ничего, кроме темноты, не было, и пускал медленный дымок из носа. Однако собеседнику моему посторонние не мешали. Он находился в том состоянии донельзя пьяного мужика, который стоит на остановке и беззастенчиво мочится в урну на глазах пятидесяти разнополых свидетелей. То есть он-то хорошо понимает, что делает, а вот другие понять его не могут ни при каких обстоятельствах. Он справляет нужду в урну, заметьте, что не может свидетельствовать о нем как о человеке непорядочном, поскольку мочится он не на асфальт. Что-то подобное из области культуры я видел в Алматы, когда она называлась еще Алма-Атой. Там вдоль всей улицы Курмангазы стоят урны. Приехав в город, я диву дался, сколько там урн. И мне сразу стало неловко за нас, проживающих в городах центральной части России, где в то время на каждую сухопутную милю городской улицы приходилось не более одной, лежащей на боку, урны. Однако, приглядевшись, я оцепенел. Дело в том, что у этих алма-атинских урн не было дна. Люди кидают фантик или сигарету в жерло урны, и предмет тотчас падает на землю, но ПОД УРНУ! Это облегчает работу уборщиков.

И сегодня каждое слово этого инженера, равно как и каждую штампованную фразу бывших моих сослуживцев, я воспринимал как окурок, брошенный в урну без дна. Тот же вакуум в мыслях, та же безнадежная уверенность в том, что они занимаются действительно нужным, приличным делом. Но чего стоят все эти фразы и дела, если один после первого же провала и непризнания мылит веревку, а этот, с красными глазами, утверждающий, что служит обществу, плюет на пол и стряхивает пепел себе на рубашку?

Там, откуда я уехал, в офисе компании есть менеджер отдела кадров Лариса. Она всем говорит «о’кей», «олл райт» и «как бы», очерчивая тем свои познания в английском. Второй год она говорит о «Солярисе» Тарковского, держит на рабочем столе томик Достоевского (однажды я раскрыл его, и он треснул, как вобла), и, несмотря на эти интеллектуальные выпады, однажды я застал ее на складе, случайно заглянув туда в поисках Бронислава. Грузчик, имени его, естественно, не знаю, порол замужнюю кадровичку Ларису, уперев ее для удобства лбом в штабель коробок с растворимой кашей. Англоязычная беби приводила в негодность своими перламутровыми коготками упаковку, кричала: «Еще, бля, еще, хорошо», и на пальчике ее сияло обручальное колечко. Незамеченный, я ушел, а потом из чистого любопытства зашел в кадры с пустяшным вопросом. Лариса сидела перед каким-то кандидатом-идиотом, отправившим свое убогое резюме по факсу, и беби Лара говорила ему: «Я хочу, чтобы вы поняли… Здравствуйте, Артур Иванович… Наша компания — как бы одна большая семья, подчиненная единой корпоративной дисциплине… Зарплата, на которую вы сейчас как бы можете рассчитывать, это пятьсот долларов… О’кей? Со временем, через три месяца, когда закончится испытательный срок, вы сможете получать от двух тысяч…» Отправители резюме по факсу не знают одной маленькой тайны, которую хранят компании, подобные моей. Через три месяца, спалив физические и интеллектуальные возможности идиота дотла, его вышвырнут, придравшись к мелочи. И он уйдет, заработав за три месяца 1500, хотя в объявлении «Крупной международной компании требуются…» стоит — $ 2000 в месяц. На его место придет другой идиот, поверивший в то, что сможет стать членом крупной международной семьи.

А сколько таких Ларисок занимаются творческим бизнесом в других компаниях? Это замкнутый корпоративный круг согласившихся на добровольное сумасшествие единомышленников с одними и теми же правилами поведения. И от одной только мысли, что занимаюсь с этими Ларисками одним делом, у меня начинает трястись ливер. Я — та же Лариска, только разница между мною и ею лишь в том, что ее упирают в коробки с кашей, а меня — с баксами, и потеет за моей спиной не грузчик, а хор совета директоров.

— У тебя есть машина? — спросил я, сообразив, как продолжить разговор с человеком, у которого отъезд москвича из столицы может ассоциироваться только с хищением социалистической собственности.

— Есть, — с вызовом ответил он, и я знаю почему.

— Представь, что дорога — это состояние твоего видения жизни. И вот сейчас она ровна, как зеркало. У тебя возникают какие-либо желания, когда ты находишь такую дорогу?

— Безусловное желание утопить в пол педаль газа.

— Но вот на дороге появляются ухабы, и конца им не видно, и ты знаешь наверняка, что ремонт подвески стоит дорого и что это твоя, а не чужая голова будет биться о потолок…

— Ну, что дальше, дальше-то что? — засуетился он.

— Что делать будешь — вот резонный вопрос, должный подсказать тебе правильное решение.

— Я сброшу скорость, — не думая, ответил он.

— Уже хорошо. А если не сбросишь?

— У меня пятнадцать лет водительского стажа, молодой человек, — зло произнес он, — хотя дураков на дороге много, преимущественно молодых, все больше на «Мерседесах»…

Я был доволен. Дурак на «Мерседесе», конечно, я, но я все равно был доволен. Он просто не знает, что «Мерседесы» я презираю.

— А вот дорогу круто повело вверх, — снова изменил я обстановку, провоцируя ответ.

— И я переключаюсь на низшую передачу, иначе мотор не потянет. — Он пьяно присмотрелся ко мне: — Это что, водка?

— Нет, это правда жизни. О тебе и обо мне, — сказал я. — Когда твоя жизнь превращается в дорогу с ухабами и ее постоянно тянет вверх, приходится сбрасывать скорость и переключаться даже «Мерседесам». Хотя дураков на дороге, ты прав, много…

— И ты переключился? — с пьяным сарказмом уточнил инженер. — Со ста тысяч долларов в месяц, с успеха в жизни, с понимания важности своего существования — ты соскочил только потому, что захотелось тишины и покоя?

— Я просто не вижу причин, которые заставили бы меня, преуспевающего бизнесмена, находиться в одном вагоне и разговаривать с измученным судьбой и не имеющим никаких перспектив человеком, который о важности своего существования говорит лишь после пятисот граммов водки и только в отсутствие своей жены.

— Если я пил твою водку, то это не значит, что меня можно оскорблять, — надулся, словно индюк, мой инженер.

Перейдя на соответствующий его аристократическим поползновениям тон, я похлопал его по плечу и сказал, что хочу спать. Эта дрянь мне порядком наскучила. Точно такое же ощущение я испытывал последние три месяца работы в компании.

Мужик в сером свитере молчаливо согласился с той мыслью, что два часа ночи — самое время для сна. Вмяв окурок в консервную банку, прикрученную к окну посредством крышки и играющую роль пепельницы, он вышел из тамбура последним.

В этом поезде тоже одна большая семья, чьи интересы и корпоративная дисциплина подчинены неписаным правилам. Накурился — вали спать. Проснулся — вали жрать. Пожрал — вали курить, читать и спать.

Как жизнь? — Жизнь проходит.

Через полчаса мой новый друг растянулся на своей полке и заснул сном человека, которого анестезировали перед предстоящим коронарным шунтированием.

Я по причине совершенства здоровья лишь потеплел. Пару раз в откинувшуюся дверь заглядывали «каталы», но, не обнаружив в купе никого, кто, по их разумению, мог, имея крупную сумму денег, сыграть в карты, удалялись. Пришел проводник, сообщил, что есть чай (в три часа ночи). Сам он, судя по его трепещущим губам, пил другой напиток. Ближе к утру проводник пришел еще раз, поинтересовался, не видел ли я его дерматиновое портмоне с кармашками для билетов пассажиров. Получив отрицательный ответ, постоял еще с минуту, глядя на мелькающие за окном столбы, и вышел. В следующий раз я увидел его только ближе к обеду следующего дня. К тому же времени проснулся и инженер.

Словом, если не считать погони какого-то лопуха за одним из картежных дел мастером, закончившейся дракой в соседнем вагоне, дорога до Омска показалась скучной и однообразной. Мама с малышом сошли, и дальше до Павловска я ехал с инженером в полупустом купе.

Инженер по имени, которое я позабыл тотчас, как мы познакомились, с похмелья выглядел беспомощным ребенком. Выражение непрощаемой вины застыло на его лице резиновой маской и сохранялось на нем до тех пор, пока я снова не вынул свою бутыль. Две порции водки освежили глаза моего спутника, и — невероятно! — какое перевоплощение случилось с ним за пять минут! Он снова превратился в рыцаря без страха и упрека, пил, куражился, ходил в ресторан высматривать одиноких женщин. Впрочем, в полной мере ему удавались лишь первые два начала. Женщин же он в своих трико с вытянутыми коленями не интересовал, а очки его в роговой оправе на высоте полутора метров от земли женщин не столько интересовали, сколько раздражали. Через два часа он окончательно утратил со мною связь, чему я был очень рад.

Под Карасуком неожиданно выяснилось, что у инженера закончились деньги. Это стало очевидным, когда он за полчаса до прибытия направился было приобретать у проводника, который к тому времени уже находился в состоянии анабиоза от возлияний, очередную бутылку сибирской водки. Сие открытие настолько взволновало человека, знающего свое место в жизни, что у него обвисло лицо, после чего он стал думать. Мысли его далеко, как видно, не зашли, и он уставился на меня долгим взглядом. Взгляд был такой подозрительный, что им впору было затягивать узел галстука под воротником рубашки.

— Денег нет, — сказал он мне. — Сюда никто не входил?

Встретив на оба вопроса молчание, он решил прощупать меня еще одним способом:

— Милицию вызвать, что ли…

Никого вызывать он не стал. На вокзале его встречала жена. Радостным для женщины был только первый поцелуй. Но даже он выглядел каким-то сдержанным, поскольку супруга инженера была из тех женщин, что улавливают запах алкоголя изо рта любимого на расстоянии прямого выстрела.

Через пять часов я вышел на вокзале крошечного, наверное даже не обозначенного на карте городка. Народу со мной выбралось немного, и все с кладью. Две бабки, подросток с рюкзаком и мужик в сером свитере. Кажется, он всю ночь не спал. Иначе объяснить синеву под глазами и изнеможенный вид невозможно.

Главная примета таких городков — рынок у вокзала. Туда-то я и направился, сгорая от нетерпения узнать, чем тут кормят рабочий класс и приезжающую ему на помощь трудовую интеллигенцию.

Но сначала трудовая интеллигенция в моем лице направилась в привокзальный сортир, за посещение которого требовалось отдать пять рублей бабке с бородавкой на носу. Лицо старухи было изъедено рытвинами, бородавка свисала с носа, как сопля, один глаз был мутным, второй смотрел в сторону. Я мысленно похвалил за находчивость владельца этого туалета и еще месяц назад без тени сомнений предложил бы ему место начальника региональных продаж в компании. Желание сохранить пять рублей перед желанием обосраться от ужаса при виде этой бабки испарялось как-то само собой.

Стоя перед писсуаром, я смотрел в зеркало (еще один брайтный кейс президента этого толчка) и думал о том, сколько лиц оно помнит. Не исключено, что вот здесь же, вот так же, с легким равнодушием и без претензий, смотрели на себя «Братья Грим», шаманы, вызванные для семинаров в Москву, члены коллектива «Аншлаг»… да мало ли кто. Все приехали, посмотрели и уехали. А я остался.

Терзаясь любопытством, ради интереса я открыл дверцу одной из кабинок и на уровне пояса, то есть на уровне лица, если бы старуха напугала меня так, как задумывалось, обнаружил такое же зеркало. Этот президент был настырный малый со своей философией. Всех посетителей своего заведения он уверяет в том, что стоит подумать и о душе тоже. И теперь я точно знаю, в какой момент и где именно Цветаевой пришли в голову эти строки:

Хочу у зеркала, где муть

И сон туманящий,

Я выпытать — куда вам путь

И где пристанище.

Глава 5

Я шел по улице с чемоданом, колотившим меня по ноге при каждом шаге, и с удивлением кивал каждому, кто со мной здоровался. Хотелось бы посмотреть, как такое возможно в Москве. Вот я иду по Кутузовскому, а мне все кивают: негры, китайцы, проститутки украинские, олигархи, их шлюхи, армяне, ремонтирующие проезжую часть, таджики, у которых проверяют документы менты… Чудная картина. Здесь же все было просто до безобразия. Идет по улице провинциального городка молодой человек высокого роста, надежный в плечах и с осторожностью во взгляде, а всем безразлично, кто он. Главное, что с чемоданом, главное, что приехал… Добро пожаловать, Артур Бережной!

К концу дня оставалось решить два вопроса. Первый: работа. Второй: жилье.

С работой я определился без проблем. Дипломированные историки в таких местах с целью устроиться в школу появляются редко, чтобы не сказать — вообще не появляются. Директор встретила меня как родного. Разговаривая с ней и слушая незамысловатую лекцию о величии и благородстве учительского труда, я вспоминал допросы наших кадровиков при приеме на работу новых сотрудников. С лиц людей, оказавшихся в цепких лапах штучек из отдела кадров, капал пот. Их грузили теорией об ответственности «каждого винтика» за деятельность всего механизма, убеждали, что работа почетна, трудна и нет ничего лучше для прибывшего, чем стать частью одной большой семьи, называемой «компания». На самом деле новичку по большому счету ничего не нужно было делать. Его роль сводится к постоянному передвижению и повторению главных заповедей компании. Таких людей используют как проституток во время «субботника», выбивая разумное начало и пичкая информацией, которая не пригодится им в жизни больше нигде, разве что в другой компании.

Здесь же все выглядело убедительно. Учителей не хватает, и мы рады, что вы один из тех, кого не смущает удаление городка от федерального центра. Однако, конечно, удивительно, что молодой человек с красным дипломом, такой энергичный и красивый…

— У вас нет проблем с законом?

— Почему вы так решили? — не столько удивился, сколько растерялся я. Одно дело услышать это от бухого фрика, сорвавшегося с цепи как бешеная собака сразу, едва к тому стали располагать обстоятельства, и совсем другое — от дамы в летах, преподающей русский язык.

— Я слушаю вас, и мне кажется, что вы могли бы преподавать в вузе. В Москве или, ну… если не в Москве, то в Алтайском университете — точно.

Говорить о том, что меня не интересуют деньги, я не стал. Выглядеть идиотом мне не улыбалось. Меня действительно деньги не интересовали, но вряд ли здесь это кто-то поймет.

Я слушал директрису, и голову мою напрягала мысль о том, что, быть может, я приехал не туда. Не исключено, что стоило удалиться еще дальше, туда, где вопросы о деньгах не встают так остро. К примеру, в тайгу. Однако воздух, этот воздух, врывающийся в открытое окно кабинета директора и пьянящий мой мозг, убеждал своего хозяина в том, что такого воздуха нет нигде.

Вопрос с жильем решился еще быстрее.

— Вам нечего тратить деньги на съемные квартиры, — заявила понимающая толк в учительских проблемах директриса. — К школе примыкает пристройка, в помещении две комнаты. Я прикажу убрать оттуда парты и навести порядок. Добро пожаловать в мир знаний, учитель Бережной…

Вот так.

И через час я обзавелся новым знакомым, и близость с ним в будущем будет иметь знаковое для меня значение. А тогда все получилось случайно, как случаются все великие в мире открытия. При подобных же нелепых обстоятельствах яблоко треснуло Ньютона, Оппенгеймер по пьяни нечаянно расщепил атом, а английские операторы ВВС, заплутав, открыли в Восточном полушарии неизвестный мир.

Зайдя в магазин, чтобы купить лимонаду, — после ночной оргии у меня сильно першило в горле от губ до прямой кишки, я замешкался в дверях с чемоданом и получил мощнейший удар по носу дверью. Накопившаяся после «Смирновской» кровь радостно хлынула из обеих ноздрей, и конца этому ручью не было видно. Окровавленный, как трехсотый спартанец, я выволок чемодан на улицу и стал лапать себя по карманам в поисках платка. Остановить кровавый поток матом не получалось, платок не находился, и неизвестно, какой вид я имел бы в первый же день своего появления в городке, если бы меня сзади не схватила чья-то сильная рука и не повалила на скамейку.

— Лежи и не трепыхайся! — услышал я над головой, и мне почему-то захотелось подчиниться этому голосу.

Мужчина лет тридцати завис надо мной, как фонарный столб, надавил на переносицу и, вынув из кармана свой платок, быстро скрутил его в трубку. Через мгновение я с ужасом ощущал, как в обе ноздри мои вползает ткань. Однажды я читал у Чехова, как молодой человек, оказавшийся в чужом городе, улегся спать в постоялом дворе, а ночью пришла старуха и поставила ему клизму. Молодой человек, полагая, что здесь так принято, не протестовал, а поутру выяснилось, что старуха просто ошиблась. И я лежал, чувствовал, как мой нос набивается материей, и на всякий случай не протестовал. Не исключено, что здесь так принято.

Повторно велев не трепыхаться, мой почти что сверстник куда-то исчез, но вскоре появился с бутылкой «Бонаквы». Через пять минут он шел по улице, а я, умытый разрекламированной водопроводной водицей, плелся позади него с чемоданом. Мой спаситель оказался главврачом местной больнички. Следуя в ранний час на работу (я вспомнил майора), он увидел истекающее кровью неизвестное ему лицо и, вспомнив полную версию клятвы Гиппократа, решил принять в моей жизни активное участие.

В больнице я рассказал ему, ничего не тая, кто я, откуда и почему здесь. Он поморщился (я потом понял отчего), достал спирт, и вскоре я чувствовал себя еще лучше, чем по выходе из вагона. Больных не было, в провинциальных городках болеют только тогда, когда весь городок выпьет осетинской водки или подвергнется нашествию энцефалитных клещей, и вскоре мы почувствовали, что могли бы быть гораздо ближе, чем пациент и лекарь. Переодевшись у него в соответствующие моему внутреннему состоянию белые брюки и рубашку, я вышел из больницы чуть веселый и гордый тем, что новатором в части бегства из столицы не являюсь. Игорь Костомаров, главврач, тоже когда-то кипел в Питере и даже докипел до звания кандидата наук. Но потом вдруг решил, что лучше быть Авиценной здесь, чем медбратом там, и теперь вместо пластических операций питерскому бомонду вправляет выбитые на Масленице провинциальные челюсти и полощет фурацилином периферийные глотки. Сейчас у него другое мнение. Он хочет обратно.

— Ты не представляешь, до какой степени здесь раздражает местный колорит, — сказал он. — И днем и ночью одни и те же рожи…

— А ты думаешь, в Москве не одни и те же рожи? — расхохотался я. — Это только так кажется, что Москва огромный город! На самом деле там днем и ночью — одни и те же рожи…

— Да ты не понял, — огорчился Костомаров. — В театр хочу. На улице нужду малую справить хочу не на завалинку чужого дома, а в экологическом туалете. Сапоги резиновые осточертели. Костюм висит, словно на похороны берегу…

Понятно… Его мучит идея, полярная по смыслу моей.

Разговевшись до неприличия, я выдал ему историю о спрятанной в лесу выручке с «Кайена». Он расхохотался и предложил отнести часть в храм, чтобы господь приметил мои благие намерения.

Минуту я сидел неподвижно, а потом нетрезвая благодарность за мудрый совет стала разливаться по моему телу, как истома.

— А что, я так и сделаю! — решительно пообещал я. — Сегодня же!

В первые дни дела у меня обстояли неважно. Оказывается, управлять коллективом в несколько тысяч человек и даже на расстоянии в несколько тысяч километров куда легче, чем классом учеников в двадцать голов в непосредственной близости. Бестолковая, бродящая по школе с затычками в ушах от CD-проигрывателей поросль уже через неделю напоминала мне свору щенков, находящихся в пубертатном периоде. Налицо были все признаки поведения альфа-существа в замкнутом помещении: неповиновение, баррикадирование отношений. Учителя говорят, что проигрыватели — это полбеды. В райцентре, где существует такое понятие, как «роуминг», учителя сходят с ума от рингтонов от Трахтенберга. Что касается девочек, то, по моим подсчетам, шесть или семь оказались в меня влюблены. Последнее причиняло мне массу хлопот в связи с тем, что это были самые красивые девочки городка. Ненависть тех, кто был, в свою очередь, влюблен в них, не знала границ, и меня разве что не вызывали на дуэль. Шестнадцатилетние отроки, страдающие по утрам поллюциями, в мечтах своих, верно, не раз били меня в подворотне, однако наяву никто из них не решался даже бросить в мою сторону косого взгляда. Восемь лет вынужденного бодибилдинга в качестве примера для сотрудников фирмы превратили когда-то просто стройного молодого человека в молотобойца с распирающими ворот рубашки трапециевидными мышцами, и я уверен: молодые люди, ненавидя мою персону, всеми силами старались быть на меня похожими.

До моего прихода просвещением по части истории занимался один пожилой человек, имени которого я сейчас не припомню даже под пытками. Старичку пора было идти на пенсию, и, судя по тому, с каким оживлением его туда спроваживали, он пользовался не слишком-то большим расположением среди педагогического состава. Его постоянные письма с рационализаторскими предложениями изводили не только директора, но и всех учителей. Изобретать что-то в семьдесят лет дело рискованное, и, может быть, к его самомоющимся доскам и электрическим указкам относились бы более благосклонно, если бы на уроках, начав параграф о столыпинских реформах, он не продолжал бы абзац по этой теме абзацем из темы об опричнине Ивана Грозного. При этом выходило у него весьма складно, и даже приезжавшая, как говорят, комиссия из роно этот переход не сразу улавливала. Словом, человеку пора было на пенсию. Для той же Москвы семьдесят лет — не возраст, Москва привыкла, что почти всех из государственного комсостава выносят из служебных кабинетов вперед ногами и в более преклонных годах. То есть человек в голове уже держит чертежи электрических указок, но продолжает руководить районным или даже областным правосудием или Думой.

Словом, со старичком, говорят, пришлось повозиться. Его торжественно проводили, вручив положенные по этому случаю часы. Его предложение вести внеклассные занятия с минимумом часов понимания в роно не нашло.

Я рассказываю об этом так подробно, потому что в диковинку мне были и эти немудреные, лишенные всякой предприимчивости отношения, и — удивительное дело — я вдруг почувствовал, что занял место этого уважаемого старичка, отдавшего пятьдесят лет школе, и чувствовал от этого неудобство. Мне думалось, что оно никогда не пройдет, так же как любовь Анны Ильиничны, Анечки, как ее звали в школе, но мои необоснованные душевные терзания по поводу того, что подсидел ветерана, закончились сразу после одного случая. На второй день своей службы в школе я встретил бывшего учителя истории, поздоровался, а он вместо приветствия похлопал меня по плечу и сказал приблизительно следующее: «Ничего, ничего, пройдет время, и поймешь». Сказано это было с той стариковской снисходительностью, с какой прощается молодым и необразованным идиотам курение в подъезде. С этого момента мое неудобство исчезло, и рассказы старика в клубе о том, как ему пообещали подарить по выходе на пенсию палатку и не подарили, я воспринимал уже с провинциальным спокойствием.

С первых же дней в меня влюбилась учительница биологии Анна Ильинична. Застенчивая девушка, краснеющая от одного только моего взгляда в ее сторону, она была влюблена в меня безответной любовью, и я не без огорчения становился свидетелем тому, как она страдала и сохла. Но в ту пору мне казалось, что любовь истинная приходит сама, а потому, если сердце при виде этой хрупкой и невероятно стыдливой девушки не дрожит (я не понимаю, как с такой застенчивостью она преподавала биологию), значит, это не любовь. И ставим на этом точку. Прости, Анечка, что я не упомяну о тебе более ни разу и что вспомнил о тебе только для нанесения последнего мазка на пасторальный лубок моего пребывания в городке.

Как я был предупрежден заранее, все классы, в которых я преподавал, тотчас разбились на две приблизительно равные по своему количественному составу аудитории. Первая старалась очаровать меня, вторая все свои силы тратила на то, чтобы вогнать меня в гроб. В этой борьбе за социальную справедливость и в уравнивании тех и других до обычного уважения я чувствовал, как оттаивает моя замерзшая в столице душа и как по-новому раскрывается для меня суть такого простого явления, как существование на земле.

Подчинять себе классы удавалось легко по той причине, что я никогда не говорил по так любимым в учительской среде конспектам. С удивлением обнаруживая, как университетские лекции сами собой всплывают у меня в голове, стоит только задать им тему, я даже улыбался на уроках от радости познания. Больше всех мне нравился сын завхоза администрации Жорка. Тринадцатилетнее существо, с лицом, усеянным веснушками, и вечно растрепанной рыжей головой ходило на уроки как на каторжные работы. Если бы не порки, регулярно устраиваемые отцом, он бы, верно, вообще не ходил в школу. По причине того, что Жорка собирался стать космонавтом, а в случае неудачи — шпионом, он учил только астрономию, а поскольку астрономию в седьмом классе, где он учился, не преподавали из-за промашек в школьной программе — недогадливые методисты роно не подозревали, что Жорка собирается стать космонавтом, — то можно смело свидетельствовать о том, что Жорка не учил ничего из того, что преподавали. Однако уже через два дня, то есть ко второму нашему уроку, он выразил свой интерес и даже несколько раз приходил ко мне в пристройку, чтобы выяснить те или иные непонятные для него моменты Смутного времени правления Лжедмитрия. Историю он полюбил, но все остальное время Жорка проводил за более важными занятиями. За школой он крутился на турнике (готовил себя к центрифуге в Звездном городке) или пилил рашпилем куски магния, смешивая затем опилки с марганцовкой и взрывая эту смесь под окнами директорского кабинета. За отсутствием в городке стадиона и других спортивных сооружений Жорку всегда можно было найти за школой на полосе препятствий.

После уроков я возвращался домой, и ощущение того, что из тела моего выходит смог столицы, только усиливалось. Я был предоставлен самому себе, я ни за кого не отвечал, и никто не отвечал за меня — замечательная концепция будущего для человека, отказавшегося от столичных пробок и совещаний. Несмотря на то что я жил в городке всего неделю, я все реже вспоминал Бронислава с его непрекращающимися идеями покорения рынка, и с каждым днем исчезало по черточке из его портрета, поднимаемого мною из глубины памяти, и вскоре, когда я припоминал президента могущественной компании, передо мной являлся лишь двойной подбородок, сочные губы и прическа. Глаза этого человека — глаза, зеркало души! — я позабыл точно так же, как и нос, и голос. Ни за какие красоты мира я не поменял бы сейчас пахнущий полынью ветерок Алтая на ежемесячные посиделки в актовом зале, когда все исходят потом и дурным запахом в ожидании суммы, которая окажется в премиальном конверте. Этот замаскированный под любовь скорострельный нетрезвый секс на корпоративных вечеринках, походы в кино на новые творения Бондарчука, командировки по обмену опытом… Все это, вместе взятое, не стоит одного вечера у реки, когда солнце, пресытившись днем, опускается за край земли.

Я вспоминаю свой последний разговор с Брониславом, когда я еще не думал о вечерах у реки, а он не предполагал, что я когда-нибудь о них задумаюсь.

— Нам нужен этот контракт, Артур. Нужен как воздух. Предоплата в четыре с половиной лимона зеленых — кто еще спустит нам такие деньги? — Он поглядел на меня с нескрываемой президентской любовью, точно зная, кому говорить спасибо за такую предоплату. — Я не понимаю, как ты их окрутил, клянусь богом. Заставить питерских предоплатить пятнадцатимиллионный контракт четырьмя с половиной — это нечто! Артур, мы возьмем пятьсот и расколем пополам. По бухгалтерии я все проведу правильно… Но как ты их окрутил?

Восторг от того, что от четырех с половиной миллионов можно отсечь пятьсот тысяч и поделить на двоих, замыв следы в бухгалтерской чаще непроходимых формул, — вот предел истинного счастья для лучшего из тех, с кем я прожег шесть последних лет в самом дорогом городе мира.

Мне почему-то кажется, что Бронислав, случись так, что он присядет рядом со мной на этот берег в десятом часу вечера, будет говорить не о том, как тает в воде солнце, а о планах компании на октябрь. У него есть на примете поднимающаяся фирма, которая готова взять на консигнацию сто тысяч единиц каш…

Кажется, я нашел ту сотню очков, что добили Журова. Именно сейчас, сидя на берегу реки и швыряя в расплывающийся по воде кровавый блин солнца камни, я понял и успокоился. Долгие годы этот человек занимался не своим делом и не хотел этого понимать. Он хотел стать начальником отдела, полагая, что тогда наступит рай. Но уже через полгода свою цель он видел бы в виде кресла вице-президента. И все эти годы, что он двигался к нему, он убивал бы своих детей, не замечал уходящих от него жен, и рано или поздно на него накинулся бы Черный пес.

Водители-дальнобойщики утверждают, что на дорогах живет Черный пес. Когда силы шофера на исходе, когда от усталости чувствуешь на голове волосы, когда дождь хлещет по трассе под одним и тем же углом, Черный пес бросается с дороги на водителя и впивается клыками в горло. И водитель уже не принадлежит себе, он во власти дороги, и она делает с ним что хочет…

На меня бросилось кое-что похлеще пса, но и должность у меня, согласитесь, не топ-менеджера, а вице-президента. По Сеньке шапка…

Журов умер, потому что должен был умереть. Так рано или поздно случается с теми, кто, презрев свои правила жизни, пытается облагородить своим смирением корпоративные. Но это невозможно. Штекер Журова подойдет к материнскому разъему любой компании, но это будет штекер менеджера. У начальников отделов разъемы другие, и мне очень жаль, что Журов не понял простой истины: на всякого Журова всегда отыщется свой Бережной.

Мы должны были уйти оба. Сюда, на берег далекой алтайской реки. И он не думал бы о своем ребенке как о пачке масла и не велел бы жене вырезать его и выбросить в урну. Он плакал бы от счастья, поднимая его над своей головой.

Жаль, что я не прихватил с собой водки. Глядя на почти утонувшее в водоеме солнце, я помянул бы всех детей, погибших в этой войне.

Глава 6

Спрятанная в лесу выручка за «Кайен» мною была сознательно позабыта, мне доставляло недюжинное удовольствие жить на свой счет. Единственная крупная трата, которую я себе позволил, произошла через два часа после знакомства с Костомаровым. Вернувшись домой, я раздвинул в своем логове шторы и, к удивлению своему, обнаружил, что прямо из окон моей пристройки видны золотистые купола…

Я не помню, когда в последний раз был в храме. Я никогда не видел в этом нужды. Но сейчас, опьяненный российской глубинкой, я шел мимо крепко стоящей на улице Осенней церквушки и решил зайти. Не знаю, что на меня нашло, но я подошел к старушке и тихо заговорил о том, кому нужно молиться страннику. «Вообще Троеручице… Но нужно перестилать пол, — пожаловалась она, подсказав заодно и о Николае Чудотворце. — Стены красить надо, — сказала. — Крыша худая, а денег нет».

Я ушел и через час вернулся. Ровно час мне потребовалось для того, чтобы раскопать схрон и вынуть три из одиннадцати пачек. Все они были новенькие, и купюры такие острые, что ими можно было бриться. Выдавая мне в банке один миллион и сто тысяч, кассирша с удовольствием бросала их мне в лоток. Я благодарно принимал и наблюдал за тем, как увеличиваются в правильной последовательности порядковые номера купюр. Ни одной старой, все только что с печатного двора… Вот и сейчас, вынув три, что лежали сверху, я удивился тому, с каким безразличием взял их в руки. Для меня это были уже не деньги, а эхо вчерашнего дня, стихания которого я никак не мог дождаться.

«Прямо беда с этим ремонтом», — увидев меня снова, пожаловалась служка. И тут я вынул из кармана сверток и отдал старушке. И ушел. Она говорила, что пятьдесят тысяч взять неоткуда. И сразу после этого церковь в забытом богом городке получила триста. Старушка не знала меня, я не знал батюшку, возможно, это и явилось причиной того, что меня никто не благодарил.

А вечером того же дня я совершил прямо противоположный, алогичный поступок. Прогуливаясь по городку, я вдруг понял, что думаю о компании. Поразивший меня вирус жил и продолжал точить мою только что спасенную душу. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг наехал на шлифующую подошвами асфальт старуху, которая, по моим подсчетам, видела царя, да не одного, я тихо поздоровался и спросил, не знает ли она какой бабушки, которая заговаривает хворобу. И тотчас мне был показан дом с потемневшей от старости, но еще крепкой крышей, выглядывающей из-за труб домов соседней улицы.

Бабушка Евдокия оказалась энергичной восьмидесятилетней женщиной. Я рассказал ей о компании, о своем капитале, о мыслях, тревожащих меня, о внезапно посетившем меня озарении и посетовал на невозможность отречься до конца от старого и вдохнуть новое. Она слушала меня около получаса, а потом попросила руку и, сжав ее, закрыла глаза.

Клянусь богом, которому, впрочем, не доверяю, такого страха я не испытывал даже в тот день, когда на меня с небес бросилось нечто. Старуха поджала нижнюю губу, минуту не дышала, а потом завыла, как собака. Клянусь, как собака! Я хотел вырвать руку, но она держала ее стальной хваткой. Откинувшись назад, она тяжело дышала и постанывала. Продолжалось это секунд сто, и каждая из них показалась мне минутой.

— Милый ты мой… — прошептала она, разжимая влажные веки. — Откуда в тебе столько?

— Душа у тебя мечется, — продолжила она в ответ на мое предложение закончить дело вторым сеансом после восьми. — В узлах она у тебя, детка… Ищут тебя, за спиною ходють… Грозу над тобой вижу, касатик, молнии яркие, небо суровится, но не от господа сие… Не отпущают тебя силы, возвратить хочут…

— Да кто хочет-то?

Старуха прикрыла глаза и ослабила хватку.

— Повстречается тебе человек скоро… или уже повстречался… Не верь ему. Откажи. Отрежь. Душа твоя истощена, слаба… Куды повести ея, туда и побредет…

После того как я полчаса излагал бабке свою биографию, нетрудно было предположить, что привели меня сюда не хорошая жизнь и не берега зефирные. Я всегда изумлялся простоватости светских нимф, посещающих таких вот ясновидящих. Расскажут о себе все, начиная с пеленок, заканчивая вчерашним неудавшимся сексом, а потом ходят под впечатлением рецензии, выданной при свече. И секс у них скоро наладится, и за деньгами их альфонсы гоняются, и верить можно второму мужчине во вторник, а первому и третьему по средам давать никак нельзя.

— Бойся, касатик, — попросила меня на прощание старушка, — оглядывайся… Возьми иконку в храме и повесь над кроватью… Да не в этом бери, а в дальнем… Серые люди с темными лицами тебя пасут, агнца, аки волки…

«Люди в сером, — подумал я, усмехнувшись. — Третья часть с Томми Ли Джонсом и Уиллом Смитом».

Наутро, следуя в школу, я увидел у ворот храма, куда снес триста тысяч, столпотворение. Ноги меня повели туда, понятно, и вскоре я увидел серый «уазик» с синими номерами, принадлежащий местному райотделу милиции, и серую же труповозку с распахнутыми дверями. Собственно, что это труповозка, а не почтовая карета, скажем, я понял по тому, как ловко двое безусых пареньков укладывали в ее чрево носилки с покрытым белой простыней телом. Было ясно, что это не посылка, поскольку из-под простыни торчали туфли сорок пятого или сорок шестого размера.

— Что случилось? — спросил я, слегка вклинившись в толпу.

— Господи правый, — лихорадочно закрестилась какая-то женщина в цветастом платке. — Батюшку убили. Горло распластали от уха до уха, прости господи…

— Вот те раз, — вылетело из меня. — А кто убил-то?

— Да разве хороший человек на священника руку подымет? — с провинциальной непосредственностью вмешалась в наш интимный разговор вторая. — А вы кто будете?

— Учитель ваш новый, Артур Иванович.

Мне поверили и взяли в разговор. Учителя и врачи — первые люди на деревне. После батюшек и председателей сельсоветов, разумеется.

Среди церковной челяди, суетящейся на крыльце, я узнал свою знакомую. Именно ей я передал на ремонт деньги. Протиснувшись в толпе, я подождал, пока захлопнутся двери «уазика», и потянул старую за рукав.

— Что случилось? — Это было уже неоригинально. Всем было ясно, что убили попа. И все знали, что убийца не задержан. Но спрашивать что-то было нужно, поскольку во мне сидел и пищал какой-то скворец, и писк этот заставлял меня чувствовать себя виновным если не в убийстве, то в пособничестве.

— Отца святого зарезали, милый, — и у старушки увлажнились глаза. — Как есть, зарезали… У кого рука поднялась…

— А из-за чего зарезали?

— А не пошел бы ты подальше? — спросил меня огромный мужик в расстегнутой до пупа рубахе, и я увидел запутавшийся в его густой растительности на груди крошечный крестик. — Раз спросил, два спросил… Безумец пришел и з-зарезал! За что священника убивать? За то, что святой дух в души грешные впущает!

— Понятно, — сказал я и выбрался из толпы.

— Никифор меня зовут. — Мужик догнал меня у ворот церковной ограды и протянул руку: — Дай полтинник до вторника?

Я тупо поглядел на его в испарине лоб. Понимаю.

— Ты знаешь, сколько учителя получают?

Он подарил мне скорбный взгляд и, стреляя глазищами в толпу, снова погрузился в эпицентр событий.

Еще шесть дней город жил только тем, что все его жители говорили об убийстве святого отца. Прокуратура ходила по домам, странные типы в джинсовых рубашках шлялись по улицам, и по взглядам их я мог безошибочно угадывать в них товарищей, расписывающихся за заработную плату в денежных ведомостях УВД. Меня эти изыскания с явными происками ревизии в глазах не удивляли, все-таки убили не механизатора, и не по пьяни, а духовное лицо, и не забрав при этом ничего из церкви.

Но одно событие меня изумило, и касалось оно именно меня. Семь дней я жил в твердой уверенности, что в этом поднебесном пристанище тихих граждан не случается ничего, что напомнило бы мне прежнюю жизнь. Уже начиная клеиться душой к новому для меня миру, такому благодатному и живому, настоящему, я устроил в своем офисе ремонт.

Когда я говорю «офис», то многим может представиться конторка со стеклянными дверьми, на которых написано: «Бережной А.И. Учитель истории». Слегка приоткрытая створка дает возможность как следует разглядеть помещение: тяжелый и низкий стол из массива дуба, полки на стенах, уставленные литературой, бар в углу для смачивания горла взволнованных педагогов, явившихся за советом, кадка с фикусом невероятных размеров и хрустальная люстра, грозящая вот-вот свалиться на пол под тяжестью дороговизны «баккары». За столом сижу я. Молодой человек двадцати восьми лет от роду. На мне черный костюм, выглаженный с таким усердием, что о стрелки брюк можно порезаться, он сверкает мириадами искр и даже несколько затмевает своей дороговизной белоснежную рубашку, воротник которой, кажется, хрустит от чистоты. Под воротником повязан галстук от Версаче, на ногах туфли от Феррагамо. Аромат «Фаренгейта» сбивает с ног и заставляет клиентов падать в мои объятия без чувств. Нечего говорить о том, что я выбрит, причесан и умыт. Я готов дать любой совет или хоть сейчас следовать в класс для чтения лекции о реформах Петра Первого.

Ничего подобного. Ваши фантазии, как и мои, работают совершенно не в том направлении. Все описанное выше — плод вашего воображения. Нет никакого офиса. Нет фикуса, стеклянной двери и стола из массива дуба. Вообще стол есть, но он не из массива дуба или другого благородного дерева, а из фанеры, поскольку парты школьные нынче строгают именно из пятислойной фанеры. Только не нужно интересоваться, где я добыл парту. Я ее не добывал, мне ее принесли. Ее притащил ко мне в «квартиру» учитель труда Петр Ильич. Чтобы придать своей новой квартире жилой вид, я купил в местном «супермаркете» плакат с изображением губастой Ферджи и декоративными кнопками пришпилил его к стене.

Школа № 1 выстроена буквой «Н», и в нижнем окончании второй палочки, составляющей букву, есть пустота, которая настолько не важна для процесса обучения, что постоянно тоскует и отдает эхом, как урчание в животе, когда на педсовете кричит завуч. Это моя квартира, расположенная в эпицентре броуновского движения сотен воров и лгунов, чьи мысли как на уроках, так и вне их направлены только на то, как трахнуть любую из шести, строящих мне глазки. После нескольких головомоек, устроенных бездельникам и лгунам за попытки вытянуть из моей норы ноутбук, учащиеся меня приняли за своего. Они смирились с тем, что мужик по фамилии Бережной никакого отношения к «лохам» не имеет. По два-три раза ко мне приходили за консультациями лоботрясы. Кому-то не хочется отдавать долг, кто-то, наоборот, хочет взять ссуду у одноклассника, у кого-то в школе увели папины часы, и я веду бесплатные консультации.

Пару раз порывались прийти девочки.

Я достаточно умный для своего возраста мужчина. Очень осторожный и внимательный, которому реноме уездного бонвивана ни к чему. Если шестнадцатилетняя девочка приходит вечером к учителю истории, то не нужно обольщать себя мыслью о том, что она пылает страстью узнать о влиянии, какое оказал Столыпин на историю России. Страсть та иного порядка, и уже через неделю я заметил, что миф о благопристойности провинциальных девиц — действительно миф. Следует помнить о том, что в углу школы расположен не только мой служебный офис, но и спальня. И девочкам об этом не может быть неизвестно. Напротив, они очень хорошо информированы об этом. Ввязываться же в истории, грозящие мне неприятностями, в виде чего бы они ни проступали на полотне моей новой жизни, я не собираюсь. Да, я крепкий мужик, готовый за себя постоять, я знаю, что женщинам всех возрастов это нравится, росту во мне не метр девяносто, меньше, но это как раз тот рост, который в сочетании с приличным лицом и умным взглядом формирует идеальный тип мужчин.

«Вы можете мне помочь?» — и при этом она стоит в дверях, чуть выставив вперед ногу, плечи ее чуть развернуты в сторону, а взгляд такой, словно она и впрямь хочет, чтобы я рассказал ей о Рюрике. Между тем девочке семнадцать или и того хуже, и я своим необыкновенным чутьем перевоплотившегося в учителя ушлого бизнесмена догадываюсь, что стоит мне сказать «да», как последует просьба поправить на чулках сбившиеся в сторону стрелки или ослабить застежку на бюстгальтере. Фантазии женщин, сколько бы прожитых лет они ни имели за худенькими плечами, не имеют границ, если речь идет о главном. Если же речь заходит о чем-то, что не связано с сексом, тут с женщинами случается настоящий интеллектуальный ступор. Из коварных обольстительниц они мгновенно превращаются в существ с репутацией клинических идиоток, едут на красный, плачут во время просмотра «Жары» и красят губы перед тем, как вынести ведро с мусором. А вообще Набоков со своей «Лолитой» сегодня уже неактуален. Встретить любовь зрелого мужчины с юной кудесницей нынче не так уж трудно.

«Нет», — говорю я и захлопываю перед топ-моделью дверь. С достаточным грохотом для того, чтобы во второй раз прийти охота у хорошистки не появилась. Неприятности с милицией мне не нужны. Пара таких встреч у меня в офисе, где я выступлю в роли репетитора, и мне пришьют статью, даже если мы не слишком углублялись в лабораторный практикум. Вообще отношения с лицами противоположного пола я считаю делом серьезным и осмотрительным. Общение же с красавицами, которые моложе тебя на десятилетие, — мероприятие вообще взрывоопасное. А потому только «нет», даже если речь на самом деле идет о помощи.

Изредка, а обычно эти визиты совпадают с днем выдачи зарплаты, ко мне приходит учитель труда Петр Ильич, и мы с ним под несколько бутылок доброго вермута рассуждаем на темы курса оппозиции, внешних долгов и внутренних резервов. Последние, как правило, у меня изыскиваются, после чего мы засиживаемся до поздней ночи.

Однако в последнее время, в связи с тем что я стал категорически неплатежеспособен, я избегаю этих встреч. Мне стыдно говорить в лицо этому трудолюбивому человеку, что денег у меня нет и заработать их нечем.

Итак, миновала неделя, первые дни моего присутствия в новой форме существования минули, я шел домой, будучи твердо уверенным в том, что трава у входа в мой дом стала еще выше и еще желтее, замок скрипит еще отвратительнее, а на плите скользкая, застывшая с утра яичница со свернувшимися от ужаса пластинками «Докторской».

Через час случится то, что круто повернет мою жизнь, но я об этом не знал и потому спокойно выкладывал из пакета в маленький холодильник несколько упаковок пельменей, раскладывал в ячейки яйца и с удовольствием посматривал на рубиновые бутылки превосходного вермута. Хороший вермут в Москве только в магазине «Вина Грузии» на пересечении Халтурина и Хромова, здесь хорош тот вермут, который есть. Теперь я могу ответить Ильичу, приди он завтра, в день получки, в гости.

Есть у меня еще одна слабость. На земле существуют люди, способные организовывать пир во время чумы. Выпивать и устраивать поручиковские посиделки на учительскую зарплату — дело опасное, но поделать с собой я ничего не мог. Из выделенного себе мизерного резерва (подъемных) я находил средства и на портвейн, и не только. Вернувшись к куртке, я вытянул за горлышко бутылку коньяка, именуемую в народе «мерзавчиком», аккуратно перелил содержимое в свою, обтянутую кожей кенгуру, плоскую фляжку. Эта фляжка вместе с ноутбуком и пледом — все, что напоминает мне о прежней жизни. Впрочем, есть еще и «Лаки Страйк», блок которых я уложил в шкаф.

Включив крошечный телевизор, я развалился на диване и уставился в экран. Где-то между десятью и одиннадцатью — часы в моем доме одни, наручные, но они лежали на столе, а вставать мне было лень — в дверь ко мне раздался осторожный стук.

Я засомневался в госте, потому что учитель труда — тот всегда стучит залихватским «спартаковским маршем». Это же был скорее не стук, а просьба впустить и накормить. Поразмыслив, я решил подняться и открыть дверь. Несмотря на то что на окнах в моей берлоге всегда опущены жалюзи, свету, исходящему от экрана телевизора, помехой это не является. Я дома — и не открываю. Совсем уже глупо…

Пройдя в прихожую, я щелкнул замком и распахнул дверь.

На пороге стояла она.

Глава 7

Кажется, я видел ее на одном из уроков физкультуры, который проводился в спортгородке. Шестнадцать лет. Меня обдало запахом цветущей яблони, когда в мае заходишь в сад, и свежестью, которая врывается в январе в квартиру вместе с открытой дверью. Короткая юбка, ясный взгляд, телосложение нимфы. Волосы цвета нового обручального кольца и легкий макияж. Кажется, предмет обожания не одного десятиклассника.

На ресницах милого создания стояли капли вечерней мороси, она моргала и смотрела на меня, словно знакомы мы тысячу лет. Между тем знакомы мы не были вовсе, и, признаться, у меня и сейчас не было к тому расположения.

— Вы, верно, перепутали дверь, — произнес я свою стандартную фразу при подобных визитах. — Шли домой, заплутали и теперь совершенно не понимаете, где находитесь. Позвольте сориентировать вас. Вы находитесь в пристройке школы, в которой учитесь, и, если обойдете этот угол, увидите парадное. Если встанете к крыльцу спиной, вы мгновенно поймете, где дом.

Я уже закрывал дверь, когда она сказала:

— Артур Иванович Бережной — это вы?

Ну а кто еще может жить в школе?! Конечно, это я.

— Это так, но вряд ли это что изменит. Я не разговариваю в столь поздний час с незнакомыми девушками.

Она помялась, чуть залившись румянцем. Видимо, мне следовало быть чуть сдержаннее в своем желании поскорее отправить девушку восвояси. Но это единственный способ предотвратить повторное появление. Хамов не любят ни дети, ни девушки, ни женщины, ни собаки. Хам, он есть хам — для всех.

— Мне посоветовала прийти к вам одна знакомая, — произнесла наконец она и переступила на месте. Эти ноги, безусловно, могут свести с ума, но пусть лучше безумеют от них ее сверстники.

Знакомая ей присоветовала… Не одна ли из тех, что так и не смогла пробраться дальше этого порога?

— Вы должны ее помнить, — настойчиво продолжала экскурс в мою память гостья. — Ее зовут Ангелина Антоновна.

— Не знаю такой, — слегка напрягшись, просвистел я и посмотрел поверх головы гостьи. Мне не нужны свидетели даже этого разговора.

Она рассмеялась. Клянусь богом, я и не думал веселить эту девушку. Я хотел лишь побыстрее от нее избавиться. Для веселья не было никакого повода, но ей отчего-то стало смешно.

— Послушайте, мне, право, неудобно, что я держу вас на улице в такую погоду, — неожиданно по?шло для самого себя начал оправдываться я, — но и вы должны понять меня. А вы меня, кажется, не понимаете…

— Я вас действительно не понимаю, — призналась она, честно заглядывая в мои презренные глаза.

Конечно, трудно ей понять… Оказаться в гостях у видного мужчины, пышущего здоровьем, хотя и неудачника, это, кажется, в большой чести у юных дам этой школы. В силу своего возраста они еще не понимают, что от такого видного мужчины, как я, женщинам нужно держаться подальше, а если уж судьба все-таки сведет вместе — бежать не оглядываясь.

— Видите ли, — проскрипел я, с неприятностью ощущая, как капли воды затекают мне под отворот пуловера, — наш возраст разнится не менее чем на десять лет… И в условиях того уединенного образа жизни, что я веду… Словом, могут пойти слухи, которые доставят больше неприятностей вам, чем мне.

— Вы опасаетесь больше за свою репутацию, чем за мою, — сказала она, ежась под дождем, который из сита изволил превратиться в порядочный ливень, — а потому выглядит это не так красиво, как звучит. Если вы думаете, что мнение обо мне окружающих поставит на вашу безупречную репутацию несмываемую печать, то вы ошибаетесь. Ваша квартира мне совершенно безынтересна. Она скорее всего убога и примитивна. Как мужчина вы тоже не представляете для меня никакого интереса, поскольку снобы у меня не в чести. Меня привело к вам дело и… — она вздорно сверкнула глазами и впилась взглядом мне в лицо, — и, если вы, черт возьми, не впускаете промокшую девушку к себе в дом просто так, то, быть может, вы примете меня как вашу ученицу?

Признаться, я струхнул. Не помню, когда это со мной случалось в последний раз, но слог этой девушки меня поразил настолько, что я, кажется, даже открыл рот. Она между тем останавливаться не собиралась:

— Господин Бережной, это не вам нужно бояться связи со мной, а мне страшиться информированности людей о связи с вами. — Когда она переступала ногами в очередной раз, я услышал, как в туфлях ее хлюпнула вода. — Неприятно, поверьте, что вы не впускаете меня в дом просто как приглянувшуюся девушку, но, наверное, вас прельстит кое-что интересное из истории?

После этого заявления я принял решение поступить с ней так же, как и с остальными, — хлопнуть дверью перед носом. Иногда поведение юных особ бывает столь безапелляционно, что в головах таких взрослых мужиков, как я, начинается беспорядок. А потому разговор лучше закончить сразу, закрыв дверь.

Интересное из истории… Откуда? — из учебника Данилова и Косулиной за 7-й класс?

— Артур Иванович, — кажется, спесь с нее сошла, тому причиной было, видимо, резкое похолодание, связанное с начавшимся ливнем, — да впустите же вы меня, черт бы вас побрал!.. Будьте хоть чуть-чуть джентльменом!..

— Послушайте, юная леди, — я вскипел, как чайник, — вы приходите к мужчине, который старше вас на десять лет, просите принять вас, а между тем на дворе ночь! Ваши родители, несомненно, устроят квалифицированный сыск! И где они найдут свою дочь? Кто войдет в это жилище? — милиция, рычащий отец семейства и мать, готовая выцарапать мне глаза!

— Вы узнаете то, чего до сих пор не знал ни один учитель истории.

Я так и знал… Ей осталось добавить: «Учитель истории этой школы».

И тут до моего слуха донеслось то, чего я боялся больше всего. За углом школы, где мы сейчас разговаривали, среди всхлипов дождя на асфальте стал хорошо различаться разговор, который вели двое или трое человек. Если мне не изменяет слух — трое. Мужчин. Лет по пятнадцать.

Я могу сейчас просто закрыть дверь. Трое пацанов выйдут из-за угла и, обнаружив ее под моей дверью, будут весьма впечатлены увиденным. Мне кажется, девочка не заслужила этого…

Но берегись же, маленькая лиса, если так было задумано изначально…

Посмотрев в ее полные отчаяния и стыда глаза, я коротко приказал:

— Войдите.

Девушка быстро прошла в мою прихожую, едва не коснувшись меня тугой грудью в узких дверях. Зато по лицу моему вполне ощутимо пронесся аромат ее волос. Маленькое божество, прошагав мимо меня, занесло в мою берлогу запах насыщенного влагой воздуха и, кажется, чистоты и целомудрия.

Этого мне только сейчас и не хватало…

С этого момента и началась история, разрезав мою жизнь, словно ножом, на две части.

Войдя, она осмотрелась, скинула свою куртку, закапав при этом не менее одного квадратного метра моего стерильного жилья, прошлась по жилищу и совершенно без впечатлений села на диван. Диван, надо сказать, был новый, и она со своими мокрыми волосами и туфлями, покрытыми грязью, не очень с ним гармонировала. Закончив свои ознакомительные мероприятия, она уставилась на меня долгим взглядом.

— Вы меня впустили, почувствовав профессиональный интерес, или не пожелали выставить в дурном свете?

— Между прочим, в прихожей стоит вторая пара тапок.

Подумав, она встала, дошла до входа и, высоко подняв сначала одну ногу, потом вторую, скинула туфли. Я почувствовал себя при этом очень неловко. Красота линий ее тела под юбкой была столь выразительна, что я отвернулся. Надо же… Каждый день на протяжении восьми лет видеть выглядывающие из низкого лифа соски сотрудниц компании, ежеминутно любоваться ажурными вставками чулок под срезами коротких юбок, и только усмехаться. А тут вдруг навалилось смущение.

Она сунула свои крошечные ступни в мягкую обувь сорок четвертого размера и, обращая на меня внимание ровно столько, сколько обратила бы на пустое место, невозмутимо вернулась и села на диван.

— Так из-за интереса или нет?

Не отвечая, я прошел к шкафу и вытащил из него чистое полотенце.

— Ванной комнаты у меня нет. Руки можно помыть на кухне, если это, конечно, можно назвать кухней.

— Где же вы моетесь? — услышал я из кухни под грохот воды по жестяной раковине.

— В бане я, блин, моюсь! Можете посмотреть телевизор, пока ваши одноклассники курят под моими дверями. — Нарочито строжась, я сел за стол и включил компьютер.

— А чай в этом доме есть? — совершенно забывая о чувстве такта, бесцеремонно поинтересовалась она, выходя из кухни.

Знаете, я уже не сибарит, но еще и не до конца аскет. Чувство понимания того, что ко мне прокралась несовершеннолетняя девица, меня стопорило и охлаждало. Но впечатление от красоты этой девочки было столь высоко, что я, позабыв о том, что являюсь премудрым взрослым мужчиной, и позабыв, черт бы его побрал! — о законе! — перестал контролировать свои чувства.

Передо мной на диване располагались совершенные из всех, что довелось мне увидеть в жизни, линии женского тела. Юное создание смотрело на меня во все глаза, и я наконец сдался. Оторвавшись от экрана, я осторожно посмотрел на нее и тем себя выдал. Она удовлетворенно поджала губы и забралась на диван с ногами.

Глаза цвета покрытой росой майской травы, волосы… о них я уже говорил, изящный овал лица, невероятно стройные ноги, поджатые на моем диване, руки с тонкими и белыми пальцами, словно выточенными из мрамора… Понимая, что в своих зрительных изысканиях перекидываюсь на ее стан и грудь, я отринул от греховных наблюдений. Между тем, совершенно не представляя, зачем это делаю, снова дошел до шкафа, вытянул настоящий шотландский плед, с которым отправился в путешествие, и осторожно положил на диван рядом с ее ногами. Она стеснялась менее, чем я, — сказать честно, она вообще не стеснялась. Натянув на хрупкие плечи покрывало, она поежилась и поджалась еще сильнее. Хотя еще больше, казалось, уже некуда.

На моем диване сидит самая красивая девушка, что мне доводилось встречать в этой своей жизни. Уж не знаю, какая она будет, эта жизнь, но и в предыдущих мне так не везло. Знойные секретарши, топ-менеджеры, переводчицы… Плавали, знаем. Но ни одна из них не выглядела так сексуально, как эта девица. И сидит она при этом так, словно является частью этого дома. И я стал уже понемногу привыкать и к этому усыпляющему аромату, что распространялся от ее волос все больше и больше, и к тонкому запаху духов, такому незнакомому для этих стен, и к самой этой картине: на моем диване сидит юное очарование и не сводит с меня глаз.

Совершенно непонятно, зачем она так на меня смотрит; мне это, разумеется, нравится, но пора бы уже ей и начать излагать свою мудреную ложь. Мне почему-то казалось, что ложь должна быть непременно мудреной.

— Я вас своим вопросом что, убила?

— Каким вопросом?

— О чае.

Ах да, чай… Убила, конечно. Я выбрался из-за стола и направился к кухонным шкафчикам. И в этот момент вспомнил, что убила она меня гораздо бесчеловечнее, чем показалось на первый взгляд. Чай закончился вчера. Я не большой любитель этого напитка, предпочитаю растворимый кофе, но объяснять это сейчас как-то глупо. В хороших домах чая не может не быть даже по такой, совершенно необоснованной, причине. Поразмышляв над этим, я понял, что тускнею в своих глазах. Да не может быть такого, чтобы юная девица, пробравшаяся в мой дом таким образом, еще и выставляла меня передо мною же в неудобном свете!

Нет чая — значит, нет! Кофе есть. И я тут же, непонятно по какой причине, занял еще более унизительную позу:

— Я приготовлю вам кофе. Чаем хозяева поят грузчиков мебели и риелторов. У меня хороший кофе, я варю его поздними вечерами, когда… когда холодно, дождь… Я люблю хороший кофе.

Правдой из всего сказанного являлось только то, что я люблю хороший кофе, приготовленный в джезве. Все остальное — гнусная ложь, на которую меня вдохновило, как ни странно, обаяние девушки. Я воровато шумел на плите жестянками, имитируя звуки готовки «хорошего кофе», сам же в это время насыпал в чашки молотый, растворимый. Такого стыда за свое поведение я не испытывал все двадцать восемь лет своей жизни.

Когда я появился с двумя чашками в руках, она, уже подсохшая и еще более милая, смотрела с пультом в руке телевизор. Не без благодарности взглянув на меня, она приняла в руки свою чашку. Бесшумно — признак хорошего тона — пригубив дымящийся напиток, она поставила чашку на столик рядом с собой и снова обратила на меня свой взгляд. При этом движение выразительных губ ее было столь восхитительно, что, если бы она сейчас даже закурила, это вызвало бы у меня неподдельный восторг. Есть женщины, которые одним движением губ способны влюблять в себя по уши.

Я отдавал себе в тот момент отчет в том, что размышляю о несовершеннолетней девочке. И понимал, что некоторые могли бы посмотреть на меня строго и укорить — мол, а не мог ли бы ты, парень, подождать со своими размышлениями еще пару-тройку лет? Но красота женщины не имеет возраста, и настоящим мужчинам, к коим я смело отношу и себя, свойственно размышлять об этом независимо от того, сколько лет живет очарование в увиденном ими чуде.

— Артур Иванович, я хочу, чтобы вы меня внимательно, не перебивая, выслушали. Вы хотели бы стать самым известным историком за все время существования земной цивилизации?

Чашку до рта я так и не донес. Остановил ее ход где-то на полпути, подумал и поставил ее рядом с ее чашкой. Дверь нужно было закрывать сразу, едва я увидел, кто пришел. Этим я избавил бы себя и от будущей бессонной ночи, и от переживаний за самого себя, неудачника, и от стыда за собственную нищету, и за уверенность в том, что такие подобных девочек, когда последним исполняется восемнадцать, не восхищают.

Школьница пришла к двадцативосьмилетнему учителю истории, наслаждающемуся тишиной и покоем, чтобы сделать его звездой. Несмотря на потрясение, которое я испытал и продолжаю испытывать сейчас, — о чем идет речь, я думаю, понятно, — мне очень захотелось, чтобы девушка снова оказалась на улице и направилась-таки домой. Однако сейчас, когда я совершил ошибку, впустив ее в свой дом, стягивать с девочки плед и втискивать в ее руки холодные грязные туфли было бы свинством. Я сам загнал себя в угол, выбираться из которого теперь придется, подключая весь свой интеллект и ловкость.

— А теперь я хочу, чтобы вы послушали меня, не перебивая, — сказал я, потирая ладони друг о дружку. — Однако статус самой известной школьницы со времен Адама я вам не обещаю.

В этот момент я выглядел, наверное, как учитель, объясняющий ученице, почему та получила двойку.

— Вы, наверное, пришли для того, чтобы озадачить меня каким-нибудь оригинальным заданием. Я знаю, на что сейчас способна молодежь. Наверное, в соответствии с планом вашего задания мне следует ослепить учителя ботаники или вбить гвоздь в ухо вашему классному руководителю. На это дело звания учителя года, конечно, не жалко. Знаете, мне очень не хочется портить этот вечер… — Я помолчал, раздумывая над тем, как закончить фразу, чтобы она не натолкнула девушку на какую-нибудь ассоциацию типа: «…а потому давайте лучше потанцуем». — А потому давайте просто молча допьем кофе, помолчим и расстанемся. Мне очень приятно было с вами познакомиться.

— Артур Иванович, вам доставляет удовольствие выглядеть хуже, чем вы есть, или у вас на самом деле не все дома?

Я посмотрел на нее. Она не ерничала. Она всерьез интересовалась. Наблюдая, как она тянет простывший кофе, сжимая чашку обеими ладонями, и смотрит на экран телевизора, по которому передавали «Вести», я крепко задумался.

Этот день как-то сразу не заладился. Во сне я испачкал в дерьме туфли, о чем никому не собирался сообщать еще минуту назад. Утром сломалась первая из пачки сигарета, а я не знаю приметы хуже. А вечером встретил ее. Говорят, испачкаться в дерьме — к прибытку. Но это во сне, черт возьми, а не наяву!

— Вам сколько лет, чудо?

Она помялась, соображая, видимо, как сообщить мне, что скоро семнадцать, если до семнадцати около десяти месяцев. Я ждал смущения и кокетства. Но ответ ее поразил меня настолько ощутимо, что уже через секунду я понял, что прижимаю спиной спинку стула.

— Через три дня будет восемнадцать, если для вас это так важно! — рассердилась она и ослепила меня искрами глаз. — И я не учусь в вашей дурацкой школе!

Глядя, как я корчусь в сомнениях, она решительно откинула плед, ослепляя меня еще сильнее, вскочила с дивана и ринулась к куртке. Если она сейчас уйдет, то вымараться в дерьме наяву, Бережной, означает оказаться завершенным дебилом!

Но я ошибся. Через некоторое время шуршания материалом на стол передо мной плюхнулся паспорт, облаченный в кожаные корочки. Представляю, насколько глупо я выглядел, прочитывая и шевеля губами: «Полесникова Лидия Александровна… девятнадцатого сентября восемьдесят девятого года…»

— Лидия… Невероятно редкое нынче имя. Сейчас все больше девушек вашего возраста с именами Вика, Сабрина. — И в этот момент я выглядел, пожалуй, еще хуже. Встряхнувшись, я вернул девушке паспорт, и с еще бо?льшим смущением посмотрел на обтянутые черными колготами ножки, взбирающиеся на мой диван. — Вы не выглядите на восемнадцать лет, Лидия. Дело в том, что я…

— Пользуюсь успехом среди выпускниц, — закончила она за меня, с сердитым видом кутаясь в плед. — Бывает. Но на меня вы произвели, Артур Иванович, не самое лучшее впечатление. Просто не понимаю, что эти несчастные девочки в вас нашли. Так мы поговорим о деле?

Я поскреб подбородок, с улыбкой иранского купца таращась на ножку дивана.

— Видите ли, Лида… Имея перед вами преимущество прожитых лет в одно десятилетие, я рассуждаю таким образом… Откуда в голове семнадцатилетней девочки, гуляющей по провинциальному городку в дождливый вечер в курточке китайского производства, может быть какая-то серьезная история?

— Вы на историка тоже не похожи. От вас разит деньгами, и это видно за версту. Но при этом я стараюсь соблюдать правила приличия, а вы их почему-то презираете.

Наказать ее? Выслушать внимательно, после чего отправить домой и глубоко, судорожно, с облегчением вздохнуть?

— Никогда не оценивайте людей по внешнему виду, — по-матерински посоветовала мне Лида. — На вас гардероб от Понти, но живете вы не на Ильинке. Вы живете в средней школе. Это странно. Это не может не натолкнуть на мысль, что вы прибыли как раз за историей.

Она увидела мое лицо и… перепугалась! Я вижу это по вспыхнувшим, как разрешающий сигнал светофора, огромным глазам. Она испугалась, что сейчас снова окажется на ветру, в туфлях и без разрешенной проблемы.

— Я не хотела вас обидеть, — сказала Лида, сжимая в кулачках бахрому пледа. Если бы мне понадобилось вывести ее сейчас вон, мне пришлось бы выдирать эту шерсть из ее рук силой. — Простите. Я была не права. Просто вы…

— Что?

— Нет-нет, ничего… Мне все по душе. Ваш растворимый «Нескафе» просто великолепен.

Временами ее внешнее великолепие просто тонуло в безобразной наглости.

— Рассказывайте, что там у вас. — Развязным жестом я вынул из кармана висящего на спинке стула пиджака фляжку и свинтил крышку. Пора учить маленькую нахалку.

Я приготовился слушать историю о папе, который восьмого октября вышел из дома и до сих пор, то есть спустя две недели после того, как сказал дочке «До вечера», не вернулся. Папу похитили инопланетяне. Милиция, куда она обратилась, конечно, приняла заявление о без вести пропавшем, записала его приметы, приколола скрепкой фото папы к розыскному делу, пообещала хорошей девочке Лиде помочь и до сих пор, как это принято, помогает. Где-то в марте, когда я буду измотан от безответной любви, когда сойдет снег и душа моя вспыхнет от нового притока светлого чувства, милиция при помощи старушки, выгуливающей на какой-нибудь стройке шпица, обнаружит труп, и наш альянс красоты и ума распадется. Она приведет в папину квартиру сверстника, одетого по последней моде — в штанах с мотней, болтающейся в районе колен, чулком от «Голден Леди» на голове, тату во всю правую руку и восемью серьгами в левом ухе. Они заживут счастливо, а придурок Бережной отправится пить горькую и размышлять над тем, как так его, человека с высшим образованием, искателя новых ощущений, провели на мякине.

Я редко ошибаюсь в людях. Когда они приходят ко мне и начинают разговор издалека, я всегда это чувствую. От любого, кто ко мне приближается, я ощущаю ароматы выделяемых ферментов. Если эти ферменты не напоминают мне запах долларов, этот человек обречен. Если я чувствую в нем вес, он все равно обречен. Но сейчас, за неделю отрицания прежних ощущений, я, видимо, напрочь утратил нюх. Я решил послушать ее и выставить вон.

Так я решил. И я ошибся.

— Меня интересует одна книга, — сказала она, уводя взгляд в сторону телевизора. Пальчики ее барабанили по столу, и этот звук мне отчего-то не нравился…

Я повел взгляд следом и обнаружил удивительное. На экране знакомый мне и остальной части населения России диктор говорил о приближающихся волнениях. Решив не отвлекаться, я снова посмотрел на девушку. Волнения в стране происходят каждый день. Я же волнуюсь крайне редко, а потому ощущать это чувство в своей душе, глядя на создание рядом со мной, мне не совсем удобно.

— Что за книга? — поинтересовался я, угадывая под толстым пледом очертание ее ног.

Она подумала, словно сомневаясь в том, что мне можно об этом рассказывать.

— Эта книга не имеет названия.

— Кто же, в таком случае, ее автор? — саркастически улыбаясь выдаваемой мне, доверенному лицу, информации, проговорил я.

Она покусала губу. Выглядело это совсем уж по-детски, и я начал подумывать о том, что речь идет об энциклопедии для девочек, которую у Лиды стащили вороватые подружки.

— Ангелина Антоновна сказала, что вам можно доверять, — пробормотала она. — Что вы весьма начитанный человек, понимающий толк в порядочности. Она представила вас как умного историка аналитического склада ума, который способен составлять логические цепи по нестандартным схемам…

Меня чуть качнуло от этой чудовищной лжи. С каких щей директор школы будет наговаривать субтильной молодице такие предложения о педагоге?!

— Будет вам трубить в пионерский горн, Лида! У вас потерялась книжка, которую нужно найти. Я всего лишь спросил, кто ее автор, и буду настаивать на этом, коль скоро вы отказываетесь оглашать ее название! В противном случае, не зная о предмете ровным счетом ничего, мне будет затруднительно разыскать ее, даже если она будет лежать перед моими глазами! — Я отпил из фляжки. — И… прекратите щеголять именем директора школы.

Прикурив сигарету, чем окончательно деформировал девическое представление о реноме учителя, я уставился в нее тем взглядом, которым пронзаю не учеников, а менеджеров, отказывающихся сливать мне информацию.

— Вам известно что-нибудь об острове Патмос, месте ясновидения пророка Иоанна?

Коньяк из фляжки полился мне не в рот, а в нос, я фыркнул, как двинутая ногой охотника росомаха, и расплескал на линолеум не менее трети коньяка, который купил, скрепя сердце.

Понимая, что с коньяком, льющимся из носа, выгляжу совсем уж плохо, я с сигаретой в одной руке и фляжкой в другой двинулся в кухню. Там, едва слышно матерясь, разыскал тряпку, выбросил в раковину сигарету и поставил фляжку на стол. Наверное, чувства мои находились в полном беспорядке, раз уж я, почти дойдя до комнаты, вернулся и умылся, что сделать нужно было в первую очередь.

Эта девица доведет меня до ручки! — думалось мне, когда я ерзал перед ее ногами с прошлогодней футболкой в руках. Остров Патмос. С ума сойти. Откуда в этой крошечной головке столько информации?!

Я оставил ее наедине с телевизором и направился за второй порцией кофе. Первую мне пришлось вытирать вместе с коньяком, поскольку столик, удерживающий ее чашку, стоял перед моими ногами в тот момент, когда она заговорила о Патмосе.

— Шоколадку будете? — недружелюбно крикнул я в комнату, яростно постукивая ложкой о липовый китайский фарфор.

— Благодарю, но нет. У меня от какао изжога.

Я подумал, что бы можно было сказать ей гадкого.

— Это потому, что вы фольгу не разворачиваете, — это большее, на что меня хватило.

— Послушайте, Артур Иванович, давайте объяснимся, — донеслось до меня, когда я снова ее увидел. Приняв от меня чашку, она решительно поставила ее на столик и обожгла мою щеку взглядом. — Читать книги я стала в пять лет. Отец мой сделал все возможное для того, чтобы я не терпела нужды ни в учителях, ни в учебниках. Когда мои сверстники после летних каникул собрали учебники и отправились в седьмой класс, я начала учиться в одиннадцатом. Сейчас я учусь на последнем курсе истфака Московского госуниверситета. Любому другому это может показаться странным, вам же, я так думаю, просто подозрительным, но, к сожалению, чего я не захватила с собой, так это диплома о высшем образовании. Просто потому, что у меня его еще нет. Мне как-то не пришло в голову, что он может мне понадобиться!

Она говорила и цокала ноготками по столу. Мне это не нравилось. Коньяк стал давить жаром.

«Жаль, что не захватила», — подумал я о том, что не удивлюсь, если вдруг она мне заявит, что имеет мужа и ораву внуков.

— Я не знаю, как настроить вас на разговор с собой, поэтому и спросила о Патмосе. — Она помялась, снова раздумывая, стоит ли мне говорить правду, но потом, видимо, решилась: — Мне очень не хотелось бы снова увидеть на это реакцию, но, поверьте, это лучший способ найти общий язык. Итак, что вы знаете об этом острове?

Глава 8

День у меня действительно не заладился. Радовать же девочку своим невежеством у меня не было ни малейшего желания. В университете я в восемнадцать лет не учился, я был трудным ребенком, в отличие от Лиды Полесниковой, а потому вуз — истфак педагогического окончил в двадцать шесть. И теперь, с высоты проведенных в общежитии лет, имею полное право развязно отхлебнуть из своей фляжки и только потом начать говорить.

— Патмос, или Патнос, — это небольшой остров, имеющий около восьми километров в длину, но очень узкий. В античные времена Греции он процветал и был очень густо заселен. В римскую эпоху он славился как невероятно удобное место для пристани. По правилам мореплавания той эпохи Патмос был первой страницей для путешественников, идущих из Эфеса в Рим, и последней для следовавших из Рима в Эфес. — Чиркнув колесиком «Зиппо», я понаблюдал за реакцией девушки. Взгляд ее, как мне показалось, потеплел. Женщины любят умных мужиков, я знаю. — В силу того что для современной истории остров Патмос важен лишь по одной причине, я, удивленный и растерянный, осмелюсь предположить, что моя юная гостья имеет в виду одного человека, жившего там много веков назад. Я полагаю, что это не кто иной, как святой апостол Иоанн. Он же — пророк Иоанн.

— Кажется, я не ошиблась, — прошептали ее губы.

Я же, вдохновленный первой из ее уст похвалой, продолжил:

— На этом острове в 69-м году был написан Апокалипсис, творение, до сих пор терзающее умы ученых мужей. Есть мнение, что написал его святой апостол Иоанн. Потом бытовало мнение, что работа выполнена одноименником апостола. Третья версия заключается в том, что дерзновенный труд сочинил и изложил какой-то писатель, пожелавший выдать себя за апостола Иоанна. Однако же маловероятно, что кто-то из современников святого апостола при жизни этого столпа христианства решился использовать его имя, а потому думается, что Апокалипсис — произведение святого апостола Иоанна. И написано оно было именно на острове Патмос.

Я посмотрел на порозовевшую и ставшую еще прекраснее девушку и встретил в ее глазах не то восхищение, не то просто предложение продолжить общение. Она сидела и мягко барабанила по столу пальцами. Теперь этот перестук вызывал у меня какое-то расслабление и истому. Ничего удивительного в этом нет. Когда пальчики прекрасной девушки прикасаются к чему-либо, это всегда вызывает восторг. Прикосновение — как импульс, передающийся на расстоянии.

Мне было значительно лучше, чем десять минут назад. Кажется, здесь продают коньяк не дурнее, чем в Москве.

— Это все, что я знаю о Патмосе, юная леди с высшим образованием, — признался я. — Если вы спросите о чем-либо еще, что с ним связано, буду вынужден сообщить вам, что вы обращаетесь не по адресу.

— Я услышала то, что хотела, — проговорила она, продолжая почти бесшумно постукивать по столу. — Известен ли вам текст Апокалипсиса?

— Смутно, — я поморщился и снова приложился к фляжке. — Мне всегда были не по нраву античные вероучения и легенды. Я атеист-педант, если угодно, и изучал Древний мир исключительно ради положительной оценки в зачетной книжке, — закурив третью по счету сигарету, я решил подводить итоги. — Но кое-что все-таки помню. А потому давайте же наконец определимся относительно вашей книги. Речь, полагаю, идет не об оригинале Апокалипсиса, исполненном пером автора?

— Нет, — сказала Лида. — Эта книга гораздо старее.

— Это хорошо, поскольку книг в те времена еще не было. Но что может быть старее Апокалипсиса, если и он был выполнен в виде пергаментных свитков? Слово «книга», моя милая студентка, во времена Нерона не было известно свету.

Она снова замялась, но не от смущения. Казалось, Лида просто выдерживает паузу.

— Артур Иванович, книга существует. Мне трудно объяснить вам необъяснимое, но, если мы отправимся в путь, мы найдем эту книгу. Найдем несмотря на то что книг в то время действительно не было. Но она была. То есть существует.

— Милая девушка, нельзя найти то, чего не существует, как нельзя и потерять, между прочим. Вы не находите рационального зерна в моих логических цепях, так восхваленных Ангелиной Антоновной?

— Господи, — вскричала она, — да почему же вы такой тупой!

— Я не тупой, — миролюбиво возразил я. — Я образованный. И у меня поэтому подозрение, что вы одержимы какой-то идеей, но у меня вместе с тем есть надежда на то, что с возрастом она может покинуть вас и без медицинского вмешательства. — Я снова заглянул в ее глаза, они были полны яростного света.

— Вы говорили, что знакомы с Писанием пророка Иоанна, — вдруг проговорила, освежая мою память, она.

Меня пошатнуло, и на какое-то мгновение картину передо мной застил туман.

— Верно, — с трудом выдавил я, приходя в себя. Хорош коньячок…

— Тогда вы должны вспомнить хотя бы несколько первых абзацев этого Писания. Вы в состоянии это сделать? Не нужно дословных цитат! — Она говорила громко и убедительно. И это меня пугало. Я знаю, насколько убедительны бывают сумасшедшие. — Что такое Апокалипсис, господин Бережной?!

Меня только что качнуло, и это неспроста. Такое случается либо когда выпьешь мало, либо когда перепьешь. Перепить я не мог, а потому недвусмысленно потряс фляжкой в воздухе. Она была пуста. Если не считать того, что было вылито на пол, меня сейчас грело что-то около ста пятидесяти граммов хорошего спиртного. Самое время начать беседу о Судном дне, а в ходе разговора сходить на кухню для использования внутренних резервов.

— Апокалипсис — процесс кары господом земных существ, согрешивших и нераскаявшихся, — сказал я, не веря, что разговариваю об этом с девочкой. — Потерявший терпение Агнец, удостоверившись в том, что все коленопреклоненные христиане оказались в Царствии его и уже не связаны с грешной землей, начинает последнюю интермедию…

Меня снова качнуло, на этот раз уже с хорошей амплитудой. За стеной, на улице, послышались голоса, и я вдруг понял, что голоса тревожны.

— Лида, — сказал я, взявшись за край стола, — если позволите, я схожу на кухню, где охлаждается мой портвейн. Мне казалось поначалу, что для пересказа окажется достаточно и того, что я выпил, но теперь уверен в том, что придется вынуть бутылочку славного винца.

— Вы из тех, кто без опаски смешивает коньяк и вино?

— Знаете ли, быть может, после того как я закончу, мне захочется прочистить желудок и отрешиться от всего сказанного и без этого коктейля, — возразил я, уже вынимая из холодильника бутылку. — Пригубите?

— Самую малость.

Замечательно. Когда мужчина и женщина пьют вместе, между ними не случается противоречий. Речь идет, разумеется, о людях, выпивающих редко и помалу.

— Итак, господь — на престоле… — напомнил я, разливая рубиновую жидкость по стаканам. — Вокруг престола двадцать четыре второстепенных седалища, или, по-нашему, сиденья. На них восседают двадцать четыре старца, облаченных в белые одежды и с золотыми венцами на головах. Это избранные представители человечества, нечто вроде небесного сената, постоянный двор Предвечного.

Перед престолом горит семь огненных светильников, вокруг престола четыре чудовищных животных, описать которых современной мыслью не представляется возможным. Воспаленное воображение Иоанна столь склонно к азиатским изысканиям, что нам остается лишь догадываться о том, насколько ужасны эти четыре зверя…

Престол окружают тысячи, сотни тысяч ангелов, существ, стоящих ниже старцев и животных. Они умиротворенно держат склоненные головы и ждут своего часа…

— Вечный грохот грома исходит из престола, — сказал я, напрягая память и вспоминая уроки христианской словесности. — Четыре чудовища, обозначающие все виды живой природы, ни днем ни ночью не имеют покоя, непрерывно трубя и взывая: «Свят Господь Бог Вседержитель, который был, есть и грядет…»

Двадцать четыре старца, представителя человечества, присоединяются к этому песнопению, падают ниц и возлагают венцы свои перед сидящим на престоле Создателем.

Христос впервые появляется среди этого небесного двора. И мы очами пророка Иоанна впервые становимся свидетелями этого явления.

Справа от Сидящего на престоле появляется…

— Ну? — дождавшись, тихо произнесла Лида. — Что же вы замолчали?

Сглотнув образовавшийся в горле комок, я продолжил:

— …книга в виде свитка, исписанная как внутри, так и снаружи, и запечатанная семью печатями. Это…

— Вы опять прервались, Артур Иванович. — Ее ноготки цокали по столу постоянно, но раздражения во мне это не вызывало.

— …книга божественных тайн, великое откровение, которую никто не достоин ни раскрыть, ни даже посмотреть на нее. Никто из живущих на земле и на небе. И Иоанн, святой апостол, начинает плакать, ибо понимает, что будущее, единственное утешение истинного христианина, ему не откроется…

Но один из двадцати четырех старцев ободряет его. «Крепись, святой человек, — молвит он, — жди, и дождешься…» И Иоанн с воодушевлением начинает понимать, что сейчас свершится нечто, что ранее было недоступно взору живущего на земле. Он видит того, кто откроет книгу Великого Откровения…

Он видит Иисуса…

Христос, через которого должны будут распространиться символы семи духов, подходит к трону Предвечного, берет в руки книгу… Вы с ума сошли, Лида…

— Говорите же дальше! — незнакомым, холодным голосом приказала мне она.

Не бог весть какое серьезное распоряжение, конечно, но я продолжил:

— И тогда на небе происходит сильное волнение… Волнение сильное происходит! — повысил я голос, давая ей понять, что говорить-то буду, да только не нужно вот так усердно выискивать на лице моем каких-то впечатлений. — Четыре животных и двадцать четыре старца падают на колени перед Иисусом. Каждый из них имеет в руках гусли и золотые, полные фимиама чаши. Они поют новую песнь: «Достоин Ты взять книгу и снять с нее печати, ибо Ты заклан, как Агнец, и кровью Своею искупил нас богу…»

Тысячи ангелов присоединяются к гимну, признавая Иисуса достойным семи великих достоинств: Силы, Премудрости, Богатства, Чести, Славы, Крепости и Благословения.

Все создания, находящиеся на небе, на земле и под водою, присоединяются к церемонии и возглашают Сидящему на престоле и Иисусу благословение и честь, славу и державу во веки веков…

И Иисус возводится на высшую ступень небесной иерархии…

Он поднимается на ступени престола божия, берет книгу… да, книгу! — именно книгу! — и что с того?! — она находится по правую руку бога! Христос прикладывается к книге и начинает снимать с нее семь печатей… Апокалипсис начинается…

— Полагаете, что на этом и довольно? — насмешливо спросила она.

— Нет, я сейчас начну пересказывать труд Иоанна, состоящий по нынешним меркам из ста пятидесяти книжных страниц! — Мне пришлось возмутиться, чтобы настроить девушку на более продуктивное мышление. — Вы чего добиваетесь, Лида? Можно я вас буду называть просто Лида?

— Вы уже сорок минут это делаете.

— Сорок минут назад я разговаривал просто с милой девочкой, вошедшей в мой дом, чтобы согреться! — радостный оттого, что мне представилась возможность по-настоящему объяснить разницу в моем поведении, воскликнул я. — Сейчас же я разговариваю с христианской проповедницей, забравшейся в мой дом для того, чтобы освежить мою память и заставить поверить и в Христа, и в его воскресение, и — на всякий случай — в то, что случится со мною и остальными, не освежившими и не поверившими!

— А вы разве не верите в Христа? — по-детски удивилась она и опустила край пледа так, что я имел возможность увидеть ее изящную шею и бархатную кожу. До сих пор у меня были перед глазами лишь кисти ее рук.

— Я верю. Но… не страстно.

Она улыбнулась:

— Вас не затруднит продолжить рассказ?

Признаться, я был порядком огорошен. Не знавший доселе растерянности, я почувствовал в руках какую-то неуверенность и украдкой бросил на девушку взгляд. Как бывает со всеми, внезапно ставшими мнительными людьми, это не укрылось от ее внимания, и Лида вдруг… убрала из-под пледа и положила мне на запястье свою теплую, мягкую ладошку.

— Вы хороший человек, Артур Иванович. Ваш гнев наивен, а желание выглядеть грубым смешно. Как и у всех добрых людей. Просто вы из тех, кто легко приспосабливается к среде, но с трудом возвращается к своим истинным душевным порывам.

Ну и что теперь я должен ей сказать? Что она ошибается? Мне известно, кто будет глупо при этом выглядеть. Между тем заставлять ее повторять просьбу мне почему-то не хотелось. Хотя еще мгновение назад я был готов всецело отдаться этой затее. Меня уже не удивляет, что она в девятнадцать окончит МГУ. Могла бы и раньше, наверное, да что-то помешало. Мудрость, наверное.

— Будь по-вашему, Лида… Да только у меня к вам просьба. Наш разговор мало похож на беседу взрослого человека с ребенком, а потому, если вас не затруднит, обращайтесь ко мне на «ты»…

Она кивнула и снова заползла под шерстяное покрывало, показывая мне всем видом, как ей у меня хорошо и уютно. Хотелось бы в это верить.

— Итак, юная проповедница… Прошу прощения, если я чего перепутал, так виной тому, простите за каламбур, не вино, а память человеческая, которая со временем имеет обыкновение дряхлеть и изнашиваться, — забурчал я. — В двадцать восемь трудно дословно помнить то, чему тебя учили в двадцать.

Она понимающе улыбнулась, и за улыбку эту, уговори я ее повторить, прямо сейчас отдал бы все, что имею.

Двумя осторожными глотками Лида пригубила вино, невольно поморщилась и снова выпростала из-под пледа ладошку. Обхватив руками стакан, она стала терпеливо его греть. Все правильно. Ледяной портвейн пьют только такие грубые мужики, как я.

— Мой отец, закрывая сегодняшним вечером за мной дверь, сказал: «Спроси у этого человека, что он думает о Белом Коне и всаднике, восседающем на нем». И сейчас, Артур, я выполняю его просьбу.

Мне очень нравится эта девушка. Наверное, даже больше, чем я могу себе это позволить. Я точно знаю, что, когда она уйдет, сердце мое опустеет и я не буду находить себе места до тех пор, пока не забуду ее или пока не добьюсь с ней новой встречи. Мое сознание, согретое холодным вином, заставляет обнажать мысли и не рядить их в обманчивые одежки для самого себя. Согретый стаканом портвейна, я честен перед собой, и честно же признаюсь — она нравится мне. А потому гораздо больший грех, чем любование ее красивыми ногами, — ложь. В желании понравиться ей я смог бы, наверное, заплести симпатичную косу из размышлений о том, что пророк был прав, что Иисус живет в моем сердце гораздо большей жизнью, чем со стороны это может показаться, и что мы с нею — две души, которые на этой благодатной почве единого понимания веры должны непременно воссоединиться. Наверное, я добился бы своего. И наши души действительно воссоединились. Несмотря на ее ум и зрелость, восемнадцать — это все равно не двадцать восемь. Чего-чего, а умения завоевывать сердца гордых единоверок у меня не отнимешь. Однако тогда я выглядел бы как козел на Тверской, а она — среди многих тех, кто должен этого козла устроить и ублажить. Для меня понимание этого настолько мерзко и презренно, что я сейчас поступлю так, как должен поступить — честно.

— Кто же ваш отец?

Она не ответила, но взгляд ее красноречиво говорил мне о том, что я скоро узнаю. Установив свой вспотевший стакан на столик, я спокойно прошел в прихожую, щелкнул замком и распахнул входную дверь…

В ноздри мне ударил спертый, пряный запах гари. Опять малолетки костры палят. Или рачительные активисты — старшие по домам вокруг школы — жгут листву на зиму…

— Лида, когда вы входили в этот дом, вы видели над дверью крест?

Заметив, что вопрос дошел до ее понимания, я захлопнул дверь, поморщился от гари и прошел в комнату.

— А здесь вы видите красный угол, киот с ликами Иисуса и Божьей Матери? — развернувшись, я указал на книжные полки, заставленные литературой. — Или, быть может, вы сможете найти здесь христианскую литературу и Новый Завет?

Рухнув в кресло, я схватил стакан.

— Ничего подобного здесь вы не найдете. Впрочем, если хорошенько покопаться во глубине мой души, что я сейчас и попробую сделать… — Проникнув рукой за отворот пуловера, я освободил пуговички от петель и вытянул за цепочку крест. — …то можно разыскать в ней вот это. Но это все! — все, благодаря чему во мне живет вера. Скудно, согласен. Но зато отражает силу моей веры ярко и доходчиво. Так что же я могу сказать о всаднике-власти на Белом Коне?.. То же самое, что об одном из четырех чудовищ, образ которого Иоанном позаимствован у серафимов Исайи — орел с шестью распростертыми крыльями, все тело которого покрыто очами. Все тело в глазах, получается. Выражаясь словами нынешних продюсеров, «замешено круто». Присутствует и фэнтези, и экшн, и триллер, и фантасмагория. И все это замешено на больном, отчаявшемся воображении апостола, который видел и казнь Христа Пилатом, и лютую казнь Нероном апостолов Петра и Павла, и страдания появившейся на свет новой веры.

Я дотянулся до бутылки и наполнил свой стакан на треть. Будь сейчас один, я поленился бы постоянно дергаться к столу и налил бы до краев. Но сейчас передо мной была девушка, и выглядеть перед ней алкоголиком, которым, кстати, я не являюсь, не хотелось.

О, если бы я знал подлинную причину того, почему разговариваю с девушкой об Апокалипсисе, я уже давно бы бежал сломя голову к Костомарову! Но в том-то и причина, что я не мог о ней рассуждать…

Девушка посмотрела на меня сожалеющим взглядом, и мне стало за себя обидно. В последние месяцы мне не удавалось говорить мудреными мыслями, все больше приходилось чеканить штампы, от воспоминания о которых мною постоянно овладевало отвращение. И сейчас, когда я в неожиданной для себя теме разговора выглядел более чем пристойно, восхитившая меня девушка смотрит на меня, словно просчитывая коэффициент моего умственного недомогания.

Между тем недомогание пришло на самом деле. В голове моей от мерной речи милой девочки пополз туман.

— Это вы удачно, с дверью, — совершенно неприятным мне, сердитым голосом проговорила она. — Очень удачно. Мне бы не пришло в голову привести такой наглядный пример.

Откинув от себя мою шотландскую гордость, Лида сбросила с дивана свои изумительные ноги и, даже не вставая в тапки, прошла в коридор. Через мгновение я услышал клацающие звуки открываемого замка.

— Так идите же и смотрите, воинствующий атеист!.. — И она толкнула от себя дверь, пропуская в берлогу отвратительный смрад горящей пластмассы, резины и дерева…

Послушно добравшись до выхода, я посмотрел на город.

Школа № 1 расположена на пригорке, и смотреть на расстилающуюся панораму городка мне не мешали даже клены.

Все, что было вблизи меня, отодвинулось на задний план. Все, что виднелось вдали, приблизилось, словно повинуясь клюшке крупье.

Сотни огней вспыхнули в моих глазах… Тысячи криков врезались в мой слух, вороша воображение. Я стоял и смотрел перед собой, не в силах сдвинуться с места.

Я видел город семь дней, пытаясь в него влюбиться. У меня почти получилось, и потому я никогда не хотел бы видеть его таким, каким видел сейчас.

Я вижу тысячи людей, обезумевших от злости. Они держат в руках обрезки арматуры, вывороченные из мостовой булыжники, они бьют стекла в зданиях, кричат и в этом безумном единении кажутся одним, движущимся по всем улицам округа животным. Животным, которое не способен был бы описать даже пораженный бессилием и болью разум апостола Иоанна…

Глава 9

Улочка Ленина, украшенная двумя рядами кирпичных трехэтажек. Она тянется через весь городок с востока на запад, разрезая городишко на две ровные части. Сейчас она полыхает огнем, словно указывая путь для посадки гигантского гостя с небес…

Каждый дом, каждую пристройку к нему, задыхаясь от голода и треща костями, пожирало пламя. В двух километрах от школы пылало, занявшись оранжевым пламенем, здание городского совета. Скелет крыши, уже почерневший и гудящий от пламени, готов был вот-вот рухнуть.

Десятки еще более величественных огненных столпов, в которых я безошибочно угадывал вторую школу, пристань и кинотеатр, клубясь и пучась подобно торнадо, уходили в небо. Само же небо висело над городом тяжелым покрывалом, всасывая в себя отлетавшие от пожарищ искры и сполохи. Зарево от пожаров было столь гигантским, что глаза мои, вырывающиеся из орбит, застилало слезами…

Ужас вполз в меня, как вползает в птичье гнездо змея. Он поселился во мне.

Небо вдруг разорвалось ослепляющей вспышкой, и невероятной силы грохот заставил меня схватиться за голову. От ударной волны пошатнулась твердь, и серая, не понравившаяся мне еще неделю назад, похожая на московское ветхое жилье трехэтажка, стеная бетонными перекрытиями и погребая всех, кто оставался внутри, обрушилась и рассыпалась в прах.

— Я ничего не понимаю!.. — прокричал я.

Осатанев от напряжения, я шагнул под струи дождя, и они показались мне обжигающими…

Небо над городом хищно светилось искристым светом. Приглядевшись, я, к величайшему своему ужасу, различил воронку, вращающуюся в нескольких десятках километров над моей головой. Диаметр этой бездонной, уходящей ввысь ямы я мог представить. Я знаком с астрономией и примитивной математикой. Мне стало страшно, когда я понял, что этой клубящейся сизой поволокой воронкой можно накрыть и этот город, и находящуюся в тысячах километров отсюда Московскую область…

Десятки, сотни, тысячи людей ломились во все известные мне здания городка: магазины, здание милиции, леспромхоз, пылающий так, что даже у меня, находящегося в километре от него, гудели и трещали на голове волосы.

Сотни обезумевших человеков, винтиков, составляющих огромный механизм, без которого не может существовать ни один город, — мне видно это со стороны, а что не видно, то додумывает мой разум, — рушили мебель, поджигали и без того гудящий от огня город, били стекла, избивали себе подобных и хулили все, что видели перед собою…

Я отшатнулся в сторону.

Мимо меня, срывая на бегу китель и рубашку, пробежал майор милиции. В глазах его не светилось и капли разума. Только страх. Ужас. Ничто.

Он убежал за угол, едва не упав на повороте. И через мгновение его крик: «Пощадите!..» потонул в громе. Невиданный по силе толчок толкнул школу, и я увидел небо над северным крылом здания: оно было багряным…

Ледяной ужас сковал мои члены. Лицо майора, искаженное от муки и боли, показалось мне знакомо. Когда прозвучал очередной взрыв, я вспомнил: «Шутим, гражданин»… Пусть среди этого хаоса меня поразит молния, если это был не он…

Если я пьян, то это невероятно. Быть того не может, чтобы белая горячка случалась от двух-трех стаканов портвейна пять-шесть раз в неделю.

И я с исказившимся от ярости лицом развернулся к девушке.

Ослепленный новой догадкой, я почувствовал то, что врачи именуют адреналиновыми кризами. Страх за жизнь нарастает как ком снега, катящийся с горы, и в конце ждет либо инсульт, либо нервный срыв, что не лучше, а иногда и сумасшествие…

Я еще раз посмотрел на пылающий город. Из всего перечисленного оставалось только сумасшествие.

Мое неверие собственным глазам было столь велико, что я прижал к ним ладони и пробормотал что-то, дать чему отчет был не в состоянии. Подозреваю, я молился Христу, чтобы тот снизошел до меня, воинствующего атеиста, просветил и успокоил. Но он был в этот вечер ко мне равнодушен.

Когда же мне на плечо легла рука, я отрешился от бесполезных мыслей и убрал от лица руки. За моей спиной стояла Лида, и она спрашивала:

— Так что ты думаешь, Артур, о всаднике на Коне Белом?

— Будь ты проклята!.. — взревел я, безумными, широко распахнутыми глазами глядя на охвативший городок ужас. Обхватив разрывающуюся от непонимания голову, я прокричал, и хрип мой утонул в реве сирен: — Ты насыпала мне в кофе отраву, дрянь!!

И голос мой утонул в грохоте мира.

— Зачем? — шепнула она мне в ухо, привстав, видимо, на цыпочки. — Чтобы завладеть твоим пледом?

Как странно, что ее шепот я слышал очень хорошо…

Вытянув тяжелую, как стрела крана, руку, я схватил ее за плечо и сжал так сильно, что не выдержал бы и мужчина. Но она лишь подняла на меня ледяной взгляд.

— Я покажу тебе более того, что ты увидел, — услышал я за спиной. — Сейчас ты станешь свидетелем большего. Гораздо большего… Смотри!

Я послушно и беспомощно развернулся лицом к городу и совершенно потерял рассудок.

Церковь, стоящая неподалеку от школы на улице Осенней, вдруг стала разваливаться прямо на моих глазах. Золотистые, уже тронутые дымной сажей купола дрогнули и стали сваливаться с храма, деформируясь и разваливаясь на полосы. Ничего более страшного в своей жизни я не видел, клянусь…

Пламя уже завладело всей церковью и устремилось высоко вверх, трещало громко и ритмично. Дрожа от температуры, стеной лихорадочных языков пылало все — стены, придворные церковные постройки, крестильня… Колокола гремели, словно изнывающий от угара звонарь сошел с ума и, вместо того чтобы бежать прочь, повис на веревках, да так и остался раскачиваться, пытаясь распутать завязанные дьяволом узлы.

Одна-единственная маковка с крестом стояла посреди этой беспросветной огненной пурги, и сусальное золото креста светило мне в глаза, заставляя жмуриться и морщиться…

И вдруг за пылающими стенами что-то стукнуло и застучало, словно покатились первые камни будущего горного обвала. В слепые окна выбросило шары тугого пламени, церковь дрогнула в последний раз, и золотой крест сорвался с повалившегося набок купола, словно кто-то схватил его и запустил в мою сторону…

Закричав от собачьего страха, я сделал несколько шагов назад, предполагая, видимо, что это может спасти мне жизнь. Но капризу то ли господа, то ли дьявола было угодно, чтобы крест, взорвав передо мной землю, словно взрывом снаряда, ушел наполовину в землю, да так и остался стоять, чуть накреняясь в сторону.

— Ты видишь это? — подходя к нему и стирая рукой слой копоти, прошептала Лида. И я снова удивился: ее спокойный голос я слышал среди неимоверного грохота легко и свободно. — Это конец всему. Конец городку, миру, жизни. Апокалипсис начал свое движение. Снята первая печать, вылетел Конь Белый. Тебе нужно объяснять, что случится, когда Агнец снимет вторую печать?

— На волю устремится Конь Рыжий… — прохрипел я. — Сидящему на нем дано взять мир с земли, чтобы люди убивали друг друга… — Подняв лицо к багровому небу, на котором бесновались серые тучи, я дико закричал: — Не верю! Будьте вы все прокляты, твари! Это не для меня все!.. Не для меня!..

— Так как же мне верить словам твоим о невозможности существования книги, если все, что в ней написано, ты видишь сейчас перед своими глазами?

В голосе ее не было и тени истерики. Словно это именно она, а никто другой был причиной гибели города.

— Нам нужно поговорить, Артур…

Я разлепил веки, убрал от лица ладони и захохотал.

— Еще?! Ты — дура?!

— Если не сделать этого, — продолжила она с невозмутимостью, заставившей меня замолчать, — ты будешь среди них.

И она показала рукой на озверевшую толпу, рвущую себе подобных зубами.

Я сошел с ума вместе с этим городком. Или просто жил вместе с ним общей жизнь все эти годы, да только никогда не догадывался.

Она взяла меня под руку и повела к дому. Я не помню, как вошел. Не могу припомнить, как оказался на диване и как на меня, обдав прохладой, лег плед.

Когда я открыл глаза в следующий раз, ее не было. Куда она могла деться глубокой ночью, мне было непонятно. На улицах в это время тьма египетская.

Между тем в голове моей стоял полнейший туман, губы пересохли до такого состояния, что шелестели, когда я поднимался с лежанки. Дрожащей рукой я попытался нащупать на столе стакан — неважно, чем наполненный, лишь бы его содержимое можно было пить, — и я не нашел его.

Мне пришлось встать и добраться до холодильника. Там должна была находиться непочатая бутылка вина. Но и ее не было на месте. Тогда я свинтил крышку с бутыли минералки и пил так долго, что едва не задохнулся.

С бутылкой в руке и с непроходящим ужасом внутри, превращавшим мои внутренности в дребезжащий ливер, я подошел к открытой двери и толкнул ее…

Город спал. И лишь только трое подростков, видимо бродяжек, до которых еще не дошли руки инспектора по делам несовершеннолетних, поддерживали огонь в слабо мерцающем костре.

Я дошел до того места, где стоял вместе с Лидой… Когда же я стоял? Часов на моем запястье не было. Если их вместе с портвейном и стаканом не унесла девушка, значит, они продолжают лежать там, где и лежали — на столе.

Я постарался встать на то место, где стоял совсем недавно, — и посмотрел вокруг. Клуб мерцал огнями-завлекалочками в том же самом виде, в каком он находился в тот час, когда я следовал мимо него с пакетом провизии. Горсовета я вообще не увидел. Было бы глупо пытаться рассмотреть его, находясь в школьном дворе.

Не было никаких взрывающихся машин. Дома не горели. Злосчастная трехэтажка, совсем недавно похоронившая под собой не один десяток человеческих жизней, продолжала сереть.

Повернувшись, я направился к пристройке, однако не дошел до нее всего пару шагов. Из-за угла вышел человек-винтик в милицейском кителе и фуражке и деловито осведомился, поглядывая на сосуд в моей руке и явно не доверяя тому, что было написано на его этикетке:

— Что вы здесь делаете в тапочках?

— Я здесь живу.

— Не смешите меня, — попросил он.

— Сам был бы рад похохотать, — выдавил я, отхлебнув от бутылки.

Войдя в пристройку, я захлопнул дверь и вынул из кармана джемпера скомканный листок. Почерк у моей гостьи был не менее красив, чем ее руки.

«Артур! Я указала адрес, по которому ты сможешь меня найти. Я почему-то уверена в том, что ты придешь. Жду тебя завтра к 19.00, напоследок же не прошу, а умоляю: не пей спиртного и не принимай снотворного. Лида».

В конце листка значился адрес, прочтя который я тут же сообразил, что это где-то на другом конце города.

Теперь хоть как-то можно объяснить таинственное исчезновение из холодильника портвейна. Девочка хочет, чтобы я имел завтра к вечеру светлое сознание и ясную память.

Что-то у меня в последнее время с психикой полный разлад. Голова думает об одном, душа болит за другое, а руки делают третье. Причина, думаю я, тривиальна. Остается радоваться тому, что могло быть, верно, еще хуже, не брось я все свои дела и не появись здесь. Устал, конечно…

Но как же мне было сегодня ночью страшно. Боже мой, как страшно мне было…

Глава 10

Утром свое ночное злоключение я воспринимал уже так, как его нужно воспринимать при солнечном свете: легко и непринужденно. Пообещав себе никогда больше не смешивать коньяк с портвейном, я стоически пережил похмелье, натянул на плечи куртку и выбрался из квартирки чисто выбритый, с ароматом «Кензо» вокруг себя. Решив делать все дела по пути, я взял курс по указанному в записке адресу.

По дороге, заметив приближающегося мужика лет сорока на вид, в стареньком костюме и огромных очках в роговой оправе, я отколол такую штуку. Вынул из кармана записную книжку, расстаться с которой меня не могли бы заставить никакие перемены, изобразил на лице приличную мину и шагнул к спешившему мимо гражданину. Беглый визуальный анализ объекта дал такой результат: опять инженер, денег не хватает, но мечтает о гранте.

— Радио «Минимум», — зачастил я, сунув ему под нос диктофон, — изучаем общественное мнение. Скажите, пожалуйста, что вы скажете о вчерашних событиях в городе?

«Зря я вчера телевизор не смотрел», — сказал мне его взгляд, тускло сверкнувший из-за линз.

— А что вчера в городе опять произошло? — поинтересовался инженер.

— Ну, взрывы, пожары…

Он ответил таким образом, что я должен был понять: если вчера что-то из указанного и случилось, то он страшно извиняется за свою неосведомленность, поскольку с работы пришел вечером уставшим, поел и сразу лег спать.

Значит, ночной кошмар был только у меня. Если это не результат курения десятиклассниками под моими окнами марихуаны, то ответ на вопрос, что со мною вчера произошло на глазах у красивой девушки, может дать только клиническая медицина.

Чувствуя, что задыхаюсь от жажды, я рассмотрел среди крыш домов вывеску: «ГУМ». Я знаю, что там продают. В одном отделе можно купить репеллент от гнуса, ковер, седло и телевизор. Продукты в соседнем отделе. Второй этаж, как правило, занимает ярмарка брендов «Абибас» и «Панасоникс» из городов-производителей — Шанхая и Тайюаня.

Добравшись до двухэтажного здания, я вошел внутрь и по ярким этикеткам спиртного, выглядывающим из-за угла слева от входа, сразу определил, где можно увидеть минеральную воду. На «Перрье» можно было не рассчитывать, но что-нибудь вроде «Алтайской росы» я найти надеялся.

Еще не дойдя до манящего влагой отдела, я поднял глаза и осмотрел ГУМ снизу. Вот место на теле России-матушки, где не нужно заботиться о потребителе, искать его и заманивать. Этот придурок сам придет и купит.

Во всех магазинах нашей компании я велел включать симфоническую музыку. Спроси сейчас любого из тех, кто приходил в эти магазины и покупал каши, запеканки, хлопья и прочее, что готовить не нужно, а потому и пищей по большому счету называться не должно, он самостоятельно ни за что не вспомнит об этом. А если и вспомнит с чьей помощью, то ни за что не подумает, что таким образом я брал его в оборот. И не поверит, если его попытаться убедить, что он был объектом психологического приема. Симфоническая музыка единственный, пожалуй, из стимуляторов мозговой деятельности, который двигает на совершение покупки. Не понимая, что с ним происходит, да и не задумываясь об этом, клиент тотчас замедляет движение, и его вниманию, с которым он начинает смотреть на товар, позавидовал бы леопард, выслеживающий бородавочника. Статистика утверждает, что 8 из 10 покупок человек делает машинально, ориентируясь на опыт прожитых дней. Поэтому я даже организовал курсы для менеджеров в рабочей зоне зала по борьбе с клиентами, приходящими со списком необходимых покупок. Моя девочка подходила к мужику, который выбирал из предлагаемого товара вписанное женой в записку наименование, и впаривала еще две-три позиции. Клиент должен знать, что к каше для ребенка нужно покупать салфетки для утирки рта и крем для предотвращения ссыхания кожи. А к рисовой каше, как известно, лучше предлагать ребенку кисель из лесных ягод. Кто мне не верит, тот пусть купит полироль для авто или шампунь для волос. На обратной стороне, на этикетке, уже после покупки, клиент прочитает, что данную полироль (шампунь для волос) для достижения лучшего эффекта лучше всего использовать вместе с абразивной пастой (кондиционер для волос) той же марки. Идиоту понятно, что если завтра же не купить абразивную пасту или кондиционер, то ни о каком хорошем эффекте говорить не придется! А что тебя не предупредили, так ты, поди, сам читать умеешь — надо было читать. То же самое было написано и на коробках с кашами и хлопьями, но для борьбы с записочниками я предлагал открытый бой.

Забыв о жажде, я рассматривал теперь ГУМ как объект, который требовал немедленного вмешательства креативной мысли.

Вот здесь, в центре зала, я организовал бы выпечку булочек…

Их будут печь прямо на глазах у покупателей и тут же давать попробовать тем, кто покупать не хочет… Они видят сам процесс, он их завораживает, а нет ничего волшебнее, чем выпечка хлеба. Нет, есть! Бесплатная выпечка хлеба — вот что еще волшебнее. За бесплатным хлебом сюда будут заходить даже те, кто шел мимо ГУМа за отремонтированным в Доме быта чайником. Они все соберутся здесь, в центре зала магазина… И останется лишь развести их по отделам.

И — запах кофе. Только — кофе! Ароматный, струящийся по отделам, точащий слюну аромат на втором этаже… С горячей булочкой в руке, наверх, к чашечке дымящегося кофе… к товарам народного потребления, которые в голодный год за сто блинов не впаришь даже олигофрену… К вилам, дверным засовам, поплавкам… Я их ни одного не выпущу. Всем, кто купит набор из трех рыхлителей, я подарю четвертый бесплатно. И хер они догадаются, что в стоимость трех входит и четвертый…

Кофе — это наркотик, стимулирующий мозговую деятельность. Вряд ли кто догадывается, что при помощи кофе можно заставить человека купить вожжи. Это чуйня, что нет коня. Из вожжей можно изготовить замечательные качели для детей. Но, самое главное, запах кофе умиротворяюще действует на детей. Кто не знает, тому нечего делать в отделах по продажам. Сначала никто не замечает, что дети успокаиваются в ГУМе, а потом срабатывает подкорка. Мамы машинально тащат детей в ГУМ, где есть игровой уголок с няней, освобождающий покупательский потенциал мам от необходимости отвлекаться на капризы малышей, и там, передав уже привыкших к игрушкам детей, начинают делать… что? Ну, не стоять же на месте, понятно…

Ощущение домашнего комфорта, симфоническая музыка… Никто потом не осудит, что булочки стали платными, главное, кофе по-прежнему халявен.

Вас просили когда-нибудь в торговом зале, офисе или бутике скоротать время за чашечкой кофе? Проведите эксперимент. Скажите, что гипертоник, и попросите приготовить зеленый чай. Если вам таковой принесут так же быстро, как собирались быстро приготовить кофе, значит, президент этой компании уже с ног сбился в поисках толкового креативного директора. Я же готов биться об заклад, что в девяти случаях из десяти на ваших глазах секретарша отупеет от беспомощности.

Кофе с просьбой подождать — тот же опий, которым знахари из Перу поят клиентов перед тем, как начать бить в бубен. Выпил, послушал — и вот тебя уже можно водить по лабиринтам маркетинга и загружать по полной программе. И, потом, психика русского человека повернута таким образом, что выпить кофе и уйти ни с чем означает свинскую неблагодарность. Хозяев нужно обязательно отблагодарить, а отблагодарить можно (и это единственный способ, понятный визитеру) покупкой. Мы, русские, кофе пили не все и не всегда. И потому, когда нам подносят чашечку, извиняясь и прося подождать, мы, потомки не обязательно дворян, воспринимаем это едва ли не как царский жест. И через минуту за чашку «Нескафе», где кофе от силы на четверть, готовы платить сумасшедшие деньги.

Я говорю не о деревне, где Фома хотел стать бизнесменом. Я рассуждаю о городках с населением в несколько десятков тысяч человек. И уж вовсе не упоминаю, чтобы не выглядеть резонером, Москву и Питер.

Купив воды, я вышел из ГУМа, немного осуждая себя за выползшего из-под личины изгоя специалиста по маркетингу. Ничего, это скоро пройдет. Нет такой болезни, которая отступала бы сразу, как нет лекарства с мгновенным действием.

Все пройдет. Главное, что я уже думаю об этом.

В «Макдоналдс» порцию картошки фри продают за 50 секунд и 79 центов. Если я найду в стакане волос, мне выдадут карточку постоянного клиента с десятипроцентной скидкой. Если процесс займет 55 секунд, продавщицу уволят. Признаться, все это немного раздражает.

Накрашенная, как злодейка из «101 далматинца», стерва продавала мне бутылированную минеральную воду стоимостью 43 цента 8 минут 20 секунд. Нужно было идти за бутылкой на склад, потому что я, пидор приезжий, отказался брать ту, что на витрине, с предусмотренным технологией изготовления появившимся «со временем» на дне осадком. Я уверен, что по пути она успела и покурить, и перепихнуться с кладовщиком, и почесать бутылкой под мышкой.

Это не креативный маркетинговый прием, именуемый «эффектом бабочки». Это нормальное поведение разрисованной, как скво ирокеза, советской продавщицы.

Слава богу, наконец-то я оказался в мире, в который так рвался…

Если бы она меня еще и облаяла, я был бы окончательно счастлив.

До поликлиники Костомарова, что на Центральной улице, в километре от нужного мне адреса, я добрался часам к двенадцати. Игоря на службе не оказалось, он обещался подчиненным прибыть к двум, и это время я потратил на то, что сидел на набережной реки, швыряя в воду камушки.

Курение вызывало по непонятным причинам рвоту и головокружение, купленное в магазине ситро не лезло в горло — словом, я чувствовал себя как недоумок, дорвавшийся вчерашней ночью до бесплатного портвейна и коньяка. Смешать, но не взбалтывать… Бонд знал, что делать. Если меня сейчас взболтать, то не поздоровится, верно, не только мне, но и речке и уткам, изображающим здесь целомудренность природы периферийной части России.

Дважды попытавшись прикурить, я дважды отказывался от этого намерения. Лимонад выбросил в кусты. В голове хороводом бродили и пели заунывные песни казачки, причем я их даже видел, во рту стоял устойчивый привкус ацетона. Просидев в полном отчаянии и испытывая недюжинную жалость к себе около часа, я вдруг с ужасом понял, что надвигается страшное.

Волны уже не рябили в глазах, а выписывали правильно очерченные линии. Стоящий на том берегу жилой дом вдруг вырос до невероятных размеров и рухнул в реку.

Схватившись рукой за склизкую землю, я неловко вскочил и закрыл лицо руками.

Мне не хотелось в это верить, но увиденное мною ночью снова повторилось…

Очень хорошо, что я был в безлюдном месте парка, где свидетелем моего агонизирующего приступа были только утки и шуршащие над головой ветви берез…

* * *

Когда я вернулся в реальность, то обнаружил, что лежу на пожухлой траве и одежда моя сплошь залеплена желтыми сердечкообразными листьями берез. Голова уже не болела, но от одного только воспоминания о том, как дом напротив меня вырос до неба и вдруг обрушился под хохот окружавших меня и его людей в реку, вздыбив ее и осушив, я почувствовал дрожь и озноб…

Дом рухнул, обрушивая в волны тысячи кубометров блоков, бетона и камня. От этого неожиданного насилия над мирной стихией в небо взмыла огромная волна… Она обнажила дно водоема, взметнулась в снова ставшее багровым небо, и все это месиво из строительных отходов, шлака и грязной воды двинулось на меня… А вокруг, радуясь тому, что рушится очередной символ существующей власти, бесновались люди. Они размахивали руками, танцевали, словно не догадываясь о том, что танцуют и пируют на собственной могиле. Разверзшаяся стихия обещала поглотить и их…

Я очнулся и тут же вскочил. При этом повалился на бок, не устояв, но снова заставил себя подняться.

Видел ли кто?

Я осмотрелся. Испуганные утки суетились в сотне метров от меня, и их кряканье подсказывало мне их обеспокоенность по поводу того, что я даже на таком расстоянии могу представлять для них опасность.

Со мной что-то происходило. Со мной случилось что-то, чему я не могу дать никакого объяснения. Впрочем, оно есть. Через пять минут Костомаров появится в своей поликлинике. Кажется, этот человек пустых обещаний не дает. Если он уверил свой штат в том, что будет к двум часам, значит, он будет именно к двум, а не к половине, скажем, третьего.

Я так уверенно думаю не потому, что хорошо знаю доктора, а потому, что мне очень хочется, чтобы он был непременно к двум.

* * *

— Сейчас сдашь кровь на общий анализ, на биохимию, — сказал он, тревожно вглядываясь в мои глаза. — Не гепатит ли у тебя парень, часом? — Вглядевшись еще глубже, снял с телефона трубку и дал кому-то команду выдать мне баночку.

Через десять минут я, с проколотыми веной и пальцем, направлялся к химической лаборатории с наполненной уриной банкой. Еще через пять минут Костомаров передал меня в руки довольно симпатичной особы, занимающейся флюорограммами граждан. По мере перемещений по частной поликлинике Костомарова я встретил еще несколько миловидных особ, и ни одной несимпатичной. Флюорограф мне дважды заманчиво улыбнулась, посоветовала взять в рот крестик с шеи и сказала: «Не дышите».

Так я добрался и до эндокринолога, который нашел у меня изменения в правой доле щитовидной железы.

После УЗИ внутренних органов выяснилось, что почки мои находятся ниже необходимого уровня на два сантиметра, а в печени какой-то шлак.

Когда через два часа я снова оказался в кабинете Костомарова и туда были снесены все заключения моего обследования, я дался диву. Мне все время казалось, что анализ организма человека занимает не менее двух недель. Так во всяком случае утверждают в любой территориальной поликлинике.

— Нормальными у тебя оказались только зрение и легкие, — стремительно знакомясь с листками, фото и кардиограммами, сообщил мне главврач. — Все остальное хоть вырезай и отдавай собакам.

Ему нужно было мне сказать это четверть часа назад, когда я сидел у окулиста. Тогда у врача не было бы необходимости закапывать мне атропин в глаза. Мои зрачки расширились до такой степени, что Костомаров снова заглянул мне в лицо.

— Но ты не пугайся. Современная атмосфера и питьевая вода, составляющие нашей экологии, таковы, что твое состояние даже гораздо лучше, чем у людей, полагающих, что с ними все в порядке. Но вот это…

Приглядевшись, я заметил, что он рассматривает заключение биохимического анализа крови.

— Очень любопытно… очень… Мой друг, — вкрадчиво начал он, — у тебя как по части наркотиков и других веселящих душу веществ?

Ничего странного, что я удивился. По этой части у меня полный порядок в том смысле, что я действительно подобные вещества наотрез отрицаю.

— Ты меня пугаешь, — уныло пробурчал я. — Я действительно не очень хорошо себя чувствую, но ни о какой наркоте даже речи идти не может.

— Потому и удивлен, — пробормотал главврач, часто моргая. Так врачи моргают, когда вспоминают университетские лекции о редких заболеваниях. — У тебя в крови обнаружена кое-какая гадость… И это меня не столько даже удивляет, сколько… тревожит. Нет, это меня даже не тревожит. Это меня беспокоит. Нет, черт возьми! — вскричал доктор. — Это меня пугает! Это меня… — Он успокоился так же внезапно, как и завелся.

— Ты чего как с цепи сорвался? — Я был немного смущен. Никогда не думал, что прокрученные в центрифуге и рассмотренные в микроскоп пять кубов моей крови могут привести человека в такое состояние. — У меня рак? Ты скажи, — и замирающим голосом я повторил: — У меня рак?..

Костомаров встал, закурил и направился к сейфу. В металлическом ящике с кодовым замком оказались бутылка коньяка и пузатая рюмка. Собственно, рюмок было две, но он вынул одну. Плеснул в нее, выпил и стал рассматривать за окном атмосферное давление.

— Еще каких-то три дня назад я тоже мог рассчитывать на пятьдесят граммов «Камю», — змеиным голосом, как бы между прочим, заметил я.

— Месяц назад в твоей крови не было ни скополамина, ни гиосциамина, — тотчас ответил Костомаров.

— Ты что это такое говоришь, парень? — я подскочил как ужаленный. — Говори по-русски, плиз!

— Говорю что вижу! — огрызнулся Игорек. — Умел бы читать по-латыни, узнал бы, что в тебе бродит!

Вернувшись на место, я стал дожидаться вердикта. С Костомаровым лучше не спорить. Поступил я правильно, потому что главврач через пару минут успокоился, спрятал предметы в сейф и вернулся на свое рабочее место.

— Скополамин и гиосциамин, Бережной, это растительные галлюциногены, — глядя мне в глаза, начал он занятие по основам безопасности жизнедеятельности. — Содержатся они, как правило, в травках. У меня большие сомнения относительно того, что ты принял вытяжку мексиканской аяхуаски или первый отжим австралийской питтури. Привезти аяхуаску в Россию невероятно трудно, поскольку это растение отслеживается отделами по борьбе с контрабандой наркотиков еще более внимательно, чем героин. Питтури же столь редкая травка сейчас даже в Сиднее, что я вижу предмет твоего отравления перед своими глазами прямо вживую… — И он действительно уставился куда-то в угол, как ненормальный. — Вижу…

— Какая питтури, Костомаров?.. — Наверное, я выглядел очень уж беспомощно, коль он посмотрел на меня, как на идиота.

— Я знаю, Артур, только одно растение, которое в средней полосе России доступно и содержимое которого нынче гуляет по твоей крови, сшибая эритроциты, как кегли. Это Amanita miskaria.

У меня снова заболела голова.

— Это мухомор, Бережной! — вскричал Костомаров. — Скажи мне, гад, где ты нажрался в таком количестве мухоморов, и я сейчас что-нибудь придумаю для того, чтобы прочистить твою кровь!

— Послушай, дай мне выпить, — жалобно попросил я.

Посмотрев на меня так, словно я оскорбил его мать, он решительно выбрался из-за стола и принялся выворачивать мои карманы, как делает это жена после прибытия слесаря пятого разряда домой после получки.

— Ты сейчас чем занимаешься?..

— Где сигареты? — Он на секунду прекратил поиски, терзая меня взглядом, потом снова принялся за свое. — Где сигареты, Бережной? — Найдя пачку «Лаки Страйк», он спрятал их в карман своего халата. — Запомни. Запомни! — рюмка спиртного может сейчас сокрушить твой внутренний мир. То же способна сделать одна-единственная сигарета! Ты, когда шел ко мне, наверняка прикуривал на ходу? Прикуривал ведь?

Ну, разумеется! Кто из курящих, выбравшись из дома, первым делом не вынет из кармана пачку!

— И как ты себя чувствовал при этом?

Я был вынужден признаться, что скверно.

— Твой организм борется за тебя, Бережной! Он не хочет, чтобы ты сейчас выпивал или курил, — объяснил главврач причины моих рвотных позывов на берегу реки. — Сейчас я тебе кое-что объясню, дружок. И чтобы приятное совмещалось с полезным, я попрошу секретаршу принести нам что-нибудь выпить… — Наклонившись к переговорному устройству на столе, обозначенному как «Panasonic», он проворковал: — Настенька, чашку кофе и баночку Kalii permanganas, пожалуйста.

Понятно. Шефу — пиво, мне — кофе. Я вижу, Игорек тут тоже даром время не теряет. Утром «Камю», в обед — пивко, вечером Настеньку в машину — и в ресторан.

Когда Настенька вошла с подносом в руках, ее глаза горели тем восхищением, которое всегда присутствует на лице женщины при унижении ее сильным мужчиной другого сильного мужчины. На подносе стояла дымящаяся запахом арабики чашка и двухлитровая банка, наполненная хорошо знакомым мне раствором розового цвета. Банку снял Костомаров и поставил передо мной. Кофе, выходит, ему.

— Сейчас мы будем пить, — сказал он, когда его секретарша, поводя обтянутыми коротким халатиком бедрами, удалилась. — Раковина в углу. Блевать в нее я не позволяю даже главе администрации, когда он приходит сюда с испорченным во время комсомольских строек желудком. Тебе разрешу. Пить, Бережной, большими глотками, сразу по стакану. Пить, пока не посинеешь. Кровью займемся, когда из тебя пойдет желчь. Да заодно и слушай…

Так я узнал, что растительные галлюциногены имеют давнюю историю. В свое время они являлись ключом к разгадке стилизованных изображений и орнаментов в искусстве эпохи палеолита в Авсе и Мазине…

Никогда еще меня не тошнило так эмоционально…

В эти мгновения мне небезынтересно было узнать, что поскольку орнаменты наносились мастерами лишь после того, как те принимали галлюциногены, то нетрудно догадаться, что то же самое должны были делать и те, кто спустя тысячелетия эти орнаменты разгадывал, чтобы понять…

— Ты пей, Бережной, пей. Это не последняя банка, сукин ты сын, которую ты сейчас пропустишь через себя…

— Теперь, — продолжал он, с врачебным безразличием наблюдая за тем, как я поглощаю раствор марганцовки, — коротко о главном…

Коротко не получилось. Виной тому был я, оглашающий его кабинет утробными звуками. Если тем, чем сейчас был занят я, он не позволяет увлекаться здесь даже главе администрации, то это большая честь для меня.

Я блевал и раскрывал для себя новые страницы о кайфе. Оказывается, галлюциногены, подобные тем, что сейчас танцуют внутри меня танец смерти, вызывают у субъекта сложные картины видений, которые длятся от часа-двух до нескольких часов. Часто с течением времени события как замедляются, так и ускоряются. Или даже представляются неограниченными в своем развитии…

— Вспомнил, где лакомился?

Я, как бык, покачал головой и выбросил в раковину струю воды…

— Ладно, идем дальше…

Он говорил, что часто после приема галлюциногенов индивидуум ощущает такие перемены в восприятии, что его эмоции достигают состояния бессознательной эйфории или страдания. Человек может толковать происходящее как вхождение в личный контакт с воображаемыми потусторонними силами и даже богом. В особенности, если такой образ мышления присущ его собственной культуре.

— Иначе говоря, когда человек жрет мухоморы, Бережной, — говорил он мне, — особенно жрет их в правильно приготовленном для этого виде, то все пять чувств его максимально обострены! Вспомнил?

Кое-что я уже вспомнил, но отвечать доктору не мог, поскольку всецело был занят раковиной, а она мною.

— К примеру, Артур! К примеру, чтобы не быть голословным…

Если бы я не понимал, что он принимает активное и, пожалуй, главное участие в спасении моей жизни, в перерывах между судорогами я непременно выдернул бы из брюк ремень и задавил его. Иначе как издевку такое воспринимать сложно.

— «Одиссея» не что иное, как яркое свидетельство использования Гомером растений для воздействия на сознание. Но если ты думаешь, что в этой связи он стал литературным гением или просто удачливым рассказчиком, я вынужден тебя предостеречь…

Я повернул к нему беспомощное, измученное, залитое водой лицо. От чего он еще может меня предостеречь?!

— Галлюциногенные ощущения могут вызывать большую тревогу у новичков… Ты новичок, Бережной, или я разговариваю с профессиональным пожирателем грибов, которые даже пинать опасно?

Возвращаясь к столу за банкой, я качнул головой, из чего Костомаров должен был понять, что я — новичок. Он осмотрел меня, поворошил какие-то конспекты в своей голове и остался недоволен результатами.

— Настенька, повтори, пожалуйста, — попросил Костомаров, склонясь к столу, и снова вперил в меня свой взгляд эскулапа. — Так вот, тревога у новичков, как правило, преодолевается с помощью так называемых «проводников». Так именуют опытных в дурманном деле людей, роль которых заключается в том, чтобы заполнить содержанием мир, который создает в своих странствиях новичок. Такие люди способны внушить человеку, принявшему галлюциногены, что угодно. Повести за собой, вдохновить идеей и заполнить пустоты, возникающие в голове новичка, нужной информацией. Так шаман управляет и руководит людьми, находящимися под препаратом. Шаман — это «проводник».

— Черт!.. — вырвалось у меня над раковиной. С головы моей лилась вода из-под крана, желудок тянуло, руку тяжелила наполовину опорожненная банка. — Лида…

— Какая Лида? — тут же подскочил Костомаров.

— Долго объяснять, — проскрипел я, с отвращением прикладываясь к банке…

Обессиленный, я вернулся к столу. Зеркала передо мною не было, но я точно знал, что был жалок.

— Послушай, Костомаров, но я ведь не цианид принял… Должно же быть какое-то противоядие…

— Конечно, — согласился он. — Но чтобы начать лечить тебя, я должен знать, что с тобой происходило после приема препарата.

Скрепя сердце я собрался с духом и рассказал все, начиная с того самого момента, как в доме моем появилась Лида. Но перед тем как начать повествование, я попросил:

— Обещай мне, что твое первое впечатление обо мне после этого не изменится.

Он пообещал, и я ему не поверил. Врачам можно верить только в части постановки диагноза. Да и здесь тоже свои нюансы…

Закончился рассказ тем, что я забрал с его стола простывший кофе и залпом выпил.

— И ты все это видел?..

— Я видел крест, вонзившийся в землю в пяти футах от меня.

— Сейчас ты отправишься на лазерную чистку крови, — сказал Костомаров. — Но перед этим я хочу тебе кое-что пояснить, Артур… Страшно не то, что ты видел ночью пылающий город. Страшно, что сегодня утром ты видел, как в реку рушится дом.

Я, конечно, не понял из сказанного ни слова. Но перепугался страшно. Костомаров и не думал наслаждаться моим невежеством. Он объяснил еще до того, как я упер в него удивленный взгляд:

— Ночью ты находился в «трипе». Это состояние психики человека, находящегося под действием галлюциногена. Но это, как ни отвратительно звучит, естественно, — он пожевал губами, подбирая правильные слова. — Плохо другое. Сегодня утром с тобой случился «флэшбэк».

Я устал от птичьего лексикона и просто уставился на врача, ожидая перевода.

— Флэшбэк — это вспышка из прошлого, — сказал Игорь, снимая с телефона трубку. Наверное, звонить насчет лазера. — Побочный эффект у человека, принимающего психоделики.

— И это тоже плохо, но хорошо?

— Это просто плохо, поскольку галлюциноген прополз по всему твоему мозгу, не пропустив ни одной извилины. — И, снова отвечая на безмолвный вопрос, Костомаров пробормотал: — Доза, которую обычно принимают любители «посмотреть мультики», в десять раз меньше той, что обнаружена у тебя в крови. Я очень хотел бы пожелать тебе успеха в скорейшем освобождении от кошмаров, но, к сожалению, в успех этот совершенно не верю.

Напоследок он велел мне в обязательном порядке прибыть сегодня в девять вечера, лечь под комплекс капельниц и предстоящую ночь провести в палате дневного стационара. Я пообещал.

Когда мне на втором этаже его клиники вгоняли в вену иглу с электродом, он стоял рядом.

— Ты видел предметы, расположенные рядом, в неестественно большом виде. Это называется макропсией. Видел и необычно маленькие, хотя те того не заслуживают. Это микропсия. С этим делом мы справимся, я думаю… Но то, что, находясь на одном конце города, ты видел выражение лиц людей, беснующихся на другом… А также рассматривал залетевший тебе под ноги крест… Не говоря уже о цунами, возникшем в нашей говнотечке… — И Костомаров признался, что не может объяснить явления. — Ну, да ладно, Бережной. Я сегодня же позвоню нашему психологу.

После этих слов я почувствовал себя плохо. Но ненадолго. Мне стало гораздо лучше, когда на вопрос Настеньки: «Игорь Валерьянович, квитанцию на обследование выписывать?» — Костомаров ответил: «Не нужно, Артур Иванович обещал следующей осенью всему штату поликлиники грибов насушить».

Значит, по мнению главврача, до следующей осени я доживу. Игорь Костомаров слова на ветер, я вам скажу, не бросает. Кому говорит: блевать — тот блюет.

Но год — это слишком долгий срок. Мне бы дождаться семи часов — слава богу, недолго осталось — и зайти по этому странному адресу с указанием маршрута приближения к нему, как в лучших традициях «Охоты на лис». А там мне хватит и десяти минут. Шестисот секунд мне будет вполне достаточно и для разговора с Лидочкой, и с папой ее, давшим дочке такое хорошее и скорое образование.

Глава 11

Тогда, после убытия милиционера, мне не удалось как следует сообразить, что адрес, указанный девушкой на блокнотном листе, может поставить меня в тупик. Я плохо знаю город, в котором собрался дожить остаток жизни, и мое постоянное нахождение в восточной его части столкнуло меня с такой банальной трудностью, как розыск дома. Розыск для меня вообще не представляет больших трудностей. Все дело в знании поведения объекта. Но поведение Лиды свидетельствовало о том, что у нее не все дома, а предлагаемый ею маршрут движения поставил меня в тупик тотчас, едва я сошел, согласно указаниям, с улицы Центральной и направился в сторону родника «Святой ключ».

Дальше на бумажке значилось: «Пересечь дорогу». Невероятно прикольная для привыкшего к центральной части столицы москвича ориентировка.

Я ее пересек и оказался в парковой зоне. Трудно представить, что здесь может оказаться какое-то жилое строение.

«Пятьсот метров от родника на северо-запад». Лида — сумасшедшая девочка во всех отношениях. Меня начинает бить мелкая дрожь, как только я вспоминаю ее руки, согревающие стакан с вином. Такая же дрожь меня поражает, едва я вспомню ее ноги. И точно так же у меня начинают трястись пальцы, когда я начинаю читать ее записку. Что это значит: «пятьсот метров от родника»?! Мы же в городе, черт возьми, а не на острове сокровищ! Напоила мухоморовой микстурой, заполнила, понимаешь, пустоты в моем сознании нужным содержанием… и у меня такое впечатление, что она не удержалась и отхлебнула из принесенного флакончика сама!

Вот и пятьсот метров позади. И что я вижу? Я ничего не вижу. Передо мной, кроме храма, ничего нет. Небывальщина и мракобесие! Ко мне пришла фартовая деваха, опоила, растревожила мужское эго, написала записку сумасшедшего и убыла в неизвестном направлении!

Я опустил руки и стал осматриваться вокруг в полной беспомощности. Где тут может жить Лида и ее отец? Где? А нигде!

— Артур!..

Затравленно обернувшись, я увидел… ее. Лида, запахивая на груди простенький платочек и смешно забрасывая в стороны свои ножки, обутые в резиновые сапоги, спешила мне навстречу. Забыв о том, что варвар Костомаров забрал у меня сигареты, я похлопал по карманам, вспомнил о том, что у меня их нет, и успокоился.

Она бежала, как бегают все женщины, никогда не занимавшиеся в детстве спортом: то забрасывая туловище вперед, то, наоборот, не поспевая за ногами. Не добежав до меня десятка шагов, она остановилась. В этом своем потешном виде, с порозовевшими щеками и сбившимися волосами, она была еще милее, чем у меня в квартире в ухоженном виде.

Только сейчас я сообразил, что она бежала ко мне от церкви. Теперь понятно. Хочет оставить в секрете свой домашний адрес, назначив мне встречу на святой земле. Даже ребенок знает, что убивать в храме не решится даже самый последний отморозок. Видимо, понимает моя красавица, какой разговор предстоит.

— Ты вот бежишь ко мне навстречу… — заметил я, поглядывая по сторонам. — Свободно так бежишь, без охраны… Или на крайний случай у тебя вострый ножик запрятан за голенищем сапожка?

— Артур, — она не стесняясь схватила меня за рукав и потянула к храму, — я готова все объяснить тебе… Ну, пойдем же, не упирайся!.. А все, что не смогу объяснить я, объяснит отец.

— А-а! — сатанинским голосом подвыл я. — У нас тут еще и отец сидит! И чем он сейчас занят? Перекручивает мухоморы в мясорубке? — Вырвав рукав, я вынул платок и стер со лба пот. — Или толчет крысиные кости с лягушачьим дерьмом?

— Господи боже! — вскричала она, и по лицу ее я должен был догадаться, что если она не переживает смертельно за свой поступок с отравой, то стыдится — точно. — Ну, пойдем же, Артур!.. Он хочет с тобой поговорить…

Я не выдержал и расхохотался. Мой смех был столь оглушителен и долог, что когда я успокоился, то увидел в воротах церкви мужчину лет сорока на вид. Он стоял в ризе до земли, держал руки на груди, сжав кисти, и где-то за ними прятался невидимый мне серебряный крест, цепочка которого хорошо различалась по принципу «белое на черном». Волосы этого мужчины были собраны в аккуратный хвост и сведены на затылке. До церкви было не менее ста шагов, однако первое, что я почему-то увидел в проеме ворот, были глаза. Этот взгляд карих глаз пронзал меня. Он вышиб из меня остатки веселья сразу, едва я с ним встретился.

Оторвавшись от стояка кованых ворот, священник двинулся к нам и уже через полминуты был рядом. По тому, как быстро оторвалась от моей одежды рука Лиды, я догадался, что этим двоим нет необходимости знакомиться.

Я скользнул по батюшке взглядом и снова вытер лоб.

— Простите, — начал я, — я понимаю, насколько глупо звучит мой вопрос, но все-таки, кто вы?

— Я отец этой девушки, — спокойно ответил батюшка, и я прикинул их возраст. — Священник церкви Рождества Богородицы, отец Александр.

Ей — без двух дней восемнадцать, ему — около сорока. Получается. И в голове моей тут же случился беспорядок. Дочь святого человека, посредника между небом и землей, проповедника добра и ярого противника Сатаны травит меня зельем, а тот невозмутим, словно речь идет о погоде.

Дочь этого человека познакомила меня с дьяволом, заставив поцеловаться с ним взасос, а он спокоен, как колонна внутри храма Христа Спасителя!

— Тогда у меня к вам пара вопросов, святой отец. Наверное, излишне предполагать, что вы не знаете, чем занималась этой ночью ваша дочурка. Поэтому опустим ненужные реплики и начнем с главного: какого черта?

Он посмотрел в землю и провел передо мной дланью, указывая путь в храм.

— Вы здесь живете? — удивился я, ступая на крыльцо и машинально накладывая на себя крест. — Нормальный особнячок. Три этажа, вода, отопление центральное… Соток пятьдесят земли, прислуга.

— Проходите наверх, Артур Иванович, — ответил он мне, ничуть не скорбя над моими кощунственными выпадами, — вот сюда, по лестнице, направо. Кушать хотите?

— Благодаря вашей дочери — нет.

— Тогда чаю? — продолжал пытаться прилично выглядеть отец отравительницы. — Или, быть может, морсу клюквенного?

— Благодарю покорнейше, меня сегодня уже напоили. Именно клюквенным.

Гостиная священника на втором этаже храма выглядела не вызывающе, но и жилище аскета тоже не напоминала. Кожаная мебель соседствовала с простенькими обоями, а персидский ковер на полу противоречил выбеленному мочалом потолку. Мне понравились окна. Высокие, с закруглениями в верхней своей части, они стояли рядом и образовывали идеальную по форме аркаду. Рамы были, конечно, пластиковые, мало того, на стеклах виднелись золоченые, в английском стиле, вкрапления. Они образовывали правильные решетки.

Вдоль стен стояли два огромных стеллажа, заполненных книгами. К удивлению своему, я обнаружил стоящими рядом с церковной литературой томики Мопассана, собрание сочинений Пушкина. Тут же Цвейг, рядом — Ницше, по соседству — Фрейд. Стена над входом в залу была тоже стеллажом, но обнаружить это можно было только лишь оказавшись внутри и развернувшись лицом к выходу. Соблюдая требования того же английского стиля, дверь в комнату открывалась прямо из стеллажа.

Наконец я нашел то, что искал: огромное серебряное распятие в дальнем углу и несколько триптихов, возраст которых я датировал бы девятнадцатым веком. Чуть поодаль — икона Божьей Матери. Это уже век восемнадцатый. Справа от нее — Николай Чудотворец. Пожалуй, вышли из-под кисти того же мастера.

Закончил осмотр потолком. Все, как и вокруг, — противоречиво, но умиление вызывает. Грубо выбеленный потолок, а под ним — бронзовая люстра с восемью рожками, за которую в антикварном магазине на Тверской дали бы не менее трех тысяч долларов. Вот, пожалуй, и все, на чем можно было бы заострить мне внимание, войдя в покои священника и его ненормальной дочери.

Сев в кресло и утонув в нем, я наблюдал, как рассаживаются мои будущие собеседники. Батюшка присел на край дивана, Лидочка села во второе кресло, и я почти перестал ее видеть. Поняв то же самое, она выбралась из него и перешла к стулу у компьютерного стола перед окном.

— А не послать ли мне господу письмецо на e-mail? — полюбопытствовал я, с огорчением убеждаясь, что их компьютер гораздо прогрессивнее моего.

— Артур Иванович, — начал отец Александр, теребя пальцы, — все выглядит в ваших глазах, конечно, невероятно…

— Нет, почему же, — стремительно возразил я, — все очень даже объяснимо. Человек впустил в свой дом другого человека. Обогрел его, напоил кофе, — я посмотрел на смущенную Лиду и о вине решил не упоминать, — отдал свой единственный плед. Обул в мягкие тапочки. А он в знак благодарности опоил его настойкой из мухоморов. Все очень даже логично. И если я не слетел с катушек за минувшую ночь и нынешнее утро, то это только потому, что здоровья во мне больше, чем ума. Будь наоборот, я бы захлопнул дверь перед носом озябшей девочки, выпил бы вина и улегся спать, а поутру проснулся бы в хорошем настроении.

Мне очень приятно было видеть, как священник потемнел лицом. Хотя не исключено, что он переживает, что им не удалось довести задуманное до конца.

— Кстати, — встрепенулся я, вспомнив главный свой вопрос, который разучивал, пока добирался до родника, — почему именно я?

Вместо ответа священник поднялся и двинулся куда-то в сторону.

За этими двоими нужно следить в оба. Меня ничуть не потрясет, если он сейчас зайдет ко мне за спину с бейсбольной битой в руках. Ничуть не стесняясь, я развернулся в кресле и стал сопровождать поход отца Александра пристальным взглядом. Наконец он остановился, обернулся и изрек:

— Вы имеете полное право не доверять.

Я ничего не ответил. Лишь отметил про себя, что священник чрезвычайно напряжен и огорчен. Чем? Тем, что я обернулся?

Откинув в сторону один из стеллажей — вот еще одна диковинка в английском стиле! — он забряцал ключами в чем-то металлическом и, судя по звуку, неподъемном. Так может звучать только открываемый хозяином засыпной сейф.

Так оно и вышло — сначала я увидел толстостенную дверцу, откинувшуюся вслед за полкой стеллажа, а потом и священника. Он уже шагал ко мне, держа перед собой, как заздравную, флакон с какой-то мутной, как кисель, жидкостью.

— Выпейте это, Артур Иванович…

Я посмотрел на него. На дочь его, взволнованную. На хладнокровного Иисуса на распятии в углу. На дверь. И — снова на него.

— Батюшка, вы псих?

Направляясь сюда, я ожидал чего угодно. Я представлял, как буду отдирать рассвирепевшего отца с ремнем в руке от голой, изумительной попки Лиды. Предвкушал увидеть пьяницу, шатающегося передо мной и бубнящего: «Чего эта суицидная опять натворила?» Еще думал, что увижу перед собой братка с «ТТ» в руке, жующего спичку и заявляющего мне, что у меня есть то, что мне не принадлежит. Я ожидал чего угодно, но того, что меня будут добивать прямо в церкви и тем же способом, который теперь для меня не является неожиданным, я предполагать никак не мог.

Вместо того чтобы огорчиться, что разоблачен, и сменить тактику, человек в одеждах священника упрямо двинул флакон к моему носу и не менее упрямо повторил:

— Выпейте же. Вы в церкви, чего вам бояться?

Еще вчера я был уверен в том, что мне тоже бояться нечего, поскольку я дома. Отъехав на метр назад вместе с креслом, я посмотрел на флакон в невероятном сомнении. Священник же, установив его на край столика передо мной, вдруг заговорил более рассудительно:

— Вы были в больнице, коль скоро извещены, что одурманены вытяжкой из мухоморов. Я знаю, что вы пережили за эти сутки. Однако если вы действительно побывали в лечебном заведении, то вам должны были сказать, что ваше положение немного отличается от того, в какое впадает человек, принявший известную дозу галлюциногенов. — Отец Александр говорил и темнел лицом. И сейчас я был склонен думать, что это от понимания своего греха. — Если вы не выпьете антидот вытяжки «аманита мискария», кошмары от вас не отступят, какие бы усилия ни предпринимали ваши врачи. Противоядия от десятикратной дозы этого галлюциногена не существует, терапия в этом смысле бессильна. Кошмары будут приходить к вам все чаще и чаще, макропсия доведет вас до безумия… — Он посмотрел на меня совершенно красными глазами, и я даже на расстоянии слышал, как бьется его сердце. — На мне грех великий, грех тяжкий… Но иного пути у меня нет, Артур Иванович… Если вы не примете содержимое этого флакона, вы умрете. Согласитесь же — если бы я хотел убить вас, да простит мне господь слова мои… я сделал бы это другим образом и, конечно, не в храме.

Это невероятно… Об этом ли я мечтал, покидая гнусную столицу…

— Артур, — прошептала бескровными губами Лида, — выпей, пожалуйста… Я умоляю тебя…

— Почему именно я? — снова пришлось мне спросить, только теперь мой голос звучал не задорно, а хрипло.

— Выпейте, — беззвучно проговорил отец Александр, — и после я разрешу вам закурить даже здесь.

— У меня нет сигарет. — Я встал, приблизился к столу и взял в руки сосуд. — Когда я причмурею, вы разложите меня голого на столе… Вокруг меня будут гореть десятки свечей, люди в клобуках сядут кругом, вы запоете гимн, молясь на пятиконечную звезду… И, наконец, к моему нагому телу приблизится самый посвященный с длинным ножом в руке…

И вдруг я почувствовал, что подо мною качается пол…

В мгновение ока пол провалился и я, хохочущий отец Александр и дочь его вцепились в стеллажи и повисли над бездной…

Холодея душой, я посмотрел вниз. Едва ли не всюду, куда достигало мое зрение, пылал жаркий огонь. Скрежещущие, отвратительные звуки ломаемых костей и звуки, очень похожие на хруст раскалываемых арбузов, ворвались в мои уши… И я закричал, потому что понял, как звучит разрезаемая ударом плоть…

Цепляясь непослушными пальцами за книги, я понимал, что обречен. Яркие, освещенные снизу корешки книг рвались, выворачивались из полок и сыпались вниз, тотчас пожираемые пламенем… я видел, как сгорает мысль человеческая, не долетая даже до языков бушующего пожара под моими ногами… Они вспыхивали, мгновенно превращаясь в пепел и исчезая в багровом приливе чудовищных волн!..

Я слышал, как дико кричала Лида. Я бы мог помочь ей! Я мог бы! Если бы мог… Сутана отца Александра занялась огнем, и он, взывая к куполу своей залы, молил о смерти скорой, во имя Отца и Сына…

Мое сознание перевернулось, осыпалось и рухнуло вниз вместе с осыпавшимся полом…

Книги срывались в клокочущую страшными звуками жаркую бездну, я опускался, цепляясь руками за нижестоящую полку, и силы мои иссякали.

Куда же падать мне?.. Туда?..

Превозмогая раздирающий мою душу ужас, я обратил взгляд себе под ноги…

Я никогда не видел такого густого, жирного огня, это горел не огонь, это кипели лавой тела тех, кто оказался там до меня… «Помоги нам… — хрипела бездна, и я не понимал, кому принадлежит голос и к кому он обращается. — Он рвет нас, он пожирает нас, он не дает нам умереть… Помоги нам…»

И кипящая лава, свирепо заливая яростной волной голоса, с грохотом захлебнулась. Дикий животный оскал с дымящимися клыками ринулся на меня снизу, и последнее, что предстало моему безумному взору, были залитые кровью глаза, размером с колодец… В них переливалась и кипела кровь, и зрачков в них не было… Из горла чудовища вырвался вой, оглушивший меня, и клыки, расположенные аркадой Тронного зала, впились в мое горло…

* * *

Когда я открыл глаза, комната была залита лунным светом. Это была не зала священника и не моя комната в школе. Спальня внушительных размеров, в углу которой стояла громадная кровать. В другом углу — бюро, над которым в несколько ярусов располагались иконы, различить лики на которых мне не представлялось возможным из-за застилавшей спальню темноты. Пробивающийся сквозь оконную решетку лунный луч освещал лишь деревянный крест над аркообразным входом, спинку высокого кресла перед бюро и часть стены.

Дотянувшись непослушной рукой до своего горла, я ощупал его и обнаружил на шее предмет, которого на шее моей отродясь не водилось. Тяжелая цепь возлежала на моем горле, и я, проверяя рукой ее длину, наткнулся на еще более тяжелый предмет. Серебряный крест был еще более тяжел, но тяжести его я не чувствовал. Скосив взгляд в сторону, я увидел столик перед кроватью, а на нем несколько бутылок со знакомыми мне яркими этикетками — стоит только протянуть руку.

Что я и сделал, превозмогая боль в голове…

Я пил воду жадными глотками. Иногда мне не удавалось схватить ртом поток целиком, и тогда шипящая влага проливалась мимо, заливая и без того мокрую от пота майку, и цепь, и крест.

Ничего ему не сделается, кресту… Он серебряный.

Выронив из руки бутылку на пол, я снова провалился в бездну. На этот раз не в кипящую, а прохладную, леденящую тело миром и покоем. Спрашивать себя или кого другого о том, где я и кто меня раздевал, я не хотел. Нега была столь всевластна и притягательна, что я отмахнулся от лунного луча, переместившегося на мою постель, улыбнулся и, кажется, заснул. Умирать мне, во всяком случае в таком блаженном состоянии, не хотелось.

Пошевелив напоследок перед забытьем мозгами, я пришел к выводу, что мое спасение от сумасшествия — Костомаров. Шебурша бумажками в моем кармане в поисках сигарет, он нашел и прочитал записку Лиды. Теперь, когда я не пришел к нему для возлежания под капельницей, он переполошился, благо причин тому было с избытком, поразмыслил и позвонил туда, куда не пришло в голову позвонить мне, идиоту, — в милицию. Те приехали, накостыляли папе с дочуркой по шее и, следуя указаниям главврача, уложили меня отдыхать. Костомаров влил мне какого-нибудь морфия или реланиума, запретив транспортировать, и улегся спать в соседней комнате. Стоит только крикнуть, и он появится. Да… Так оно и есть.

А крест мне на шею надели атеисты из МВД, предварительно стянув его с батюшки по причине его категорической ненадобности гражданину Полесникову в местном следственном изоляторе. Видимо, я вел себя таким образом, что даже не верующие ни в бога ни в черта архангелы из антимафиозного ведомства посчитали нужным совместить распятие с моим обезумевшим телом.

А Костомаров… Он похож на Кларка Гейбла. Стать та же, манеры, усики опять же поручиковские… Я уверен, что, когда женщина говорит ему, что пора бы и за кольцами, он отвечает ей то же, что и герой Гейбла своей возлюбленной в «Унесенных ветром»: «А мне, дорогая, на это совершенно наплевать».

Засыпая и чувствуя, как из-под меня уходит перина и тело мое наполняется не ужасом, а приятной истомой, я снова улыбнулся…

Глава 12

Утро наступило неожиданно. Причиной тому явилось то, что на мой зов: «Костомаров!» — в спальную вошла Лида. Это было полбеды. Вероятно, менты совершили ту же ошибку, что и я. Во всяком случае совершенно безобидное и невинное на вид создание к себе они решили не увозить.

— А где Костомаров? — осторожно полюбопытствовал я, убирая на всякий случай ногу под одеяло.

— Какой Костомаров?

— Главврач местной больницы, Игорь Валерьянович Костомаров, где он?

Она со смиренной улыбкой Марии Терезы подошла и заботливо поправила на моей груди одеяло.

— Ты, главное, не волнуйся, Артур, — произнесла она страшные для меня слова, добившись совершенно обратного эффекта. — Кстати, папа разрешил тебе выпить кагора. — И, не дожидаясь моей реакции, она подошла к бюро, распахнула створку и чем-то забулькала. При этом я слышал совершенно реальный звук позвякивающего стекла.

— А… где сейчас папа? — в третий раз спросил я, принимая в руку теплый стакан.

— Ждет тебя в гостиной. — Она присела на кровать, довольно долго смотрела на меня, бессмысленно поправляя на пододеяльнике складки, а потом вдруг склонилась и поцеловала в щеку.

Я не утверждал бы, что после всего со мною сделанного я испытал от этого прикосновения удовольствие, однако стоило мне совместить ее появление сейчас и присутствие в моем доме, как неприязнь исчезла.

Совершенно не понимая, что происходит, я, помня наставления Костомарова, поставил нетронутый стакан рядом с наполненными минералкой бутылками, стянул с шеи пудовый крест, оделся, пользуясь тактичным уходом Лиды к окну, и спросил, где мне можно умыться.

И через десять минут, пахнущий мылом и соображающий, что еще мне предложат в качестве выпивки люди в этом доме, спустился из флигеля пристройки к церкви в знакомую мне залу.

Отец Александр сидел в кресле напротив компьютерного монитора и был занят. Однако, увидев меня, он тотчас закрыл экран и подъехал в кресле к пустующему столику, обозначив таким образом место нашего предстоящего разговора. Тянуть время, как вчера, я не стал. Усевшись напротив, я заговорил резко:

— Значит, так, святой отец. То, что я прямо отсюда направлюсь в Комитет по наркоконтролю, удивления у вас, думаю, не вызовет. Однако отправить вас за решетку вместе с дочерью, оставив в умах паствы сомнения относительно справедливости приговора, считаю невозможным. А потому сразу из Комитета свяжусь с управделами патриарха Всея Руси. Душа моя, быть может, покоя уже не обретет никогда, но понимание того, что осиное гнездо мною разорено, будет облегчать мою боль и страдание.

Священник выслушал мои неприятные слова спокойно. Я бы даже сказал, смиренно. Так выслушивает наставления инспектора по делам несовершеннолетних мальчишка, нашкодивший в чужом саду. Где-то в середине моей тирады он кивнул, словно соглашаясь со всем сказанным, а в конце вдруг замотал головой, не соглашаясь. Когда же я собирался встать и уйти, он выбросил перед собой руку. Крест на груди качнулся и глухо стукнул о столешницу…

— Артур Иванович… Вы правы и не правы… Прежде чем вы покинете этот дом, позвольте и мне опустошить душу признаниями…

Не понимаю, что меня остановило, но я остался в кресле. Может быть, мне хотелось открыть секрет своего выздоровления…

— Вы правы, обвиняя меня в моем грехе… — сказал отец Александр и снова качнул головой. — Я поступил жестоко, безбожно, но только бог мне судья… Придет час, и, быть может, он простит мне все мои прегрешения. Это я просил свою дочь Лидию прийти к вам и влить в напиток концентрат «Аманита мискария». Девочка ни в чем не повинна, поверьте. Она доверилась своему пастырю, как делала это всю свою жизнь… И я знал, что содержание галлюциногена таково, что не вылечивается медикаментозным путем… — Поп бормотал, глядя прямо мне в глаза. — Но если вы согласитесь задержаться еще на полчаса, мнение ваше и обо мне, и о ней может измениться. Да что там — может? — оно изменится, поверьте! — дайте же только договорить!.. Вы сможете уйти без опаски, что болезнь повторится. Во время приступа я влил вам в рот антидот, и теперь беспокоить вас будет лишь память о тех страшных минутах, что едва не вырвали из вас душу… Вы можете выпить вина, Артур Иванович… Лида!

Девочка, к красоте которой я стал уже привыкать, как привыкает в музее ротозей к Данае, поставила перед нами два простых граненых стакана, до середины наполненных бордовой жидкостью. Священник дотянулся до ближнего, перекрестился и медленно выпил. Даже не могу объяснить почему, но я тоже поднял свой стакан и влил содержимое себе в рот. Великолепный кагор. Не исключено, что из того же магазина, где отовариваюсь я.

— Выслушайте меня… Я старше вас на столько же, на сколько вы старше Лиды, — сказал поп, и я вдруг отчетливо понял, что он совершенно прав. Раньше об этом я не задумывался, поскольку для меня священники не имеют ни национальности, ни возраста. — Мама Лиды умерла, когда ей исполнилось два года, и по облику моей девочки вы вправе судить о том, насколько красива была ее мать. Это не просто моя дочь, это точная копия моей умершей жены, и с того момента, как я понял это, сердце мое заполнилось ею и только ею. Когда Лидии исполнилось два года, я уже окончил исторический факультет МГУ и готовился пойти в аспирантуру. Меня страстно интересовала история христианства, античный мир и все, что с ним связано: наука, религии, искусство. Но смерть жены перечеркнула все мои планы. Я посчитал себя оскорбленным небом. Господь всегда забирает к себе лучших в расцвете их сил — так считал я, и был близок к тому, чтобы наложить на себя руки. Меня удержало от этого страшного поступка лишь присутствие рядом невинного дитяти и его беспомощность. Я вместе с нею уединился от мира, и однажды, во время очередного посещения церкви, в пристройке к которой сейчас происходит этот разговор, я был замечен тогдашним священником, отцом Елизаром…

Батюшка помолчал, словно убеждаясь в том, что предыдущие слова достигли моего понимания, и снова заговорил:

— Через четыре года я закончил православное церковное училище и начал службу. Еще через пять лет стал священником, и Синод дал разрешение на то, что священником церкви Рождества Богородицы станет столь молодой человек, совсем недавно удалившийся от светских утех… И вот уже семь лет я служу господу и людям в этом храме, и до сих пор мне не в чем было упрекнуть себя за содеянное. Но однажды приключилась история, перевернувшая не только мою жизнь, но и, думается мне, могущая перевернуть жизнь всех… Вы нечасто бываете в церкви, Артур Иванович, я знаю. Но, когда все-таки вам приходится бывать там, вы заглядывали хотя бы раз в глаза священника?

Я готов был поклясться, что нет.

— Эти глаза полны веры и чистоты. Силы и уверенности, — говорил он, и я почему-то забыл о намерении выйти вон, хотя только что собирался это сделать. — Зверь, он рядом. Он следует по пятам каждого, да только не каждый знает об этом или, зная, полагает, что Зверь отстанет. Но Зверь не отстает. Он дожидается того мгновения, когда сила веры в бога в вас становится ничтожной, когда вы начинаете захлебываться в алчности или блуде, гневе или гордыне… и в этот момент он появляется перед вами, предлагая условия, не принять которые для вас равносильно смерти. Борьба Бога и Зверя за душу человека происходит каждое мгновение, внутри каждого человека…

Для меня все сказанное было дико, но я продолжал слушать. Причиной тому было нежелание расставаться с Лидой.

— Посмотрите вокруг, Артур Иванович! Распахните свои глаза и вспомните о Всаднике на Коне Белом! Этот вопрос Лидия задавала вам дважды, и дважды же не дождалась на него ответа. Чья-то рука уже лежит на первой печати! Кто-то уже создал для этого все условия!.. Власть гибнет, рушится, гниет, даже не задумываясь о том, что это дело рук и помыслов Зверя, прокравшегося в души многих и одурманившего их.

Помолчав, священник поднял на меня глаза, заговорил тише:

— Я дал вам вчера возможность увидеть то, что произойдет очень скоро. В сущности, это уже происходит. Вы видели это в страшной болезни: бушующий пожар, разрушение, безумие людей, порок, овладевший ими… Я объясню вам это доходчиво, как только может объяснить понимающий священник не доверяющему всецело церкви, но крещеному прихожанину. Когда у вас слабое зрение, врач выписывает вам очки. Надев их, вы начинаете различать все цвета красок, правильно понимать происходящее рядом и делать правильные же выводы. Без очков же вы слепы, как крот, и доверяете только тому, что вам всовывают в руку. Вам втиснут десять рублей, сказав, что сто, и вы будете в это верить до тех пор, пока обман не выяснится при особо неудобных для вас обстоятельствах. Например, в магазине. Но искать того, кто вас обманул, уже поздно. Позавчера, заставив вас против своей воли принять яд, я надел вам очки, сквозь призму которых вы увидели то, что происходит на самом деле. Вчера, опять же против вашей воли влив вам в рот противоядие, я эти очки снял. Но я свидетельствую об этом перед вами и дочерью своей. И готов свидетельствовать перед кем угодно. Разница между мною и лжецами, о которых я веду речь, лишь в том, что я делаю это из благих намерений, они же никогда в этом не сознаются, потому как в этом погибель их и крах.

— Вы не перебираете в своей проповеди, отец Александр? — с сомнением проговорил я, чувствуя между тем непоколебимую логику.

— Перебираю? — задумчиво отозвался священник. — Давайте просчитаем шансы мои и шансы ваши, сомневающегося… зачем вы сюда приехали?

Я замер.

— Вы потеряли веру в то, чем занимались в Москве. Жизнь следовала за вами по пятам, не давая возможности ни на мгновение остаться одному. Вы перестали думать. Вы прекратили читать. Вы превратились в существо одержимое, и целью всей вашей жизни стало накопление. Разве не так?

— Кто вам сказал? — глухо спросил я, точно зная кто.

— Вы правы — Евдокия, — не думая делать из этого тайны, ответил священник. — Скажите мне, чем вы занимались до приезда сюда?

— Я работал.

— На кого?

Моя рука, лежавшая на подлокотнике, дрогнула и сползла с него…

— Я задал сложный вопрос?

— Вы задали… странный вопрос.

— Не может быть. — Отец Александр поднялся из кресла и подошел к окну. — Спросите меня, на кого работаю я, и я, ничуть не сомневаясь, отвечу вам: на вас. Чем же сложен мой вопрос? Но я поставлю его иначе. Что именно вы делали?

— Я торговал смесями, — щелкнув суставом, не так уж уверенно, как минуту назад, выдавил я. — Сухие каши — клубничные, банановые… Люди их покупали и употребляли в пищу. Так что вам нечем меня упрекнуть.

— Неужели? — Священник приблизился и склонился над моей головой: — Тогда ответьте: видели ли вы хотя бы одну старушку, кушавшую вашу кашу? Или знаете хотя бы одну мать, приготовлявшую вашу кашу в пищу своему ребенку? И напоследок такой вопрос: как русский народ все это время обходился без ваших каш?

Я почувствовал, как по лицу моему пробежала судорога, но я точно знал — это не остаточные явления мухоморных возлияний.

— Торгует весь мир. Я не крал и не грабил. Я торговал и был полезен компании, я руководил ею… Торговать Христос не запрещал…

— И голос скажет Всаднику на Вороном Коне: «Хиникс пшеницы за динарий, три хиникса ячменя за динарий, елея же и вина не выдавать…» — произнес он, совсем уже приблизившись губами к моему уху. — Это? Я знаю, вы читали Апокалипсис…

— Вы мне можете объяснить, что происходит? — прохрипел я. И до этого разговора я был осведомлен, что слуги церкви имеют над людьми невиданную власть, но убеждаться в этом воочию и на себе мне приходилось впервые. Передо мной ставились факты, противоречить которым означало противоречить естеству. — Я вам не верю… — тусклым голосом добавил я, прекрасно понимая, что лгу.

— Вы можете счесть меня сумасшедшим, ваше право. Вы можете подняться сейчас и уйти. Вы совершенно здоровы, и отрава более не имеет над вами силы. Но я все-таки прошу вас задержаться еще на несколько минут, поскольку я не сказал вам главного.

Не знаю зачем, но я увел глаза в сторону и с надеждой, что тут все настоящее, посмотрел на Троеручицу в серебряной цаце.

— Хорошо, я останусь, чтобы дослушать вас. Но предупреждаю: наш разговор мне интересен исключительно по причине вашего таланта рассказчика.

— Пусть так! — лихорадочно вздохнув, словно с него свалился гнет, воскликнул отец Александр. — Пусть так… Вы помните Апокалипсис, и я безмерно счастлив этому. Значит, мне не нужно говорить вам то, от чего невежа сочтет сумасшедшим не пророка, а меня. Вы помните, что происходит, согласно Писанию, когда Христос снимает четвертую печать?

— Агнец снимает печать и вылетает Конь Бледный, — повторил я давно когда-то заученную истину. — Всаднику на нем имя Смерть. Ад следует за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли умерщвлять мечом и голодом, мором и зверями земными.

Проговорив, я потяжелел еще больше. И это уже когда-то… было. Еще ближе по времени, если начать ворошить учебник истории…

Я знал все это, но, убежденный просьбой священника, молчал и слушал. Я смотрел в его глаза, и воображение рисовало мне страшные картины, происходившие в них в тот момент, когда отец Александр рассказывал и о четырех ангелах ветров, вставших по краю земли, чтобы удерживать до поры гнев божий, и о вскрытии седьмой печати, когда вместо окончательной развязки на небе наступает безмолвие…

Живые картины двигались в глазах священника, и я даже больше следил за событиями в его страстных глазах, нежели слушал звуки из его уст.

Он прервал историю Апокалипсиса, не доведя ее до конца. Из этого мне следовало думать, что пока моей задачей является лишь осознание сказанного. Истории разрушения планеты, последнего трубления над нею ангелов, взрывов и вспышки я так и не дождался. Но я видел их в его глазах, уставших порядком к тому моменту, когда он закончил говорить.

Все это было, безусловно, великолепно. Я словно снова пролистнул страницы страшного видения апостола Иоанна и оказался свидетелем раскрашенных событий. Но меня ожидало впереди нечто еще более страшное. То, что я никак не мог прочитать в Апокалипсисе Иоанна…

— Вы благодарный слушатель, — заметил священник усталым, но по-прежнему уверенным голосом. — Позволите сказать вам главное?

Пришлось вынужденно усмехнуться. Возразить этому было нечем, да и не было в том нужды. Отца Александра моя ухмылка привлекла, и он тоже улыбнулся, в отличие от моей улыбки в его сарказма не было никакого.

— Я вам сейчас начну говорить вещи, от которых ваше желание уйти только усилится. Но я по-прежнему настаиваю на том, чтобы вы остались, поскольку вы заинтересованы в благополучном исходе дела в первую очередь.

— Почему я? — повторил я свой вопрос суточной давности.

— Потому что каждый человек, задумывается он об этом или нет, заботится в первую очередь о себе. Это естественное чувство самосохранения и продолжения рода. Я сейчас говорю не о духовном — о физическом.

— Надеюсь, вы меня не сильно напугаете. Хотя, после вчерашнего… — Я поколебался. Страшнее вчерашнего дня в моей жизни действительно ничего не случалось.

Лида подошла, и я впервые за все время разговора подумал о ней. Наверное, она хочет поднять с пола стакан. Но произошло иное. Девушка подошла, положила руку мне на плечо. От этого прикосновения упругой, еще никем не тронутой девичьей груди сердце мое сжалось и затрепетало… Мне все время думалось, что дети посредников между небом и землей ведут более целомудренный образ жизни.

— Вы чем-то привлекли мою дочь, — спокойно заметил священник, и я не заметил у него в глазах той отцовской тревоги, которая всякий раз случается, когда отчие уста произносят такие фразы. — Не скрою, мне вы тоже симпатичны.

— Отец Александр… — начал я, соображая, как задать вопрос, чтобы он выглядел соответственно заведению, в котором я находился, — я хочу спросить вас…

— Не безумен ли я?

Поиграв бровями для приличия, я сказал:

— Вообще я хотел сказать — «спятил», но синоним, вами предложенный, вполне пригоден. У меня глубочайшее подозрение, что у вас и у дочери вашей небольшое…

Он выставил перед собой руку, предупреждая мои дальнейшие слова. То же относилось, видимо, и к девушке, которая сжала мое плечо так, что я был вынужден поежиться. Невольно, я думаю, сжала…

— Вы пришли из мира, истинную суть которого разглядели лишь тогда, когда стали по-настоящему очищаться. Когда с вас пала маска фарисея. Но для этого вас пришлось отравить, поскольку ни вы, ни любой из тех, кто остался в вашей компании и продолжает на кого-то работать, не захочет видеть плоды своей работы добровольно. Ни одно лекарство не бывает сладким, разве что яд в виде сухих клубничных каш. И мне пришлось вам дать это лекарство. Прежде чем стать святым апостолом Павлом, Савл сказал: «Убейте его!» И это он говорил убийцам своего дяди. Но он увидел Христа по дороге в Дамаск, очистился, и он пришел в Рим проповедовать. Вы же, решив, что очистились, приехали сюда, чтобы набраться сил перед новым искушением.

— Я не понимаю, что вы говорите… — пробормотал я, слушая биение своего сердца.

— О нет, вы понимаете. Когда перед вашими глазами перестанут мелькать цифры отчетов и компьютерный сленг перестанет вас напрягать, вы снова вернетесь в свой мир. Но тот, кто пришел за вами следом, останется здесь пожирать всех, кого вы облагодетельствовали своим появлением, молодой человек…

— О чем вы говорите? — оглушенный, шептал я и чувствовал, как шумит в моей голове ураган мыслей.

Он поднял на меня усталый взгляд, и я не услышал, а лишь увидел, как шевелятся его губы:

— Неужели вы не видите того, кого привели за собой в этот город?..

Я обернулся. За моей спиной, поглаживая мои плечи, стояла девушка.

— Лида…

— Она встала меж вами, чтобы вы слышали только меня.

Мне стало нехорошо.

— Он завладел душой вашего товарища, и тот убил себя. Он завладел и вашими помыслами. Разве не вы помогли несчастному наложить на себя руки?..

Я беспомощно оглянулся и посмотрел на Лиду. Она не ответила мне ни жестом, ни словом.

— Вы вошли в здание, которое посчитали за храм, и подарили деньги.

— Я жертвовал на церковные нужды… — пролепетал я.

— Это не церковь. Это секта. И сразу после вашего ухода алчность овладела несколькими ее членами. И один из них убил другого. Вряд ли кто-то, кроме нас, знает истинную причину этого убийства.

— Но я не знал, что это секта.

— Конечно, не знали. Ходящий за вами по пятам водит вас только туда, куда угодно ему. Это вы его не видите… А я его вижу очень даже хорошо… Мы старые… друзья, Артур Иванович… очень старые, — бормотал священник, поглядывая куда-то поверх головы Лиды. — И пока он не затмил ваш разум окончательно, пока этот город не погрузился во мрак, я решил вернуть вам зрение. Вчера ночью вы прозрели и увидели творение рук его.

— Я не верю вам… — И голова моя против моей воли стала качаться из стороны в сторону.

— Когда вы станете ему не нужны, он убьет вас. Смерть ходит по правую от него руку и только ждет команды. Вы приехали, чтобы заняться трудом, который не будет вас утомлять, но вы ни разу не подумали о том, какие это повлечет последствия. Вот эта река, — он показал в окно, — этот родник, этот лес… Разве они заслужили, чтобы умереть? А люди, с которыми вы теперь общаетесь и не приносите ничего, кроме несчастий? Сколько вас, покинувших суетный мир, возвращающихся и возвращающихся в него всякий раз, когда заканчиваются средства? Мода — придумка Зверя, и отречение от суеты без очищения еще хуже, чем просто творение зла. Кто-то, решив, что накопил достаточно, уезжает на остров, кто-то в тайгу, кто-то в тихий городок, как вы… Но едва вас заест тоска по хорошему вину и праздной жизни, вы тотчас вынете из кармана сотовый телефон или золотую кредитную карту. Вы ведь тоже не с пустыми руками сюда приехали, Артур Иванович? Думается мне, что кое-что вы припасли и для отступления, верно?..

Я молчал, потрясенный.

— Дауншифтинг — это называется, не так ли? Слуге господа не возбраняется смотреть телевизор, раз патриарху Всея Руси разрешено говорить в микрофон… Вы ополоумели уже до того, что не можете выразить мысль русским слогом. Дауншифтинг — переключение на низшую передачу — это из автосленга, если не ошибаюсь… Уход от накопления капитала в спокойную жизнь, понижение жизненных оборотов, мысли о душе и племени… Но это вы так думаете. На самом деле дословный перевод с английского — «движение вниз». Но так вы не переведете никогда, потому что сие немодно. И невыгодно. В том мире, откуда вы прибыли, падающих вниз презирают. Да и вам вряд ли интересно опускаться в преисподнюю, вместо того чтобы приближаться к богу? Прибывая в не тронутые дьяволом места, вы увешиваете свои скромные жилища иконами из зданий, на которые жертвуете средства, вы даже не задумываетесь над тем, кому жертвуете, и Матерь Божья, видя, как вы губите все, к чему прикасаетесь, рыдает. А вы думаете — мироточит…

Я молчал, глядя на пустой стакан, на дне которого застыли рубиновые капли, а священник, трогая рукой крест, сказал:

— Вы недурной человек, но вы погубите этот город. Я чувствую смерть…

— Что же мне делать, уехать? — прохрипел я.

— Чтобы привести вашего спутника в другую обитель? — С минуту он стоял у окна в раздумьях, а потом развернулся и прошел к столу.

— Расскажите мне все, — решительно сказал он. — Не утаите ни одной детали. Если вы ходили в поезде в туалет, то я хочу знать, кто ожидал за вами своей очереди. Я хочу знать, что вы оставили в Москве и кто может иметь на это виды. И не причиняли ли вы неприятностей кому-либо из тех, кто, не задумываясь, может приехать сюда, ища вас. Первая смерть уже случилась. Но я чувствую запах следующей… Вы видели этот город во власти своего поводыря, так не дайте же увидеть город таким тем, кто вас приютил.

Поднявшись из кресла, я снял пиджак. Сидеть в мокрой от пота рубашке было уже невыносимо. А священник подошел к бюро и стал щелкать какими-то кнопками. Когда шторы сами собой сдвинулись, я понял, что с автоматизацией процесса отпущения грехов здесь все в порядке.

Глава 13

Не помню, как я брел домой. Мимо меня проезжали какие-то машины, шли люди, лицо то и дело освежал пахнущий полынью ветер, и казалось, что груз свалился, что все досказано, ан нет. На плечах по-прежнему лежала тяжесть, и с каждым новым шагом мне казалось, что ее не убавилось, а прибавилось. Я уже многим рассказал о себе. Костомаров, бабка Евдокия, священник — я никогда еще не был так открыт, как теперь. Еще неделю назад вытянуть из меня грошовую информацию было столь же невозможно, как уложить в постель с кадровичкой Ларисой. Я был замкнут в точном соответствии с требованиями гнетущей меня корпоративной этики, и слово это столь мне противно, что я обязуюсь впредь его не употреблять.

На чем закончился разговор с отцом Александром… Он сказал, что я должен быть во всеоружии. Что я в опасности и что меня преследуют…

Странно. То же самое я слышал из уст старухи Евдокии во время первого и последнего к ней визита. Надо же… И ясновидящая бабка, и находящаяся с ней в неприкрытой вражде православная церковь предвещают мне не самые лучшие дни. И что это такое — быть осторожным? Значит ли это, что я должен носить теперь в пиджаке топор и каждые две минуты наклоняться к шнуркам, чтобы осмотреть пространство сзади? Что это за непродуктивные советы?

Через минуту после прихода этой мысли я убедился, что ноги привели меня во двор ясновидящей. Тогда она отказалась взять у меня деньги, удивив и поставив под сомнение мое подозрение насчет ее талантов. Сейчас, после храма, стоило засвидетельствовать свое почтение и все-таки всучить старой хотя бы пару сотенных.

В какой-то момент — кажется, когда я открывал калитку, — мне почудилось, что за спиной моей кто-то стоит. Похолодев от ужаса — мне только что рекомендовали ходить с глазами на затылке, — я развернулся, но не увидел ни единой живой души. Лишь мимо проехал какой-то пацан на велосипеде.

Чертыхнувшись, я взошел на крыльцо и оглянулся — уже скорее машинально, чем по нужде…

Веточка сирени, выглядывающая из-за забора, вдруг ни с того ни с сего пришла в движение и закачалась…

Я моргнул.

В доме напротив упала занавеска.

Толкнув дверь, я вошел в сени, и встретивший меня запах заставил сморщиться и быстро вынуть платок.

Я знаю, что старые люди, особенно те, кто не уделяет своему телу должного внимания, начинают дурно пахнуть. Но этот запах не был просто неприятным. Он был отвратительным. Прижав платок к лицу, я постучал в дверь. Мне никто не ответил, и я вынужден был потянуть дверь. Состарившийся вместе с Евдокией дерматин прошелестел по косяку, и от ужасающей вони я вынужден был зажмуриться. Припоминая, пахло ли так во время первого моего прихода, и не находя воспоминаний об этом, я шагнул в дом, и под ногой моей скрипнула половица.

«Мяу», — раздалось где-то в комнате. Я пошел на звук, ступил на порог комнаты и…

И ноги мои отказались меня слушаться.

Осень в этом году, как и предсказывали синоптики, была невыносимо жаркой. Местные говорили, что лето затянулось, и теперь даже крынка молока, поставленная в подпол, скисает в течение нескольких часов.

Старуха Евдокия лежала на спине посреди комнаты, над ней кружились мириады мух. Раздувшееся до невероятных размеров тело разорвало на ясновидящей одежды, и теперь и халат ее, и рубашка под ним не имели ни единой пуговицы. Из образовавшегося шва выпирало иссиня-бордовое тело, похожее на надутый сиреневый матрас для плавания, а голова была похожа на раздутый до деформации футбольный мяч…

Шагнув назад, я посмотрел на ноги старухи. Чулки, не выдержав резкой прибавки веса хозяйки, свернулись трубочкой и теперь лежали тугими кольцами на щиколотках…

Рот, уши, нос… Все кишело насекомыми, а на шее горел, выпирая и расходясь в стороны, огромный разрез… Невероятных размеров рана от уха до уха выглядела омерзительно…

Пол покачнулся, и я почувствовал тошноту.

Стараясь не дышать, чтобы не отравиться миазмами, я выскочил на улицу, упал на колени и уткнулся в плетень лицом.

Господи, я не удивлюсь, если сейчас увижу свои кишки…

Прочь, прочь от этого дома!..

Несколько раз упав и раскокав стеклянную банку, торчащую на одной из палок, я вырвался на улицу и тут же поспешил перейти на другую сторону.

Боже правый…

Я приехал сюда, чтобы войти в новый мир. За неделю моего пребывания здесь убили священника церкви, куда я пожертвовал триста тысяч, и теперь мертва бабка, советовавшая мне быть внимательным. А отец Александр, чья дочка едва не отправила меня на тот свет в должности штатного юродивого, чувствует смерть. Уж не эту ли?

Я боялся идти домой, но идти было нужно. У каждого человека есть свой дом, куда он обязан возвращаться. Если уж я выбрал пристройку к школе своим домом, значит, мне следовало идти туда.

По дороге я пять или шесть раз обернулся.

Уже подходя к школе, я почувствовал неладное. Причин тому не было, но тревога так резко ворвалась мне под сердце, что даже перехватило дыхание. Вставив ключ, я попытался его повернуть, но у меня ничего не получилось. В отчаянии я ударил по створке ногой, и она, услужливо качнувшись, отскочила назад.

Еще не понимая, что дверь таким образом не открывается, а если открылась, то это странно, я вошел и притворил ее. Последнее, что мне бросилось в глаза на улице, это стоящий метрах в ста от школы, за поляной для занятий начальной военной подготовкой, человек в синей майке и наброшенном на плечи сером свитере.

Ошалев от наваждения, я ударил дверь ногой и вышел.

Человека у сваренного из листового железа бутафорского танка не было. Единственное, что выдавало присутствие на том месте живого существа, была качающаяся при полном безветрии ветка клена.

Или я схожу с ума, или все так, как предсказывала ушедшая в мир иной Евдокия.

И только теперь, развернувшись и войдя в комнату, я подумал о нелогичном поведении двери. Она была взломана и притворена. А квартира моя напоминала мусорную свалку. Учебники, тетради, вещи и тарелки были разбросаны по всей полезной площади обжитой мною пристройки. Главным объектом внимания тех, кто здесь начудил, была моя кожаная папка, привезенная в чиппендейловском чемодане вместе с ноутбуком и пледом. Она была разорвана в клочья, словно кому-то испортила жизнь. Все бумаги, лежащие в ней и не представлявшие для меня никакой ценности, не представили ценности и для незваных гостей. Разорванные или помятые, они валялись рядом. А вот и ноутбук. Он на столе, и его включали. Я могу понять мерзавцев. Утомившись, они решили пострелять петухов на экране. Иначе мне непонятно, зачем включать компьютер. Ничего из моей прошлой жизни, кроме этих летающих петухов, в нем нет. Ни единого файла, ни единой папки с информацией. Я уничтожил память о своей деятельности в Москве, укладывая ноутбук в чемодан.

Все очень просто: мое жилище перевернули вверх дном. И это не кража. Все, что можно было бы украсть, на месте.

Не помню, говорил ли я о том, что мне вдруг стало страшно, или нет?..

Глава 14

Распахнув холодильник, я только тогда вспомнил, что вина в нем нет. Закрыл и рухнул в кресло. Думай, Бережной, думай! Летающие кресты и падающие дома не имеют ничего общего с этим шмоном. То было в бреду, под действием галлюциногенов, но мухоморы не зашли так далеко в своем развитии, чтобы вводить меня в заблуждение насчет компьютера и выброшенных вещей.

Отец Александр! Кажется, только он и Костомаров могут мне сейчас помочь. Оба меня вылечили и высказывали неглупые мысли, так почему бы им не усадить меня в кресло, не дать выпить и не укрыть за стенами, будь то стены больницы или церкви?

Я еще раз осмотрелся. Вещи — не в счет, они не представляют ценности. Бумаги — мусор. Смахнув со спинки стула криво висящий свитер и скинув пиджак, я ринулся в прихожую и взялся за ручку двери…

И в тот же момент дверь ударила меня с такой силой, как если бы в нее врезался не вписавшийся в поворот бегущий слон.

Потеряв дыхание от удара в грудь и не понимая, в каком положении падаю на пол, я перевернул стол, и столешница его, сломавшись пополам, ударила меня по лицу.

Едва я, гонимый адреналином, поднялся на ноги, удар не меньшей силы повалил меня снова…

Губа заныла от отвратительной боли, я снова стукнулся затылком, но сознание мое все еще было со мной. И я снова встал…

И тут же переломился пополам от пинка в живот. Точку поставил удар той же ногой в голову, и здесь я прекращаю повествование, поскольку нужно хоть как-то обозначить те два часа, что я отсутствовал во времени…

Сквозь пелену тумана, застившую мое сознание, я ощущал лишь, что меня куда-то волокли, сажали, потом снова волокли и снова сажали. Я слышал слова, но не понимал их значение. Так ведет себя потрясенный мозг, молящий о лекарстве.

Окончательно я очнулся в том состоянии, когда человек уже дает отчет происходящему без иллюзий и, одновременно, в голове бродит недавний хмель. Но я был трезв, значит, я просто до сих пор не пришел в себя.

Определить время было трудно. Но менее всего мне сейчас хотелось справиться о времени. Глядя в напряженные лица троих людей, сидящих передо мной, я вспоминал минуту, в течение которой потерял контроль за ситуацией. Я в панике иду к двери, а дверь бьет меня в грудь. Нельзя поддаваться панике, но почему-то мы всегда думаем об этом тогда, когда миновала надобность в этом. Видимо, в той жизни я совершил ошибку и теперь, глядя в лица Ханыги, Гомы и еще одного типа, которого не знал, но о котором слышал, уже не сомневался в том, каким именно образом мне придется ее исправлять. Кажется, третьего зовут Лютик, но самое ужасное заключается в том, что в компании из числа постоянных сотрудников был только один человек, которого я не знал в лицо, но о котором слышал, и это именно тот самый Лютик неделей ранее дымил «Парламентом» в тамбуре вагона рядом со мной и со мной же выходил на перрон вокзала с сумкой. Его серый свитер мелькал и перед школой во время моего возвращения… В общем, вряд ли трое взрослых мужиков, желая повеселиться, потратят уйму времени на то, чтобы так тщательно примотать четвертого к тяжеленному стулу, да еще и в ванной.

Кстати, в какой, к черту, ванной?.. У меня нет ванной комнаты. Осмотревшись, я убедился в том, что это все-таки ванная. Обычная совковая ванная комната, и память сразу подсказала мне место, где такие ванные могут быть. Вдоль улицы Ленина, по обеим ее сторонам, стоят трехэтажные дома. И не нужно быть мыслителем экстра-класса, чтобы догадаться о том, что меня выволокли из моей школьной халупы, погрузили в машину и перевезли на квартиру. Съемную, конечно.

Я еще раз провел взглядом по лицам дегенератов. Вряд ли они сидят на табуретках для того, чтобы повеселиться в тот момент, когда я проснусь и стану недоумевать по поводу собственного местонахождения. Я знаю случай, когда пятеро мужиков объелись экстези до безумия, после чего четверо по очереди оттрахали пятого. При этом ни один из них до этого не отличался нетрадиционной сексуальной ориентацией. Просто так получилось, елки-палки, ключница экстези, верно, делала…

Я знаю всех троих. От понимания того, что меня сейчас ждет, моя шкура начинает ходить ходуном. При этом я знаю, что они вменяемы. У них даже есть справки… Я скосил взгляд в сторону и увидел маленький столик с лежащим на нем скальпелем. Удивительно, но, когда моему взору предстал этот страшный медицинский инструмент, я успокоился. Вся моя дальнейшая жизнь теперь зависела только от меня самого. А это значит, что последующие мгновения нужно потратить так, чтобы они не стали последними. Я не боялся боли. Я боялся смерти.

— Артур, ты всех огорчил. — Это были первые слова Гомы, ставшего свидетелем моего пробуждения.

Я мгновенно заметил движение Ханыги, потянувшегося к столику.

— Ребята, зачем все это нужно? — Мой и без того глухой голос превратился в шипение пустого водопроводного крана. — Скажите, что я должен сделать, и закончим на этом. Какой смысл меня на ремни резать? Я не партизан и не Рихард Зорге. За идею не борюсь. Гома, говори, что нужно!

— Это какой Зоркий? — Ханыга изобразил на своем лице сомнение. — «Смотрящий» в Лефортове?

Закрыв глаза от внезапно прихлынувшего ужаса, я вдруг подумал о том, насколько тупы двое, сидящие по обе стороны от Гомы. «Черт побери, — думалось мне, — как я мог попасться в такой простой силок?! Не успел прийти в себя после перемены климата?»

Тем временем Гома повернулся к спутникам:

— Так, свалите отсюда на пять минут.

Подождав, пока за ними, недовольными таким ходом событий, закроется дверь, он приблизил свои губы к моей рваной ране.

— Артур, такое дело… Я не имею против тебя ничего личного. Более того, ты мне даже симпатичен. Занимаешься спортом, отрицаешь наркоту, не злоупотребляешь пойлом. Но, пойми меня правильно, если ты не скажешь мне сейчас, где документы Бронислава, я вынужден буду отдать тебя этим двум трупоедам.

— Гома! Черт тебя побери, Гома!! Ты сам подумай — на кой мне какие-то документы?! Я развязался со всеми темами, я другой! Ты понимаешь — другой! Ты был у меня дома — ты видел, как я живу. Мне ничего не нужно из прошлого, пойми.

— Видишь ли… — Гома пригладил на голове длинные волосы и потуже стянул их на затылке в хвостик. Сейчас он был похож на Мак-Лауда перед боем. Мне казалось — еще мгновение, и он вынет из-за пазухи свой самурайский меч. — У Бронислава есть все основания полагать, что ты смахнул бабло с последней сделки и отчалил. Партнеры кричат, что перечисление было, банк подтверждает крик, более того, в банке говорят, что деньги забирал именно Бережной, вице-президент… А ты говоришь — понятия не имею…

— А тебе не приходило в голову, умный Гома, что Бронислав, сообразив, на кого можно перед советом директоров списать убытки, смахнул четыре с половиной миллиона со счета сам?!

Гома почесал нос. Для начальника службы безопасности филиала крупной международной компании он всегда был чересчур медлителен в способности мыслить.

— Артур… Кто такой Бронислав? Это хозяин «дочки» и мой босс. Кто есть ты? Предатель и слабак. Так кому я должен верить? Шефу своему, который мне платит, или крысе, свалившей с корабля сразу, как в офисе вздернулся психопат Журов?

— Журов здесь играет самую малую роль, — сказал я, понимая, что с остальным не поспоришь. — Но ты же разумный человек, Гома. Если бы я срезал четыре с половиной миллиона, разве я приехал бы сюда, в этот город?! Если бы мне нужны были деньги, а не воля, я разве оказался бы тут и устроился работать учителем?!

— Гладко, гладко… — похвалил он, продолжая чесать нос. — Но, Артур, бабки-то в банке получил ты…

— Да не получал я никаких бабок! — хрипло прокричал я. — Бог ты мой, ты же не только резать призван, ты же с головой человек!

— Я-то с головой, но вот те двое, что приехали сюда, вместо головы имеют жопу.

Напоминание о Лютике и Ханыге заставило заныть мою душу.

— Бронислав хочет, чтобы ты отдал деньги. Отдашь — живи дальше как хочешь. Продолжай удивлять свет своими выходками.

— Да у меня нет денег! — взревел я.

— Купил на Лазурном Берегу дачку?

— За четыре с половиной миллиона я там могу купить только крыльцо от нее!

— Неважно, куда ты их спустил. Давай по делу. У тебя есть квартира на Кутузовском. Это миллион. «Кайен» — сто тысяч. Полтора миллиона на счету в банке. Итого два шестьсот. Плюс акции «дочки» на два миллиона. Итого четыре шестьсот, сто из которых Бронислав по-честному отдает тебе, это как раз «Кайен». Я не слишком пространно изъясняюсь?

— Вот оно что… — осенило меня. — Вот, значит, в чем дело… Четыре с половиной миллиона — предлог, чтобы отмести у меня все, что имею… Бронислав сам до этого додумался или ему понадобились консультации с Лютиком и Ханыгой?

— Не мне объяснять тебе, Артур… С Брониславом шутки плохи… Я бы дал тебе трубочку, чтобы вы сами порешали ваши темы… Но ты словно специально выбрал местечко на заднице России, где нет роуминга. Медведи и сурки — есть. Роуминга — умойся. Не вести же тебя в таком виде в сельсовет, чтобы оформить заказ на междугородный разговор…

— Гома… — На моем лице застыла маска мучения. Я понимал, к чему идет. — Я не брал денег, а все свое имущество я… я раздал бедным к чертовой матери!

Начальник службы безопасности компании поднялся с табуретки.

— Ханыга!

— Останови их! — взмолился я. — Не бери греха на душу!

— На мне столько греха, что — одним меньше, одним больше… Ханыга, если он захочет поговорить, кликни меня. Я на это смотреть не могу…

Ханыга и Лютик, словно две гиены, которым было позволено подобрать объедки после обеда льва, разместились вокруг жертвы, меня то есть.

— Ты, животное, короче… Нам по барабану, о чем ты должен рассказать, — решил развлечь меня разговором перед операцией Ханыга. О правильности речи он и в добрые времена никогда не задумывался, сейчас же ему и вовсе было не до этого — он наблюдал за приготовлениями напарника. — Как захочешь покаяться — скажи. Ну, короче, ты слышал, что Гома сказал…

Когда несколько первых ударов всколыхнули мою и без того ноющую грудную клетку, я мгновенно почувствовал приступ тошноты. Кричать было невозможно — губы скованы широкой полосой коричневого скотча. Ребята подстраховались от острого слуха соседей. Я слышал лишь свое скотское приглушенное мычание…

Я дергал головой и урчал, извиваясь всем телом. Тошнота не отступала, а лишь усиливалась. Как в кошмарном сне, я смотрел перед собой и слушал приглушенные вдохи и выдохи своих мучителей.

Недавнее отравление, от которого я еще не до конца оправился, лишь усиливало муки. Вчерашний «коктейль» из всех видов спиртного и галлюциногенов трансформировал боль в груди в ломку всего тела. Если прикатит волна рвоты, то немудрено захлебнуться собственными рвотными массами. Пока до этих двух ублюдков дойдет, в чем дело…

Господи, вот это смерть будет!..

— Мысля придет — башкой покачай, понял? — И Лютик деловито покачал перед моим носом блестящим скальпелем. Мне сразу припомнилась сумка в его руках, когда он ступал на перрон. Добрый врач всегда ездит в отпуск с инструментом. А вдруг кому рядом помощь потребуется?..

Увидев нож для вскрытия, я отчаянно закивал. Вместо прекращения ударов, сотрясающих мой корпус, передо мной вдруг предстал хищный оскал Лютика.

— Не, мужик. Это ты просто испугался. Правда начинается после получаса беседы.

Не бог весть какая шутка очень понравилась Ханыге. Его плечи затряслись, как при припадке. А по моему лбу катились капли пота…

Неожиданно для всех дверь распахнулась, и на пороге возник Гома. Увидев, чем занимается Лютик, он поморщился и отвел взгляд.

— Господи, что ты делаешь?.. Идите, закройте за мной. Мне позвонить нужно… Если Артур заговорит — один бегом на почтамт… Да убери ты этот скальпель!!

Лютик, отложив нож в сторону, направился за Гомой. Последнему нужно отзвониться Брониславу, чтобы сообщить о завершающем этапе операции.

Немного подумав, если такое выражение применимо к Ханыге, он последовал примеру подельника. Как одному, так и второму нестерпимо хотелось выпить водки и немного закусить. Только так я понимаю уже несвежий перегар и легкое потрясывание рук палачей. Босс ушел — можно чуть распоясаться. Все как в любой компании… Все правильно… Ничего страшного, если их новый пациент Артур посидит в ванной, в темноте. После того как в ванне наступил мрак и шаги Ханыги затихли, я понял одну очень важную для себя вещь: у меня есть несколько минут для того, чтобы исправить ситуацию…

Глава 15

Бронислав мудр, как сова. Поэтому его дом в Серебряном Бору всегда вызывал жалость у шикующих неподалеку. Именно поэтому дом президента компании по производству и распространению сухих продуктов был, наверное, единственным, который не вызывал интереса ни у братвы, ни у милиции. Я бывал там часто и всякий раз удивлялся, насколько умен Броня. Даже там, среди небоскребов местного масштаба, хозяева которых мучаются от того, что им больше нечего желать, работает старое русское чувство — «не тронь убогого и нищего». По этой причине Бронислав купил дом не в Барвихе, не в Жуковке, а в Серебряном Бору. Уровень ниже — внимания меньше при той же природе и удобствах. Его двухэтажную «хибару», которую и разглядеть-то толком нельзя было из-за высоких стен дворцов, словно отделяла стеклянная стена. И не простая стена, а волшебная. Подходившие к ней налоговые инспекторы, случайно забредший РУБОП или участковый вздыхали, качали головой в досадном понимании того, что ловить тут нечего, и уходили. Однако именно там, за этой стеклянной стеной, под сводами аккуратной крыши из зеленой черепицы, при желании можно было ловить и ловить.

О доме я слышал много историй. Они были невероятны.

В особняке постоянно жили двое проходимцев. Ели, смотрели телевизор, спали, играли в карты и пили в винном погребе домашнее пиво и настойку. Когда люди Бронислава привозили к ним в гости кого-то из его окружения, это был знак двоим сожителям о том, что пьянку на время придется прервать. Все мероприятия по уничтожению гостя и его полному исчезновению с планеты Земля они планировали сами. Заранее были распределены и роли.

Шептали, что резали своих «баранов» Ханыга и Лютик обычно в ванной комнате. Лишенные остальных радостей мировой цивилизации, двое отморозков свои упущения добирали в этом. Жертва с вечера опаивалась, поэтому понимание того, что она — жертва, приходило лишь на следующее утро. Как раз в тот момент, когда она оказывалась в ванной комнате, от пола до потолка выложенной голубоватым кафелем. Трудно было поверить в то, что совсем недавно она пила с двумя веселыми пацанами водку, а сейчас сидит, примотанная скотчем к тяжелому стулу…

Фантазия человеческая не имеет границ, и Ханыге и Лютику приписывались просто-таки невероятные подвиги. Они-де каждый раз ждали того момента, когда будущий мученик полностью придет в себя. Их задача проста, хоть и неприятна. Выведать у жертвы все, что она не смогла сказать Брониславу, боссу, в добровольном порядке. Когда же эта часть операции была выполнена, информатор уничтожался самым тривиальным способом. Эта часть операции была полностью отдана на откуп фантазии двоих мясников. Способ уничтожения тел был стар, как мир. В подвале дома стояла большая медная бочка с соляной кислотой. Для того чтобы смрад растворяющегося тела не будоражил обоняние жильцов соседних домов, Ханыга велел установить в подвале кондиционеры. Когда кислота закончилась, а ее приобретение в больших количествах, несомненно, вызвало бы кривотолки, Ханыга подсказал такой же простой, хотя и менее эффективный способ. Вместо кислоты стала использоваться негашеная известь. За сутки насыщенный раствор превращал труп в покореженный скелет. Кости Лютик (я слышал о нем страшные вещи, но, поскольку никогда не видел, считал хозяина этой кликухи имеющим столько же прав на существование, сколько прав на реальное существование есть у Минотавра) раздалбливал в металлической ванне, после чего выносил остатки в целлофановом пакете на улицу.

Словом, полный бред людей, обчитавшихся Кингом.

Слухи о подвале дома Бронислава я считал вымыслом: всего лишь предполагал, что существует несколько отморозков, которые решают вопросы компании в рамках превентивных мер, — таковые имеются в каждой компании, это неотъемлемый их атрибут, такой же, как и милицейская крыша, но сейчас, сидя в темноте на стуле с примотанными к нему руками и ногами, мне вдруг подумалось, что кое-что из услышанного можно уже сейчас заносить в графу «реалии».

В будуарах компании мне болтали, что отморозков когда-то подобрал Бронислав. Склад ума этого человека позволял усмотреть в каждом человеке ниточку, ведущую через весь его организм, — это точно не вымысел, я знаю это наверняка. Рассмотреть и время от времени дергать за нее не для получения удовольствия, а для пользы дела. Умение подбирать выброшенный на помойку людской материал и безошибочно применять его на практике позволило Брониславу использовать себе во благо не только меня и этих, проклятых жизнью людей, но и многих остальных, что трудились под его началом и за страх, и за совесть.

Не могу избавиться от воспоминаний о слухах… Сейчас припоминаю, как Ханыга и Лютик тело, точнее — его фрагменты, укладывали в ванну, засыпали несколькими ведрами негашеной извести и заливали водой. Включали мощную вытяжку и выключали свет. Утром они вернутся, чтобы спустить в канализацию воду и вынуть останки…

Думай, Бережной, думай!..

Ты не в доме Бронислава, но в ванной, на стуле, прикрученный к нему скотчем, и двоим дебилам вовсе ни к чему здесь заниматься гашением извести и вытяжками! Они просто порежут тебя на ремни и уедут!..

Теперь, воззвав к разуму, я почувствовал, как неожиданно спокойно забилось сердце. Я снова превратился в человека, готового произвести правильный молниеносный выпад. Когда я повернул голову, увидел лишь темноту. Но желание жить заставило мои глаза обрести способность видеть в кромешной тьме. Там, на тоненьких ножках, стоял столик с оставленным на нем большим анатомическим скальпелем.

Глава 16

Я по-вицепрезидентски быстро оценил ситуацию. Теперь все зависело от того, как скоро двое недоразвитых скотов войдут в ванную комнату. Когда они не появились через пять минут, я понял, что они не смогли пройти мимо оставленного на столе со вчерашней ночи спиртного. Потом понял и другое — торопиться им некуда. Люди, привыкшие к алкоголю, не успокоятся, пока не допьют все имеющееся под рукой. Между повторениями будет закуска, а во время этого — незамысловатая беседа. Я всегда удивлялся способности разговаривать долго в тех людях, которые не интересуются ни литературой, ни хоккеем, ни женщинами.

Итак, судьба дала мне еще один шанс уйти от прошлого, и теперь подвести самого себя я просто не имею права. Я думаю так, а передо мной почему-то встает образ Лидочки… Вот уж некстати…

Первое, что теперь нужно сделать, — снять с губ скотч. Идиот по кличке Ханыга наклеил его сразу после выхода Гомы. В данной ситуации лишь рот может исполнить роль хватательного органа. О том, чтобы освободить руки или ноги, не может идти и речи. Примотанные несколькими оборотами все той же липкой ленты, они давно затекли и словно срослись со стулом.

Наклонив голову, я стал яростно тереть щекой по плечу. Лишь бы только отклеился уголок ленты…

Щека горела, словно мне в лицо плеснули уксусом, однако, преодолевая боль, я нещадно тер скулой о плечо… Наверное, на сотом по счету движении мне удалось сделать невозможное. Прилипнув краешком ленты к рубашке, скотч медленно пополз с уголка губ. Я едва не заорал, когда он сполз с рассеченной губы…

Теперь он лишь висел, держась липким основанием за щеку. Но рот был свободен! Поняв, что первая часть задуманного успешно завершена, я почувствовал непреодолимое желание приступить ко второй. Даже не видя в темноте столика с иезуитским инструментом, мне нужно подвинуть к нему стул. Причем так, чтобы не издать ни единого звука. Комната, где происходило похмельное возлияние, была совсем рядом, и нет сомнений в том, что хирурги, услышав посторонние шумы в операционной, поспешат проверить причину их возникновения.

Прильнув грудью, насколько это возможно, к шаткому столику, я губами, как верблюд, ощупывал поверхность столешницы. Когда в легких заканчивался воздух, я выпрямлялся и переводил дух. Потом снова набирал в легкие кислород и снова ощупывал губами грязную скатерть столика. Меня интересовал лишь один предмет — огромный скальпель, которым в анатомических отделениях морга вскрывают полость покойников. Я шарил губами, стараясь не думать о том, сколько трупов помнит этот хромированный инструмент. Не в магазине же он был куплен, в самом-то деле… Вот он, скальпель…

Помогая языком, я втолкнул в рот его рукоять. Теперь — самое главное…

Сжав ручку зубами, я направил лезвие к широким лентам липкой ленты, сковавшей мою правую руку.

Я почти плакал, когда зубы, не удерживая тяжелый предмет, скрипели по металлу. Скальпель резал скотч. Но… так медленно. Так предательски медленно!..

Я услышал шаги, когда освобождал от ненавистных пут правую руку. Шаги, звучащие все отчетливее… Это поднимались по лестнице двое изрядно подпитых садистов. Вероятно, источник иссяк, и они вспомнили о деле. Еще одно резкое движение — и я в темноте рассек ленту на левой руке, а заодно и кожу. На брючину частой дробью замолотила кровь. Однако это уже была не мертвая, застывшая от ужаса кровь — та, что стояла в моих венах всего несколько минут назад. Из длинной глубокой раны хлестал, выдавливаемый адреналином, бурный поток. Впервые такому желанию жизни я поразился почти двадцать лет назад, увидев ледоход на Шилке…

Волоча за собой примотанный к ноге стул, я уходил прочь из ванной. Мои с трудом переставляемые ступни оставляли за собой жирные следы бурой крови. Они были настолько склизки, что я уже дважды едва не поскользнулся. Я уносил из ванной комнаты и чужую, и свою кровь…

Из глубоко рассеченной руки она частыми каплями барабанила прямо под ноги, и я чувствовал, что слабею.

Сил срезать с ноги липкую ленту уже не было. Я хотел только одного — быстро зализать раны и убраться прочь из этого дома. Тактические планы уходили на задний план, когда мой мозг начинали будоражить стратегические идеи. Сейчас, подходя к так и не прибранному со вчерашнего дня столу, я уже четко представил себе схему последующих действий. Остановить кровь, пока еще в состоянии это сделать, и покинуть дом прежде, чем вернется Гома. Его прибытие означало для меня лишь одно: смерть. Я же хотел жить. Сейчас — как никогда. Где-то там, в паре километров от меня, — Лида… Не припомню случая, чтобы мне так хотелось обнять женщину и заснуть у нее на плече. Заснуть… Это чувство распирало меня, заставляя глаза слипаться.

Но спать нельзя. Сейчас, когда я пережил все это, я хотел жить вечно. Стресс последних нескольких минут еще не выветрился из моего разлохмаченного разума, и я, медленно приближаясь к ветхому комоду, вновь и вновь переживал случившееся…

Я прижал скотч к губам за мгновение до того, как в ванной вспыхнул свет. Кровь, предательски хлынувшая из моего предплечья, могла выдать меня в любую секунду. Еще минуту назад я мечтал о том, чтобы отсутствие Ханыги и Лютика продлилось как можно дольше, а сейчас молил бога об обратном — чтобы те вошли как можно быстрее.

И они не заставили себя ждать.

— Созрел? — спросил, улыбаясь звериной улыбкой, Ханыга.

От обоих садистов веяло свежевыпитым спиртным, что лишний раз убедило меня о вреде похмелья во время работы. Дождавшись, пока оба усядутся на свои зрительские места, я резко выбросил из-за спины свободную руку…

Отточенное до остроты бритвенного лезвия полотно скальпеля без звука рассекло гортань Ханыги почти до самого позвоночника. Едва рука завершила полукруг движения по своей орбите, из огромной раны, не оставляющей ни единого шанса на жизнь, словно под давлением помпы, хлестнула кровь…

Черная жидкость, вырываясь фонтаном из горла бывшего санитара морга, густой струей заливала все стены ванной. Неестественный цвет кафеля, который из голубого превращался в автомобильный «вишневый металлик», заставил Лютика окаменеть.

Запах крови мгновенно перемешался с запахом водки и заполнил всю ванную. Ханыга, не в силах вымолвить ни слова, дергался в углу, обводил потолок взглядом, и взгляд его имел столько же смысла, сколько имеют донышки пустых пивных бутылок. Он сжимал шею так, словно только что намазал ее клеем и с надеждой ждал момента, когда свершится чудо — она склеится. Но чуда не свершалось. Жизнь выбрасывалась из него мощными струями, заливая лица и его и Лютика бордовыми волнами. Прошло всего три секунды, а одежду всех троих участников этого страшного представления уже невозможно было различить ни по цвету, ни по фасону. С головы до ног все были залиты горячей, но холодеющей с каждым мгновением кровью Ханыги. Кровь — она, как и прочая жидкость, имеет свойство высокой теплопроводности…

Первым пришел в себя я. Моргая потяжелевшими веками и стараясь смотреть так, чтобы пахнущая железом кровь не заливалась в глаза, я вскочил на ноги… И в тот момент, когда моя рука уже пошла на замах, наконец пришел в себя и Лютик. Очнулся он за несколько мгновений до того, когда это уже перестало иметь смысл.

Его крик за секунду до того, как скальпель почти на полтора десятка сантиметров вонзился в его сердце, до сих пор стоял в моих ушах…

…Очень хочется верить, что все соседи на работе.

Оставив еще агонизирующие тела в ванной, я направился к комоду и сейчас перебирал в нем ненужные чужие вещи в поисках нужного мне предмета.

Казнь произошла с точностью до наоборот. Жертва убила своих палачей. Выбрасывая из ящиков комода постельное белье и вещи, я оставлял на них пятна крови. Каждое прикосновение к накрахмаленным вещам переносило на их белоснежную свежесть грязные воспоминания о недавнем убийстве. Чувствуя, что теряю сознание от потери крови, я с упорством маньяка искал шелковые нитки и иголку. И, когда под моими ногами образовалась уже довольно внушительная лужа крови, я их нашел. Маленькая шкатулка со швейными принадлежностями покоилась на самом дне самого последнего ящика.

Оценить характер ранения я мог только сейчас, когда стирал с руки безостановочно сочащуюся кровь.

— Только бы не артерия… — шептал я. — Господи, только бы не артерия…

Подгоняемый в ванной адреналином, я вспорол держащую меня ленту вместе с рукой. И теперь, пытаясь промокнуть ее хрустящей наволочкой, молил лишь о том, чтобы не была вскрыта артерия. И моя мольба была услышана. Глубокий продольный порез, что предстал моему взору, был рассечением мышцы предплечья и не более.

Дотянувшись до непочатой бутылки водки, стоящей на столе, я зубами сгрыз с нее крышку и направил горлышко в рот. Потом, сжав зубами край наволочки, обработал сорокаградусным спиртным глубокую рану. Затем туго перетянул ее куском простыни.

Я осмотрел себя с ног до головы. Нужно было привести себя в порядок, разыскать одежду и исчезнуть из этой, насквозь пропахшей смертью квартиры…

Пьяный, в крови, с разодранной губой и улыбкой имбецила я вышел из подъезда и направился переулками в больницу Костомарова.

Если кто из увидевших меня в этот момент и знающих толк в психологии найдет это описание неполным, тот пусть отнесет это на счет моей невменяемости.

Глава 17

Я упрямо двигался, делая крюк сразу, едва в конце улицы показывался идущий навстречу человек. Это удлиняло мой путь, но показаться людям в виде, в котором предстал избитый братьями герой Матвеева в фильме «Судьба», не считал возможным. В голове моей гудел мой последний вопрос Лютику: «Бабку-то за что?..» — и его ответ: «Какую бабку?..» Как в сонном бреду, вопрос и ответ раз за разом проворачивались в моем сознании, словно нон-стоп, и это усугубляло мое и без того беспомощное состояние. У меня и мысли не было, чтобы сразу после больницы, где мне окажут помощь, уйти в лес, выкопать деньги и уехать куда глаза глядят. Любой здравомыслящий человек так бы и сделал. Пока в городке есть Гома, покоя мне не видать. Я знал этого парня, и он скорее удавился бы на дереве, чем вернулся сейчас к Брониславу с пустыми руками. Но мысли о Лиде отворачивали меня от здравой мысли бегства, и даже страх за жизнь не изменил моего решения.

Упоминая ранее о Брониславе и наших общих делах, заставивших меня круто изменить свою жизнь, я был не до конца честен и открыт. Я скрыл одну из причин, потому что не думал, что она может играть хоть какую-то роль в моем будущем. Сейчас же, когда я едва ушел живым от его присных, упомянуть о ней придется. Тема уже прозвучала, и мое дальнейшее молчание о ней может породить кривотолки и недоверие ко мне. Причина такова. За неделю до того, как распрощаться с компанией, по просьбе Бронислава я заключил договор с питерской корпорацией, согласившейся принять на консигнацию огромную партию наших каш. Партия была столь велика, что отгрузка мгновенно очистила наши склады, а предоплата составила четыре с половиной миллиона долларов. Эту сумму питерские перечислили на счет нашей компании, но не следует верить Гоме, который устами Бронислава утверждал, что я прибыл в банк, получил все до последнего цента и после этого выступил в роли отступника или, как говорит отец Александр, дауншифтера.

Я понимаю Бронислава. Второго такого зама ему вряд ли найти. Вся политика одурачивания клиентов зависела напрямую от меня, в деле этом я преуспел, и теперь не сомневаюсь в том, что у Бронислава возникли проблемы. Уговорить меня вернуться у него не получится, а потому он сейчас руководствуется злобой и местью. Ему нужно опустить меня, чтобы этот уход от дел я запомнил на всю жизнь. Квартира, счет — это то, что нужно. А подарок мне моего же «Кайена» — просто издевка, потому что Броня не может не знать, что я его продал.

Я пытался понять, как он узнал, где я остановился, но в голову не приходило ничего путного. Были мысли, которые тревожили меня гораздо больше. Например, как объяснять сейчас Костомарову причину своих телесных повреждений. Прикинув, что врать не получится — я слишком слаб для этого, я стоически перенес все зондирования, перевязки, зашивания и уколы, и только когда замер на кровати, уже обдумывая побег, решил говорить правду.

Костомаров качал головой, пытливо рассматривал мои глаза, и только когда убедился в том, что мне действительно невозможно находиться в больнице, проводил через запасный ход на улицу.

— Вообще-то полежать бы тебе с недельку, — сказал он, придерживая дверь.

— Ты уже сегодня увидишь человека с пучком волос на затылке. Он явится к тебе в гости и будет расспрашивать о больном, очень похожем на меня. Так что какая уж тут неделька…

— Губа у тебя в порядке, просто рассечение. Сотрясения вроде нет. Но руку ты себе вскрыл изумительно, — похвалил Костомаров мои хирургические способности. — И еще, Артур… Я обязан сообщить в райотдел…

— Можешь потерпеть всего один час?

— Час — могу.

На том и расстались. Я до сих пор вспоминаю этого человека с теплом в сердце, но говорить о нем дальше не имеет смысла, поскольку я уже приближался к церкви отца Александра. Не увидев в церковном дворе ни единого прихожанина, не встретив ни одного прислужника, я похвалил судьбу за подарок и направился к покоям священника. Перед самым крыльцом мне вдруг очень захотелось увидеть Христа. Я глубоко неверующий человек, крест на моей шее скорее дань традициям, чем внутренним убеждениям, но за минувшую неделю я испытал столько, что впору подумать о покровителе. Спустившись с крыльца, я обогнул угол и оказался перед входом. Неумело наложив здоровой рукой крестное знамение, я зашел и сразу погрузился в какую-то давящую сознание тишину. Вокруг меня царствовал вакуум. Лики на стенах, мерцающие огоньки лампад, и вокруг — ни одной живой души. Не у кого даже спросить, кого из святых просить за скорейшее заживление ран. Побродив по гремящему тишиной храму, я вышел и снова направился к крыльцу…

Нельзя сказать, что отец Александр не удивился, увидев меня в одежде Костомарова и перевязанного, но держался он тем не менее мужественно. Потерев висок, он схватил меня за руку и повел наверх. Вскоре я оказался в знакомой комнате, в знакомом кресле.

— Лида! — громко позвал он, и я услышал топот спешащих на зов ножек…

Увидев меня, девушка вскрикнула и закрыла рот обеими ладонями.

— Все в порядке, — утешил я, и священник, поддерживая мой порыв, закивал. У него есть замечательное снадобье, его рецепт хранит церковь. И он поможет мне…

На самом деле мне не очень хотелось, чтобы он помогал мне какими-то снадобьями. Один раз обжегшись на молоке, потом всю жизнь дуешь на холодную воду. Едва я слышу «снадобье», я сразу вспоминаю мухоморы, а не живую воду.

Пока я рассказывал, заметил, каким резким взглядом Лида смотрит на отца. Кажется, она не может простить ему историю с моим опаиванием и коллективным чтением книги Иоанна.

Мне пришлось снова пережить ужас сегодняшнего дня, рассказав священнику обо всем, что со мной случилось. Единственное, что я упустил в своем подробном повествовании, был мой визит к бабке Евдокии. Мне почему-то не очень хотелось, чтобы священник знал, что в перерывах между визитами в храм божий я заглядываю к гадалкам. Лида плакала, святой отец хмурился и качал головой. Я же говорил и думал о том, что сейчас все закончится и мне придется заявить о главном. Самое неприятное заключалось в том, что я не знал, как на мое заявление отреагирует Лида. С батюшкой я бы договорился — нет такого бати, с которым нельзя решить любые вопросы. Когда наступил момент, когда нужно было ставить точку, я хрипло выдавил:

— Вот и вся история… Единственное, что теперь остается для меня тайной, это способ, посредством которого они узнали, что я здесь. Да, в поезде за мной следил один из мясников… Лютик этот… Но откуда Брониславу стало известно, что я сяду именно на этот поезд, а не на другой, не следующий, скажем, во Владивосток?

Священник встал и направился к бюро. Откинул крышку и вынул из нутра что-то очень похожее на магнитофон образца начала 90-х. Видимо, кассета была перемотана на начало, поскольку он сразу нажал кнопку…

Услышав льющийся с нее свой голос, я не удивился. В этом храме происходили и более удивительные вещи.

— Я решил записать все, о чем мы говорили, когда понял, что ты готов говорить правду, — объяснил свою шпионскую выходку папа Лиды. — Как видишь, разговор не с самого начала…

— Вот, значит, какие шторы мы тут раздвигали, — не удержался я от сарказма. Но больше мне понравилось, что мы перешли на «ты».

— И шторы тоже… Сейчас ты спросил, как они напали на твой след, Артур Иванович… Но послушай, что сам говоришь об этом.

Он отмотал часть пленки и снова включил воспроизведение.

«…На вокзале ко мне подошел майор. Странный тип… Весь мятый, неухоженный, хотя и выбрит… Проверил документы, спросил, куда еду, посмотрел и билет… В купе мне повезло — со мной следовали замученный жизнью инженер и бессловесная мама с ненадоедливым ребенком…»

— Теперь ты знаешь, как они узнали твой маршрут, — отключив магнитофон, сказал священник. — Они попросили знакомого милиционера сделать то, что не вызовет у тебя в Москве никаких подозрений. Должностное лицо, на то уполномоченное, проверило у тебя и документы, и билет. Осталось только узнать, не взбредет ли тебе в голову выйти на полпути. Но и тут задача решалась просто. Я прослушал пленку и понял, что всю дорогу в тамбуре курил человек хмурой наружности. Он был одет в серый свитер, и впоследствии им оказался один из людей твоего начальника… Он не выходил из тамбура, чтобы иметь возможность наблюдать за выходом пассажиров как на остановках, так и во время движения поезда. И сейчас ты говоришь, что он вышел вместе с тобой…

— Серые волки…

— Что? — не понял отец Александр.

Мне очень не хотелось упоминать о покойной старушке, но в этом доме мне, кажется, доверяли.

— Я был у бабки Евдокии, — твердо сказал я. — Сразу, как приехал. Она сказала, что меня преследуют серые волки. — Меня даже тряхнуло от воспоминаний о предсказаниях ясновидящей.

— Хороший был человек… — задумчиво проговорил отец Александр. — Но вам не следовало бы ходить к ведуньям, Артур Иванович. Вы православный христианин и помощь должны искать у Христа, а не у них…

Мне захотелось снова напомнить о процедуре угощения меня несъедобными грибами, но я сдержался. Этот вопрос объяснениями уже исчерпан. Священник между тем гладил невыразительную для его сана бороду и говорил:

— Вы бредили во сне, когда лежали в моем доме. И я слышал много страшных вещей… Что вам показалось в том сне самым ужасным?

Я подумал.

— Когда с церкви сорвался крест и он полетел в мою сторону. Вздыбив столб земли метров десять высотой, он вонзился в нескольких метрах от меня…

— Ваша вера пошатнулась — это предупреждение, — заглянув мне в глаза, объяснил священник.

В этот момент лицо мое было бледно — я уверен в этом. Когда к человеку приходит невероятная по силе догадка, подкрепленная фактически, он мгновенно бледнеет. Кровь оттекает от его мозга, чтобы в следующее мгновение обрушиться на мозг с новой силой.

Думай, Бережной, думай…

— Отец Александр… я пришел сюда за Лидой.

Он поднял на меня красные от тяжелых раздумий глаза.

— Я сказал — я пришел за Лидой.

— В каком смысле?

— В прямом. Я люблю ее.

За спиной моей послышался скрип пружин стула, словно на сиденье резко поставили пакет с чем-то тяжелым.

— Я люблю ее и хочу забрать ее с собой. И вам, и ей, и мне известно, что меня ждет. Спасти мою жизнь может только случай и мой ум. Мне нужно ваше благословение, но не священника, а отца. Я люблю ее, и ничего поделать с этим, видимо, нельзя.

За спиной снова раздался скрип стула, но на этот раз уже такой, что представлялся какой-то груз, который сняли с пружин. И я почувствовал на своей спине ладошки девушки.

Священник смотрел на меня широко распахнутыми глазами, и я думал о том, что вот, пожалуй, тот редкий случай, когда церковнослужителю, умнейшему из людей, нечего сказать.

— Она… — Глаза его забегали по моему лицу. — Она молода…

— Это не причина для отказа. Вы стали самым молодым священником в истории России и не считаете это за порок.

— Но я ни разу даже не говорил с нею об этом! — изумленно выдохнул он.

— Я люблю его, — услышал я за своей спиной, и сердце мое потеплело.

— Немыслимо… — прошептал священник.

Через минуту он встал, снял со стены какую-то икону — я плохо разбираюсь в иерархии святых угодников — и заставил нас по очереди поцеловать образ.

— Немыслимо, — повторил он и с сомнением посмотрел на дочь.

— Я все равно бы ушла с ним, — прошептали ее губы.

Я знал, на что шел. Он не мог не отпустить, иначе это был бы не священник, а я сейчас был просто обязан забрать девушку с собой. Пока еще не поздно…

Знай я, что случится через несколько часов, я бы оставил Лиду дома.

— Мы сообщим вам сразу, как остановимся, — пообещал я, и Лида убежала куда-то наверх, еще выше этой комнаты.

Он растерянно посмотрел на меня и тоже засуетился.

— Артур Иванович… Вы должны понять, что Лида… Я вам говорил о ее матери… Она — единственное, что есть у меня… Боже правый… — Он окончательно потерял над собой контроль. — Подождите…

Метнувшись к бюро, он отомкнул ключом, найденным на поясе, один из ящиков.

— Вам понадобятся средства… Возьмите сколько есть, — и он протянул мне пук денежных купюр. Священники не умеют обращаться с деньгами, они хранят их в том виде, в котором они к ним поступают, — ворох поверх вороха.

— Вы, видимо, невнимательно слушали свою пленку, отец Александр, — сказал я, пряча руки за спину. — Иначе обязательно заострили бы внимание на том, что в километре от северной окраины города есть рощица, в ста метрах от которой стоит корявая береза. В шаге от ствола есть присыпанная землей ямка, а в ней — кое-какие деньги. Мне очень жаль, что придется воспользоваться средствами, нажитыми предосудительной торговлей, но я не вижу иного способа уйти и увести за собой того, кого я привел.

— Как вы дадите мне знать, где находитесь? — глухо поинтересовался убитый горем расставания отец, теперь совсем не святой.

— Я изыщу способ.

Уходя из этого дома, я чувствовал, как в груди моей трепещет ливер. Это было невыносимо, и единственное, что меня грело и сдерживало от желания схватить девушку за руку и убежать, была сама девушка. Она оставляла здесь отца, которого, по всей видимости, очень любила. И уйти просто так, сойдя с крыльца, не могла.

Глава 18

То, что меня теперь не оставят в покое, я знал точно. Я ушел бы из города сразу после беседы с мясниками Бронислава, но я не мог уйти без Лиды. Эта девушка свела меня с ума быстрее отравы, и каждый час без нее казался мне пыткой. Куда идти теперь — я не знал. За Брониславом дело не станет: поняв, что я выкрутился из истории, он не отступится, а, напротив, пошлет таких, уйти от которых будет вдесятеро сложнее.

Я выходил из церкви, едва волоча ноги. Все казалось мне нереальным и диким. Казалось, выйди я на улицу, — и тотчас взору моему предстанут и разрушенный мост, и дымящиеся остовы зданий, и тысячи, сотни тысяч торчащих вертикально колов, на которых корчатся убежденные грешники, и среди них, в первом ряду, — кандидат медицинских наук Костомаров, усаженный на дреколье за прелюбодеяния с персоналом…

Я рассказал отцу Александру все, о чем он просил.

Еще месяц назад я при тех же обстоятельствах и в лучших традициях маркетинга продал бы ему товар, вручив в качестве подарка от фирмы еще одну историю, не востребованную оптовиками, и еще одну с истекшим сроком годности, и оставил бы его со счастливым лицом и в недостаточно ясном понимании того, за что же он мне так приглянулся. И потом он ходил бы ко мне за этими историями снова и снова в надежде, что я ему еще что-нибудь расскажу из того, чем не интересуется разборчивый покупатель, но ему забесплатно пойдет и такое. Но сегодня был не тот случай. Я сдавал товар по отпускной цене или сбрасывал ее вовсе, когда обнаруживались дефекты. И об оставленной под присмотр домового квартиры на Кутузовском рассказал, и о полутора миллионах долларов на счете, и о домике в Серебряном Бору, и о проданном «Кайене». Теперь священник знал и о моих кривотолках с распоясавшимся инженером, и кто ждал своей очереди в туалет в поезде. Мой ангел-хранитель не знал обо мне, верно, столько, сколько теперь знал отец девочки, в которую я был… да чего уж там — влюблен!

Уже после того, как нас благословили, я счел нужным не таить о себе правды.

— Батюшка, не хочу портить о себе впечатление, но вынужден сообщить вам одно неприятное известие! Моя частная жизнь — не образец поведения благочестивого христианина. Я вынужден часто выпивать по делу и без дела, так — как под плохое, так и под хорошее настроение. Я ругаюсь матом. Но это не самое страшное… Меня часто мучит желание убить собаку, лающую на меня, более того, мне иногда хочется убить и ее хозяина. Моя жизнь даже вдали от логова дьявола содержит все перечисленное, и если вы думаете, что я буду заниматься всем этим в присутствии дочери священника, то вы шибко заблуждаетесь. Однако прошу вас учесть, что я предельно честен и мои чувства к Лиде — неподдельно чисты. Вот, пожалуй, и все на прощание…

Говоря о том, что я предельно честен, я безбожно врал. Единственной правдой было только то, что я сказал. О чем я умолчал, отцу Александру знать незачем.

Он выслушал меня со всею внимательностью. Не проронив за время моей энергичной тирады ни слова, в конце он сказал примерно следующее:

— Если это были раскаяния искренние, стало быть, волею, данной мне господом нашим, я прощаю тебя. Лида сейчас переоденется, и вы отправитесь в путь немедленно. И да хранит вас бог…

Быть может, он сказал другими словами, но именно это.

— О чем вы говорили? — спросила Лида, едва мы вышли из церкви.

В стильной кожаной курточке, короткой юбке и коротеньких сапожках на невысоком каблучке она выглядела, как богиня. Глаза ее сияли, как покрытая утренней росой весенняя трава… кажется, я уже говорил об этом… губы… эти губы… они просто шевелились, когда она говорила, но мне казалось, что их трогает пальцами господь. Уж не знаю, что на меня напало, да только я, поняв вдруг, что присутствие рядом этой девушки совершенно несовместимо с предстоящими делами, глупо и беспощадно выпалил:

— Мы говорили о мухоморах, я стал усаживаться в поповскую «Волгу» с ключами в руках. Они мне были торжественно преподнесены хозяином машины. В жизни не видел такой убогой машины.

Сердце мое дрожало и неумело перевертывалось. Если бы оно любило ранее и имело опыт в подобных делах, то, наверное, знало, как себя вести. Но сейчас, изведав новые ощущения, оно переворачивалось и тревожило меня.

— Ты… любишь меня? — спросила она, усаживаясь впереди так, что я не мог не заметить, насколько очаровательны ее ноги от сапожек до резко поднявшейся вверх юбки.

Это просто невыносимо. Одно дело — говорить это священнику, и совсем другое — девушке.

— Я тебя очень люблю.

Она навалилась мне на грудь и задрожала.

Первый опыт настоящей любви закончился тем, что у меня задрожали руки, ноги стали путать педали, а в голове случился ступор. То ли ехать, то ли не ехать… но целовать ее во дворе храма я не мог. В последний раз оглядев церковь и еще раз убедившись в том, что за все время мне не встретилось ни одного молящегося, я включил передачу и обнял Лиду. Так мы и доехали с ней до окраины города — в обнимку.

Восьмисот тысяч под кривой березой не оказалось. Как я и предполагал.

Лида сидела в машине и — я уверен — даже не предполагала, чем я занимаюсь у дерева с монтировкой в руке. Вернувшись, я улыбнулся ей, швырнул монтировку в багажник и сел за руль.

Кусая губы, я вспоминал последние слова бабки Евдокии. А еще мне на память пришла одна история из моей жизни, рассказать о которой будет уместно именно сейчас, а не потом.

Мои родители одно время, до того как переехать в город, жили в деревне. В деревне той была небольшая церквушка, и священником в ней был суетный батюшка, дьячки которого постоянно находились в подпитом состоянии, однако Апостола во время венчаний читали вдохновенно и с таким чувством, что родители молодых плакали больше не по обычаю, провожая жениха и невесту в самостоятельный путь, а от умиления этими дьячками. И вот однажды, после невероятного урагана, мы с отцом стояли на вокзале — он провожал меня в город, — и подъехал автобус. Из салона выбрался батюшка, тот самый, и тотчас оказался в эпицентре разговора о том, что ураган у некоторых сорвал шифер с крыш и что теперь придется тратиться на перестил. Батюшка тотчас вступил в дискуссию и сказал следующее:

— Грешите, люди. Вино пьете без меры, блудничаете, праздные слова произносите, оттого и несчастья ваши. Господь все видит.

И в этот момент один из сельчан робко и нечаянно, он, видимо, даже не хотел говорить это — просто вырвалось, — заметил:

— Так это… батюшка… Шифер-то у вас сорвало.

Я не понапрасну вспомнил эту историю. И не от нечего делать я торопился покинуть дом отца Александра. И не из прихоти я отказался брать его деньги. В карманах — ни гроша. Я знал, что найду яму у березы пустой, но все равно не стал брать деньги священника…

Мне не удастся договорить сейчас.

Это как если бы ты, зная точное расположение собственной квартиры, быстро шел по ней по направлению к кровати, вдруг больно ударился лбом о ребро открытой дверцы шкафа, никак не предполагая встретить ее на пути. Да и откуда же ей взяться, дверце, если она должна быть двумя метрами правее?!

Резкий вскрик Лиды вернул меня в реальный мир.

У меня было еще что-то около полсекунды, чтобы принять решение.

Резко вывернув руль влево и утопив педаль газа в пол, я лишил «Волгу» маневренности. Обычно так поступают водители, сидящие за рулем не более года и никогда до этого не попадавшие в переплет на дороге. Я же превратил авто в вертящийся на мокрой дороге кусок железа, точно зная, что произойдет. Беспомощность «Волги» являлась спасением той, которая была мне сейчас дорога…

Удар пришелся не по правой дверце, что означало бы мгновенную смерть Лиды и мою инвалидность, а по левой задней.

Рванувшись вперед и вильнув багажником, наша машина рисковала вылететь на полосу встречного движения, но я точно знал, что лобовое столкновение исключено… Раньше произошло то, от чего уйти было уже невозможно…

Груженный под завязку поддонами с кирпичом «КамАЗ» пересек перекресток с неизвестной мне улицей и врезался в заднюю часть нашей машины, поднимая ее в воздух.

В тот момент, когда начала проминаться задняя дверь под бампером грузовика, я бросил руль и схватил Лиду за шиворот и ногу…

Когда дверь вмялась и стало горбиться, срываясь с креплений, заднее сиденье, Лида уже лежала на мне…

Все случилось менее чем за секунду.

Удар снес весь левый борт, сломал спинку переднего сиденья и вздыбил крышу, но Лида уже была прижата мною к правой двери. Надо ли упоминать о том, что руля в руках у меня в этот момент быть не могло?..

Нас швыряло из стороны в сторону, я чувствовал сначала легкий аромат духов девушки, потом запах бензина, потом снова — духи, после — масляную вонь тряпки, взявшейся неизвестно откуда и упавшей мне на лицо…

Перед глазами мелькали, сменяя друг друга, странные картинки: искаженное от ужаса лицо Лиды; с треском ломающаяся передняя панель; потолок в дырочку; снова лицо и — стекла, взорвавшиеся фонтаном и метнувшиеся мне в лицо…

Машина перевернулась еще два или три раза, и каждый раз, когда она становилась на крышу, я шептал, как в бреду: «Господи, сделай так, чтобы я не урод, а она осталась жива… Господи… Чтобы я не урод, а она — жива…»

Больше в тот момент мне не нужно было ничего. Я хотел, чтобы лицо мое не помялось и она смотрела в будущем на него без отвращения. Ей же… Я точно знал — произойдет с ней все, что должно случиться. Во мне бесился страх только за ее жизнь.

«Пусть шрамы, пусть она потом сама себя стесняется… — лихорадочно носилась в моей голове раненым зайцем мысль, когда я переворачивался вместе с девушкой, прижимая ее к себе. — Я запомнил ее на всю жизнь… Я знаю ее… Я ее всегда буду…»

Со скрежетом перевернувшись в последний раз, совершенно неузнаваемая «Волга» встала на… я хотел сказать — на колеса, но, судя по тому грохоту, который пронесся по… я хотел сказать — по салону, но это был уже не салон — она была без колес — встала на днище.

Что-то горячее и липкое мешало мне смотреть, и я, дотянувшись сочащейся кровью ладонью, стер с лица маску. Посмотрев на руку, убедился: маска состояла из крови и масла. Думается — масла из двигателя. Оно было черное, как смоль. Что ж ты, батюшка, за машиной не следишь…

— Лида, Лидочка…

Она лежала, не отвечая. Левая сторона лица ее была залита кровью, и я засуетился… Я вижу два легких пореза на щеке… Если это кровь из них, то ничего страшного! Любой мужик, привыкший драться на улице, знает, что из рассеченной на голове раны крови бывает порой больше, чем из вспоротого живота! Крови море, опасности — никакой!.. Только бы это была кровь не из ушей…

Она была прекрасна даже в таком кошмарном виде. Да простят меня все, кому чужды извращения.

— Лидочка, девочка, — бормотал я, и кровь сливалась с моих губ и капала на подбородок, — посмотри на меня, посмотри, чтобы я с тобой заговорил…

Прикоснувшись к ее щеке, я с замиранием сердца повернул ее голову. Я просто не знаю, что буду делать, если увижу сейчас рваную рану и находящуюся в движении черную кровь…

И я даже дернулся, когда понял, что замарал ей безупречно чистую щеку своей масляно-бордовой лапой!

Она жива! Она жива! Она просто без сознания!..

Заметавшись с ней, находящейся в обмороке, на сиденье, я понял, что попытка выйти через дверь столь же немыслима, как попытка выйти через ветровое стекло. После всех кульбитов и сальто-мортале кузов авто превратился в объект, достойный пристального внимания Пикассо. В нем не было ни одной правильной линии, и единственное, что не пострадало при аварии, была ручка переключения передач. Она в неизменном виде лежала между моим затылком и разорванным в клочья подголовником. О том, чтобы открыть дверь, не могло идти и речи.

Легкий треск пронзил мои уши и наполнил сердце трепетом. Не может быть… Трепет превратился в ужас, он разорвал сердце и проник в душу!

Я знаю, с каким звуком воспламеняется струйка бензина, когда на нее попадает искра от короткого замыкания!!

— Все будет нормально, Лида, — уверенно заявил я ей, бессознательной, сам же в этот успех ни на йоту не веря. — Мы сейчас выйдем. Ты помнишь, как я смотрел на тебя в нашу первую ночь?.. — спросил я, прицелившись и врезав головой в боковое стекло своей двери. — Это было неспроста. Когда в дом к старому козлу приходит богиня, козел превращается в Пегаса и начинает хлопать крыльями, делая между тем вид, что ничего не произошло… — Выдавив затылком то, что осталось после осыпания каленого стекла, я стал лихорадочно стягивать с рук куртку.

Девушка, лежащая у меня на коленях, несказанно мне мешала, но я раздевался, даже не думая сдвинуть ее с места. Мне казалось — она сейчас проснется, испугается и заплачет. И я погиб. Да и двигать, признаться, было некуда. Справа ее, лежащую на моих коленях, подпирала дверь, слева дверь подпирала меня. Тот, кто имел обыкновение в восьмидесятых целоваться в телефонных будках, меня поймет.

Я старался оттянуть тот момент, когда до моего обоняния донесется знакомый запах горящего на свежем воздухе топлива. Я молил непонятно кого, чтобы он не появлялся вовсе, но непонятно кто мне в мольбах отказал. Букет из вони горящего бензина и дымящегося автола прокрался в мои ноздри, заставляя мозг работать в аварийном режиме.

Мною овладело отчаяние…

Мне не под силу было ни просунуть Лиду в узкий помятый просвет рамки окна, ни выбраться первым, чтобы после вытянуть ее. Я словно был на последнем издыхании без акваланга на дне мелкой речки, с пристегнутыми к гире ногами.

Жизнь — вот она. Я могу даже протянуть руку в окно, чтобы пощупать этот свободный, пропитанный моросью воздух. Но я не могу ею воспользоваться. И на коленях моих лежит некто, дороже кого я не имел за все свои двадцать восемь лет.

И тут я увидел то, от чего шкура моя заходила ходуном, — да простят меня мастера современной прозы за такую ремарку! — в десяти метрах от изувеченной «Волги» стояло никак не меньше десятка зрителей, один из которых даже ел мороженое!..

Они с невозмутимым спокойствием смотрели то на меня, беспомощного, словно рассуждая, удастся ли мне просунуть в окно свою девку или нет, то на корму «Волги», просчитывая, успеет ли девка выпасть из окна раньше, чем машину разнесут в клочья сорок литров неэтилированного бензина.

— Да что ж вы стоите, православные?! — взревел я больше от ярости за людское скотство, чем от страха за наши с Лидой жизни. — Помогите же, мать вашу!..

И случилось чудо. Все бросились к машине. Я люблю свой народ за понимание и выдержку. Мы готовы встать как один и умереть в том же порядке, лишь бы нашелся тот, кто определил старт этой компании.

«Волга» занялась в тот момент, когда я был уже на земле. Раздался первый хлопок, предвестник хлопка основного — это превратился в клуб пламени фильтр очистки топлива, и я посмотрел на продолжавшую лежать в салоне Лиду. От страшной смерти ее отделяло ровно двадцать секунд. Столько времени требуется огню, чтобы воспламенить сочащийся всеми пробоинами бак…

Толпа как по команде ринулась от машины. Даже несведущие в устройстве двигателя и топливной системы граждане провинциального городка догадались, что вспышка — последнее предупреждение.

Дико заревев, я нырнул в салон, рассекая себе затылок об острую, как бритва, сломанную кромку двери, и схватил Лиду так, как хватает рассеянную косулю разбуженный в январе медведь.

Мгновение, другое — и ее голова вместе с беспомощно вытянутыми руками показалась на улице.

Еще секунда, и я выдернул ее по пояс.

Еще две — и ноги ее, скользнув по облупленной двери, упали наземь.

Я подсел под нее, поднял, морщась от боли в колене, и побежал… черт знает куда. Я видел лишь зрителей, благоразумно удалившихся от перспективного взрывного устройства на сотню метров, и желал приблизиться к ним хотя бы на четверть расстояния…

Взрыв застал меня в десяти метрах от машины.

Получив толчок в спину — словно кто-то нечаянно врезался в меня при падении, я ощутил дикий жар на шее и затылке. Взрывная волна, пахнущая сладкой вонью не до конца сгоревшего топлива, опалила меня, как куренка, и уронила на землю.

Я ждал земли, но она все уходила вниз и не думала со мной встречаться. Когда я понял, что падаю в кювет с проезжей части и что Лида, вывалившись из моих рук, катится вниз, я вдруг почувствовал тошноту.

Небо дважды перевернулось перед моими глазами, красно-черное солнце два раза описало круг и потухло…

Глава 19

— …ой?

— А куда он денется? Конечно, живой!

Открыв глаза, я уяснил для себя только одно — я их не открыл.

— Я ничего не вижу, — тихо и неожиданно для себя жалобно произнес я. Мысль о том, что ослеп после взрыва, пронзила мой мозг. А понимание, что я не успел как следует за эти дни запомнить Лиду и теперь я могу позабыть ее черты, почему-то взволновало меня в первую очередь. — Почему я ничего не вижу?!

— Потому что кровь ресницы слепила! — проголосил кто-то наверху, и в тот же момент я вздрогнул от неожиданного прикосновения — кто-то стал протирать мои глаза едко пахнущей тряпкой, словно это были не глаза человеческие, а автомобильные фары.

Вскочив насколько мог лихо, я помог себе руками, размазал по лицу остатки масла и сажи и сейчас был похож, наверное, на вождя племени, приготовившегося к войне с другим кланом.

И теперь, когда я имел возможность видеть то же, что и другие, я уяснил три вещи: Лида жива и сейчас приводится в чувство какой-то девчонкой из толпы; «КамАЗ» стоит у края обочины с погнутым, мать его, бампером и номером на нем; и третья — над «Волгой» уже спокойно струилась дымка, как над поросенком, позабытым с вечера на костре и оттого сгоревшим до костей. Она имела такой скорбный вид, словно зажигал этим утром на ней не я, а Сенна.

Догадавшись, наконец, что мешает мне видеть картину целиком, а не фрагментами, я оттолкнул надоедливого молодого человека, продолжающего протирать мне глаза платком, смоченным в пиве, и бросился к девушкам. Между ними уже шла довольно непринужденная беседа, и, не имей Лида крови на лице и не воняй кругом сгоревшим железом, можно было подумать о том, что Лиду расспрашивают, как ей удалось закадрить такого смешного чувака, как я.

— Ты… как? — спросил я, тут же почувствовав себя микроцефалом. Ка?к она, если ей только что чудом удалось избежать смерти? Как она может чувствовать себя с кровью на лице и шоком, который еще не прошел?!

Она посмотрела на идиота. Смотрела долго, старательно, словно видела впервые. Я никогда не думал, что так долго можно смотреть на человека. А потом вдруг вздохнула… и протянула ко мне руки. Сжав девушку в своих объятиях, я услышал за спиной: «Скорая» приехала, а вон и менты.

Выбравшись из цепких объятий девушки, я вдруг вспомнил о том, что пропустить нельзя было ни при каких обстоятельствах.

Добравшись до «КамАЗа», я распахнул водительскую дверцу — в этой махине черта с два что заклинит, разве что при встрече с «БелАЗом»! — и увидел… невозмутимо спящего мужика. Привалившись боком к спинке и уложив голову на ее верхнюю часть, он причмокивал и всем своим видом показывал, что литр водки для него — раз плюнуть.

Он вылетел из кабины как пробка.

К тому моменту, как два «телепузика» с надписями на спине «ДПС» подбежали к месту нашей встречи со спящим «камазистом», последний уже успел заработать перелом носа и несколько выбитых зубов.

Меня скрутили, его скрутили, и теперь мы имели возможность лишь: я — с ненавистью смотреть на него, а он — плеваться. Выходило у него не очень. Сначала вывалились зубы, а к тому моменту, когда он настроил свой «брандспойт», лейтенант в смешном толстом бушлате уже прижал его к земле. Так что всю кроваво-слюнную жеванину в лицо получил именно он. Вероятно, именно этот фактор и сыграл решающую роль через час, когда стало ясно, что кого-то из двоих после экспертизы нужно непременно отпустить.

У меня Костомаров никаких промилле, понятно, не нашел. Он лишь смотрел на всех округлившимися от изумления глазами, косился на свои залитые кровью и заляпанные машинным маслом рубашку и брюки, надетые на мне, и хлопал ресницами, как молодой олень. Я его понимаю. Несколько часов назад мы попрощались навсегда.

В крови «камазиста» никаких промилле не было. Там булькал чистый спирт. Наш с Лидой несостоявшийся убийца был пьян не просто де-юре, он был совершенно невменяем де-факто. И потому был немедля взят под стражу, хотя ему на это было по-прежнему совершенно наплевать, что он тут же и продемонстрировал, украсив очки миловидной дознавательницы накопленной за время допроса слюной цвета заката.

Но это случится только через час. А сейчас, когда меня сдерживал второй милиционер и я рвался к пьяной скотине, «камазист» вдруг уставил в меня совершенно безумные глаза, в которых не было ни капли разума, блеснул зрачками, закрывшими радужную оболочку, и дико расхохотался сквозь поредевшие, покрытые кровью зубы.

Этот хохот стоит в голове моей до сих пор. И я до сих пор вижу эти глаза и зубы, скользкие даже на вид от сочащейся по ним крови…

Метнувшись к девушке, я упал перед ней, лежащей на носилках, на колени и схватил за лицо. Наверное, я не совсем понимал, что делал. А она разлепила ресницы, и господь снова прикоснулся к ее губам…

— Артур… я должна тебе кое-что сказать…

— Я знаю, я знаю, что ты хочешь сказать, — и я прикрыл ее ладонью рот, чтобы она хранила силы. — Я все знаю…

Лиду, к лицу которой была прижата прозрачная пластиковая маска, увезли к Костомарову, вскоре туда доставили и меня, что было там, уже известно…

Успокоившись относительно Лиды, я собрался с духом и набрал номер сотового телефона отца Александра.

Он выслушал меня стоически, как выслушивает наемного убийцу хранящий от ФСБ тайну исповеди пастырь. Я рассказал о том, как ехал на зеленый, а «КамАЗ» несся на красный, о состоянии водителя, о том, как мы с Лидой выбирались из машины… Я всегда в таких случаях рассказываю правду, чтобы потом не быть уличенным во лжи и не выглядеть идиотом. Другое дело, что кое-чего я всегда недоговариваю, но это не есть ложь, не так ли? Я вспомнил о глазах «камазиста», о смехе его и очках дознавательницы. Священник не заговорил до тех пор, пока я не закончил, уверовав в то, что с Лидой все в порядке.

— Я так и знал, — хрипло проговорил он. Мне же показалось, что где-то далеко, на том конце связи, со скрежетом накренился телеграфный столб.

— Что вы знали? Что у «Волги» с тормозами проблемы и что она ведет себя на скользкой дороге, как блудница на Тверской?

Молчание сначала было мне ответом, но я все-таки дождался:

— Он просчитал вас.

— Кто, пьяный водитель? Не смешите меня! Просчитал… Он суп-то посолить не смог бы.

— Этот водитель ни при чем. Это он вас просчитал…

— А-а, — отозвался я, догадавшись, о чем идет речь. — Зверь, которого я привел в город… Надеюсь, сейчас, зная, что я в морге, он от меня отвяжется?

— Теперь он от вас не отвяжется никогда. Он будет вести вас, пока не убьет или пока вы не прикончите его.

Неприятно, признаюсь, слышать такое, даже если речь идет о сказочных персонажах.

— Я буду начеку.

— Позаботьтесь, Артур Иванович, о Лиде. Она — все, что у меня есть…

— Это я уже слышал.

— Он и ее тоже сейчас ведет.

— Я ему по лапам надаю.

Отец Александр промолчал, не издав ни звука. Я терпеливо ждал. Должен же он хоть что-то сказать, точно зная, что я уже побывал на опушке леса и рылся в земле.

— Лида… — начал опять было он, чем сорвал пломбу с моего терпения.

— Послушайте, священник, эта девушка тоже — все, что у меня есть. И я постараюсь… Я очень постараюсь, чтобы она вас никогда более не увидела.

— Я вас плохо слышу… говорите громче! Что вы сказали, Артур Иванович?

— Все ты слышишь, — говоря даже тише, чем обычно, выдавил я.

— Я не понимаю вас…

Жар залил мое лицо.

— На вашем месте я сказал бы то же самое. Вы, верно, забыли, что я вам говорил. В недавнем прошлом я вице-президент крупной компании, а это должно было подсказать вам, что с вами разговаривает человек с неординарным складом ума. Прогнозы и логические выкладки — суть моей прошлой работы, и будь я проклят, что вместо покоя я вынужден снова и снова возвращаться к своему прошлому! Вы, любитель записывать чужие речи и потом подвергать их анализу!.. Прокрутите пленку свою от начала до конца и найдите там мои слова о бабке Евдокии! Вы не услышите о ней ни слова! Почему же сегодня, когда я признался вам в том, что был у нее, вы сказали, что она «была» хорошим человеком? Разве священник допустит такое выражение к человеку, который здравствует? Но я-то знаю, почему так случилось! В первый же день своего пребывания в этом тихом городке я пришел к ней с душевными проблемами, а сегодня побывал снова. И что я увидел, по-вашему? Полуразложившийся труп старухи! Она умерла сразу после того, как я у нее побывал, то есть сразу после того, как она предсказала мне встречу с серыми волками и посоветовала бояться человека, с которым я познакомился или познакомлюсь! Да ведь это она о вас говорила, святой отец… Впрочем, какой уж святой… Вы и бред мой писали на пленку, так что чего уж проще вам было поговорить со мной в тот момент, когда перед глазами моими рушились дома, и выяснить, где я прячу то, с чем приехал…

— Боже мой…

— Не упоминайте это имя. «Вы ведь не с пустыми руками сюда приехали?» — как ловко это у вас вышло. Ждали, что я подтвержу свой бред в трезвом виде? Одно только непонятно… Почему вы меня до сих пор не сдали Брониславу? Вам нужны все деньги, а не обещанный за мою поимку гонорар?

— Вы сошли с ума, — твердо сказал священник. — Если я, как вы говорите, выведал у вас тайну захоронения восьмисот тысяч, тогда почему бы мне, пользуясь теми же средствами, не выведать тайны местонахождения четырех с половиной миллионов? В бреду вы не говорили и слова о деньгах!

Меня прошиб пот. Дважды на одни и те же грабли…

— А я разве говорил, что тысяч в тайнике было… именно восемьсот?

На том конце связи установилась звенящая тишина.

— Что, опять плохо слышно? — поинтересовался я.

— Приезжайте, нам нужно поговорить.

Я расхохотался.

— Вы не сочтете за бестактность, если я откажу? Лида в больнице, но я не беспокоюсь за нее, потому что уверен, что дочь вы не погубите. Но рано или поздно я заберу ее у вас.

Бросив трубку, я оглянулся. За спиной моей стоял Костомаров и качал головой.

— Наверное, не так ты представлял себе новую жизнь, Артур, верно?

Мы выпили спирта, я рассказал ему о напасти с четырьмя с половиной миллионами.

— А ты брал их?

Я покачал головой.

— Ты считаешь, что поп — тот самый, к кому обратились люди твоего бывшего шефа за помощью?

Я изменил направление качания, теперь уже соглашаясь.

— Видишь ли, Игорь… В тихих городках все знают друг друга, но больше всех обо всех знает… правильно, священник. Все тайны аккумулируются именно под сводами храмов.

Костомаров выдавил в рюмку с медицинским спиртом дольку лимона.

— Но, черт возьми, это же священник…

Я посмотрел на него с сомнением.

— Я трижды был в его храме. И ни разу не видел ни одного прихожанина. Это странно, не так ли? И это в то время, когда в соседней церкви народ не переводится. Там убили священника — и весь поселок уже на крыльце. А если что случится с отцом Александром, то об этом никто и не узнает… Или узнает, но спустя время, точно так же, как я узнал о бабке Евдокии.

— А что с ней случилось? — замер Костомаров.

Кажется, я, приехавший в это захолустье неделю назад, являюсь единственным источником информации для всех местных жителей. Мой рассказ о визите к ясновидящей потряс Костомарова.

— Ушам не верю… Я много слышал о ней и однажды у старушки даже…

— …бывал? — подсказал я, и Костомаров покраснел.

— У нее дар божий, как у Ванги. У меня подружка в Питере была… Любовь страстная, единственная… Планировал ее сюда забрать, но год назад какой-то холодок почуял… Пошел к Евдокии, говорю — что делать? А она посидела, руку мою в руках подержала, говорит: твоя женщина уже полтора года как живет с другом твоим. Вырви из сердца и забудь. Я не поверил, взял отпуск и — в Питер. И что ты думаешь?..

— Что?

— Был у меня друг, вместе работали в клинике, так она с ним в гражданском браке уже полтора года. Такие дела, брат… Чем сейчас думаешь заняться? Это я так спрашиваю, понимая, что не сегодня завтра два трупа на улице Ленина найдут…

— Не могу сейчас уехать, — с упрямостью осла пробормотал я. — У батюшки деньги забрать нужно, и… Лида.

Костомаров изумленно поднял брови:

— У батюшки? Деньги?.. Ну, с девушкой все понятно, а какие деньги?

— Ну, помнишь, я рассказывал тебе, как закопал в лесу миллион, а ты мне еще смеясь посоветовал толику церкви подарить, чтобы отпустило?.. Ту же историю я рассказывал и отцу Александру…

Доктор судорожно глотнул и замер.

— Бережной, ты этот город в Содом превратишь…

— А я виноват? Я ж приехал сюда начать все заново!

— А такое впечатление, что решил его сжечь…

Это было неприятно слышать.

— Шлейф неприятностей приволок, брат… Такие дела… — Он поискал что-то в карманах и вынул связку ключей. Отцепив один, протянул мне: — На восточной окраине стоит домик в один этаж, узнаешь его сразу — серая «шуба», зеленая крыша… я его купил, когда приехал, но жить там не могу. Сиди там, пока девочка на ноги не встанет, а дальше сам решай…

Это был для меня подарок, и я поспешил им воспользоваться. Дотянувшись до идеально выбритой щеки Костомарова, я по-пьяному чмокнул его в щеку.

— Слушай, — смущенно пробормотал он, отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи, — а почему ты уверен, что спрятанные тобой деньги взял именно священник? Найти мог любой. Лиса разрыла — пастух увидел.

— Что-то я не заметил здесь ни одного пастуха, купившего «Геленваген». И потом, я не верю в случайные находки, Костомаров. Единственно, что вызывает у меня доверие, это дед Белун.

— Какой дед Белун? — стал тужиться от воспоминаний Костомаров, и красные от спиртного глаза его вращались, как у хамелеона.

— Не напрягайся. Он живет в Беларуси. Отыскать клад дано только существу безгрешному — то бишь животному, ребенку или святому. Также считается, что помочь им в этом может некто Белун — страдающий насморком старик, живущий в придорожной ржи. Завидев путника, он выходит на дорогу и просит утереть ему нос. Если это сделать рукой, то он дает столько золота, сколько войдет в горсть, если платком — столько, сколько поместится в нем.

— А если рюкзаком?

— Молодец, соображаешь. Но запомни — ты должен быть безгрешен, иначе не получишь и копейки. А в этом городе…

— Пошел бы с тобой, посидели бы, но, прости, брат, не могу идти туда. Дом определенно ненормален. Пробовал продать, но здесь такие поразительные суки соседи, что любой совершенно бескорыстно готов рассказать покупателю, почему покупать не стоит. Три раза пытался — бросил.

Почему Костомаров не может там жить, я понял уже вечером, когда усилился ветер. Некоторые строители, которым заказчики зажимают деньги, замуровывают в стену бутылку горлышком наружу. И когда расходится ветер, уснуть невозможно.

Впрочем, мне и без этого хватало неприятностей. Хотя уснуть я так и не смог, и не вой в доме был тому причиной. Мне казалось, что это не я привел в городок дьявола, а ноги меня привели в его загородную резиденцию.

В три часа ночи, сжимая в зубах дотлевшую до фильтра сигарету, я прижался горячим лбом к холодному стеклу…

И мне показалось, что единственная ветка акации, росшей под моим окном, качается, тогда как остальные неподвижны.

От этого можно сойти с ума.

Глава 20

Четыре часа утра — время для воров и больших дел. Быстро поднявшись с кровати, я натянул на себя свитер и (о! — как быстро меня воспитали!) вышел из дома не через дверь, а через окно, осторожно сползши по стене. Молва утверждает, что во время сомнительных видений нужно креститься, я бы, наверное, так и сделал, если бы знал, на какую церковь. То там ветка качнется, то там человек в сером мелькнет… Однажды эти видения уже реализовались на практике. Бронислав любит повторять, что лучше перетрусить, чем недотрусить, и я буду действовать в соответствии с его правилами.

Задача ясна, но непроста. Чтобы поставить Лиду на ноги, Костомарову понадобится день-два, мне же, чтобы вернуть восемьсот тысяч, тянуть столько не следует. Все время в домике врача я обдумывал роль батюшки в этом деле. Люди Бронислава, прибыв в городок вместе со мной, тут же принялись устанавливать контакты. Им нужен был человек, ради денег готовый на все. Я хорошо знаю Гому, этот человек клещом впивается в души жертв, и его умению убеждать позавидовал бы сам Сократ. Быстро сориентировавшись, Гома вычислил человека, которому деньги нужны больше, чем кому бы то ни было, и человеком этим оказался отец красивой девочки. О священнике Александре ходит недобрая молва — иначе объяснить отсутствие посетителей в храме я не могу. У него на выданье дочь, при этом Лида не собирается постригаться в монахини, а готовится к выходу в светскую жизнь. Обеспечить ее будущее святой отец может только одним способом — заработать отвлеченными от конфессиональных особенностей делами. И тут появляются люди, которые обещают ему… Пообещать Гома может что угодно. И лжебатюшка, которому не доверяет народ, начинает действовать. Ему нужно выяснить, куда Бережной укрыл похищенные четыре с половиной миллиона. Для этого он обволакивает еще неокрепший ум Лиды объяснениями, рассказывает ей о дьяволе, которого привел в город заразный Бережной, и отправляет ее ко мне с мухоморовой отравой. Дело сделано, теперь я, раз за разом сходя с ума, догадаюсь, что является тому причиной, и приду сам. Так, собственно, и происходит. Письмо Лиды лишь направляет меня на истинный путь. В церкви — цитадели зла — со мной случается то, что и должно случиться, но о четырех миллионах я, видимо, молчу и всуе информацией не разбрасываюсь. Поскольку я Брониславу нужен все-таки мыслящий, а не сумасшедший, меня оживляют. Уловка батюшки не удалась, и Гома решает использовать испытанный способ, о котором я слышал, но в который не верил. На сцене появляются Лютик и Ханыга, но ни они, ни Гома не смогли угадать во мне масштабы желания жить.

С бабкой Евдокией все ясно. За мной следили каждую минуту в течение недели, ожидая, что рано или поздно я приведу к четырем с половиной миллионам. Каждый мой контакт проверялся. Едва я передал священнику из церкви рядом с моим домом триста тысяч, как его убивают. Это была моя ошибка: Бережной ходит по городку и раздаривает за просто так годовой бюджет города. Гома решил, что так я раздам все и нечем будет отчитываться перед Брониславом. Объяснить, что эти триста тысяч часть не четырех с половиной миллионов долларов, а часть выручки за проданный «Кайен», невозможно. У Гомы в голове работает чип, который запрограммирован на возможные действия Бережного, и он тут же предлагает контрмеры, логическое мышление среди которых не значится. Разбрасывается Бережной бабками — значит, это он уволок на периферию деньги Бронислава. Бабка Евдокия была убита только потому, что я у нее был, а после визита в церковь от меня можно ожидать чего угодно — старушке я мог подарить и миллион долларов…

Старуху прикончили тем же способом, что и священника, — перерезали горло.

А пропажу восьмисот тысяч я объясняю очень легко. Нет нужды повторять, что за мной ежеминутно велось наблюдение, и такой неприкрытый демарш, как поход за тремястами тысячами в лес сопровождался невидимым конвоем. Обнаружение в схроне восьмисот тысяч еще раз подтвердило догадку о существовании у меня денег Бронислава, и Гома пошел ва-банк, пока я не спустил все. Теперь ему оставалось найти недостающую сумму, и, по его мнению, я должен был ее выдать в квартире на Ленина. О найденных трехстах и восьмистах Гома умышленно молчал, желая, чтобы я сам все объяснил.

И это первая версия исчезновения моих денег. Вторая и не менее резонная, каковая и вела меня ночью по спящему городку, — это участие отца Александра без уведомления Гомы. Батюшка мог следить за мной, опьяненным новой жизнью, и ему ничего не стоило стать свидетелем и моего похода в лес за деньгами, и дарения оных. Я мог уйти из леса, а батюшка — остаться. Таким образом, осуществляя спонсорскую помощь, я даже не догадывался, что денег в тайнике больше нет. Тогда получается, что участие святого отца в резне священника и Евдокии бесспорно. Он ли перерезал глотки, не он — он все равно участвовал в этом. И пока версия о нахождении у него моих денег не опровергнута, я обязан нанести ему визит.

Я все понимаю, я уже все пропустил через себя: новая жизнь, отрицание сверхдостатка, уклонение от цинизма и мысли о душе… Я все понимаю, но этот город, кажется, не для меня. Видимо, мне стоит поискать глубинку поглуше. Странствовать с посохом я не собираюсь, и потом, меня еще никогда никто не грабил. Быть может, приди отец Александр ко мне и скажи: «Раб божий, дай денег на храм», — и я отдал бы ему все, что имел.[1]

Но меня травили, резали, а сейчас выясняется, что еще и обнесли. Начинать новую жизнь с ощущения того, что она встретила меня как лоха, я не представляю возможным. И потому сейчас приближаюсь к вытянутому, словно барак, зданию городской больницы. Зайдя со стороны частных огородов, я приблизился к больничной стене и стал заглядывать в окна, как цыган. Вряд ли здесь можно кого увидеть бодрствующим, на дворе четыре утра как-никак, но мне очень хотелось убедиться, что в палате Лиды нет священника. Он был нужен мне в церкви. Конечно, я мог прийти туда и ждать его там, что, несомненно, привнесло бы в мероприятие нотку неожиданности и остроты, но помимо контроля над продавшим душу дьяволу священником я хотел еще…

Все верно, я хотел увидеть Лиду. Спящую, живую, и кто знает, быть может, моя близость заставила бы ее увидеть меня во сне.

Лиду я увидел. Отца Александра рядом — нет. Это объяснимо. Зачем сидеть всю ночь у постели девочки, которую задерживают в больнице ради одной только страховки? Потеря сознания при аварии — последствия шока. Кровь на теле — моя. Так что Лиде сейчас нужен был больше психолог, чем хирург. Горящий светом прямоугольник двери освещал часть палаты, и я хорошо видел ее, повернувшуюся к окну и сладко спящую. Послав ей через стекло поцелуй и пообещав скоро вернуться, я снова углубился в эти мещанские огороды и, сочно спотыкаясь о скрипящие кочаны капусты, выбрался на улицу.

Городок, подобный этому, очень похож на все провинциальные поселения. Столбы вдоль дороги есть, а света они не дают. Администрация борется с неразумными тратами, а потому освещается только центральная часть, то есть улица Ленина. Оставшиеся три четверти населенного пункта погружены в непроглядную тьму, и только по хрусту веток на земляной тропинке или чирканью подошв по асфальту можно догадаться о том, что не спишь ты в эту ночь не один. Больше всего я боялся встретиться с собакой. Собак я ненавижу с детства, а при виде волков, хотя бы и видимых через решетку зоопарка, мною овладевает настоящая фобия. Не знаю, водятся ли в Алтайском крае волки, но сейчас, чтобы лишить меня боевого духа и способности мыслить, достаточно было и крошечной, переливчато звенящей шавки.

Видения подстерегают меня последние часы, словно кризы сумасшедшего. Когда до церкви отца Александра оставалось не более ста метров и я уже видел чернеющие на фоне фиолетового неба кресты, мне почудилось, что я в лесу не один.

Наученный дурной привычкой не оглядываться по сторонам, я присел и привалился спиной к пахнущему смолой стволу сосны. И тут же убедился в том, что подозрения мои не были лишены здравого смысла. Тонкий хруст ветки, который я принял за последствия неосторожного шага, повторился, и вскоре послышался еще один. А через несколько секунд мимо меня в сторону церкви проследовала тень. Она обдала меня ароматом дорогого одеколона, и память услужливо подсказала мне, что аромат этот мне знаком.

Тень прошла, и вскоре я перестал слышать шаги. Где я слышал этот запах?.. В школе? Не может быть… Там только один мужчина — это трудовик Петр Ильич, мой интеллектуальный собутыльник, но ему и в голову не придет использовать парфюм стоимостью в тридцать бутылок портвейна. Да если бы и пришла, как раз после тридцати бутылок, то он такового не сыскал бы здесь днем с огнем. От кого еще могла идти волна одеколона табачного вкуса с оттенком орлиного дерева? Я перебрал в памяти отца Александра, Гому и на этом остановился. Это были не их запахи.

Интересно, что нужно незнакомцу в церкви в этот час?

Удалившись в сторону метров на двести, чтобы не настораживать бродящих призраков этого ненормального города табачным дымом, я закурил и около получаса размышлял над всей историей в целом. Досаждало еще то, что если я не сплю, то мне непременно нужно с кем-то говорить. Я не любитель молчаливых пауз, даже если этого требует дело. Когда была докурена третья сигарета, я поднялся и направился к храму. Небо уже начало стыдливо светлеть, а это мне не на руку. Сейчас с удочками в руках к реке повалят изгнанные из совхоза бездельники, и мое присутствие в лесу будет выглядеть глупо.

Церковь встретила меня, как обычно, тишиной и покоем. Ночью паствы здесь столько же, сколько и днем. Темнота, пустота, вакуум. И лишь скудно освещенное, зарешеченное оконце на втором этаже жилой части храма теплило во мне надежду, что святой грешник бодрствует и будить его не придется.

Я потянул ручку тяжелой двери и с удивлением обнаружил, что она открыта. Хотя зачем закрывать? Сюда никто не ходит, разве что обворованные и избитые бывшие вице-президенты с доходом в восемьдесят тысяч долларов в месяц. Но я закрою, потому что в добропорядочность местных жителей уже ни на грош не верю. Я верю в то, что от них можно ожидать всякого. Прислонив дверь к коробке, я медленно задвинул тяжелую щеколду. В любом случае свидетели моего разговора с хозяином этого заведения мне ни к чему.

Вдохнув восковой дух свежеотлитых свечей, я прошел по лестнице и собрался уже подниматься, как вдруг странный звук в глубине храма заставил меня замереть на месте…

Хочу сразу сказать: в призраков, святых, ангелов-хранителей и даже воскресение я не верю. Из этого следует, что моя вера не распространяется и на чертей, демонов и фурий. Но когда этот звук прозвучал в тишине и под пятнадцатиметровыми сводами, мне стало немного не по себе. Такое впечатление, что кто-то двинул стол посреди церковного зала…

Я находился в жилой части, и это не церковь. Эхо разнеслось под сводом. Чем можно заниматься в половине пятого утра перед иконостасом, в окружении наблюдающих за тобой ликов?

Ватные ноги, не дослушав моей команды, сами стали спускаться с лестницы. Через полминуты я был уже у дверей, которые ведут к тыльной части иконостаса. Если войти, то я тут же своим праздным интересом охвачу и священный алтарь, и все, что относится к разряду христианских таинств, укрытых до поры от глаз людских. Отсюда во время службы появляется священник — я видел это по телевизору во время Пасхи в храме Христа Спасителя.

Приоткрыв дверь, я заглянул внутрь.

То место, куда я проник, было погружено во мрак. Лишь сквозь щели иконостаса различались скромные полоски света, и это было не что иное, как свет висящих перед иконами лампад.

И снова этот звук!..

Когда пол снова скрипнул, у меня невольно дрогнула рука.

Мама дорогая, да что там может происходить?..

Стараясь ступать мягко, я приблизился к двери, ведущей в зал, и тихо ее отворил.

И ужас сковал мои члены.

На стуле, посреди хищно освещенного зала храма, сидел отец Александр…

Глава 21

Он сидел, привязанный скотчем к стулу, руки его были намертво прикручены к подлокотникам, а ноги — к ножкам. Я смотрел в лицо священника, и меня сковывал ужас. Лицо и борода его блестели от крови, а пальцы рук… Я сглотнул слюну, когда понял, что на половине его пальцев не хватает ногтей…

Рот священника был заклеен обрывком того же скотча, а в глазах стояли слезы…

Не знаю, зачем он делал это, но, кажется, он сантиметр за сантиметром приближался к двери, ведущей на улицу. Эта безумная попытка бегства выглядела как последняя возможность избежать страшного. Священник упрямо смотрел перед собой блестящими от слез глазами и подошвами ботинок упрямо двигал стул к выходу.

Не помня себя от изумления, я шагнул в зал, дверь скрипнула, и меня пронзил его обезумевший взгляд. Кажется, он ожидал увидеть не меня…

В полной прострации я дошел до стула, и изумление мое от увиденного было столь велико, что я даже не сообразил отнять от его губ скотч.

— Что здесь происходит?.. — Губы не слушались меня, а потому и вопрос прозвучал как свист меж двух пальцев.

Он яростно замычал что-то и стал тереться щекой о плечо. Руки его, со вздыбленными ногтями, лихорадочно дрожали.

Оглядевшись, я увидел открытую дверь, в которую вошел, лежащие на полу плоскогубцы и несколько луж крови. От каждой из них тянулся кровавый след ножек, и я догадался, что батюшка находится в таком положении никак не меньше десяти минут. Интересно, что бы он делал, оказавшись в таком виде за дверями своего храма?..

Наверное, я был близок к состоянию грогги, если задавался сейчас таким вопросом, вместо того чтобы освобождать священника.

А он смотрел на меня умоляющим взглядом и опять что-то замычал. Он терся щекой о плечо, и я наконец-то понял, чего он хочет…

Прозрение мое наступило слишком поздно. Догадайся я сорвать скотч мгновением раньше, все дальнейшие события пошли бы совершенно по иному сценарию. Но случилось то, что должно было случиться…

В тот момент, когда я вместе с волосами отодрал скотч и отец Александр, обретя возможность говорить, вскричал от боли, за спиной моей раздался выстрел.

Мне обожгло плечо, я инстинктивно повалился на пол, и последний живой звук, который я услышал от священника, был оборванный глухим ударом вскрик.

Заряд картечи, врезавшись в грудь отца Александра, перевернул его вместе со стулом, и сноп блестящей черной жидкости покрыл почти сплошным пятном икону, на которой смиренного вида женщина держала младенца…

Откатившись в сторону, я вскочил на ноги и с разбегу нырнул в стулья, предназначенные для прихожан. Стулья с грохотом разлетелись, раздался треск — видимо, восемьдесят пять килограммов живого веса с разбега на стулья в этом зале еще никогда не опускались.

Ожидая новых выстрелов, я пополз в угол спиной вперед. Окровавленный священник на полу, полумрак и я, двигающийся как мутировавший и до сей поры отсиживавшийся в подвале таракан… Этот кисловато-сладкий запах вместо воскового… Так не должно быть в церкви. И я, ожидая приближения убийцы и глядя в изувеченное предсмертной мукой лицо священника, вспомнил его слова о том, что привел в этот город Зверя.

И сейчас я хотел видеть его, я позабыл о Лиде, о том, что привело меня в этот город, я лишь хотел видеть того, кто стал причиной всех, не только моих бед. Чувствуя, как без стыда и опаски за смертный грех вхожу в неистовый гнев, я вскочил на ноги и закричал:

— Иди же сюда, ублюдок!!

Ответом мне было разнесшееся по храму эхо.

— Иди и прикончи меня!..

Выслушав трижды свои слова и окончательно обезумев, я шагнул к первому попавшемуся стулу и ударом ноги отсек ему ножку. Схватив ее, словно осиновый кол, я ринулся к иконостасу.

— Тогда я убью тебя!..

Ворвавшись в пристройку храма, откуда и начинал свой путь, к священнику, я дико осмотрелся. Наверное, ужасен был я в тот момент, с расщепленной ножкой стула в руке и окровавленным рукавом костомаровской рубахи.

— Где ты, гад?!!

Прогрохотав каблуками по лестнице, я вбежал в кабинет отца Александра, в котором совсем недавно меня едва не пожрала геенна огненная. Боже, каким наивным мне это теперь казалось… Теперь, когда перед глазами моими стоит искаженное мукой лицо священника и залитая его кровью стена храма…

Тяжело дыша, я перевел дыхание.

Кабинет напоминал мою комнату, когда я пришел в нее после Гомы и его мясников. Бумаги с угловыми штампами Русской православной церкви, счета, ведомости, записки, письма — все было разметано по полу и находилось в плачевном состоянии. Видимо, тот, кто был озадачен поисками, не слишком беспокоился о последствиях. Рядом с бюро я увидел смятую тысячную купюру. Если не ошибаюсь, рядом с ней должно было находиться в том же состоянии еще около пятидесяти таких же. Но их не было. Очевидно, они приглянулись тому, кого я сейчас разыскивал со смешной ножкой от стула в руке…

Задыхаясь от ярости и удивляясь тому, что страх исчез, я бросился вниз по лестнице и в конце коридора увидел распахнутую настежь дверь.

А я точно помню, что, войдя, задвинул щеколду…

В оглушенной произошедшим церкви оставались только я, живой, но помешавшийся, да мертвый отец Александр.

Ножка вывалилась из моей руки, и я побрел туда, откуда пришел минуту назад. В зале было по-прежнему тихо, лишь за стенами храма начали свой трезвон пичуги. Отец Александр, отец Лиды, лежал на спине, и глаза его были устремлены в небо, которое он почитал за спасение.

Опустившись перед ним на колени, я протянул руку, но вдруг отдернул ее. Разрешено ли мне?..

Но потом решился и, положив пальцы на веки священника, закрыл ему глаза.

Видит ли это бог, которому молился покойный, что происходит со мной и другими в последние дни? Если да, то я предпочитаю оставаться убежденным атеистом.

Не знаю зачем — наверное, меня вел уже не Сатана, я подошел к залитой кровью священника иконе и снял ее со стены.

Если бы мне по дороге в больницу кто-нибудь встретился, участь моя была бы ужасна. Убийство церковнослужащего для хищения из храма икон — есть ли в мире что-нибудь еще более кощунственное, не считая, конечно, убийства матери?

Когда я влез в окно пустующей палаты, прошел по коридору и зашел в кабинет доктора Костомарова, который, я точно знал, сейчас на работе, глаза его округлились до размера куриных яиц и прическа медленно поползла на затылок.

Окровавленный, к чему, в принципе, ему можно было уже привыкнуть, я стоял посреди его кабинета, прижимая к груди огромную икону. Он увидел в моих глазах что-то такое, что никак не могло поднять его с кушетки и оставить в покое местную газетенку.

— Отца Александра убили, — глухо сказал я.

— Кто? — едва ли не через минуту выдавил он.

— Не знаю…

— За что?

— Безумец пришел и зарезал… За что священника убивать?.. За то, что святой дух в души грешные впущает…

Слава богу, Костомаров пришел в себя. Звякнув шкафом, он вынул оттуда что-то, хрустнул и приказал садиться на кушетку. Я сел, чувствуя на ней тепло его тела, и закрыл глаза. В плечо мое вошла игла, но я, зная о ее присутствии в себе, боли не чувствовал. Потом доктор тревожил мою рану, обжигал ее перекисью, а я сидел как истукан, и никаких ощущений, кроме пустоты, во мне не было.

— С тобой с ума сойдешь… Зачем ты приволок образ сюда?

Я посмотрел на покрытую подсохшей кровью икону и пожал плечами.

Руки вечно спокойного Костомарова затряслись, и он, кажется, начал сдавать. Я его понимаю. Не каждому судьба дарит радость познакомиться с таким забавным малым, как я. Каждый мой визит к новому другу носит кровавый характер, и я его хорошо понимаю, хорошо.

— Нас с тобой посадят, — запричитал он, — обязательно посадят! Оставлять нас на свободе уже не имеет смысла, мы представляем угрозу для общества! Ты находишь мертвую старуху — она гниет, а мы молчим! Потом ты режешь двоих урок — они стынут, а мы снова молчим! Сегодня ты тоже решил выходной себе не делать, поскольку пришел из церкви с окровавленной иконой Троеручицы и с мозгами священника на одежде! На моей — заметь — одежде! Что будет в обед?! — ты приволочешь в мой кабинет обезглавленный труп главы администрации?!

— Заткнись, — проронил я и закрыл глаза. — Я пришел к отцу Александру, потому что был уверен в том, что это он украл мои деньги из тайника. Мне нужны мои деньги, без них я не смогу увезти отсюда Лиду. Бабку и другого пастыря прикончил Гома, это бесспорно… Он же, верно, убил и отца Александра… Всем нужны мои деньги… И каждый решил отыграть их самостоятельно… Но они не знакомы с первым законом миллиардера Баффетта…

— Что за первый закон? — раздраженно выкрикнул Костомаров, натягивая резиновые перчатки, прежде чем взяться за липкую икону.

— Большие суммы не исчезают бесследно и не возникают из ничего.

— Это закон Ломоносова, мать твою…

Икона вошла в мешок, и он, приоткрыв окно, опустил ее на землю.

— Восемьсот тысяч рублей — немалая сумма, если судить с точки зрения местного жителя. Но из-за нее не будут убивать, Игорь… — Я посмотрел на заляпанные кровью ботинки. — Люди, приехавшие из Москвы, за восемьсот тысяч резать не станут, вот в чем дело… Им нужны четыре с половиной миллиона долларов, и они почему-то ищут их у меня, хотя я уверен в том, что их прикарманил Бронислав и теперь на глазах своей компании играет роль народного мстителя.

Костомаров попросил излагать мысли точнее, он хотя и понимает, что мудрость моя не что иное, как последствия реланиума, но сейчас не тот случай, чтобы ложиться на кушетку и отдыхать. Я согласился с этим предложением и сказал, что в церкви остались следы, остались отпечатки, что касается моих, то лучше всего они сохранились, конечно, на лакированной ножке стула. Доктор внимательно выслушал, после чего заметил, что он мне, конечно, друг, но садиться ему не улыбается. В нем, сказал Костомаров, еще теплится план приехать в Питер и отбить у второго хорошего друга свою девушку.

Я поднял на него мутный взгляд:

— Убивал не Гома. Задача Гомы найти меня и привязать к стулу, как священника. Его намерения мне известны. Зачем же ему затыкать отцу Александру рот и убегать от того, кого он ищет? Кто-то убил священника, чтобы тот не назвал имя своего мучителя. А Гоме, скажу я тебе, брат Костомаров, решительно наплевать, что о нем подумают, особенно если думать буду я.

— И что из этого следует? — вынимая из тумбочки традиционный набор: две рюмки, пузырек со спиртом и целый лимон, встревоженно поинтересовался доктор.

— Из этого следует, что святой отец к дурным помыслам в отношении меня не имеет никакого отношения. Если, конечно, не считать забаву с мухоморами…

— Не он, — Костомаров принялся загибать пальцы, — не твой этот… как его… Гома! Тогда кто?

У меня заболела голова. Слабость прошла по всему телу, ситуация перестала видеться критической. Реланиум в правильном количестве — великая вещь. Столкнув с ног ботинки, я завалился на докторскую кушетку.

— Если твои московские друзья не имеют отношения к смерти уже упомянутых, значит, они ни при чем и в деле ясновидящей и первого священника! Остается, ты уж прости, отец твоей девушки. Ты не рассматривал ту версию, при которой он мог начать свою игру по отъему у тебя средств, и его как раз интересовали не четыре с половиной миллиона, а те триста плюс восемьсот?

— Рассматривал, — глядя в потолок, пробормотал я. Голова кружилась, подсказывая, что пора спать. Бессонная ночь, нервное истощение плюс реланиум — присутствовал полный набор для уверенного отхода ко сну. — Мне показался странен тот факт, что священник знал о смерти ясновидящей…

— И как ты это объясняешь? — услышал я сквозь пелену тумана.

— Очень просто… Разузнав, кто я и откуда, и что уже немало наделал дел, вручив деньги подозрительной церкви и совершив поход к гадалке, он пришел к ней после моего первого визита, но задолго до второго… Боюсь, что Лидин отец на самом деле хотел спасти мою душу да заодно и души многих горожан…

Я вспоминал сорванные ногти священника и его светлый пронзительный взгляд. Можно ли с таким взглядом убивать и красть?

Теперь я не уверен, что отъезд изменил меня. Мало уехать. Нужно поверить, отрешиться, очиститься… А я привез в город, в котором хотел прожить всю оставшуюся жизнь, огромную сумму денег… И, привезя, не сжег, а спрятал. Любое действие встречает противодействие… Закон физики… Или — второй закон Баффетта…

— Тогда кто убил старуху и двоих священников? — Этот голос я слышал уже будто откуда-то из подворотни, настолько далеким он мне показался.

— Если я не узнаю это в течение наступившего дня, мне конец… — равнодушно сказал я, зевнул и перевалился на другой бок.

Пошли вы все к чертовой матери.

Глава 22

Такое состояние нельзя назвать — проснулся, но и «очнулся» тоже будет неправильным. Я просто закрыл глаза и потом открыл. Накрытый простыней, я лежал на кушетке Костомарова, а он стоял в углу перед раковиной и старательно мылил руки. Заметив мое движение, он повернул голову и равнодушно спросил:

— Что видел во сне?

— Страшный сон, — пробормотал я, опуская ноги на пол. К удивлению своему, я не заметил ботинок, в которых собирался следовать к раковине. — Меня забрали менты, а потом долго трясли ножкой от стула, крича в лицо: «Мы знаем, чьи здесь пальцы». Поверь, это самый отвратительный сон из всех, что я видел.

— Ножки больше нет.

Я напрягся. Наверное, что-то пропустил во время разговора. Но Костомаров поймал мой вопросительный взгляд и принялся за полотенце.

— Двоих мертвецов на улице Ленина нашли. Квартирная хозяйка, выслушав жалобы соседей, пошла воспитывать жильцов и нашла их в ванной комнате. Обнаружили и замученного священника… Последним сюрпризом для всех стал звонок тетки, соседки бабки Евдокии. Ее стал беспокоить запах из соседнего дома. Пошли проверить, а там…

— Откуда ты знаешь? — хрипло спросил я. Я все ждал, когда это случится, но новость все равно потрясла меня.

— Я был на всех этих вызовах. Приглашали в качестве врача.

Я похолодел:

— Значит, уже и след взят…

— Твою обувь я выкинул в реку. Там же и ножка от стула, которую я как бы случайно нашел во время работы в церкви. Милиции и в голову не пришло, что она может быть каким-то образом связана с подозреваемыми. Троеручица, прости меня, грешного… В общем, нет Троеручицы. Утешает лишь то, что я спасал тем невинного человека. — Костомаров сел напротив, свежий, хорошо пахнущий, и поджал губы.

— В общем, если не считать подозрительных ранений на твоем теле, никаких доводов против тебя нет.

Я подумал о том, что если бы у меня был такой друг в Москве, то все могло бы сложиться иначе. Но впереди меня ждал еще больший сюрприз, и к нему я не был готов.

— В доме отца Александра, Артур… — покусав губу, Костомаров почесал пальцами переносицу. — В общем при осмотре жилища в бюро священника нашли триста тысяч рублей. Тремя банковскими упаковками по сто тысяч в каждой.

У меня поехала крыша.

— Не может быть… — просипел я. — Ты сам видел или старухи сказали?

— Я осматривал тело священника, и один из областных сыщиков попросил понятых подняться наверх. Я к тому моменту закончил работу и поднялся вслед за всеми. Поэтому своими глазами видел, как опер из нижнего ящика бюро вытащил целлофановый сверток. Развернул — там триста тысяч.

— А ты… — Я замешкался, потому что забыл вопрос, который хотел задать. К счастью, вспомнил и тут же сказал: — Тогда ты должен помнить, как выглядели банкноты.

— Конечно, они голубовато-зеленого цвета, с эмблемой города Ярославля…

— Я не об этом! Ты видел, в каком они состоянии?

Костомаров с тоской вздохнул.

— Новенькие, как из-под пресса… Одна к одной. Менты их быстро переписали, потому что в пачках номера в правильной последовательности шли… Не твои ли это триста тысяч, которые ты вручил бабке из церквушки на Осенней?

Оглушенный, я молчал. Весь расчет на то, что отец Александр окажется порядочным человеком, рушился, как карточный домик. Нет сомнений, это мои деньги… Ровно триста тысяч… Тогда получается, что священник прирезал свя… Боже правый! Тогда, верно, о причинах смерти противной церкви ясновидящей не стоит даже и задумываться!

— Лида знает? — посмотрев на Костомарова тяжелым взглядом, спросил я.

Он долго молчал, потом хирургически цинично бросил:

— Пришлось реланиум колоть.

Я осмотрел себя, сидящего, от плеч до пяток. Трусы, носки — хоть сейчас на улицу выходи.

— Конечно, я понимаю, что неоригинален в своей просьбе… Но коль скоро ты взял ответственность за мою жизнь, то не найдешь ли для меня одежду?

Костомаров усмехнулся и, не вставая со стула, дотянулся до дверцы шкафа. Та отскочила в сторону, и я увидел последнее, что у Игоря оставалось: три белых халата, клетчатую рубашку и голубые джинсы. Халаты мне были ни к чему, и я уверенно снял с плечиков брюки и рубашку.

— Сочтемся, Игорь, — пообещал я, не представляя при этом, как именно я буду с ним рассчитываться за все, что он для меня сделал.

Впрочем, не это сейчас меня тревожило. Когда доблестная милиция доберется до Лиды, та, потрясенная смертью отца, обязательно начнет говорить, и говорить она будет преимущественно правду. Если бы не она и не пропажа денег, я бы уже давно исчез из города. Но оставить Лиду я не мог даже на время. Во-первых, это противоречит моему пониманию безопасности, во-вторых… Во-вторых, я ее люблю. У убийцы еще не хватило ума до нее добраться, и пока он не догадался о самой слабой стороне моей нынешней жизни, мне нужно срочно забирать девушку и уезжать. Городов в России много, этот же сведет меня или с ума, или в могилу. Никогда я, считая себя человеком умным и расчетливым, не чувствовал себя таким глупцом. Кто убил всех людей в этом городе? Теперь я не знал этого, а мои вчерашние догадки не в счет. Видимо, эта тайна не для меня. Помимо Гомы в этом захолустье действует еще одна сила, и контроль над ней установить я не могу. Если Гому интересует мое оставленное в Москве имущество, то дьявола заботит только нахождение у меня тех денег, с которыми я приехал. Хотя, если разобраться, разговор об одном и том же…

Я приехал в этот город, чтобы обрести покой. Но вместо покоя увидел то же чудовище, что напало на меня в Москве, — огромную, зловонную пасть, пожирающую слабых и беззащитных как в столице, так и далеко за ее пределами. Я понял, покой — это не перемена мест, а перемена образа мысли. Вот и я, считая себя очистившимся, приехал и осел, но, едва встал вопрос о движении дальше, тут же задумался о якобы позабытых деньгах и способах их возвращения. Страшно, что, успей я в церковь раньше убийцы, почти то же самое, с разницей разве что в мелочах, с отцом Александром ради этих восьмисот тысяч проделал бы и я. Люди из прошлого мира меня готовы убить за четыре с половиной миллиона долларов, люди из глубинки перережут мне горло за миллион рублей.

Так где же этот мир, в котором все чище и проще?..

Поднявшись, я сунул ноги в сандалии Костомарова — слава богу, у нас с ним один размер, и протянул к нему руки. Он понял мое движение и погрузился в мои объятия. А потом я почувствовал, как трясутся от нервного смеха его плечи.

— У меня такое чувство, Бережной, что прощаемся мы ненадолго.

Я покрутил головой и прижался щекой к его щеке.

— Больше — ни за что!

И в этот момент то ли лекарство дало отдачу из организма, то ли в голову пришла пока необъяснимая, несформировавшаяся, только что родившаяся, а потому невыношенная мысль, да только я чуть потяжелел, и взгляд мой, направленный в окно, помутился…

— Ты хоть сообщишь о себе, когда осядешь? — спросил он меня, покрасневший от неприятного момента общения. По всему было видно, что прощаться со мной ему не хочется, мне же казалось, что я знаю его уже сто лет.

— Разумеется, — улыбнулся я, приходя в себя. — Ты присмотришь за Лидой, пока я решу пару своих вопросов в городе?

— Не сомневайся. Только мой тебе совет: не появляйся в школе, на улице и в местах скопления людей.

Хороший совет. Если его соблюсти, то придется сидеть в лесу весь день.

Выйдя на улицу, я решил не поддаваться панике. Хотелось тотчас сесть на какую-нибудь лавку, закурить и жадно обдумать сверкнувшую в голове мысль.

Перемахнув через забор у клуба, я разыскал укромное местечко и вынул пачку сигарет. Упрямая сигарета никак не хотела поддаваться, хотя не выбиралась она на свет только потому, что у меня дрожали пальцы. Когда стало ясно, что без посторонней помощи я прикурить не смогу, я с грязным ругательством врезал пачкой о землю.

Бесноваться было от чего.

Прикоснувшись щекой к Костомарову, я почувствовал запах, который уже никогда ни с чем не спутаю, — табачный аромат дорогого парфюма с оттенком орлиного дерева.

Доктор, конечно, принял утром душ и не пах так откровенно, но запахом этим был пропитан аромат его кабинета, и следовало, конечно, обратить внимание на это раньше! Но разве мог я принюхиваться и делать выводы, находясь под впечатлением смерти священника, когда пришел сюда ночью, и разве мог сопоставить этот запах с запахом в церкви, когда пришел к отцу Александру за своими деньгами?

Будь проклят этот город!.. Будь проклят я, приведший сюда дьявола!

Будь я дважды проклят, потому что ничего сейчас не понимаю!

Глава 23

Я не понимал, куда шел. Собственно, я и вышел-то от Костомарова без каких-либо причин, о которых ему сообщил. Ослепленному внезапной догадкой, мне нужно было срочно выбраться из больницы, чтобы довести мысль до разумной формы.

Догадки вращались в голове, словно были запечатлены на пленке катушечного магнитофона. Пленка проворачивалась сейчас в ускоренном режиме, напоминая события и расставляя их в соответствии с только что полученной информацией.

Пока все складывалось удачно, если не думать о том, что убийца — человек, которому я безгранично доверял, решив стать провинциалом сразу и навсегда.

Решив начать с последнего, я быстро сообразил, как в доме священника оказались триста тысяч, врученные мне другому священнику через старуху.

Костомаров, подсказав мне, как распорядиться деньгами, и встретив мое убеждение в правоте его слов, пошел за мной, благо ходить долго было не нужно, а я, по причине восхищения местными красотами, не заглядывал себе за спину. Он проводил меня таким образом до леса, стал свидетелем выемки трехсот тысяч и сразу, едва я удалился, перепроверил схрон. Наградой за рвение ему стали восемьсот тысяч рублей. Таким образом, когда я грешил на отца Александра, я был чудовищно не прав, поскольку на момент исчезновения денег с отцом Александром я не был еще знаком, а потому он и знать не мог, куда я спрятал деньги.

Озадаченный вопросом, сколько же я унес в храм, если осталась такая сумма, одуревший от удачи доктор той же ночью не преминул зайти в гости к священнику церкви на улице Осенней и… Он нашел деньги. Спорить об этом теперь было бессмысленно, поскольку менты в церкви отца Александра обнаружили ровно триста тысяч. Я думаю, что это как раз те самые триста тысяч, которые батюшка с улицы Осенней отдал Костомарову перед тем, как тот перерезал ему горло.

Это Костомаров подкинул в дом отца Александра деньги, и теперь, кажется, я знаю зачем… И доказательством того, что обоих пастырей убил доктор, является именно эта сумма. Откуда Костомарову знать, что я передал именно триста тысяч? Знать об этом могли только убийца да тронутая умом и проблемой обновления крыши бабка, да и та, верно, отнесла батюшке сверток не разворачивая.

Подбросить деньги в храм отца Александра Костомарову не стоило труда. Его туда вызвали сотрудники милиции в помощь судебному эксперту, и он знал, что вызовут, а потому и не торопился.

Но зачем Костомарову понадобилось пытать священника, а потом убивать? Ну, ладно, зачем убивать — понятно. Еще секунда, и он назвал бы мне имя своего мучителя. Костомаров следил за мной все то время, что я находился в церкви, и, когда понял, что сейчас из уст священника зазвучит речь, нажал на спусковой крючок.

Но зачем пытать?.. Ведь к тому моменту, когда он в ночном лесу прошел мимо меня в церковь, в его распоряжении находились и триста тысяч, и восемьсот, то есть все, что у меня было…

Ответ возник сразу, как только в голове высветился вопрос.

И, боже мой, как неприятно мне думать о таком в городке, который я принял за тихую пристань уставших от свершения добрых дел ангелов…

Костомарову нужна была моя квартира, мой счет и все остальное, что находилось в Москве. Ему нужен был я со всеми потрохами.

Это был его единственный способ вырваться отсюда и оказаться в Москве. Он всей душой рвался туда, откуда я убегал без оглядки…

Он не стал рвать ногти мне, поскольку был уверен — все свое состояние я привез с собой и оставил у отца Александра. А ясновидящую он убил, потому что стал свидетелем моего к ней визита. Он боялся ее столь же сильно, как сейчас уважаю ее дар ясновидения я. Она могла рассказать мне что-то о настоящем дьяволе, выбравшем этот городок для временного проживания. А еще ему нужна была информация. Ведь я что-то должен был говорить о себе и своих проблемах, а в дома ясновидящих заходят не для того, чтобы врать. Самая точная информация о тайной жизни и мыслях объектов — у гадалок и предсказателей, спроси?те у сотрудников Федеральной службы безопасности, если вы окончательно утратили ко мне доверие.

Моя ошибка в том, что я мух и котлеты определил на одно блюдо. Со своим столичным снобизмом я сам себе усложнил задачу. Связь Гомы с кем-то из городка казалась мне очевидной. Сейчас же очевидно другое — никакой связи нет. Люди просто делают свое дело. И неважно, представителями какой части моей жизни они являются — прошлой или этой.

Бабло. Оно несравнимо по силе ни с чем. Ради него готовы умирать и убивать. И сейчас, вынув-таки сигарету, я с тоской думаю о том, есть ли вообще такой уголок на планете, где я мог бы спокойно прожить жизнь с любимой женщиной, не думая о куске хлеба, не страшась за нашу жизнь.

И вдруг вместе с волной холода накатила мысль.

Костомаров не нашел в доме отца Александра свидетельств о моем имуществе. Но он уже убил за эти документы троих человек и теперь вряд ли остановится. Постоянно качающиеся ветви и падающие занавески передо мной, если только они на самом деле не были тронуты чьими-то руками, — предупреждение о будущем, которое, возможно, еще страшнее, чем прошлое и настоящее.

Костомаров спокойно простился со мной и нашел наглость сообщить, что наша встреча не последняя, потому что уверен в этом. Он не успокоится, пока не завладеет тем, чем равновелико желает завладеть Бронислав, — моей недвижимостью и счетом. И у Костомарова, на мой взгляд, шансов гораздо больше. У него в руках моя Лида.

Этот человек рассчитал все правильно. Доказательства моего присутствия в местах убийств, включая и улицу Ленина, где нашли свою смерть Ханыга и Лютик, уничтожены. Костомарову не нужно, чтобы меня брала в оборот милиция: я — объект его изысканий, а не милиции. Он и ботинки мои уничтожил, опасаясь за то, что сыщики отождествят в будущем следы. Доктор хочет забрать у меня все, а после убить. Он хочет того же, чего хочет Броня, и между ними сейчас идет соревнование, секрет которого заключается в том, что Броня о наличии соперника не догадывается. Это еще один плюс в копилку доктора. Это очень умный человек. Его ненависть к резиновым сапогам безмерна. Отмести у меня все, что мне не нужно, и доставить это все туда, откуда было увезено, да только при новом хозяине, — вот идея, озарившая благочестивого доктора сразу после прибытия в тихий городок странного гостя.

Он настолько же умен, насколько я глуп, и это есть самая настоящая правда, если до сих пор его помощь я почитал за бескорыстную дружескую поддержку.

Но у меня тоже есть козырь. Как Бронислав не догадывается о докторе, так и доктор вряд ли слышал, что я сейчас с сигаретой в зубах бормотал в течение получаса.

Выпрямившись, я посмотрел себе за спину, в сторону больницы, и в полусотне метров от меня, рядом с вековой сосной в два обхвата, качнулось тоненькое деревцо…

Ты ли это, брат Костомаров?

— Иди ко мне, тварь!.. — рявкнул я, обращаясь к пустоте.

И рядом с деревцом вразнобой качнулись еще несколько деревьев. Это ветер. Просто ветер. Но когда я смотрел в ночь из окна не любимого Костомаровым домика, ветра не было. И не бывает так, чтобы от ветра качалась одна ветка, в то время как другие неподвижно висят над землей.

Я до сих пор понять не могу, почему выбрал именно этот город.

Уже зная, что делать, я пошел к школе, думая о том, что, будь у меня те четыре с половиной миллиона долларов, которые приписал моим воровским способностям Бронислав, я без раздумий отдал бы их тому, кто победит в аукционе за мою жизнь — Костомарову или Гоме.[2]

Глава 24

Школа шумела окружившими ее тополями и стояла в стороне от всего происходящего. Что бы ни происходило в мире, школы всегда ни при чем. Это не школа воспитала Костомарова, и, хотя Ханыга и Лютик тоже, видимо, ходили с ранцем за спиной, школа все равно не при делах. Стараясь идти так, чтобы меня не было видно из окон учительской и директорского кабинета, я обошел здание и перелез школьную ограду. Если бы меня сейчас видел мой предшественник, который не прекращал трезвонить в магазинах и клубе, что ему обещали туристическую палатку, но так и не подарили, а подарили часы, которые ему совершенно не нужны, поскольку свои, подаренные ему еще при поднятии целины, еще ходят, он пришел бы в восторг и тотчас побежал к директрисе. «Вот видите, — злорадно говорил бы он, подтаскивая педагогов к окну, — кому вы доверили рассказывать о золотом веке Екатерины!» Прыгнув с забора, который, слава богу, играл роль скорее не забора, а обозначения школьного двора, я захромал к полосе препятствий. Жору я уже давно заметил, и, к счастью, второго дурака крутиться на турнике рядом ним не нашлось.

— Жорка!

Услышав родное имя, неплохо окрепший от ежедневных занятий паренек соскочил со снаряда и огляделся. Голос он узнал, да только понять не мог, откуда его мог звать учитель истории. Разглядев наконец среди зарослей акации знакомое лицо, он с сомнением подумал о том, не мерещится ли ему, и пошел ко мне той говорящей походкой, которой ходят подростки, делая одолжение взрослым.

— Здравствуйте, Артур Иванович…

— Сколько сегодня?

— Двенадцать. На следующей неделе думаю довести до четырнадцати.

Для непосвященных — разговор о подъемах переворотом. Жорка думает, что космонавту в первую очередь необходимо уметь переворачиваться.

— Армстронга тренировали по другой программе, Георгий. — На лице моем светилось — я был уверен — сожаление.

— Это которого? Который на Луну первым ступил? — Жора историю покорения космоса знает на «хорошо».

— Его. НАСА считает, что в первую очередь космонавт должен уметь соображать, а уже потом быть сильным.

Жора почесал огненно-рыжий затылок и взглядом дал мне понять, что не совсем понимает тему.

— Артур Иванович, я хотел спросить вас… Продавать котов на рынке — не западло?

Я тоже почесал затылок.

— Ну, если это твои коты. А откуда у тебя столько котов, что возникла потребность из оптовой продажи?

— Вообще, это не коты, а котята, пять штук. Оксана родила.

— Какая, Жора, Оксана?..

— Кошка наша. Так вот, я думаю, если по полтиннику за штуку — это не дорого? В смысле, не западло?

— Ну, продавать, если ты отвечаешь за свой товар, никогда не западло, что же касается цены… Я, признаться, недостаточно хорошо знаком с кошачьим рынком. Впрочем, есть известная тактика, и я думаю, что она применима и к котам тоже.

— Расскажете? — с мольбой посмотрел мне в глаза Жора, уверенный, что глупость я не присоветую.

— Без проблем. Во-первых, твоя позиция и политика ценообразования на котов вполне ясна. Ты собираешься продать котов за самую низкую цену, которую только сможет найти твой покупатель. Дело в том, что котов на рынке много, и покупатель всегда ищет самых дешевых котов. Но эта позиция опасна. Покупатель может не купить самого дешевого кота, подозревая, что ему впаривают кота плохого.

— Это понятно, — согласился Жора.

— Во-вторых, слишком высокая цена на котов отпугнет покупателя.

— Базара нет. Пахан в прошлом месяце выставил «Урал» за тридцать тысяч, так никто даже не позвонил.

— Как же навяливать свою цену, чтобы она устроила всех? На прошлом уроке я рассказывал вам о Пикассо. Так вот, однажды одна дама попросила Пикассо сделать с нее набросок за небольшую плату. Тот согласился и через три минуты попросил у дамы десять тысяч франков. Та смутилась и напомнила художнику, что тот потратил на это всего несколько минут. «Нет, мадам, — ответил ей мастер, — я потратил на это всю жизнь». Так что, называя цену за котов, говори о том, что торгуешь ими уже пять лет.

— Это круто.

— А если без теории, советую следующее. Я бы продавал котов так. Первого выставил за полтинник. Если никто не пожаловался и сразу купил, я бы тут же поднял цену до семидесяти, потому что если никто не жалуется на цену за котов, значит, они слишком низкие. Если почти каждый ими недоволен, значит, они слишком высокие. Если котами поинтересовались сорок человек и дорогими котами назвали только четыре человека, смело повышай цену на второго. Если число недовольных перевалит за десять, снижай. Постановка цены похожа на закручивание гайки. Небольшое сопротивление — хороший признак. Но мой тебе совет… Продавай одного, а других держи в коробке. Это главное правило маркетинга.

— В смысле? Но тогда человек не выберет кота, который ему понравится.

— А ты расхвали того, что у тебя будет в руках. Объясни, что он первый запрыгнул тебе на руки, вероятно, он самый подвижный и умный. Показав всех котов, ты запутаешь своего покупателя, усложнишь ему задачу, вселишь в него страх совершить ошибку при выборе, и, скорее всего, он отойдет от тебя без кота.

— Вот вы сейчас все растолковали, и сразу так легко стало… А чего это у вас рука перевязана? И губа того…

С губой все понятно, но как он узнал, что рука перевязана? Я не ошибся, Жора очень сообразительный мальчик.

— Я думаю так, Георгий. Пятерку по истории за четверть ты заслужил. С таким упорством грех не знать историю, если бы ты ее учил… Но, в конце концов, к чему космонавту история, верно?

— Я сам не понимаю. — Он тут же оживился, и я с сожалением понял, что вклинился, сам того не подозревая, в самую больную тему его размышлений. — Вот, говорят, учи физику, учи химию, литературу учи… А мне когда там, на орбите, книжки читать?

— Это свежая мысль, — похвалил я. — В общем, пятерка у тебя, считай, есть, Жора… Но экзамен на сообразительность я у тебя приму сейчас.

— В каком смысле? — Само слово «экзамен» вызывает у Георгия приступы меланхолии.

— Ты знаешь, где больница? Никому ничего не говоря, тебе нужно будет прийти к кабинету доктора Костомарова и дождаться момента, когда он выйдет. Когда поймешь, что можешь войти и тебя никто не заметит…

Жорка — удивительный парень. В свободное от тренировок на космонавта время он, на тот случай, если в космонавты не возьмут по здоровью, тренировался на шпиона. Надо сказать, получалось у него неплохо. Однажды, взяв в руки его дневник и заметив, что отработанные дни он зачем-то зажимает скрепкой, я скрепку снял, и моему вниманию предстало зрелище. Достойное умиления. Дневник Жоры, троечника, плохо обучаемого, ученика, именуемого в учительской среде трудным подростком, пестрел исключительно положительными оценками. Среди прочих я обнаружил две пятерки по истории за моею подписью, и я готов поклясться, что ему их не ставил. Жора совершенно не воспринимает на слух политику России во времена восстания Болотникова, и те тройки, которые я ему ставил, были уважением к той старательности, с которой он готовился в шпионы и космонавты. Между тем пятерки стояли, и выглядели они как настоящие. Троечник Георгий позволял учителям проставлять в свой дневник посредственные оценки, после чего мастерски переправлял их на положительные, после чего нес дневник отцу, встречавшему сына после школы каждый раз с ремнем. Не знаю, видел ли Жора картину «Опять двойка», но доводить себя до такой крайности он себе не позволял. Между тем отец его, завхоз городской администрации, мог бы быть поскромнее в своих претензиях к сыну за плохую успеваемость. Я не раз слышал, проходя мимо администрации, как он орал на приунывших от его появления, пахнущих вермутом грузчиков:

— На фуя до фуя нафуярились?! Уфуяривайте на фуй отсюда!

Поскольку я слышал «отсюда», сказать, что разговаривал Жорин папа только матом, я не могу, однако эти придирки к тройкам по русскому, регулярно получаемым сыном и которые я считаю подвигом, выглядели в его устах совершенно необоснованно.

— Но… черт возьми… как?! — задохнувшись от увиденного в дневнике, спросил я, и Жора рассказал, поскольку я поклялся никому не выдавать тайны.

Все дело в лезвии, желательно не «Нева», а «Жиллетт», отбеливателе для стирки и обыкновенном ластике. Пригласив однажды Жору к себе в пристройку, я предложил ему для эксперимента разноцветный бланк установленного образца, и он за десять минут переправил мне номер государственного документа с: 77:35:064366:62:01688 на: 77:35:001360:62:04688.

При этом Жора рассуждал, как заправский автовор:

— Лучше всего исправлять 6 на 0, а 1 на 4. С дневником, — он вздохнул, — труднее. Шестерки не ставят… Приходится тройки исправлять на пятерки, хотя лучше было бы, конечно, на четверки, потому что не подозрительно.

Я вам скажу, что четверка и Жорка — это очень подозрительно, впрочем, он прав, конечно, потому что Жорка и пятерка — это вообще из ряда вон.

Через три с половиной часа на берегу реки, на том самом месте, где я размышлял о судьбе Журова, Георгий, сын завхоза администрации, рассказывал мне следующее.

Короче, он пришел в больницу. Короче, дождался, пока доктор свалит из кабинета, забыв запереть дверь, и быстро заскочил внутрь. Под столом ничего не было («Ну, еще бы», — подумал я), но в шкафу его внимание привлек как бы целлофановый пакет (целлофановый и был, на всякий случай), набитый так туго, что распирали завязанные двойным узлом ручки. Разорвав их, он увидел, что пакет содержит в себе все, что перечислял я, Артур Иванович. Короче, он взял пакет под мышку и выпрыгнул в окно кабинета врача, потому что кабинет врача, сказал Жора, на первом этаже. Но он прыгнул бы, даже если бы это был второй этаж, потому что Жора полгода в прошлом учебном году прыгал с турника на землю, чтобы приучить себя к приземлению в капсуле. Короче, вот пакет, и ему неплохо было бы еще раз услышать, что ему будет по истории за первую четверть.

— Ты молодец, Жора, — похвалил я, с некоторым волнением перебирая в пакете окровавленные одежды Костомарова, любезно предоставленные историку Бережному после каждой отдельной неприятности. Троеручицы в пакете не оказалось, но я на это и не надеялся, поскольку вряд ли найдется такой пакет, чтобы в него вошла такая икона. Я вспомнил, с каким педантизмом главврач надевал на руки резиновые перчатки, прежде чем взяться за икону, для того чтобы спрятать ее в мешок. И тут же понял, что заверения его о том, что ножка от стула с моими отпечатками выброшена в реку, а икона уничтожена, не более чем часть коварного плана. Невольно улыбнувшись предприимчивости доктора, я подумал, с каким удовольствием сыщики местного уголовного розыска вскоре найдут в школьной пристройке — месте проживания учителя истории — и икону, и ножку с моими отпечатками. Неискушенный коварными преступлениями провинциальный ум местных «муровцев», привыкший обосновывать лишь кражи телят и велосипедов, не станет заморачиваться объяснениями задержанного убийцы Бережного. Против его слов есть вещественные доказательства, и это такие доказательства, что впору самому Бережному верить в то, что смерть священника из церкви с улицы Осенней и отца Александра — дело его рук. Дальше пойдет по накатанной. Ввиду того что последний раз убийство в городке совершалось полтора года назад, — скажет прокурор, — а сразу после приезда учителя истории их случилось аж пять за неделю, то не стоит, верно, гадать, кто убил и старуху Евдокию. Когда же снимут отпечатки из ванной комнаты и отождествят с моими, все станет на свои места. Ну, ладно, Ханыга и Лютик — самозащита, а старуха-то с попами чем тебе грозили? — спросит прокурор. Так что в свете последних доказательств есть основания полагать, что и приезжих из Москвы ты прикончил, исходя из корыстных побуждений.

Словом, все, чего я добился, реализуя план с Жорой, это убедился в том, что Костомаров хранит вещи, которые хранить не стоит ни в коем случае. Я хотел увидеть икону и ножку от стула, но их не было. Значит, эти главные вещдоки Костомаров хранит в более надежном месте, чем свой кабинет. Но шмотки не выбрасывает — жадный тип. Он их отстирает и снова будет носить. Что же касается ножки и иконы, то они переберутся либо в школьную пристройку, либо в другое место, которое укажет милиции Костомаров, поклявшись перед этим, что видел, как я их туда прятал, как только он получит мое имущество — квартиру и т. д. Бережного заметут, и заметут навсегда. За пятерку трупов придется переехать в другой провинциальный уголок — санаторий «Черный лебедь» в Оренбургской области.

Скверно. Я узнал все, что хотел: доктор бережлив до чертиков, и он скорее переживет два года следствия, чем расстанется с двумя штанами и двумя рубашками. При этом он делает ужасное лицо и суетится, словно сходит с ума. Руки его, когда он укладывает икону в мешок, трясутся, речь лающая, глаза выпуклы. Он невероятно напуган, но при этом в его шкафу лежат залитые кровью жертв копеечные шмотки, и выбрасывать их он не торопится.

— Спасибо, Жора. — Я показал ему разлапистую пятерню: — Можешь на это рассчитывать.

И он ушел крутить подъемы переворотом, а в голове его наверняка крутился вопрос, нельзя ли еще за какую услугу получить хотя бы четверку по физике. А я стоял и удивлялся тому, как порой посмеивается жизнь над не самыми умными людьми: у доктора — доказательства моего присутствия в церкви отца Александра, а у меня — его одежда со следами крови жертв с улицы Ленина. Сядут все!

Закурив последнюю сигарету, я с удовольствием затянулся и выбрался на улицу. Улица чиста, и если за мной сейчас кто и следит, то только из космоса.

В последнее время я работаю, как крот. Вырыв палкой яму и уложив принесенные Жорой шмотки Костомарова, я присыпал их землей. Разве это лелеял я в мечтах, уезжая в не тронутые цивилизацией края? Разве этим думал заняться? Я представлял, как начну учительствовать, а в каникулы буду содержать крошечный магазинчик близ какого-нибудь водопадика, где за смешные деньги буду продавать рвущимся из каменных джунглей на природу туристам снасти и наживку для ловли хариуса. Но пока я занимаюсь тем, что становлюсь свидетелем убийств и войны за мои деньги. Я приехал сюда не как свой, я приехал как наживка.

Еще полчаса ничего не происходило.

Я зашел в магазин, купил сигарет и спустился к реке. Последняя тысяча из тех, что лежали в моем паспорте, и которая среди десяти остальных мне была выдана в качестве «подъемных», была разменяна. Вечером больницу ждет большой переполох. Костомаров держит Лиду под прицелом, точно зная, что приду я за ней тогда, когда решу распрощаться с городом навсегда. Сославшись на дела, я ушел, и сейчас доктор дожидается моего появления, не догадываясь о том, что давно просчитан. Придя вечером в больницу, когда персонал уйдет домой, а больные угомонятся, я буду решать две проблемы. Триста тысяч мне уже не вернуть. Блестящий Костомаров подставил отца Александра под убийство священника из церкви на улице Осенней, подбросив в его келью деньги. Сообразительный врач решил, что восемьсот тысяч — лучше, чем триста. Вот эти восемьсот мне и нужно будет выколотить из доброго доктора. Перед моими глазами до сих пор стоит искаженное мукой лицо отца Александра, и я не вижу необходимости применять к Костомарову какие-то другие способы разговора, если есть уже проверенные. Мне не жаль этого человека…

И вот тут-то это и произошло.

Как это случилось, мне непонятно. Не исключено, что господь, слушая все эти мои бредовые рассуждения, изредка присылает мне e-mail. Так случилось с одеколоном Костомарова, то же самое произошло и сейчас…

Неприятное чувство зашевелилось во мне, и память услужливо подсказала неприятные подробности, чего никогда, конечно, не сделала бы, если бы подробности были приятными.

Вспомнив об отце Александре, я вспомнил и наш с ним последний разговор, случившийся по телефону сразу после того, как мы с Лидой побывали под самосвалом.

«Почему вы меня до сих пор не сдали Брониславу? — в запале кричал ему я. — Вам нужны все деньги, а не обещанный за мою поимку гонорар?»

«Вы сошли с ума, — отвечал мне отец Александр. — Если я выведал у вас тайну захоронения восьмисот тысяч, тогда почему бы мне, пользуясь теми же средствами, не выведать тайны местонахождения четырех с половиной миллионов?»

Помню, как меня передернуло от глупости святого отца, совершающего дважды подряд роковую ошибку. Я никогда не говорил ему о том, что в тайнике сумма, равная восьмистам тысячам рублей!

Я помню, как он замолчал, и даже не было слышно его дыхания. И потом он попросил меня приехать, у него возникла невероятная надобность поговорить.

В суматохе последующих событий я совершенно выпустил этот разговор из виду. Согласитесь, за их стремительной чередою мне нетрудно было упустить из виду мелочь!

Но как я мог выпустить из виду ключевой момент?!

— Черт возьми!.. — вырвалось из меня, и я быстро нашел глазами лавку у городского клуба. Я добрался до нее и рухнул, как куль картошки. — Да разве это мелочь?!

— Вам помочь? — услышал я за спиной голос.

— Не затрудняйтесь! — не глядя, отмахнулся я, продолжая сотрясаться от догадки.

Как же так… Ведь если отец Александр знал точную сумму находившихся в тайнике денег, значит… Он имел непосредственное к ней отношение!

Схватившись за голову, я тер уши ладонями, пытаясь сосредоточиться.

Как же так… Запах Костомарова в церкви… Я был уверен в том, что священник Александр не брал моих денег из тайника. Если это так, тогда как он узнал, что тысяч было восемьсот?

Кажется, у меня начинается нервный криз. Если брал он, тогда не брал Костомаров. Если Костомаров не брал, тогда чего стоят мои…

— Простите, Артур Иванович, но мне кажется, что помощь вам все-таки нужна.

Несколько мгновений я сидел, оглушенный. Мне и без того было нехорошо, эти же слова и вовсе выключили меня из процесса соображения. Развернувшись, я похолодел и потерял дар речи окончательно. За спиной моей стоял незнакомый мне мужчина в костюме, но без галстука, а за спиной его тот, кто стал причиной похолодания моих конечностей. За его спиной стоял Гома. Чуть поодаль, метрах в тридцати, у самого начала парковой зоны, прилегающей к клубу, сверкал великолепием и острыми формами джип «G500». Черный «Мерседес» пугал своим видом легкомысленный вид провинциальной улочки, и правая распахнутая дверца приглашала продолжить беседу в приватной обстановке.

— Вы думали, что неуязвимы? — спросил мужчина. — А убийство двух недоумков лишь укрепило вас в этих мыслях. Но вы не правы. Нам все-таки придется продолжить разговор.

Когда первый шок миновал, я посмотрел по сторонам. Заметив мое движение, оба обошли лавочку и оказались передо мной.

— Не стоит уповать на помощь этих остолопов, — догадался мужчина, вынимая из кармана и распахивая перед моим лицом красные корочки. Там было написано что-то про майора милиции какого-то управления какого-то подразделения МВД, еще что-то, однако меня не слишком заботили сейчас подробности, главное, что в солидном мужчине в штатском я безошибочно узнал майора в помятой форме, что проверял мои документы и билет на перроне Казанского вокзала в день моего отъезда. — Милицию в таких городках уважают и чтут, Артур Иванович. Тут за шерифа пятидесятилетний капитан, а я майор из Москвы. В последний раз здесь майора видели в сорок пятом. Так что, если вы закричите о помощи, а я покажу удостоверение, поверьте, повяжут вас.

— Сдается мне, вы тут не в командировке?

Некоторое время майор смотрел на меня как на дурачка, а потом рассмеялся и полез во внутренний карман. Вынув листок, он развернул его и поднес к моим глазам, как только что подносил удостоверение. У меня, наверное, действительно помешательство, поскольку я читаю командировочное предписание, выданное майору каким-то ОРБ, и в предписании указан этот город.

— Волна убийств захлестнула тихий городок, — объяснил майор. — И на помощь местным оперативникам брошены лучшие силы страны.

— Вам, наверное, дорого стоило, чтобы из лучших сил выбрали именно вас? — предположил я. — Впрочем, дайте мне сто баксов, и я на Черкизовском рынке достану вам не только такое предписание, но и удостоверение с вашей фотокарточкой.

— А у вас разве нет ста баксов? — тревожно спросил майор.

— Теперь нет и пятидесяти.

Оглянувшись столь же внимательно, как и я, из чего следовало, что майор не уверен, кого будут вязать в первую очередь, он прихватил меня за локоток.

— Пойдемте, нам есть о чем поговорить.

Бежать?

Ну, и куда я убегу? Водитель сейчас даст газу, и к рассеченной моей губе добавится переломанная нога.

Поднявшись, я последовал в джип.

Уже там я получил от Гомы один удар в грудину и второй по шее. Не исключено, что он тяжело переживал утрату двоих верных помощников. Я согласен, другую такую сладкую парочку ему разыскать будет трудно.

— Не тратьте силы попусту, — предупредил Гому майор, который находился в этой командировке, по-видимому, за старшего. Уверен, что предписание дано ему на тот случай, если вдруг он заинтересует местных ментов. А на самом деле человек сейчас в ежегодном оплачиваемом отпуске. Я даже думаю, что он и место отдыха указал — Алтайский край, чтобы ему потом оплатили дорогу. Такие люди копейками не разбрасываются. — Силы нам еще понадобятся.

Улица Ленина — пособник приезжающих для свершения противоправных деяний лиц. Всему виной, верно, присутствие на ней многоквартирных домов. Понятно, что пытать и жить в частном доме неудобно: вышел облегчиться — и уже десять человек узнали, куда и зачем ты пошел. Чем чаще мелькаешь, тем лучше запоминаешься. Дом, в который мы приехали, был третьим по счету на улице Ленина от того, где я совершил угодное обществу деяние — избавление оного от бывших санитаров и по совместительству некрофилов из московского морга Ханыги и Лютика.

На этот раз квартира была трехкомнатная, и в одной из комнат, самой маленькой, изолированной с одной стороны кухней, а с другой — комнатой, меня тотчас примотали к стулу по заведенной здесь традиции — скотчем. Я уже даже как-то привык к этому.

Первые слова, которые произнес майор милиции (а может, и не майор, и не милиции), убедили меня в том, что на этот раз заниматься глупостями никто не будет. Видимо выслушав доклад Гомы о результатах последней операции, Бронислав направил ко мне более авторитетного переговорщика, чем Гома. И майор сказал сразу и без обиняков:

— Артур Иванович, ваша жизнь зависит от вашей искренности. Вы говорите, на каком счету замаскированы четыре с половиной миллиона долларов, мы же дарим вам свободу и, что самое главное, жизнь.

— А разве жизнь и свобода — это не одно и то же?

Майор (я все-таки буду называть его майором, хотя и уверен, что никакой он не майор, однако называть его как-то иначе невозможно, потому что фамилию этого ублюдка я прочитал и сразу забыл) вздохнул.

— Я вам сейчас выстрелю в лоб, и вы тотчас станете свободным от всего. Но разве это жизнь? — И он на самом деле вытащил откуда-то из своих складок ствол и прижал его дульным срезом к моей переносице.

— Не жизнь, — вынужден был согласиться я. — Но станет ли вам легче от того, что вы выстрелите мне в лоб, а четырех с половиной миллионов долларов не получите?

— Вот для того-то я сюда и приехал, — вздохнул он во второй раз, — чтобы получить. — Скажите, вы любите боль?

— Не понимаю вас…

Он почесал подбородок:

— Когда приходите к стоматологу и он спрашивает, что колоть — лидокаин или новокаин, вы не говорите ему, что колоть вообще ничего не нужно?

— Я прошу колоть самый сильный препарат.

— Ага, значит, боль вам не нравится. Я так и думал. — С этими словами он опустил пистолет и нажал на спусковой крючок.

Сначала я услышал хруст в своей ноге, потом выстрел, и только потом мозг пронзила острая, как разряд тока, боль.

Закричав, я так накренился вместе со стулом, что, если бы Гома меня не удержал, я рухнул бы на пол.

С дрожащими от шока коленями я наклонился и посмотрел вниз. Пуля прошла в отверстие сандалии, пробила стопу насквозь и вонзилась в пол. Мое изумление от случившегося было столь велико, что я даже пошевелил пальцами, чтобы удостовериться в целости костей. Они были целы…

Подтянув стул, майор сел на него, как на коня, и положил огромную, как у мастифа, голову на руки. В какое-то мгновение мне даже показалось, что он не выдержит и лизнет мне лицо.

— Я вам расскажу одну историю, Артур Иванович, — сказал он тоном, каким обычно очумевшие от ночной смены дикторы «Маяка» рассказывают об очередном успехе бригады сталеваров из Череповца. — Когда мне было шесть лет, у меня была восьмилетняя сестра. Однажды она отняла у меня голубого ослика, и тогда я откусил ей губу. Сестру свою я люблю больше всех на свете, но о поступке своем я ничуть не жалею. Не нужно ей было забирать чужую игрушку. Мораль же сей истории такова: представляете, что я могу сделать с человеком, к которому питаю неприязнь?

— Уверен, что эта история о голубом ослике еще не стала достоянием психологов ГУВД Москвы.

Майор вздохнул и взял «макаров» со стоящего рядом с нами стола. Когда он стрелял во вторую мою ногу, я молил о том, чтобы пуля и на этот раз прошла меж костей. Так оно, собственно, и вышло, но впечатление было такое, что кость пострадала.

— Понимаю, расставаться с четырьмя с половиной миллионами, — сказал он, — особенно когда они не твои, не хочется. Но надо.

Поставив пистолет на предохранитель и перехватив его за ствол, он наклонился и со всего размаха опустил рукоять…

— Терпеть не могу, когда я разговариваю, а рядом шевелят пальцами, — раздраженно пробормотал мой собеседник, заглядывая мне в глаза и, кажется, наслаждаясь моим воплем.

Я боялся посмотреть вниз. Когда попривык к боли, продышался и сквозь тошноту сказал:

— Послушайте, все это очень… очень, очень глупо… Я не крал предоплаты питерцев. Я не приближался к этим деньгам!.. Вы можете убить меня, но последние слова, которые я произнесу, будут: «Не брал!..»

— Немыслимо, — поразился майор и оглянулся на Гому. — Ваша компания потеряла невероятной крепости бизнесмена. С таким человеком можно проворачивать любые сделки.

— Вас сюда не для работы с кадрами прислали, — огрызнулся Гома, и я подумал: как хорошо, что меня доверили майору.

— Именно — с кадрами, — не обиделся майор и в раздумье почесал подбородок. Он только и делал, что утирал с лица пот, чесался, думал, а между этими основными занятиями причинял вред моему здоровью. — Ладно, о себе Артур Иванович не думает. Быть может, он подумает о своем друге?

Друге? — мысленно встрепенулся я. Каком друге? Разве у меня есть друзья?

Гома ушел, и вскоре я услышал скрежет. Это скрипели по крашеному полу ножки стула. Когда примотанного к нему человека развернули лицом ко мне, я непроизвольно сжал челюсти.

На стуле сидел Костомаров.

Глава 25

— Я так понимаю, вы скупили в сельпо весь скотч, — бездумно вылетело из меня только потому, что нужно было что-то говорить.

Мне никто на это не ответил, да я и не рассчитывал на ответ, потому что главным здесь было наслаждение приезжих той реакцией, которую вызвало у меня появление доктора. Ухо его распухло, нос кровоточил, так что не нужно было быть мыслителем, чтобы понять, что с ним тут делали.

Костомаров молчал и упрямо смотрел мимо меня. А потом вдруг выдал, отчего у меня едва не упала на грудь челюсть:

— Первый раз вижу этого человека.

Майор вздохнул:

— Черт вас побери, провинциалов долбаных… Вы меня за кого, за начальника околотка принимаете? А себя за эсеров? Что значит — «в первый раз вижу»? Вы что, идиот, господин Костомаров? Перестаньте дурака валять, вы здесь не для показаний, а для показухи. Бережной, смотрите сюда, — и майор кивнул Гоме. Тот сунул руку в карман и появился рядом с доктором, разворачивая опасную бритву. — Вы, Костомаров, Бережного не знаете, сейчас посмотрим, знает ли вас Бережной.

И Гома, взявшись за ухо доктора, принялся делать бритвой движения вперед-назад.

Рев Костомарова оглушил, наверное, весь дом. Вероятно, ум врача не мог понять, как можно ампутировать конечность без анестезии.

— Остановитесь, ублюдки!.. — взревел я.

Гома послушно отшатнулся в сторону, и, когда я встретил его взгляд, мне стало страшно. Такие же глаза были у людей в моем галлюциногенном бреду. Эти люди жгли дома, убивали друг друга и кричали от радости.

Я задыхался.

— Мне нужно в туалет… — прохрипел я и посмотрел на Костомарова. Удивительно, но этот человек даже в такой ситуации сохранил светлый разум. И когда я сказал: «У меня диабет», он закивал, роняя с подбородка на грудь капли крови, и стал кричать не своим голосом:

— Да, да, у него диабет! Нужно срочно инсулин! Но сейчас развяжите его, ради бога, иначе будет приступ! Ему нужно умыться и что-нибудь съесть! Немедленно!..

Не знаю, лечат ли диабетические кризы умыванием, не уверен, но майор и Гома порядком струхнули. Быстро сообразив, что бояться им меня нечего и без простреленных ног, а с простреленными ногами я никуда не убегу, они довольно быстро освободили меня от скотча, и я, как орел, шелестя обрезками липкой ленты, направился в ванную.

Каждый шаг отдавался болью, но, по мере того как я ступал, она уходила все дальше и дальше. Я знаю, когда такое случается. Пошел адреналин…

Дойдя до косяка, я остановился и уперся в него рукой. Понятия не имею об ощущениях диабетиков, но тяжелое дыхание у них должно присутствовать обязательно.

— Что ж ты, сука, не сказал про диабет? — зло прокричал майор и схватил меня рукой за шиворот. — Что мне с тобой теперь делать, падаль?!

Я повернул голову и увидел за его поясом пистолет. Боль исчезла вовсе — адреналин хлынул.

— Ты чего, Гома? — не своим голосом прохрипел я, глядя за спину майору.

Поскольку Гома как стоял в коридоре, так и продолжал стоять, он выпучил в мою сторону глаза. Майор же совершил ошибку, на которую я, собственно, и рассчитывал. Мне нужна была всего секунда. Ненависть моя была так велика, что мне хватило бы, наверное, и половины этого времени.

Майор отвернулся, пытаясь понять, что задумал Гома, и в этот момент я ощутил в руке нагретую брюшным салом майора рукоять «макарова». С треском вырвав пистолет из кобуры, я тут же приставил его к ноге толстяка и нажал на спусковой крючок. Я хорошо помню, что предохранитель на оружии был снят…

Такого ранения я не пожелал бы и врагу.

Пуля вошла в ногу доверчивого командированного чуть выше колена, пробила мякоть и ушла в голень. Не знаю, встречалась ли она на своем пути с костями, но, так же как и майор, я не буду этим сильно озадачиваться. Он тоже меня не ощупывал после каждого выстрела.

Я никогда не видел у Гомы такого выражения на лице. Никогда! Едва майор, вскрикнув, стал шагать назад на прямых ногах и выть, как кот, он побледнел, и мне показалось, что даже умер. Но вскоре он быстро пришел в себя, и первым его движением было вытащить что-то из-за пояса.

— Лишнее! — злорадно прокричал я и, положив руку на плечо стоящего и воющего майора, снова нажал на спусковой крючок.

Пуля пробила грудь Гомы, и он пошатнулся. Посмотрел на меня детским взглядом и снова, как ни в чем не бывало, полез рукой за отворот пиджака. Его страх смерти был столь велик, что он, получив пулю в грудь и захлебываясь кровью, убеждал себя тем, что все будет хорошо, что ничего страшного не случилось, что девять граммов под сердце — это просто пустяк.

— Morte, — прохрипел откуда-то из комнаты Костомаров. — Аорта пробита…

— Второй раз на те же граб… — просвистел он легкими и с потухающим взглядом стал садиться на пол, — …ли…

Надев толстяка на колено, я внес его в комнату. Выкрикивая проклятия, он хватал свою ногу и так, и сяк, крутился, но падать отказывался. Вид Гомы, с которого он не сводил глаз, убеждал майора не падать, потому что от этого бывает только хуже — кровь горлом, судороги и вообще неприятно. Но когда начальник службы безопасности компании Бронислава закончил свои предсмертные дела, майор переключился только на себя. Поняв, что пуля вырыла в его ноге норку с длиною коридора никак не меньше полуметра, он дико возбудился и снова принялся орать. Сейчас он голосил контральто, переходя временами на детский фальцет.

— Заткнись, мерзавец, — приказал я, опуская ему на голову руку с пистолетом. Толстяк покачнулся и сел, не забывая простреленную ногу держать все-таки выпрямленной. Очень хотелось наступить на нее и сказать: «Ненавижу, когда говорю, а рядом кто-то копыта чешет», но вовремя себя остановил. Сейчас я и без того выгляжу не лучше этих мерзавцев.

Наведя пистолет на майора, я прицелился ему в голову.

— Бронислав всерьез решил, что я предоплату присвоил, или это все задумано просто ради того, чтобы опустить меня на хату и капитал?

Майор решил не играть в героя и говорить, что видит меня впервые, не стал. Он поклялся всеми известными ему святыми, что Бронислав уверен в моей вине и его намерения не выходили за рамки программы возврата четырех с половиной миллионов.

— Попугать, только попугать, чтобы вернул! — пискляво закончил повествование майор.

— С первой частью вы справились на отлично. Вы меня перепугали. Но как я могу возвратить то, чего не брал?.. — Мною стал овладевать гнев. Свора подонков просто так, шутки ради, решила взять меня в оборот и отнять все, что я заработал за шесть лет бессонного труда! Просто так! — захотелось! Наклонившись, я схватил толстяка за растрепанную шевелюру. Удивляюсь, насколько легко мне удалось поднять этот мешок дерьма на полметра от пола. — Не брал, мерзавец!..

Мой крик едва не отклеил от стен обои.

— Не брал, сволочи!! Я не брал ваших денег! Понятно это или мне, чтобы выжить, нужно убивать вас по двое каждые два дня?!

Обезумев от ярости, я оставил голову толстяка в покое, выбросил вперед руку и шагнул назад.

— Артур! — закричал Игорь. — Это уже плохо, Артур!..

— С тобой я позже разберусь, старина! — Обернувшись, я пронзил его взглядом. — А тебе, сука позорная, минуту на молитву даю! Читай, тварь!..

— Пощадите! — раздался его истерический крик, и меня словно накрыло покрывалом мрака. И память услужливо подсказала знакомую картину…

Мимо меня, срывая на бегу китель и рубашку, пробежал майор милиции. В глазах его не светилось и капли разума. Только страх. Ужас. Ничто.

Он убежал за угол, едва не упав на повороте. И через мгновение его крик «Пощадите!..» потонул в громе. Невиданный по силе толчок толкнул школу, и я увидел небо над северным крылом здания: оно было багряным…

— Артур! — донеслось до меня, разрывая покрывало в клочья.

Я отшатнулся в сторону, отнимая от лица ладонь.

Майор по-прежнему сидел на полу, за спиной моей тяжело дышал Костомаров.

— Развяжи меня, Артур…

Поставив пистолет на предохранитель, я положил его на стол и наклонился за лежащей на полу бритвой.

Поднявшись, он сразу схватился за ухо.

— Если через полчаса не пришью, грош мне цена как хирургу. Еще два сантиметра, и отпилил бы к чертовой матери, — он пронзил бездыханное тело сверкающим взглядом. — Но кое-что я сделать обязан, иначе и ухо не в радость будет…

Я и слова не успел вымолвить, как Костомаров разбежался и, придерживая орган слуха, изо всех сил врезал ногой по ноге майора. Я никогда еще в жизни не слышал такого рева, какой вырвался из легких толстяка. Он орал, бледнея на глазах, а у меня дрожали барабанные перепонки.

— Ты что делаешь? — не возмущенно, а скорее удивленно спросил я. — Это же не он резал!

— Меня — не он, а отца Александра — он! — И поклявшийся приносить людям только облегчение человек впечатал подошву в обвисшее от крика лицо майора…

Я стоял словно пораженный молнией.

— Повтори…

Костомаров, чуть прихрамывая после удара, посмотрел на меня тяжелым взглядом:

— Когда я отправил тебя в свой дом, я направился к священнику. Все, что ты говорил о нем, казалось мне чудовищным. Я знаю отца Александра больше, чем ты, а потому не верил, что этим человеком мог овладеть искус… — Он в изнеможении опустился на стул и упер взгляд в притихшего, но продолжающего хрюкать майора. — Скоты… Тот, которого ты застрелил, привязал батюшку к стулу, а эта тварь рвала у священника ногти. Я струсил… Да, я знаю, что мне нужно было выйти и остановить этот кошмар! Но я струсил, и, когда отец Александр мучился, я лишь дрожал за иконостасом, как заяц… Не понимаю, как ты не увидел меня, когда пришел…

Майор трепыхнулся, и Костомаров, душка-человек, развернул к нему искаженное судорогой лицо:

— Молчи, гад!..

Стерев с подбородка кровь, он продолжал, а я стоял, словно пораженный молнией:

— В какой-то момент они оставили его одного и ушли наверх искать деньги, которые, по их мнению, ты передал священнику на хранение и признание о местонахождении которых эти гады из него выколачивали! Я хотел было выйти из укрытия и развязать священника, но в этот момент послышались шаги и появился… Какой черт тебя принес в церковь?! Если бы не твое феерическое появление, я бы освободил священника и мы вышли бы через центральный вход! Ты же явился и, вместо того чтобы заняться делом, решил выступить в роли философа, мать твою! Ты болтал, а за моей спиной уже звучали шаги!

— И ты снова струсил…

— Да! Я снова струсил! Когда стало ясно, что отец Александр вот-вот заговорит, вон тот урод с конской прической поднял ружье и выстрелил! Они тут же ушли, а после того как ты с ножкой наперевес метнулся за ними, я прошел мимо тела священника и вышел через центральные ворота! Я бежал домой как угорелый! Я уже точно знал, что ты придешь…

Майор внимательно слушал, хрюкал и переводил взгляд с Костомарова на меня, силясь понять, кто же из нас все-таки будет его сейчас убивать. В голове моей гудел рой мыслей.

— Они не могли найти никаких денег, потому что я не брал их у Бронислава… — внезапно сверкнула догадка. — Слушай ты, боров! — обратился я к майору. — Как в доме священника оказались триста тысяч, которые потом нашла милиция?

Лицо его затряслось так же, как трясется живот танцовщицы во время исполнения танца.

— Он не скажет, — подтвердил Костомаров, начиная уже всерьез беспокоиться о своем ухе. — Он боится…

— А старуха Евдокия, ясновидящая? — взревел я.

— Ее тоже убили эти подонки, — прохрипел Костомаров. — Кто же еще?

— Что, подумалось, что я отдал бабке четыре с половиной миллиона долларов?! Ты хоть представляешь, поганец, как выглядит такая сумма наличностью?! Или я подарил священнику и древней старухе кредитные карты «Виза» на эту сумму?! — Я склонился над майором, так что он хорошо все слышал.

Покрутив своими поросячьими глазками, он вдруг заговорил. Он соображал — и тут же говорил.

— Когда Бронислав понял, что остановить Гому невозможно, а толку из его поножовщины никакого, он послал меня на помощь…

— И первое, что ты сделал, это стал рвать ногти у православного священника?

Заметив мое движение, Костомаров прикрикнул:

— Не марай рук!..

Скрипнув зубами, я вытер со лба пот.

— Слушай меня внимательно, командированный. — Вынув магазин, я протер пистолет и швырнул его в соседнюю комнату. — Возвращаешься в Москву и говоришь Брониславу: «У него нет твоих денег». Чем мне поклясться, что это так?

Майор не ответил. Он думал, наверное, о том, как ему будут зондировать рану и какие последствия для его психики это повлечет. Но он меня слышал — я знаю.

— Мне нужно забрать из больницы Лиду. Позвони по телефону, скажи, чтобы ее приготовили.

Костомаров снял с висящего на стене телефона трубку, приложил к уху, потом от души выматерился и приложил к другому. Набрал пять цифр и позвал какую-то Таню. Тане он велел выдать выписываемой сегодня больной Полесниковой Лидии одежду и ждать его прибытия.

Еще раз убедившись в том, что в глазах майора ничего, кроме страха, нет, я подтолкнул доктора к выходу.

Через минуту два окровавленных приятеля, у одного из которых имелся серьезный разговор к другому, выбрались на улицу. Мне к такому виду было уже не привыкать, Костомаров чего-то стеснялся. Приблизившись к припаркованному у дома джипу, я пискнул сигнализацией и откинул в сторону заднюю дверь. И сразу нашел то, что искал, — из-под рогожного покрывала торчал лакированный приклад. Вытянув ружье, я переломил его и осмотрел находящиеся в стволах патроны. На каждом из них было написано: «Картечь», при этом один из них был стреляный.

Разломив ружье на две части, я завернул его в рогожу и ссыпал в карманы находящиеся тут же патроны — что-то около десятка. Теперь мы были похожи на двух отбившихся от банды отморозков.

— Подержи! — и я сунул доктору ружье, занявшись обыском салона.

— Господи, никогда в руках оружия не держал… Возьми ты его к чертовой матери, оно выстрелит!

— Не выстрелит, — уверенно заявил я, отнимая у него на всякий случай ружье.

Круг замкнулся. Непонятным оставалось одно.

— Костомаров, объясни мне, откуда отец Александр в тот день, когда я разбился с Лидой на машине, мог знать о восьмистах тысячах рублей, которые я хранил на опушке леса?

Я неплохо разбираюсь в людской психологии. И потому вопрос этот задал скорее в сердцах, чем по нужде. Мне известно, что ответить на него Костомаров не сможет хотя бы потому, что ответа на этот вопрос нет у меня. Эти проклятые восемьсот тысяч — единственный пазл, который не подходит ни по цвету, ни по форме к сложившейся мозаике. Я точно знаю, что не успокоюсь, пока не соберется вся картина, но при этом внутри меня дрожит сомнение, что это когда-нибудь случится…

— Что ты сказал?! — на всю улицу возопил я, когда мне почудилось, что я ослышался. Я находился в таком изумлении, что остановился как вкопанный.

— Я сказал, что отец Александр знал о восьмистах тысячах, потому что я ему о них сообщил.

Меня качнуло, и я стал озираться в поисках нужного мне человека. Этот человек должен был объяснить мне, что общего могло быть у доктора Костомарова с покойным священником.

— Когда? Как?.. При каких обстоятельствах?!

— Когда мы в первый день выпили и ты отправился за деньгами, чтобы одарить храм на Осенней, я отправился следом за тобой. Не знаю, что меня повело. Наверное, я думал, что твое появление не принесет городу пользы… Ты ушел, а я вскрыл твой тайник… Там оказалось восемь банковских упаковок. И я тут же направился к священнику Александру. С одной стороны, я чувствовал себя как вор, но при этом утешался тем, что не собираюсь присваивать эти деньги, с другой — мне хотелось рассказать святому отцу о тебе. Ты ворвался в этот город слишком уж по-московски… И от тебя не веяло тем спокойствием, которым ты хвалился… Как оказалось, я был прав в своих подозрениях…

Я молчал, ожидая дальнейших объяснений.

— Священник попросил меня взять из твоего тайника восемьсот тысяч и схоронить у себя или принести ему. Я отнес деньги ему. Ты новый человек в этом городе, ты необычный человек… и отец Александр хотел убедиться в том, что пропажа денег не изменит твоего стремления к чистоте и покою.

— Какие вы умницы, — вырвалось из меня.

— Здесь свои правила жизни, Артур. Ты жил у себя в столице, вы, крутые парни, все живете в столице, вы придумываете законы, исполняете их, и ни одна падла даже не поинтересуется, чем живут вот такие вот городки! Здесь нельзя прожить день, чтобы не оказаться на виду у всех, здесь свои суждения, свои нормы права! И если в город приезжает человек с чемоданом бабла, то не всем становится ясно, какого черта ему здесь надо! — Костомаров говорил резко, но я видел — он взвешивает каждое слово. — Тут никто не поймет причин, заставивших человека взять билет в один конец на скорый поезд сообщением «Москва — Никуда». Здесь все грезят, спят и видят, как родные провожают их на поезд «Никуда — Москва»! Ты приехал неподготовленным, и неприятности у тебя начались сразу. А вскоре их почувствовал весь город. Чтобы не случилось страшное, а тогда еще никто не думал, что смерть разгуляется и будет ходить с тобой под руку, священник послал к тебе свою дочь… Он хотел убедиться в том, что ты заслуживаешь право жить здесь.

— Вот как? — обомлел я. — Чтобы доказать право жить здесь, я должен хорошенько потрудиться?

Костомаров показал на свое начавшее опухать ухо, и я тронулся с места.

— Почуяв неладное, в прошлую ночь я отправился к священнику. И что случилось дальше, ты знаешь. Единственное, что я успел сделать, пока эти мерзавцы пытали отца Александра, это подняться к нему в комнату и вынуть из бюро восемьсот тысяч. Если бы они нашли их, у них не оставалось бы сомнений, что это лишь часть тех денег, которые ты украл у этого зловещего Бронислава… Я думал, тогда они замучат его до смерти… Но вышло то же самое. Ты пришел очень вовремя.

— И где сейчас эти деньги? — спросил я.

— У меня в сейфе. Придем — отдам.

Через пять минут мы были в больнице.

Уже у ворот я спросил:

— Вы что, друзья были?

Костомаров пнул дверь, и мы вошли.

— Он был моим духовным наставником. Он был духовным наставником всех, кто сюда приезжал, чтобы остаться. В этом городе очень много греха, Бережной. И он окутывает всякого, кто является с непонятными простому люду намерениями. Взять, к примеру, тебя. Ты только приехал, а тебя уже понесло: первое, что ты сделал, посетил храм дьявола на Осенней. Второй твой поступок — визит к ясновидящей. Ты объявляешь себя отступником и протягиваешь руку новой жизни, а сам закапываешь немыслимые для здешних мест суммы в землю, как кулак — обрез. Нужно ли сомневаться в том, что священник мог оставить твою заблудшую душу погибать?

— Да вы тут, я посмотрю, философы все?

— Я думаю, что такая философия присутствует в каждом городке, похожем на наш, — пропустив мимо ушей мои ядовитые слова, сказал Костомаров. — Здесь в ходу иные мерила, и правила, по которым вы жили там, здесь не работают. Взять нахрапом не получится… Тут чудаков любят и прикармливают, как птиц, но ты не чудак, Бережной. Ты приехал с претензией к миру, ты прибыл покорять новые вершины. Таких, как ты, в столице сейчас очень много. Постригшись в монахи, вы убываете в девственные леса, держа в одном кармане мобильный телефон, а в другом бумажник с золотыми кредитками. Всегда можно вернуться. Вот и ты уехал, а квартирку-то приберег на потом… С таким же успехом местные доярки ездят в Москву поступать на актрис, а заканчивают проститутками на Тверской.

Всю дорогу я молчал, потрясенный. Откуда в такой небольшой голове столько навороченной колхозной мудрости?

Когда я потянул носом запах его одеколона в кабинете, мне стало нехорошо. Час назад над моей головой громоздились, покачиваясь, валуны сомнений. И сейчас они все рухнули на меня, придавив своей тяжестью. Слишком много откровений для одного знойного вечера. По шкале американских психологов я принял на себя куда больше, чем 600. Я думаю, что никак не меньше 666.

Когда я открыл глаза, то нашел себя лежащим на полу кабинета главврача. Надо мной, демонстрируя прелести загорелого тела, склонилась знакомая мне по процедуре распития настойки из марганцовки сестричка. Ей почему-то показалось, что наслаждение ее формами покажется для меня куда приятнее, если это совместить с нюханием аммиака.

Дернувшись всем телом в сторону, я тихо спросил:

— Как там у нас дела с ухом?

— С ухом прекрасно, — огорчившись, что ни грудь ее четвертого размера, ни ноги, ни отсутствие под халатом бюстгальтера не произвели на меня никакого впечатления, буркнула она. — Что там может быть с ухом… У Игоря Леонидовича сейчас более крупные неприятности.

Я поднялся и схватил ее, собравшуюся уйти:

— Какие же это неприятности?

— Пациентка у нас пропала.

Если бы она сказала «пациент», я бы отпустил ее руку.

— Лидой ее зовут. Дочка священника, которого убили. Вы отпустите или мне остаться?..

«Телефон… — пронеслась запоздалая мысль. — Как можно быть таким идиотом… Он дополз до телефона, который я после звонка Костомарова должен был сразу разбить о майорскую голову…»

Наверное, это никогда не закончится. Или закончится так быстро, что я не успею даже об этом подумать.

О том, что майор приехал не один, мне в голову почему-то не приходило…

Глава 26

Выйдя из кабинета и забыв притворить дверь, я широким шагом двинулся по коридору. Впереди меня бежала, указывая дорогу, сестричка. Я слушал цокот ее каблучков и удивлялся тому, как он совпадает с биением моего сердца. У вахты я притормозил и спросил разгадывающую сканворд медсестру, единственный ли в больнице телефон тот, что стоит перед нею…

Выяснив все, что хотел, я снова поспешил за эротичной сестричкой. Дошагав тандемом до процедурной, она отстала, я же толкнул дверь и вошел.

Костомаров теребил свои жидкие волосы так, что лицо ползало по костям лица, как маска. Обезболивающее вступило в силу, в противном случае он бы не был столь решителен. Видимо, вид выбравшегося из окружения комиссара ему претил, поэтому он велел не перевязывать голову, а только приклеить к уху пластырем тампон. Он бормотал какие-то проклятья, ходил к окну и обратно, цеплял рукавом распахнутые дверцы стеклянного шкафа — в таком-то виде я его и застал.

— Рассказывай! — безжалостно приказал я.

Он покачал головой, словно не хотел говорить глупости, и рухнул на стол.

— Но как-то ведь ее вывели из больницы?!

— Приезжали двое: огромный мужик с выпуклыми глазами и ушами торчком, и с ним молоденький крепыш лет двадцати пяти, — трещащим голосом сообщил он. — Они сказали, что от меня и Бережного, после чего уже переодевшаяся Лида без вопросов села в машину и они уехали.

— Марка машины, цвет, номер?!

— У меня медсестры работают, а не оперуполномоченные!

Я распахнул окно и плюнул на улицу. Занимаясь собственной безопасностью, я совсем позабыл о девочке. Не знаю, кого тут прикармливают с рук, как птиц, мне же постоянно пытаются подсунуть какую-то отраву. Я тут не за чудака, а за мудака: за неделю пребывания в этом селении я еще ни разу ничем не восхитился, если не считать наблюдений за падающим в реку солнцем.

— Костомаров, меня всю дорогу до больницы мучил один вопрос. Но сколько я ни напрягал свой мозг, он всякий раз отказывал мне в правильном ответе. Быть может, ты мне поможешь?

— Что за вопрос? — ощетинился доктор. Если для меня кража Лиды была делом личным, то его, помимо личных мотивов — она как-никак дочь его духовного наставника, — терзали еще и проблемы профессионального свойства. Из его больницы увозят пациентов, а он узнает об этом последним.

— Я все прокручиваю в голове твое повествование о событиях в церкви. Ты прятался, батюшку мучили, потом я пришел, батюшку убили… Они ушли, я — за ними, а ты ушел через парадное… Ответь мне, пожалуйста, почему Гома и майор, увидев меня, не предприняли никаких усилий для того, чтобы меня привязать к стулу напротив отца Александра и не разговорить нас обоих? Зачем им стрелять в попа и бежать? От кого? От меня, вооруженного ножкой стула? — Помолчав, я склонился над его плечом и шепнул: — Я хорошо знаю Гому. Я знаю его лучше, чем ты. Он не любитель долгих комбинаций. Гома не слишком изысканный мыслитель. Куда как лучше для них в той ситуации было пристрелить попа, закончив с ним разговор за минованием надобности, и заняться тем, кто для них интересен по-настоящему? А?

Хлопнув по плечу загруженного до предела Костомарова, я коротко бросил ему:

— Вставай. Или ты думаешь, что я буду звонить в милицию, чтобы она занялась поисками Лиды?

Уже в докторской, собирая ружье, я искоса наблюдал за ним, растерянным и злым. Для него двое приехавших были просто молодым крепышом и огромным мужиком с вытаращенными глазами и торчащими ушами. Для меня это были телохранитель Бронислава и Бронислав собственной персоной. Кажется, поняв, какую кашу он заварил с уворованной им же предоплатой питерцев, он приехал закончить дело лично. Из этого следует, что о четырех с половиной миллионах со мной никто разговаривать не будет. Я знаю, кто украл эти деньги, и Броня знает. А потому он прилетел на Алтай со своим костоломом, чтобы затереть все следы пребывания здесь своих людей. Думаю, вернись время назад, к тому дню, когда я только приехал в этот город, он отмахнулся бы от идеи опустить меня на мое же имущество, как от вредоносной идеи. Но отмахнуться сейчас было уже невозможно. Бывший сотрудник ФСБ Бронислав Шмельков, а ныне — президент крупнейшей компании прилетел разводить тему лично. И я его хорошо понимаю. Ситуация зашла слишком уж далеко. Так недолго и до того дня, когда я, отчаявшись от непрекращающегося преследования, заявлюсь в милицию. Брать меня нужно было сразу. А после осечки оставлять в покое. Но после Ханыги и Лютика появился майор — и снова осечка. Два раза подряд даже очень смешно рассказанный анекдот оставляет совершенно противоположное мнение о рассказчике.

Если бы не Лида, плевать бы я на них хотел. Я уже сегодня был бы в Непале или Калькутте, среди стремящихся к нирване монахов. Но какая может быть нирвана, если девушку, которую я люблю, лапает свинья Броня?

Находиться в больнице было уже небезопасно. Понятно, что теперь, когда в руках Бронислава девушка, убивать он меня не станет. Но зачем ему Костомаров? Не нужно думать обо мне как о благородном рыцаре, переживающем за жизнь друга, хотя, конечно, и это чувство кипело на малом огне. Я думал о том, чтобы предоставить Брониславу как можно меньше возможностей для выдвижения своих условий. Лида у него — это плохо. Поменьше мне нужно было языком над ноющим майором трепать. Но что сделано, то сделано, и теперь, когда человек Брони может в любой момент явиться в больницу и сказать о порядке и правилах передачи девушки в мои руки, стоит подумать о том, что не одному мне в этом городке стоит страдать и корчиться в непонятках. Пусть поищут того, к кому приехали, а лучшим убежищем для меня и перевозбудившегося доктора Костомарова может быть только его дом на окраине деревни. Дом Костомарову неприятен, купив его, он не может теперь его продать, но лучше уж сидеть в неприятном доме, пить чай и думать, чем бегать по больнице и выглядывать в окна.

Наверное, те же мысли буравили и его мозг, если он, грустно посмотрев на меня, сказал:

— Артур, кроме моего дома нам идти некуда…

Сказано — сделано. Через четверть часа, пробираясь по деревенским огородам с ружьем, как два партизана, мы добрались до дома Костомарова. И когда мы вошли, ответ на мой вопрос, который меня мучил, нашелся сам собой…

Складывалось впечатление, что в пятистенке разорвалась граната. Все, что можно было вытащить из ящиков, стащить с полок и вынуть из-под кроватей, валялось в беспорядке на полу. Этот дом претерпел визит незваных гостей. Эти люди не брезгуют ничем. Они переворошили дом священника на Осенней, потом перерыли, как кроты, хату бабки Евдокии, вывернули наизнанку пристройку школы, перелопатили келью отца Александра и вот теперь добрались до докторова дома. Следующие за мной по пятам присные Бронислава упорно разыскивают документы на мою квартиру и загородный дом, номера счетов и прочее, что, по их мнению, стоит денег.

Корпоративная логика «кто не с нами, тот должен быть опущен» работает как часы — без устали, безостановочно.

— Ну, не суки ли, а? — едва не плакал Костомаров, ползая на коленях и собирая в ладонь уцелевшие ампулы. Кто-то, взломав немудреный запор сейфа доктора, выбросил из него коробки с дефицитными лекарствами, и горе врача было безмерно. — Ноотропы, их в районной больнице днем с огнем не сыскать! Диоксидин… тот вообще не выпускается… Берег для крайней нужды, для себя не использовал…

Переживания по утрате ноотропов мне понятны. Плохо, что теперь доктора придется настраивать на деловой лад, на что, конечно, уйдет время. А мне нужны были его мозги, свежие и посветлевшие.

Главное, с Костомарова были сняты мои последние подозрения. Я думаю, дело было так. Помучив отца Александра, не обнаружив там меня и не найдя документов, майор велел Гоме отправляться в домик доктора и привести меня…

Качалась веточка, качалась… Они сначала убедились в том, что я осел в доме, а потом направились в церковь. Может, думали, и без Бережного обойдется. Не обошлось. Священник ничего им не сказал. И тогда майор с ружьем остался сторожить батюшку, чтобы тот, упаси господи, никуда не убежал, а Гому отправил за мной. Гома в доме никого не нашел, потому что я был к тому времени уже в церкви. Майор, увидев меня, струхнул. У него не было времени на раздумья, не было и помощи. Самые трусливые в мире люди — садисты и циники. Они будут задыхаться от удовольствия, выдергивая ногти у другого человека, но стоит подступить с плоскогубцами к ним, они тут же заплачут от ужаса. Именно страх заставил майора выстрелить в батюшку, когда я сорвал с его лица скотч, и именно страх погнал его из церкви. Триста тысяч были уже уложены в бюро, батюшка прикончен, и оставалось только найти Бережного, чтобы списать все беды городка на него, а отца Александра приклеить к нему подельником.

Проговорив это для себя и Костомарова, я посмотрел на него долгим взглядом. Оценит ли он мою логику? Но он только иногда, когда объяснение было уж слишком невероятным, поднимал голову, словно справляясь, верю ли я в то, что говорю.

Наговорившись всласть и поставив точку, я напился воды и занялся ружьем.

Костомаров ползал по полу, собирая уцелевшие медикаменты, а я подкидывал на ладони два вынутых из стволов патрона… «Картечь» — написано на каждом из них, и стоит только представить кинетическую энергию свинца, бьющего в тебя с расстояния в несколько метров, как сразу леденеет кровь…

— Ты представляешь, брат Костомаров, что будет, если этим выстрелить человеку в голову? Он даже не успеет понять, что случилось.

С пола на меня был брошен осуждающий взгляд.

— Я только сейчас подумал, — я бросил взгляд на ружье и обернулся к доктору. — А если сразу из двух стволов выстрелить… Их не разорвет? Картечь, как-никак…

— Калибр ружья — двенадцатый, патроны — двенадцатого калибра. Неужели ты думаешь, что завод-изготовитель не учел всех нюансов?

— Да, конечно, — согласился я и успокоился. Если вдруг мне понадобится выстрелить из двух стволов дуплетом, я не буду раздумывать.

К тому моменту, когда Костомаров подсчитал нанесенный здравоохранению городка ущерб, я закруглил общую картину, таким образом и успокоился. Объяснить все произошедшие события и объединить их единым логическим замыслом я могу только так.

— Их двое, — сказал я, шевеля на цевье пальцами и наблюдая за тем, как Костомаров заваривает чай. Ему было, естественно, не до чая, но я заставил его включить чайник, чтобы он успокоился. — Бронислав — бывший сотрудник ФСБ, и что у него сейчас в голове — никто не знает. Его спутник — дважды не подарок. Он чем-то похож на Гому, и разница меж ними в том, что Витя Боровой вообще не думает. Он исполняет команды, как собака. Как собака и предан.

— У них Лида, — напомнил Костомаров. На лице его различалась маска вины, так что можно было подумать, что это именно по его вине Лида оказалась в руках Бронислава.

Я волновался все сильнее и сильнее, потому что все ближе приближалось понимание того, как следует действовать. Мне очень не нравилось то, что я собирался предложить, но, кажется, иного способа спасти себя и девушку не было.

Костомаров не останавливаясь болтал всякую ерунду. Он знал старика из соседнего дома, у которого есть берданка. Если взять у него берданку и патронов, то у нас будет уже два ружья, и мы будем опасны. Я слушал его и думал о том, что никогда еще не был так опасен, как сейчас. За спиной своей новой жизни я оставляю такие следы, что время их не скоро запорошит.

Когда Костомаров предложил позвать на помощь мужиков, я понял, что пришла пора говорить мне. Чего сейчас не хватало в этом городе, так это гражданской войны.

Положив ружье на стол, я взял доктора рукой за загривок и нежно потрепал.

— Ты хороший человек, Игорь. Мне всегда хотелось иметь такого друга. Этому человеку я доверял бы самые сокровенные тайны и был уверен в том, что он поступит так, как я попрошу, а не иначе. Ты хочешь быть моим другом?

Костомаров порозовел, и я внимательно посмотрел в его глаза. Если он их сейчас опустит или отведет, я промазал. Если нет — я попал. Мужчинам очень редко делают такие предложения другие мужчины, и у любого из нас в крови с рождения бродит понимание того, как нужно себя в такие моменты вести. Доктор выдержал мой взгляд, и пыл его угас.

— А разве мы теперь не друзья? — спросил он.

Я похлопал его по щеке — вот еще одна из незабытых привычек проклятого корпоративного клана. Похлопывание по щеке по примеру сицилийских крестных отцов — удел боссов. Челядь похлопывает друг друга в ладоши.

— Тогда мы сделаем следующее. Я оставлю тебе ружье, а сам направлюсь в свою пристройку. В стволах два патрона. Больше тебе не понадобится, потому что перезаряжать оружие тебе никто в случае промаха не позволит. Эту историю пора заканчивать, верно?

Он был согласен со мной.

— Когда я войду в пристройку, Бронислав и его верный пес будут уже там либо тут же подъедут. Они войдут, и мы начнем разговор втроем. Я прошу тебя не медлить, потому что очень плохо переношу боль. Закрыть за собой дверь они не смогут, потому что она взломана. После моего исчезновения учитель труда скорее всего заколотил ее гвоздями, но гвозди — это моя проблема. Ты должен будешь войти и разрядить ружье таким образом, чтобы morte наступила еще дважды. Я знаю точно, что сможешь, потому что передо мной сидит врач. Как ни кощунственно это звучит, но доктор лучше кого бы то ни было понимает, куда нужно целить, прежде чем нажать на спусковой крючок. У доктора высшее медицинское образование. После этого ты вернешься в больницу, а я и Лида уедем.

— Как ты узнаешь, где Лида, если я их убью?

Я улыбнулся. Более сатанинской улыбки этот город еще не видел.

— Я скажу им, где документы на квартиру и остальное, только тогда, когда увижу Лиду. Им придется ее привезти. Вот тогда-то ты и войдешь. И ни минутой ранее. Ты понял меня, друг Костомаров?

— Кажется, ты только что говорил, что плохо переносишь боль, — вполне резонно напомнил он.

— Я ее вообще не переношу, — я рассмеялся. — Я сразу теряю сознание. А в бессознательном состоянии я, как правило, не говорю правды, так что им привезти Лиду все-таки придется.

— Значит, ты выкупишь жизнь девчонки за состояние более чем в четыре миллиона долларов? — произнес он шепотом и покачал головой. Само число не вмещалось в этой доброй голове, туда входили не все нули, и он не мог представить, что эту сумму можно отдать только за то, чтобы выручить девчонку, которая, быть может, уже завтра вильнет хвостом и отвалит в сторону какого-нибудь тинейджера с серьгой в ухе.

— Не будем терять времени. — Я переломил ружье и вставил в него два нагретых ладонью патрона. С клацаньем распрямив оружие, я протянул его доктору. — Общество Бронислава не самое приятное из тех, в каких может находиться женщина. Теперь моя жизнь и жизнь этой девочки зависит только от того, насколько решителен ты будешь. Не знаю, чем отплатить тебе за эту услугу, разве что… дружбой?

Взгляд Костомарова потеплел.

— Этого вполне достаточно.

Дотянувшись, я похлопал его по щеке и почувствовал, насколько она холодна.

Сунув в зубы сигарету, я прикурил на крыльце и направился к школе.

Теплый вечер обещал скорый дождь. В воздухе парило, деревья начинали чуть раскачиваться, словно тренируясь перед главным мероприятием. Я шел и думал о том, насколько все-таки живучая скотина человек. Ему можно испортить всю жизнь, его можно травить сутками, причинять боль, унижать и бесчестить, и когда этого становится слишком много, человек начинает постепенно привыкать. Со временем это уже и не человек вовсе — какое-то другое существо: оно живет по другим правилам, но все-таки живет.

Человека можно привязать к стулу и бить палкой, он будет дико кричать и молить о пощаде. Если не забить его до смерти, а дать передохнуть, то на следующий день он будет кричать уже тише, сообразив, что кричать бессмысленно и силы тратить лучше на то, чтобы правильно напрягаться и расслабляться во время удара. На третий день он перестанет кричать вовсе и будет лишь морщиться, ругая себя за то, что не вовремя приготовил мышцу для удара. Человека можно поставить в магазин и заставить говорить: «Уважаемые посетители, сегодня мы проводим беспрецедентную акцию! Покупая две пачки чая „Беседа“, третью вы получаете в подарок!» Первый день человеку будет невыносимо стыдно, и он ежеминутно будет наблюдать за толпой, чтобы, не дай-то бог, в ней не оказался кто из знакомых. На второй день человек убедит себя в том, что все работы хороши, он, к примеру, видит мир вот так, а не иначе, а потому стыдиться ему не следует. На третий человек будет кричать уже с выражением, и на его призывы действительно будут откликаться. Если распространителю присвоить почетное звание «менеджер», то распространением каш он будет заниматься, уже задумываясь о перспективах, которых нет и быть не может по определению. Рано или поздно человек приходит к тому, что работа на дядю есть не только полезное, но и выгодное дело, и с этого момента он превращается в скотину.

Я не бастую против бизнеса, ибо бизнес немыслим без таких людей, я просто объясняю себе причину, которая ведет сейчас меня в школу. Я могу уже сейчас развернуться и сделать так, что ни Бронислав, ни кто другой не найдут меня никогда в жизни. Думаю, им не хватит на розыск меня и в следующей. Я могу уйти, но тогда я превращусь в ту же скотину, которая, приучившись к ударам, не смогла противостоять палке. Оставить девочку на растерзание и уйти — поступок, достойный растения.

Единственное, к чему растение не расположено, это к привычке подозревать всех вокруг себя, даже если ответы на все вопросы найдены.

Найдя неподалеку от своей пристройки кусок арматуры, я всадил ее в косяк и вывернул дверь вместе с торчащими из нее гвоздями.

Уголок, приютивший меня, уже не напоминал мне тихой пристани. Бумаги по-прежнему валялись на полу, на них отпечатались следы тех, кто по ним ходил, но более-менее ценных вещей не было. Видимо, сообразив, что я все-таки вернусь, добрый Ильич унес их к себе.

А в остальном ничего не изменилось. Та же лампочка под потолком, те же самопальные жалюзи, сделанные на уроке труда учениками специально по требованию Ильича, тот же сексуальный прищур Ферджи со стены.

Вскипятить чай, чтобы успокоить нервы, было невозможно. Чайник, по мнению Ильича, — вещь более-менее ценная. Оторвав от пола лежащий на боку стул, я поставил его у стены и закурил. Думаю, долго ждать мне не придется. Очень скоро я увижу всех своих знакомых, и каждый из них проявит себя по-своему. Не помню, говорил ли я о том, что неплохо разбираюсь в мотивации людских поступков… Кажется, да. Так вот, сейчас я разбираюсь еще лучше. И теперь вряд ли встречу с непониманием вопрос человека в потертом пальто и ботинках на босу ногу, если мы вдруг снова встретимся в Москве.

Глава 27

Когда я делал последнюю затяжку, которую мне так и хочется назвать «крайней», а не последней, у пристройки зашуршали колеса. Мое предсказание начало сбываться. Если это не инспекция из роно, конечно, приехавшая выяснить, почему начинающий педагог Бережной позволяет себе пропускать уроки…

Дверь распахнулась, и на пороге возник Витя. Ни слова не говоря, получив команду, видимо, заранее, он прыгнул в мою сторону с явным намерением пробить историку пяткой грудину. Ожидавший нечто подобное, я свалился со стула в сторону и оказался у стены. И в этот момент в ухо мне врезали. Я почему-то сразу вспомнил Костомарова. Не давая мне опомниться, головорез Бронислава всадил мне в живот ногу, и я повис на ней, как на заборе. Когда на спину опустились его руки, я оказался на полу в совершенно недееспособном состоянии. По компании ходили слухи, что Бронислав нанял этого костолома, перекупив его у Киркорова. Все это, конечно, враки, но легче от этого мне не становилось. Обдувая тяжелым дыханием пыльный пол, я краем глаза заметил, что в помещении появился третий персонаж.

— Бронь, это ты, — не глядя в сторону двери, проскрежетал я. Во рту стоял противный привкус меди, грудь болела, в общем, было нехорошо.

— Артур, Артур… — услышал я его скорбный голос. — Что ж ты делаешь, Артур?

Раздался скрип — это усаживался на мой стул президент компании, производящей каши.

— Как же так получилось, Артур?

Поднявшись под полным контролем бесчувственного Вити, я нащупал рукой стену и выпрямился. Бронислав был верен себе: дорогой костюм от Бриони, розовая сорочка, идеально вычищенные туфли. Он смотрелся в моей хибаре, как заглянувший узнать, как там живется на нынешнюю пенсию ветеранам войны, Греф. Разве что чуть пошире телом и лицом министра экономического развития был этот визитер. Сплюнув на пол, я помял грудь.

— Начнем сначала или покойный Гома уже все объяснил? — поинтересовался он.

— Не надо сначала. Ты приехал, чтобы получить обратно четыре с половиной миллиона долларов, которые я якобы присвоил во время прощания. Ханыге и Лютику я уже все объяснил. Гоме объяснил. Сейчас тебя убеждать?

— Не надо меня убеждать, Артур. — Бронислав посмотрел на свои полированные ногти. Кажется, ему самому был неприятен этот разговор. — Надо просто отдать деньги. И давай не будем больше дискутировать на эту тему! В банке — твои реквизиты! Ты перевел мои бабки со счета компании и исчез! Строишь из себя бродягу, мать твою!.. Отступник хренов! Где деньги?!

Я развел руками. Человек приехал с твердыми убеждениями. Зачем пытаться его переубеждать? И к чему мне что-то объяснять, если я не знаю за собой ничего?

Подумав, он посмотрел в сторону Вити и даже не в лицо ему посмотрел, а куда-то в колени. И я тотчас увидел в руках последнего хищно сверкнувшее лезвие.

— Где девушка, Бронислав?

— В машине, — равнодушно, не глядя на меня, сказал он.

— Приведи ее сюда.

— И твоя память просветлеет?

— Посмотрим…

Подумав, стоит ли ему идти к машине или направить для этого мероприятия Витю, Броня решил-таки пойти сам. Кажется, какое-то время ему было удобнее находиться наедине с девушкой, чем со мной.

Пока его не было, Витя решил развлечь меня разговором:

— Убью, сука.

Я поджал губы, нахмурил брови и покачал головой. Он даже побледнел от ярости. Он не имеет ко мне ничего личного, но, едва прозвучит команда, будет резать меня без пощады. То же самое испытывают собровцы РУБОП, задерживая даже не подозреваемого, а подозреваемого в подозрении в совершении преступления. Они впятером будут забивать несопротивляющегося человека до полусмерти, полагая, что приносят тем пользу обществу.

Дверь снова распахнулась, и в хибару не без чужой помощи влетела Лида.

— Артур!..

Я схватил ее и прижал к гудящей от побоев груди.

— Все будет хорошо, милая…

— Как насчет быстрого подписания контракта без церемоний, вице-президент? — предложил мой бывший босс. — Я отдаю тебе подружку, ты мгновенно возвращаешь мне бабки. Кажется, все справедливо.

— Даже при условии, что я не брал у тебя денег?

— Я устал базарить. — Бронислав поморщился. — Брал, не брал… Кто тебе теперь поверит, парень? Ты предал всех и свалил с чужим добром. Пусть не брал! Будем считать, что сейчас происходит ограбление, мать твою!.. Ты отдашь мне документы на квартиру, дом, счет и акции. Я подсчитал: это как раз на ту сумму, о которой идет речь.

— Если не отдам?

Лицо Бронислава побагровело.

— Артур, я на одни билеты потратил уже больше двухсот тысяч. Так что не гневи меня, будь умным мальчиком.

— Откуда я знаю, что ты нас потом не прикончишь?

— Витя, отрежь ему палец…

Витя, наверное, так бы и сделал, если бы не случилось то, чего я долго ждал. Дверь откинулась, в хибарку ворвался пахнущий грозой воздух, и на пороге, роняя все вокруг себя, появился Костомаров.

— Игорь!.. — не помня себя от радости, взвизгнула, немало между тем удивившись, Лида.

Я заметил, как напряглось лицо Бронислава и как посмотрел на него его безмозглый телохранитель. Момент истины настал…

— Забавная ситуация, — отметил Бронислав, присаживаясь.

— Что же ты не прикончишь их, брат Костомаров? — спросил я, почесав ноющее ухо.

Лида посмотрела на меня. На Костомарова. На Бронислава.

Доктор опустил ружье и оперся на него, как Зебулон Стумп в романе Майна Рида.

— Что происходит?.. — прошептала Лида, бледнея так стремительно, что я стал волноваться.

— Собрались все участники кровавой драмы, — бросил я, пытаясь найти в глазах доктора если не раскаяние, то хотя бы какую-то неловкость. Мне было страшно — я не находил ничего подобного.

— После смерти своего отца ты, Лида, поклялась, наверное, найти его убийцу. Тебе не нужно далеко ходить. Он перед тобой, — сказав это, я указал рукой на Костомарова, которого она, конечно, хорошо видела и без этого.

Доктор зримо заволновался. Такой вариант его не устраивал. Он ожидал увидеть панику, изумление на моем лице, вместо этого я был спокоен и убедителен.

— Я расскажу тебе, Лида, как все было. Приехав в ваш город, я познакомился сразу с несколькими людьми. Первым из них был Костомаров, главврач вашей больницы. Ввиду телесной и духовной расслабленности я поведал ему историю о спрятанных в лесу деньгах. И он тут же посоветовал мне подарить их церкви. Я плохо разбираюсь, где православная церковь, а в какой поселился дьявол, поэтому отнес в ту, на которой были кресты. Когда я вынимал часть денег из тайника в лесу, за мной следил доктор. Ему давно хочется в Москву, и он убил бы меня прямо в лесу, но он слышал от меня об оставленной и не нужной мне квартире, акциях, доме… Ему хотелось всего. Он столько мучился в этой глухомани в резиновых сапогах, что одна только мысль переехать в Москву выметала из его сознания любые моральные принципы. Какие здесь могут быть принципы, в этом захолустье?..

— Я все-таки послушаю, — сказал Броня, посмотрел на часы и уселся на стол, свесив ноги.

— Восемьсот тысяч он тотчас присвоил, а за теми тремястами, которые я подарил храму на Осенней, ему пришлось идти ночью. Убив человека в рясе, он завладел и тремястами. Но, поскольку он не знал, сколько денег я прихватил из тайника, и поскольку ему было известно, что я посетил ясновидящую Евдокию, он пришел и к ней. Тот же разрез — от уха до уха. Бедная старушка, предупреждая меня о встрече с опасным человеком, она, верно, обезумела, когда увидела его на пороге… Но потом ситуация изменилась. Люди, посланные Брониславом и приехавшие со мной на одном поезде и также следившие за мной, посчитали возможным выйти на врача и предложить ему удобную сделку. Он помогает раскрутить меня на имущество, а те ему платят некую сумму. Тонкостей я, конечно, не знаю… Милый доктор понимает, что часть целого куда как лучше, чем ничего; кроме того, у него есть один миллион и сто тысяч, и он соглашается сотрудничать с бандой Бронислава. Да и некуда ему теперь деваться: отказ тотчас послужит основанием для Бронислава шепнуть местным сыскарям, кто в городке режет людей, аки скот. Цель предприятия — выяснить, где я храню документы на свое имущество. Игра свеч стоит, поскольку Бронислав посчитал правильно — все мое состояние оценивается около четырех с половиной миллионов долларов.

Лида, округлив глаза, смотрела на меня и часто дышала.

— Размер суммы навеял на Бронислава идею о похищении мною предоплаты питерской компании, и он даже самого себя убедил в том, что это я опустошил счет. Доказательством тому, что Брониславу нужно именно мое имущество, а не деньги, является предложение, которое я слышу постоянно: «Отдай имущество». В том положении, в котором я нахожусь вот уже неделю, у меня грех не попросить и имущество, и четыре с половиной миллиона, верно? Однако почему-то всегда речь идет о моей квартире и доме… Начинается поиск, поскольку к тому времени я уже малость поумнел и мыслями своими, как прежде, не сорю. Моя хибара пуста. Но не могу же я носить документы в заднице! — и, отправив меня в пустующий дом доктора, компания отправляется к священнику Александру… К твоему отцу, Лида. Это единственное место, где я могу хранить столь важные для меня документы…

Вцепившись в мой рукав и не понимая, что причиняет мне боль, тревожа рану, девушка устремила взгляд в сторону Костомарова.

— Ночью за домом шла слежка. Банда не хотела, чтобы я случайно заглянул в церковь и увидел то, что там происходит… — Пока я говорил, думал, что буду говорить, когда подойду к этой части рассказа. Дальше речь должна идти о событиях в храме, и я не был уверен, что смогу говорить свободно в присутствии Лиды. — В это время девушка была в больнице. Я увидел ее в окне палаты и направился в церковь, потому что к тому времени, как ни глупо это звучит… во всех своих бедах подозревал отца Александра. У меня были на то особые причины… Лида и Костомаров знают какие…

Помолчав, я посмотрел на Бронислава.

— Дальше, — попросил он, посмотрев на платиновые «Патек Филипп».

— А дальше ничего особенного. Гома и майор убывают в дом, надеясь найти меня там спящим, а Костомаров остается охранять священника с ружьем в руках. Если бы я пришел на четверть часа раньше или получасом позже, участь моя была бы решена. Но я пришел вовремя. Узнав меня, отец Александр замычал, и я от шока едва сообразил, что у него заклеен рот. Я снял пластырь, и в этот момент прозвучал выстрел…

Усмехнувшись, я покосился на бледного, как саван, доктора.

— Отдаю тебе должное, брат Костомаров. У тебя хватило мужества догадаться сунуть в бюро священника триста тысяч, что ты носил с собой. Милиции не нужно было долго ломать голову над тем, кто прикончил попа на Осенней и старуху Евдокию. Почерк один и тот же: разрез на шее никуда не спрячешь, а главная улика — деньги — у отца Александра. Когда потом найдут меня, все должно выглядеть, словно свихнувшийся москвич убил подельника, после чего застрелился сам. Представляю, как тебе осточертела эта глубинка, если в голове твоей, Костомаров, бродят такие планы…

— Как ты догадался? — донесся до меня его хриплый голос.

— История с пленением Костомарова выглядела красиво, — похвалил я. — Мне даже сначала пришлось поверить. Особенно эффектно выглядел удар по простреленной ноге майора. Его сообразительности тоже нужно отдать должное. Но чему удивляться, ведь у них за руководителя настоящий маэстро…

— Как ты догадался? — уже требовательно прогрохотал доктор.

— Спроси у своего духовного наставника. Я не об отце Александре, я о Брониславе. Спроси его, верил ли я кому на слово и не перепроверял ли все по десять раз?

Никто не спросил, поэтому никто не ответил, и я продолжал:

— Когда осматривал у дома джип, я дал тебе в руки ружье и в ответ услышал приблизительно следующее: «Я никогда не держал ничего подобного в руках, возьми: я боюсь, оно выстрелит». В тот момент я это просто запомнил, потому что запоминаю все — такая у меня привычка, и не было бы ее, вряд ли я был бы вице-президентом компании, торгующей кашей для дебилов… В больнице, когда медсестра вела меня к тебе, переживающему по случаю исчезновения Лиды, я остановился у единственного в больнице телефона и спросил, кто такая Таня. И мне ответила девочка по имени Галя, что среди персонала Тань нет. Кроме того, она сидит на аппарате вот уже два часа, и звонок от доктора Костомарова не поступал ни разу. А ведь именно Таню ты просил подготовить Лиду к выписке, когда звонил по телефону из квартиры. Куда же ты тогда звонил, если звонил не в больницу, подумал я…

Костомаров пожевал губами.

— А в доме я спросил о патронах, и ты, никогда ранее не державший в руках ружья, продемонстрировал неплохие навыки в военном деле. Слишком много противоречий для одного деревенского философа.

Бронислав расхохотался:

— А он тебе еще один сюрприз приготовил!

— С ножкой от стула и иконой? — Я покривился. — Костомаров, ты собираешься подкинуть их в мою халупу? Неумно. Зачем бы я притащил сюда ножку от стула? У меня не все в порядке с головой? Но зато, когда менты найдут одежду Костомарова, запачканную кровью покойников… — я торжествующе посмотрел на доктора, — вот это будет сюрприз.

— Вот, значит, кто уволок пакет…

— А ты думал, барабашка? — Отвернувшись от не нужного мне теперь костоправа, я переключился на Броню: — Я отдам тебе все. Мне все одно это ни к чему теперь. Но дай гарантии.

Он задумался.

— Если я поклянусь тебе здоровьем матери, отца и детей, что не стану тебя убивать, ты мне поверишь?

— Нет конечно.

— А какая клятва тебе покажется убедительной?

— Вот здесь, в присутствии этого косоголового, — я показал на Витю, — поклянись своей задницей.

— То есть задница моя для тебя имеет больший вес, чем здоровье всех моих родных?

— Скажи: «Чтоб меня трахнули, если я тебя убью!»

— Артур, ты идиот?

— Напротив, я заглядываю в будущее ясным взглядом.

Бронислав разочарованно покачал головой и сказал то, о чем я его просил.

— А теперь, — он нахмурился, — если ты не отдашь мне документы, я сниму твою голову и украшу ею местный сельсовет.

— Чтоб ты сдох, Бронислав, — равнодушно проклял я его, шагнул к плакату Ферджи и сорвал его со стены. Перевернув его тыльной стороной, бросил на пол перед собой. Там, приклеенные скотчем, в прозрачном файле находились документы на квартиру и реквизиты моего банка с расчетным счетом.

— Твою мать, — прохрипел Витя. — Эту контору проверяли трижды!

Бронислав, порозовев от волнения, слюнявил пальцы и проверял свидетельство о регистрации, план помещения и все остальное, что давало ему право присвоить мою квартиру на Кутузовском. Я не сомневаюсь: он сейчас заберет мой паспорт, чтобы там, в Москве, найти похожего человека и привести его в учреждение юстиции. Счет он осмотрел мельком. Реквизиты он осмотрел походя. Тут будет та же история, что и с квартирой.

Вставив в глаз окуляр часовщика, он осмотрел печати на свидетельстве о регистрации и типографский отпечаток бланка. Не сомневаюсь, что результатом он остался доволен.

— Подлинные документы-то! — он радостно потряс ими в воздухе. — Подлинькие, документы-то, говорю!

Смотреть на него без отвращения было нельзя. Самое ужасное заключалось в том, что я шесть лет работал с этим человеком, слушая враки про дом в Серебряном, про Ханыгу с Лютиком, про скотство президента, и воспринимал это именно так, как оценивал, — как враки. Видимо, последние два года я был чересчур погружен в себя и в неприязнь к окружающему меня миру, если, даже выбравшись из круга доверия, продолжал уважать эту мразь и почитать за равного. Не сомневаюсь, в Москве у него есть люди, способные по паспорту и с принесшим его человеком осуществить любые сделки с недвижимостью. Особенно если Бронислав представит убедительные доказательства того, что настоящий хозяин качать права никогда не явится.

— Паспорт, Артур.

— Конечно, сукин сын. — И я швырнул на пол основной документ гражданина РФ.

Я хотел, чтобы он сам его поднял, но Витя оказался на высоте. Метнувшись хорьком, он схватил паспорт с пола и протянул хозяину. Наблюдать за этим было неприятно, а на душе пировала погань.

— Что ж, Артур, мое слово — закон. Я не стану тебя убивать. Не будет этого делать и Виктор. Но вот доктор имеет к тебе какие-то претензии, и я к этому не имею никакого отношения. Согласись, что общего у меня может быть с деревенским лепилой? Ваши дела — это ваши дела, а я свое слово сдержал. Живи. — И, соскочив со стола, он направился к выходу.

— Ты обещал, — напомнил я.

— И я сдержал обещание. — Он повернул ко мне лицо — по нему ходили пятна. Мерзавец уже сейчас понимал, что разговаривает с трупом.

Я посмотрел на Костомарова. Взгляд его был холоден, а руки уже не дрожали. Привычно удерживая ружье, он поднял его сразу, едва Броня направился к выходу.

— Бронислав! — окликнул я его.

— Ну?

— Пожалеешь…

Он махнул рукой и продолжил путь. Операция окончена. Он меня уже не слышал. В хибаре остались я, Лида и Костомаров.

— Ничего личного, Артур.

— Да, конечно, — пытаясь увести девушку от приближающейся истерики, согласился я. — Но ответь мне напоследок на один вопрос. Чем ты думаешь заняться в Питере? Кстати, сколько тебе пообещал за работу Бронислав?

— У меня твои восемьсот тысяч. Он даст еще два миллиона. Что касается Питера, то не твое это дело. — И я увидел, как два ствола поднялись до уровня моих бровей.

— Два восемьсот… Что-то около ста десяти тысяч долларов… — я покусал губу. — И за эти деньги ты, уже убив троих, собираешься лишить жизни еще двоих людей? Это по сколько же выходит… По двадцать две тысячи на душу?

— Я начну, пожалуй, с нее, — остервенело посмотрев на меня, он переместил ружье в сторону Лиды, — потому что ты завел меня, парень… Нам будет о чем сейчас поболтать! И не говори мне, гад, какое я ничтожество, я и без тебя это знаю!..

И Костомаров, направив стволы в голову девушки, нажал на спусковой крючок…

Глава 28

Я слышал, как ударил боек по капсюлю. И слышал, как он треснул, предвещая грохот.

Но грохота не последовало… С исказившимся лицом Костомаров принял единственно верное в тот момент решение. Он перевел ружье на меня и, уже целясь не в голову, а куда-то в грудь, попробовал разрядить второй патрон.

Тот же треск, и никакого результата.

— А ты думал, что я заряжу ружье, которое собираюсь отдать тебе, правильными патронами?

Этот вопрос прозвучал для врача как объяснение тому, что происходит.

— Я тот, кто знал, что ты убийца, зарядил бы твое ружье, не вскрыв патроны и не вынув оттуда заряд? — срывающимся голосом повторил я свой вопрос.

По спине моей бежали ручьи пота, голос дрожал — не лучше бы чувствовал себя на моем месте любой другой человек. Почем мне знать, не проверил ли Костомаров свое оружие и не поменял ли патроны, заметив подлог? Но риск был частью моего плана, и поэтому жаловаться на плохое самочувствие после щелчков мне не стоило. Гораздо хуже обстояло дело с Лидой — кажется, она собиралась упасть в обморок, и упала бы, конечно, если бы ей было не восемнадцать, а больше. В восемнадцать лет женщины еще не верят в возможность смерти, в их головы только-только начинает закрадываться мысль о том, что жизнь проходит, а о свадьбе еще не шло речи, этот возраст — самый удобный для отравления дихлофосом и написания стихов, и потому, когда мужик в тебя целит ружьем, верится не в смерть, а в инвалидность.

Шагнув к остолбеневшему доктору, я выдернул из его рук ружье и, перехватив, врезал по голове прикладом. Сукин сын!.. Я чуть не сдох от страха!..

Патроны вылетели из стволов и глухо простучали пустыми картонными цилиндрами по полу.

На какое-то время я упустил из виду девушку, которая показалась мне беззащитной, и благодаря этой промашке спустя секунду после того, как перестук на полу затих, вынужден был отрывать ее от Костомарова, который в силу своего беспомощно-потрясенного состояния даже не пытался убрать со своего лица впившихся в него рук.

— Лида, с ним покончено, — прокряхтел я и отвел девушку в сторону. — Не пугай меня, Лида… Этот человек теперь совершенно не опасен. Костомаров! — прикрикнул я, разделяя ружье пополам и бросая приклад на пол. — Ты можешь слушать?

Он посмотрел на меня снизу красными от потрясения глазами и открыл рот. Он был жалок.

— Такие дела, доктор, — проскрипел я. — Есть два варианта развития событий. Первый: ты находишь веревку, дерево в лесу потолще и суешь голову в петлю. Второй: ты этого не делаешь. На твоем месте я оставил бы в покое мечту приехать в Москву королем и… И уехал бы из этого городка в еще более глухое поселение. Но запомни, мой друг… Если ты выберешь второй вариант, я тебя в покое не оставлю[3] … Где мое бабло, урод?

Выставив влажную, сочащуюся потом руку в сторону дверей, доктор с третьего раза сумел сказать:

— В машине…

— В машине? — удивился я, подошел к двери и выбил ее ногой. В сотне метров от пристройки, за школьной оградой, стояла синяя «Тойота Корона Премио». Видимо, она была без пробега по России, только что доставлена из Японии, и потому Костомаров еще не успел украсить стекла привычной русскому взгляду тонировкой. Через полупрозрачные стекла я видел несколько чемоданов, поставленных на заднее сиденье. Это были, вероятно, те чемоданы, что не вошли в багажник. Мой друг, прикончив учителя истории и дочь священника, собирался покинуть эти края в срочном порядке. Удрученный Гиппократовой клятвой недочеловек уже потратил не менее двухсот тысяч моих денег!

— Лида, сходи к машине, выбрось на улицу хлам доктора и посмотри… — Я глянул на Костомарова: — Где в машине, хирург?

Он сказал, что в бардачке.

— В ящике для перчаток, Лида. — Поморщившись, я посмотрел на Костомарова сверху, как циклоп на опустившегося Ясона. Вот, жил человек, лечил страждущих… называл все своими, русскими именами — «бардачок», «рюмаха», «брат Бережной»… А потом вдруг сорвался с цепи и начал резать людей направо и налево. Он хотел в Москву. Ему было безразлично, НА КОГО там работать. Костомаров — самый подходящий тип добросовестного сотрудника в оглушенной корпоративной дисциплиной компании. Любой компании. В этих беспрекословно подчиняющихся придуманным правилам существах есть какая-то жилка, которая становится все толще и толще, и на выходе, в районе ануса, эта жилка имеет форму гнезда для штекера. И в гнездо это подойдет штекер от любой компании. Стоит его сунуть костомаровым и журовым в задницу, существо оживает и начинает функционировать согласно штатному расписанию и должностным полномочиям. Но внутри этих покладистых и дисциплинированных андроидов мерцает лампочка, которая в любой момент может подать хозяину сигнал тревоги. И тогда он начинает совершать поступки, выходящие за рамки политики компании. Одуревшее от призрачных мечтаний существо начинает убивать себя или других…

Лида показала мне газетный сверток. Развернутый лист с местной передовицей трепыхался на ветру, словно прощаясь с этим городом и всем, что с ним было связано…

— Прощай, Костомаров. — Уложив стволы на плечо, я осмотрел свое жилище в последний раз. Слушая, как на улице падают на землю чемоданы, я покусал губу и присел рядом с ним: — Скажи честно, ты действительно грезишь по московским экологическим туалетам?

Он посмотрел на меня невидящим взглядом.

— Что ведет тебя по жизни, Бережной? — услышал я его хрип.

— Ветер. Любовь. Свобода. Последний вопрос, иуда. Где Троеручица?

— Под поддоном в багажнике, над запаской…

Я не изумился, потому что тут же подумал о том, что такие люди всегда содержали Христа и его мать именно в таких условиях.

Через два часа, удачно миновав все посты ГАИ, мы с Лидой выехали за пределы края. На этот раз за рулем была она.

— Когда у тебя день рождения, милая? — спросил я, теребя пальцами ее ухо и замечая, что это увеличивает скорость машины.

— Завтра.

Я покачал головой и улыбнулся:

— Ничего не поделаешь. Завтра — значит завтра…

Эпилог

Я дочитал этот роман, когда за окнами редакции забрезжил рассвет и стали слышны робкие, еще сонные посвистывания птах. Залив две ложки кофе остатками кипятка, я стал искать сахар, но не нашел. Недельный мой запас сахара растворился в кружках, пока читал этот роман.

Во мне кипело бешенство, и не проходило чувство, что мне показали фигу. Такое иногда случается, когда берешь в дальнюю поездку интересный роман и к концу его прочтения начинаешь с опаской понимать, что страницы заканчиваются быстрее, чем следовало бы. И когда открываешь последнюю, с яростью видишь, что нескольких, а то и десятка, не хватает. И чем закончился роман, который ты читал всю дорогу от Барнаула до Владивостока, неизвестно.

То же самое чувство неприязни кипело во мне и сейчас. Только винить нужно было уже не придурка, который вырвал последние страницы, чтобы использовать их не по назначению, а самого автора. Прочитав последние строки произведения, я понял, что в романе нет главного. В нем нет конца. И если приезжавший ко мне вчера горе-писатель действительно хотел увидеть свою книгу на полке магазина, то ему следовало, видимо, принять это во внимание.

Читая роман, я тут же делал пометки, а к окончанию романа стало ясно, что они ни к чему. Тут и без пометок понятно, что человек сел писать, но так и не окончил.

Вспомнив про озимые, я пришел в уныние окончательно. Ответ на вопрос, который я только что поставил, придется ждать три месяца. Не исключается, что ответа вообще не будет. Ведь автору не нужно ни гонорара, ни собственного имени на обложке. При таком подходе к делу, думается, ему и судьба романа безразлична.

Вставив диск в бокс, я положил его в пустой ящик стола и вспомнил о нем только тогда, когда за девяносто последующих дней он оказался придавленным стопкой материалов, преимущественно новыми идеями Ынгарова, который, увидев в моем интересе к сливу завуалированный отказ, теперь казнил редакцию прибором для поедания мороженого и зонтиком для пива. Прибор вращал мороженое, и любителю сладкого оставалось только держать язык неподвижным. Весил прибор восемнадцать килограммов, зонтик — два. Последнее изобретение Ынгаров предлагал использовать на пляже для предохранения напитка от попадания в него прямых солнечных лучей.

Время от времени я вспоминал рукопись, и искушение мое дописать конец самому было столь велико, что однажды я едва не сел его додумывать. Ровно через три месяца в редакции раздался звонок — к телефону подошел ответственный за сектор здоровья и после короткого разговора попросил меня взять трубку, переключив абонента на мой аппарат.

Нужно ли говорить, что я разволновался, когда услышал голос того молодого человека, который вручил мне рукопись! Но, вспомнив об обиде, я решил быть сдержанным в эмоциях.

— Я позвонил на день раньше, простите, — сказал молодой человек. — Но в следующий раз я буду у телефона через месяц, а это уже больший моветон. Понимая, какой ущерб наношу освещению вопроса озимых, я все-таки не удержался и решил спросить, как обстоят дела с моим романом.

Я превратился в индюка:

— А никак. Молодой человек, вы обманули меня дважды в открытой форме и обманывали несчетное количество раз в романе. Могу ли я отправлять куда-либо вашу рукопись, которая вызывает чувство досады?

— Чем именно вызвана ваша досада? — даже не удивившись, поинтересовался он, и я услышал в трубке какой-то шум: не то прибой, не то сильный ветер.

— Во-первых, давайте знакомиться сначала. Меня зовут Виктор Тихонович, и я главный редактор газеты, куда вы изволили обратиться. Теперь я хочу услышать ваше имя. Да только не говорите, что это неважно для романа. Это действительно неважно для романа, но важно для меня.

— Ну, хорошо. Артур Бережной, к вашим услугам.

— Вот так… — Чувствуя, что одерживаю первую победу, я чуть охрип. — Зачем это было нужно скрывать?

— Вот это действительно неважно, — отрезал он. — А что по существу второй неприкрытой лжи?

— Ваш роман не закончен.

Молчание на том конце телефонного провода было достаточно долгим для того, чтобы подтолкнуть меня к подозрению, что связь прервалась.

— Если бы вы этого сейчас не сказали, я посчитал бы обращение к вам ошибкой.

Я похлопал ресницами.

— В моем романе действительно не хватает последней главы. Без нее все написанное теряет смысл и обретает другой. Это была бы исповедь уже другого человека.

— Когда же я получу эту главу? — тихо спросил я, даже не думая в последующем говорить о том, что читать буду три месяца, потому что на носу жатва.

— Сейчас. Вы услышите ответы на все вопросы. — И я снова услышал шум.

У меня мгновенно вспотели руки, потому что я свои вопросы не помечал, не надеясь в будущем на такой разговор. Но зато я помнил их наизусть, благо список невелик.

— Послушайте, Артур… Эта концовка… Вы уезжаете с Лидой… Я понимаю — вы вступили в бой с системой, но ваш отъезд не выглядит победой. Вы просто бежите дальше, по дороге лишившись имущества. В чем дело? Откуда столько восхищения собственной беспомощностью? Или это тоже часть жизненного кредо отступника?

— Что вы называете беспомощностью? — услышал я.

— В город, который вы посчитали своей пристанью, приезжает ваш бывший босс и отнимает ваши деньги, отбирает вашу квартиру. Плохой пример для тех, кто собирается покинуть корпоративный мир, вы не находите?

— Нет, не нахожу. Квартира не досталась Брониславу. Не достался и дом, и деньги со счета он не получил.

— Но в романе вы уверяете, что Бронислав обладает таким авторитетом, что может даже без вас, но с документами и вашим паспортом оформить сделку!

— Так оно и есть. И так бы он, верно, и сделал, если бы не одно обстоятельство. Реестровый номер на свидетельстве о регистрации, который был исправлен троечником Жорой, ничего, кроме удивления, в управлении юстиции не вызовет. Когда Бронислав поймет, что с номерами вышло недоразумение, он перестанет настаивать на сделке, поскольку можно оформить на него квартиру с чужим паспортом, но невозможно этого сделать, если реестровый номер в договоре не совпадает с реестровым номером моей квартиры.

— Вы испортили подлинник документов на свою квартиру?

— А зачем мне подлинник? В любой момент я могу получить дубликаты…

— Деньги со счета?

— На счете к моему отъезду из столицы оставалось десять рублей. Реквизиты мне нужны были для того, чтобы держать их вместе с документами на квартиру. То же самое с реестровыми номерами в документах на дом. Первый, наверное, случай в истории, когда мошенник приезжает в госучреждение с бумагами, чьи номера из подлинных исправлены на несуществующие. Так что предлагаю исключить из списка ваших претензий вопрос о моей беспомощности.

— Скажите честно, Артур… Зачем вы приехали в тот городок?

Бережной тяжело вздохнул, и несколько секунд я слышал прибой.

— Открою вам небольшой секрет, Виктор Тихонович, если это ваше настоящее имя, конечно… Система никогда не прощает тех, кто принадлежал ей, а потом вдруг стал ее отрицать, ну, как спиртное, скажем. Менеджера со склада уволят, лишив части заработка. Начальника отдела снабдят плохой характеристикой и попросят вернуть все, что было выдано, — карточки на бензин, автомобиль… С человеком моего уровня будут разбираться уже по-другому. Я знаю систему от ее дна до сияющей верхушки, и мой уход воспринимается уже как предательство, связанное с будущей угрозой. Вице-президент крупной компании — источник невероятной по силе информации, носитель чудовищного компромата, и, пока я жив и способен распоряжаться накопленными мною средствами, я опасен. Я вообще не понимаю, зачем вы об этом спрашиваете, если ежедневно по телевизору вам рассказывают и о более известных людях. — Бережной помолчал, словно предоставляя мне право додумать ответ самому, но потом решил, что будет лучше, если он сделает это сам. — Уезжая, я был уверен в том, что меня будут преследовать. Я унес с собой много чего, мне не принадлежащего, а именно — информацию. Таких, как я, на вольные хлеба не отпускают. Но в Москве против Бронислава я бы не потянул… К сожалению, это так… И я заставил его биться со мной на моем поле боя.

Это был ответ не совсем на тот вопрос, который я задавал, и я едва не крякнул от удовольствия, когда он произнес:

— Но я прошу вас не объяснять мой приезд исключительно тактическими соображениями. Я действительно желал уехать, однако передо мной стояло препятствие, которое следовало убрать. И я убрал его. И теперь наслаждаюсь жизнью, каковой вы ее еще, уверен, не видели. И которую вряд ли поймете… Но меня устраивает тот факт, что вы сочли роман недописанным. Значит, вы поняли, что ведет таких людей, как я.

Я покачал головой, словно мой собеседник мог это видеть.

— Вы не указали в романе, откуда отец Александр узнал о точном количестве оставшихся в схроне денег.

Он замолчал, и чувствовалось, что на этот раз ответа не будет. Так и вышло.

— У меня нет ответа на этот вопрос, и я не хочу искать его, — сухо ответил Бережной. — Мне кажется, что я сумею найти его, и тогда вам придется дописывать к роману еще одну главу, и делать это будете именно вы, потому что писать против своей воли я не смогу.

Щеки мои горели — я понял, о чем он говорит, и, чтобы отойти от этой темы, я перешел на другую.

— Я не понимаю таких людей, как вы. Если мыслить творчески, то можно предположить, что вы уехали на край света, где вода цвета бирюзы, где люди общаются друг с другом посредством чувств, а не долларов и понимают язык деревьев. В таком случае непонятно, зачем вам там отвоеванная в кровавой схватке квартира, дом и деньги со счета. Зачем миллионы тому, кто не боится ступать по траве босиком?

— У меня нет миллионов. У меня нет ни цента. Я преподаю историю, а Лида в той же школе учит детей английскому.

Я почувствовал неладное. Этот неприятный холодок по спине я ощущаю всякий раз, когда меня хотят обвести вокруг пальца.

— А где же тогда квартира и все остальное?

— В квартире сейчас живет не тронутая системой двенадцатилетняя девочка, отца которой считают сумасшедшим. Но дай-то бог всем нам быть такими сумасшедшими, как он…

— Девочка… — прошептал я. — И сколько же она там будет… жить?..

— Сколько ей захочется. Уезжая, я оформил на нее завещание и вселил в квартиру. Через пять лет Артура Бережного, точнее, человека с именем, под которым он известен в Москве, в суде признают умершим, и тогда откроется завещание, на которое претендовать будет только она…

— Дом, — пробормотал я, — счет в банке?..

И вдруг ко мне пришла догадка, которая затеплилась, как лампада, к концу романа и которая сейчас вдруг засияла пасхальной свечой.

— Бережной… Я давно хотел вас спросить… Точнее, недавно… В общем, и не хотел вовсе. Сейчас вдруг подумалось… Вы… взяли те деньги?

— Четыре с половиной миллиона предоплаты питерской компании?

Я кивнул в трубку.

— А на какие средства, если не на эти, строится церковь в городке, где убили отца Александра? И на эти, и за дом…

Я задохнулся.

— Прав я или нет, я узнаю, когда для меня наступит момент истины. А сейчас она только начинает передо мной открываться. Хотите поговорить с Лидой?

Я задрожал от волнения. Кто она, девочка, из-за которой можно сойти с ума? Кто она, с радостью поменявшая миллионы Бережного на любовь с ним без привилегий?

— Здравствуйте, это Лида…

— Сегодня вы хороши, как никогда, Лида. — Я улыбнулся и закрыл глаза…

Мне никогда не увидеть этих людей, но я стал частью их жизни, хотят они этого или нет. Думаю, особых неудобств они от этого не испытывают. Если же мысли на расстоянии все-таки имеют право на жизнь, то ничего, кроме тепла, эти двое не почувствуют.

И вдруг мне захотелось поступить так, как поступил бы, наверное, опытный редактор, ведущий криминальную рубрику.

— Лида, — прошептал я, — пока нас никто не слышит… Откуда ваш отец узнал, что тысяч было восемьсот? После аварии вы хотели что-то сказать Артуру — что именно?

— Видели бы вы, какие здесь пальмы, — в восторге вздохнула она, и мне почему-то показалось, что где-то там, среди пальм, в ее зрачках вспыхнул и сразу погас огонек желания поскорее забыть что-то, что знает она одна. — Ветер перебирает их листья, словно гадает… Приехали бы посмотреть, а, Виктор Тихонович?

И мир перевернулся во мне, и снова засентябрило.

Что же касается романа, то я подчищу его, не изменив в нем ни слова. Оставлю и пометки свои, как оправдание собственной невнимательности. Не мое это дело — править чужие судьбы, и автор невиновен в том, что рассказывал так, а не иначе, поскольку он вовсе не обязан был проявлять хороший вкус к правдоподобию, не описывая события так ярко и подробно.

Через два дня я услышал из новостей, что в городке, где строится церковь, арестован главврач местной больницы. По наводке неизвестного лица в лесу обнаружилась заляпанная кровью одежда доктора. Уже на первом допросе он признался в совершении нескольких убийств и все время ссылался на какого-то Артема Морилова, приезжего из Москвы. Диктор сообщила, что Морилов был учителем истории в средней школе этого городка, и в дни тех трагических событий он пропал без вести. Диктор сказала, что теперь следствие проводит следственные мероприятия по выяснению причин исчезновения молодого педагога. Краем уха я уловил, что главным образом те мероприятия сводятся к тому, чтобы ту причину услышать из уст как раз доктора Костомарова. От описываемых диктором совершенных врачом злодеяний должна свертываться кровь, но у меня она не свернулась.

Круг, как любил говаривать Артур Бережной, замкнулся. И теперь не стоит, наверное, искать ответа, как узнал священник о восьмистах тысячах, как нет нужды говорить о том, что стало недостающей сотней в роковом числе 600 Журова. Куда как лучше помнить только хорошее, нежели искать причины для воспоминаний о плохом. Главное, что жизнь продолжается, и благодарить за свою веру и крепость нужно всех, кто встретился на твоем пути. А если знать точные ответы на все вопросы, то рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, появится он, всадник на Белом Коне. Именно по этой причине я, приезжая теперь в Москву по служебным делам, стараюсь не смотреть на герб этого города, украшающий каждый его перекресток. Куда как приятнее наблюдать за тем, как из года в год становятся милее москвички…

Примечания

1

Эти строки автора вызывают у меня недоумение. Он длинно и трагически описывает ситуацию, в которой оказался, и лишь в конце мельком упоминает о возможном из нее выходе, сетуя вместе с этим на невозможность оного. А между тем еще сутки назад Гома сам подсказал Бережному такой вариант. Однако добровольно отказавшийся от великосветской жизни Бережной, заявив в начале романа, что без каких бы то ни было условий с удовольствием отказался и от квартиры, и от денег на счету, не торопится отдавать, казалось бы, ненужное ему имущество теперь, когда речь идет о спасении собственной жизни. (Здесь и далее — прим. ред. — В.Д. )

2

Очень странно все это. В тот момент, когда нужно забирать из больницы Лиду и убегать из города куда глаза глядят, Бережной занимается тем, что философствует и ходит по городу, словно специально нарываясь на неприятности. Скрывшись, он лишил бы необходимости Костомарова предъявлять милиции улики, кроме того, вопрос стоит о жизни и смерти. Но Бережного это, кажется, не слишком тревожит.

3

Вот это да! А кто ответит за смерть невинных людей?.. Не думаю, что этот эпизод украсит портрет главного героя.

Content

Макс Нарышкин
Downшифтер

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Примечания