Макс Нарышкин

Про зло и бабло

Пролог За 12 лет до описанных ниже событий

Наговорил земле недобрую весть…

…вечер числа 15 сентября месяца 1995 года. Ветер за окнами срывал с веток пожухлую кленовую листву, рвал ее в клочья — как автор рвет десятый по счету неудачный черновик, собирал листья и гнал их хороводом в конец улицы. Зарядивший дождь, предугадываемый, а скорее даже не дождь, а сыплющаяся с небес морось металась вдоль улицы от дома к дому, и под гул проводов то взлетала вверх бесформенной тучей, напоминающей косяк мечущейся в панике сельди, то, не сумев найти приюта вверху, в отчаянии бросалась наземь. Небо затянулось серыми облаками, похожими на грязную, спутавшуюся паклю, которую еще вчера сторож приюта для бездомных Макарка затыкал в образовавшиеся от старости пробоины меж бревнами…

А ведь предупреждали всех и синоптики, и приметы. Чайки по берегу Москвы-реки бродили пешком, словно по Арбату, ковырялись в выброшенном на песок агаре. Чайка на песке — нет хуже для моряка приметы. Что же касается примет, более привычных для сухопутных жителей, то еще с вечера вчерашнего дня солнце садилось за горизонт в пурпурной мантии, окруженное низкими облаками, и дым из трубы приюта для убогих стелился по земле, тяжелый и густой. Казалось бы, чего бояться? — предупрежден значит вооружен, а потому и страху не должно быть. Ан нет, такого беспорядка в природе жители Серебряного Бора не могут припомнить, сколько ни силятся.

Ветер, этот ветер… Он не был тем обычным природным явлением, о коем предупреждают по десятку раз в сутки с экранов и по радио. Потоки воздуха рвались в город то с севера, обдувая улицу тревожным предчувствием зимы, чувствующейся уже сейчас, в сентябре, то с запада, принося едва ощутимый запах норвежского бора, то с юга. Природа сошла с ума. Это разверзлись небеса, и кто-то, проклиная нечто неведомое роду человеческому, послал вниз проклятие.

Ветер… Он был столь силен, что грозил раскатить этот столетний домик по бревнам и разметать по улице, стереть с лица земли, дабы потом, успокоившись, было чему устыдиться. В такую погоду хозяин не выгонит собаку из дому, да и та вряд ли пойдет даже под угрозой побоев, хотя бы и от страха. Ужас от свищущего потока воздуха, бьющей в морду воды и липкой листвы, норовящей залепить глаза, был бы стократ сильнее.

Домишке, продлись непогода еще сутки, вряд ли было устоять. Приют для бездомных — имя ему, грозящему развалиться. Каждый дом должен выглядеть соответственно содержанию. Как в церкву положено приходить одетым соответственно полу, так и дома€ в Москве, да и по всей России, испокон веков одевались в одежды, позволяющие распознать в них естество. На Охотном Ряду не быть приюту, на Мясницкой не быть, и на Никитской ему не бывать. На светлых каменных улицах проживают и несут службу люди деловитые, статью особой наделенные, а потому и дома, где они служат, светлые, высокие, стеклянные, этим домам нипочем ни ветер, ни даже землетрясение, селевой поток, случись таковые в Москве. Этот же домишко, пристанище для лиц, не отягощенных ни имущественным, ни светским положением. А посему и быть ему рубленым, ветхим, и находиться в лесной глуши московской, в Серебряном Бору, что на западе столицы. И, хотя там развелось ныне особняков многоэтажных столько, что даже инспектора налоговые, то и дело прибывающие по душу кого-нибудь из новых поселенцев, не сразу в номерах разбираются, глушь как она была глушью, так и осталась.

— Преставится нынче, не иначе, — вздыхает старушка Ангелина. — Плохой уж совсем Сергей наш, — и снова вздыхает, развязывая и снова завязывая узел на простеньком платке.

Ангелина Матвеевна, прислужница приюта, живет и помогает страждущим в Серебряном Бору тридцать пятый год. Как бросил ее муж в шестьдесят пятом, так и пришла она, тридцатилетняя, покоя искать в доме этом, тогда еще сносном на вид, бывшем туберкулезном диспансере. Диспансер в начале девяностых перевели на другую окраину (поговаривают, что из-за вырастающих, как грибы, коттеджей в Серебряном — и то верно! — дело ли людям жить и отдыхать, когда поблизости кашель такой, что до самого Магадана слышен?). А в домишке двухэтажном, покосившемся, соорудили приют. Дабы люди бродячие не пугали хозяев в Серебряном своим неожиданным появлением: в рубище, с бородою да топором за поясом. Разоружили их, приодели в казенное да под присмотр отдали. С тех пор старуха Ангелина и присматривает за страждущими. И кому как не ей знать, когда кто преставится или у кого нынче день рождения или именины.

По этой причине сидящая рядом, на кухне, другая старушка, чуть постарше годами, но ничуть — лицом, Антонина, покачала головой. Грех с Ангелиной не согласиться, и подтвердила, словно приговор подписывая:

— Не иначе как после полуночи. Совсем ослаб. Кричать от боли, и то уж не в силах.

— И не говори, — бывалая сиделка редко соглашалась с чужими доводами, хотя бы и правильными. Ей, отслужившей здесь не один десяток лет, не положено поддакивать, но на этот раз она своему правилу изменила. — Месяц назад силы таковой был, что спинку кровати выгибал в приступах, а ныне стонет только да глаза закатывает.

Еще раз развязав-завязав платок, подставила стакан под кран старого, местами гнутого, но добела начищенного, словно зеркало, самовара и предупредила:

— Ты смотри, Тонька, не проворонь. Церква рядом, да можно и не успеть.

Церковь Успения в Троице-Лыково, если разобраться толком, не так уж и близка. Случись кому лет сто назад при таких обстоятельствах неудобных помирать, то вряд ли бы отходящий батюшку для причащения дождался. Сегодня у батюшек есть машины, слава богу, так что в чем-то Ангелина, конечно, права. Полчаса дороги для помирающего бродяги Сергея — не срок. Срок потом настанет: вечный, светлый. Ведь негоже святому Петру, апостолу Божьему, Сергею врата рая не отворить — чист Сергей и душой, и телом.

Чтобы было понятно, о чем ведут речь две благообразные старушки, нужно вернуться в предысторию рубленого дома и пролистнуть назад шестьдесят страничек календаря, висящего на кухне, уже оторванных и скрученных под самосад сторожем Макаркой.

Ровно два месяца назад поступил в приют сорокалетний мужчина, человек образованный, но обиженный судьбою. Не приглянулся чем-то Сергей Олегович Всевышнему, хотя делами занимался, право слово, добрыми и человечными. Не имел он никогда ни дома своего, ни семьи, ни средств к существованию, посредством коих он мог бы и дом содержать, и семью кормить. Все, чем жил, содержалось в котомке, через плечо на ремень перекинутой: пара белья, пластиковая бутылка для питья да несколько журналов, потерявших актуальность не один десяток лет назад. Бродил мужик Сергей по московским окрестностям, жил тем, что нанимался в работники к людям состоятельным, дома в Серебряном возводящим, пил из ручья, здесь же, в Серебряном, питался тем, что подадут, но особую слабость имел он к приюту. Нет-нет да заглянет раз в неделю, поговорит по душам со смертными больными. Прибывал и на все церковные праздники. Приносил неведомо откуда добытые пряники, калачи, раздавал их постояльцам, говорил о жизни будущей, Христа просил почитать да снова уходил. Кто он, откуда, где род его начало берет, никто не знал, да и не особо задавались целью выяснять это. Раз человек добрый, богобоязненный, так чего же к нему в душу лезть, коли сам не рассказывает.

И вот два месяца назад пришел Сергей в приют совсем хворый. Без подарков, с сумою пустою, на костыль опирающийся. Вырубил в лесу сук аршинный, с ним и пришел, всем телом его в землю вдавливая. И теперь вот уже как шестьдесят один день метался в бреду, в сознание приходил все реже и реже. Приезжал врач, осмотрел, анализы собрал и убыл. Через две недели вернулся, сказал, что сожалеет, очень сожалеет. С тех пор лежал Сергей-мученик на постели, должной вскоре стать смертным одром, хрипел, сносил уколы обезболивающие, и крутился в его голове, когда бывал в сознании, диагноз страшный, врачами установленный: рак крови.

Нет спасения от этой хворобы. Ангелина прочитала где-то, что ЮНЕСКО обещало поставить памятник в полный рост из чистого золота тому, кто вакцину от рака сладит, да только до сих пор не нашлось такого мастера. Еще говорят, что какой-то грузин под эту тему подвизался, решил ЮНЕСКО обойти. Хотя бы и не из золота, но из чугуна памятник сваять. Чтобы Эйфелевой башни выше был. Будет врач на коне сидеть, в халате белом, и копьем пронзать рака чугунного. Но пока рак есть, а на роль всадника кандидата, как ни ищи, нету.

И настал, видно, последний день Сергея. Съел его рак изнутри, сожрал так, что уже и врачи анализы брать отказывались. Приезжает раз в два дня один, на санитара очень похожий, а не на доктора, привозит десять шприцев одноразовых, да десять ампулок прозрачных. И колет больного теми ампулками, хотя Сергей уже трижды просил свистящим шепотом:

— Послушай меня, друг милый… Я же знаю, что недолог час… Кольни мне чего бы-то, чтобы побыстрее…

Фельдшер мотал головой, прятал глаза и уходил грустный.

И наступила ночь 15 сентября. Страшно умирать в такую ночь. Хоть и держит Сергей крест нательный в мокром кулаке вот уже второй час, да только все равно страшно. Как встретят его там, как расспрашивать начнут… о чем, главное. Скажут: а в полную ли силу ты, Сергей Олегов, людям служил? Не имел ли в душе черни когда, а в мыслях лукавства и презренного?

Ох, страшно умирать в такую ночь. Под горячую руку Ему как раз… лучше бы уж теплым, светлым днем, чтобы на небе ни облачка, и листва не шевелилась бы, хоть и стара совсем стала, желта. А в такую пору… А вдруг батюшка не придет?

Подумал Сергей — и испугался. Не можно ему без священника уходить! Он не язычник, а православный во Христе! Заповеди чтит и соблюдает, молится каждый день, и не по надобности, а по душевному велению. Веришь? — спросили его, зрелого мужа, на крестинах. Верю! — ответил он. Верю! — говорит сейчас, и понимает, что не лгал ни тогда, ни нынче.

Служил людям? — служил. Последнее отдавал, куском делился. Кто знает, не спасла ли жизнь та, последняя, таблетка парацетамола, мальчишке бродячему на Пречистенке. Приболел Сергей тогда, два года назад, и торопился, набрав гостинцев, в приют. Кашель был ужасен, люди шарахались в сторону, ругали грязно — глупые, они ведь тоже болеют… и вдруг на дороге, в парке, увидел мальчишку. Пятнадцать лет мальцу было, не больше. Сидел, курил и кашлял человек с таким старанием, что даже у Сергея, и самого нездорового, сердце зашлось. Глаза у юнца совсем больные были, смертью дышали. Поискал тогда Сергей в карманах, нашел таблетку последнюю, жаропонижающую, и отдал. А самого в приюте еле откачали.

Добр Сергей, бескорыстен. Потому, наверное, и прибирает его к себе Господь, — решила Ангелина, торопясь к телефону. Пора, пора звонить священнику. А вызывать его нужно уже сейчас, потому как у мученика такая ломка началась — не приведи, Господи… Как свеча, что вспыхивает и яростно пылает перед тем, как навсегда угаснуть, закричал в своей боли Сергей, человек без дома и паспорта…

Но минуло пять минут, и с тринадцатым…

…или четырнадцатым по счету ударом грома, едва не пошатнувшим убогий дом, распахнулась дверь, и на пороге встал, освещаемый короткими сполохами молний, высокий человек в длинном, блестящем от влаги пальто. Не священник.

Не было на нем шляпы, а лишь серое пальто да черный костюм под ним, и рубашка черная же, застегнутая на пуговицы до самого верха. Длинные волосы его, собранные сзади в хвост, лежали, влажные и блестящие, на плечах. Глаза пронзительно посмотрели по углам, очертили взглядом скудное убранство просторной прихожей и остановились на двух старушках. Впрочем, смотрел он на них недолго, поскольку нос его с заметной горбинкой стал морщиться, ноздри судорожно сжались в непреодолимом желании чихнуть. Что он и сделал вместо приветствия, укрывшись рукавом сырого пиджака.

Он вошел, вежливо улыбнулся и посмотрел на вышедших к нему навстречу из кухни старушек вполне приветливо и добродушно.

— Недобра Москва к прохожим сегодня! — воскликнул негромко он, понимая, видимо, где находится. — Так недолог час и ринит заработать. Однако дела. Где прикажете вытереть ноги?

Антонина подметнула под ноги гостю чистую половую тряпку, и, когда незнакомец проследовал дальше, от туфель его, лакированных и остроносых, не оставалось и намека на грязь или влагу.

— Хорошо у вас, — признал гость. — Тепло, светло. А на улице, скажу я вам… — он покачал головой. — Это просто ужас, что там творится.

Старушки согласно перекрестились и по привычке принюхались. За отсутствием хорошего зрения и слуха угадывать статус гостя они научились обонянием. Пахнет дорогим одеколоном — не исключено, что поможет. Таким отказывать грех — крыша прохудилась донельзя, для ремонта нужны деньги, денег для ремонта нет. А такие изредка, но подкидывают. Пахнет портфелевой кожей — возможно, деловой. Эти приезжают, что-то пишут, говорят непонятным языком и уезжают. Смысла от таких гостей решительно никакого. От сегодняшнего приезжего не пахло ничем. Он внес в приют сырой запах насыщенного озоном воздуха и отсыревшего асфальта, каким человеку пахнуть не полагается. Так бывает всякий раз, когда в приют вваливается кто-то в непогоду. От самого же странного посетителя не исходило никаких ароматов. Выбрит он был между тем чисто, но не пах и бальзамом после бритья. Хотя старушки могли и ошибаться, поскольку в таком-то возрасте и на нюх полагаться тоже рискованно…

— А вы, позвольте, по какому вопросу? — понимая, что пора начинать разговор по существу, мягко спросила Ангелина, старшая из сиделок. Она всеми силами пыталась угадать, сколько лет гостю, и в конце концов решила, что ему не меньше пятидесяти и не больше пятидесяти пяти. — Из какого ведомства?

— Ни из какого я не из ведомства, — разочаровывая собеседниц, пожал плечами гость. — Что ж, если человек приходит в приют, так он обязательно должен быть из какого-нибудь ведомства? Смешно, право…

Он прошелся по холлу.

— Я пришел навестить одного из ваших постояльцев.

— Это какого же? — засуетилась Антонина, соображая, к кому из убогих и забытых мог явиться гость в дорогущем костюме и стерильных лакированных туфлях. И, кстати, невероятно приличной, то есть обаятельной наружности.

Обаятельнейший незнакомец меж тем мило улыбнулся и честно доложил:

— Сергей Олегович Старостин у вас проживает.

— Сергей-мученик? — удивились хором старухи. — А кем вы ему приходитесь?

Черный гость осуждающе покачал головой и пригрозил обеим сиделкам длинным пальцем:

— Не по-христиански толкуете, мамаши. Ежели я никем не прихожусь Сергею Олеговичу, так получается, я и не обязан навестить его в трудный час? — он наклонился и подтянул к себе предложенный Антониной табурет.

— Он ведь и вам никем не приходится, однако вы за него душою болеете, верно? Почему же такого права должен быть лишен я? Или не болеете? — иронично справился он, щуря глаз.

Дотошливый нынче гость пошел. Задаешь ему один вопрос, он тебе отвечает тремя. Смутились сиделки.

— Он плох, — устыдившись своих расспросов, сказала Ангелина. — Священник уже в пути.

— И тем важнее для меня повидать больного именно сейчас, — жестко произнес незнакомец, с некой затаенной опаской поглядывая на огромный блестящий самовар.

Старушки его взгляд расценили как возможность оттянуть время, чем незамедлительно воспользовалась одна из них, более смышленая Антонина.

— А не угодно ли будет выпить чайку? Ангелина Матвеевна заваривает чудный чай из мяты и смородины. А прибудет священник и…

— Вы, кажется, меня не понимаете, бабушки, — повторил незнакомец улыбку и хрустнул суставами в ладонях. — Я тысячу раз подряд согласился бы выпить с вами чаю, тем более что он наверняка хорош на вкус, но обстоятельства вынуждают меня отказаться и снова попросить, чтобы вы немедленно проводили меня наверх.

— Но священник уже скоро будет… — сделала неловкую попытку продолжить спор старшая из сиделок, но у нее ничего не вышло.

— Значит, у меня есть пара минут, — вывел из услышанного гость. — Проводите меня к мученику, я облегчу его боль, а там, кто знает, кто знает…

— Откуда же вы? — прошептала Антонина, бредя€ следом за мужчиной, который ориентировался в приюте, как у себя дома.

Незнакомцу, видимо, надоели расспросы, поскольку он остановился. Вперив в навязчивую старуху острый взгляд, он сообщил:

— Я из нотариальной конторы, если угодно. Сергей Олегович изъявил желание кое-что завещать мне, — он приложил палец к губам. — Только тсс!.. Дом на Москве-реке. Половину мне, половину приюту. Дядя он мой, дядя. Неровен час преставится, бумаги не подписав, вас за это по головке не погладят. И я не поглажу, что наиболее вероятно. А теперь, если позволите…

Объяснение решительно меняло дело. Старухи засуетились и, не дожидаясь прибытия священника, повели неожиданного гостя наверх.

— Он рядом… — поднимаясь по скрипучей лестнице и тяжело дыша, доложила Ангелина. — В комнате…

— Номер двенадцать, — закончил за нее неизвестный, чье одеяние из-за слабой освещенности коридора почти сливалось с полумраком, — я знаю. А теперь, когда мы дошли, я попрошу вас подождать снаружи. Дело в первую очередь касается меня все-таки… Опять же, священник придет, а встретить его некому. О вашей негостеприимности пойдет недобрая молва.

Оставшись в коридоре, сиделки подумали, пришли к выводу, что хуже Сергею незнакомец уже не сделает, лучше — хотелось бы, но… скорее всего, тоже, а потому спустились вниз к самовару.

Мучения его подходили к концу, и были они сильнее оттого…

…что в тот миг, когда придется расставаться с миром, когда душа выберется из проклятого, приевшегося ей за годы страданий тела, когда она поднимется вверх и будет еще некоторое время кружить, раздумывая, как поступить ей дальше и куда податься, рядом не окажется священника, способного указать ей верную дорогу.

Старушки клялись, что звонили в церковь и что батюшка уже в пути. Но хватит ли мужества у батюшки добраться до заброшенного приюта в такую непогоду? — вот вопрос, которым мучился в последние минуты своей жизни Сергей Старостин, более известный в миру как Сергей, Олегов сын, а еще более как Сергей-мученик.

Вспышки молний то и дело освещали убогое убранство его комнаты: стул с деревянным сиденьем, лоснящимся от многих лет службы, да потрескавшейся спинкой, крест над входом, почерневший от старости, ровесник, наверное, стула, да никелированная дужка кровати. Это все, что мог видеть лежащий мужчина средних лет, готовящийся предстать перед судом Божьим и рассчитывающий на райские кущи. Вот то, что останется в памяти Сергея Старостина, завершившего свой совершенно несправедливый путь на земле. Как истинный православный, он никогда не сетовал ни на нищету, ни на тяжесть жизни, ни на болезни. Все, что ниспослано тебе в жизни, ниспослано Богом. Каждого в этом мире Господь проверяет на крепость духа, но не каждый это понимает, а потому одни, понимающие, принимают муки смиренно, стоически, другие же клянут и судьбу, и семью, в которой суждено было родиться для такой судьбы, и самого Бога, который-де все слышит, все видит, но насылать проклятья продолжает. Он испытывает человека до последнего дня его жизни, и вся беда в том, что не каждый из людей, даже поняв эту истину, хочет ее принять.

— Господи, — шептали бескровные Сергеевы губы, — дай мне вполне предаться Твоей воле…

Как и всякий человек, умирать он не хотел, потому что сумел познать и оценить и любовь, и вкус хлеба, и приятную негу в постели. Но как человек православный, Сергей по фамилии Старостин смерти не боялся. Он страшился лишь того, что не будет рядом священника, который мог бы принять его.

Превозмогая боль, Сергей повернул голову к окну и посмотрел в него, черное, заливающееся слезами дождя.

Тихо и коротко завыв, скорее от боли, вызванной движением, нежели от тяжелого предчувствия, больной разжал кулак и посмотрел на ладонь. Последний час он так сжимал руку, что крест вдавился в кожу и сейчас лежал, словно в специально предназначенном для него футляре с углублением.

Звать старушек бессмысленно. Если бы священник пришел, он был бы уже здесь. Как заставить болезнь отступить хотя бы на десять минут? Хотя бы на пять?..

Да еще эта ночь… Как жутко, как не хочется умирать в такую ночь. Почему не тихое сентябрьское утро, когда свежий прохладный ветер, пахнущий мятой и желтой листвой, когда на подоконник садится воробей и, постукивая клювом по выщербленному подоконнику, сочувствует? Вечером умирать все-таки грустно. Завтра наступит новый день, ты его уже не увидишь, и оттого грусть. Утром все-таки спокойнее, потому что дата вчерашняя уже перевернута, листок Макаркой скурен, а до завтрашнего утра далековато. Вечер же — ни туда, ни сюда, не по-людски получается: и этот день не закончился, и новый еще не наступил…

За этими мыслями, переполняющими умирающего болью, страхом и тоской, и застал его скрип двери, возвещающий о том, что в комнату кто-то входит. Старостин приподнял голову и вгляделся в того, кто прервал, слава Богу, его такие страшные мысли.

— Пресвятая Богородица!.. — хрипло вскричал он, вкладывая последние силы в этот крик. — Старухи от страху из ума выжили!.. — опустив голову на подушку, он заплакал так горько, как может плакать умирающий. — Они привели к моей постели католического священника…

Но наплакаться навзрыд в свою последнюю минуту, а Старостин уже понимал, что дольше не проживет, ему было не суждено.

— Полноте вам, Сергей Олегович, — проговорил неведомый гость. — Неужели я так похож на ксендза или пастора?

Недоумевая, кто же это может быть тогда еще в таком одеянии, Старостин вновь приподнял голову и стер ладонью сгустившиеся, слепящие слезы. И уже через мгновение разглядел и черный, искрящийся росою костюм незнакомца, и черную рубашку его, застегнутую до самого кадыка крепкой шеи, и длинные волосы, аккуратно собранные назад. Разглядел и туфли, признавшись самому себе, что никогда не видел обуви такой идеально чистой и ухоженной.

И когда уже собирался вернуться на затвердевшую от его долгого лежания подушку, Старостин вдруг почувствовал, что боль, еще мгновение назад разрывавшая его тело, притупилась и отступила. Решив не дразнить ее понапрасну, Сергей Олегович все-таки улегся и на всякий случай поморщился.

— Помирать, значит, собрались, — риторически заметил гость, подтягивая к кровати стул и усаживаясь на него верхом. — Сломались духом, разуверились, я слышал, в высшей силе. А это, простите, совершенно недопустимо.

«Значит, — подумал больной, — старухи вызвали еще и психолога». Нынче это модно. Все помешались на приватизационных чеках, психологах и прочем, без чего в прошлые годы без труда обходились. Он должен отвлечь умирающего от заглядывания в могилу до того момента, как приедет священник. Но психолог в такой ситуации вряд ли станет улыбаться, да еще саркастически. Несмотря на то что боль затаилась, как после укола, каковые, кстати, на больного действовать уже перестали, Старостин радости не чувствовал. Такое уже было — вот, кажется, пришло избавление… И сразу после этого, словно насмехаясь, тело снова начинает заходиться в судорогах.

— Кто вы? — прохрипел Старостин, дыша неприятным запахом давно не чищенных зубов. Постель его, пропитанная потом, давно не менявшееся белье, немытое тело — букет этих категорически невыносимых для носа обывателя запахов гостя, как видно, не отпугивал. Напротив, он подтянул стул еще ближе к больному и теперь находился от него на расстоянии не более метра.

— Дайте мне вашу руку, — не церемонясь, гость вынул из кармана несессер, и, когда распахнул его, Старостин увидел в нем аккуратно прижатые резинкой несколько заполненных шприцев.

Даже не чувствуя, как игла входит ему под кожу, больной заплакал от бессилия. Сколько и чего ему уже только не кололи…

— Чувствуете, как замерла ваша боль? — спросил черный и чуть дернул веком. — А сейчас она угаснет совсем. Быть может, не навсегда, но на время нашего разговора точно. Терпеть не могу, когда в мои доверительные беседы вмешивается кто-то третий.

И Старостин, еще мгновение назад плачущий оттого, что умирает, а священника все нет, расправил на лице морщины и прислушался. Боль действительно ушла. Она покинула тело больного, прихватив и тревогу, и слабость.

Проведя рукою, чего не мог делать уже около двух недель, по собственному телу, Старостин поднес руку к лицу и несколько раз сжал ладонь в кулак. Боль, как бывало ранее, не захлестнула. Напротив, внутри умирающего словно кто-то отвернул завинченный до этого момента краник, и внутрь его истощенного болезнью организма полилась живительная влага. Старостин явственно ощущал, как она торопится по сосудам, как проникает, приятно холодя, в каждую клетку тела, как насыщает силами легкие, уже почти погибшую печень, как заставляет работать почки. Старостину вдруг захотелось в туалет, что было тоже удивительно. Последний месяц он мочился в стоящее рядом ведро, а после, когда уже стал не в силах поворачиваться на бок, а старушки забывали подниматься наверх, ходил прямо под себя. Сейчас же случилось чудо. Старостин почувствовал срочную необходимость подняться и направиться в туалет, расположенный на втором этаже.

— Эка вас понесло! В туалет… — заметил гость, из чего Старостин заключил, что мыслит в присутствии постороннего вслух. — В углу комнаты стоит ведро, Сергей Олегович. Меня не затруднит отвернуться.

Когда больной снова оказался на кровати, лицо его уже было налито свежестью и покрыто румянцем, который половина докторов назвала бы больным, а вторая половина нездоровым.

Беседы при полной луне…

…никогда не были для Старостина важны. В детстве он растратил слишком много времени на то, чтобы читать по ночам при свете фонарика, укрывшись с головой одеялом, на котором стоял штамп детского дома. Уже потом, став зрелым человеком и уже порядком подпортив себе зрение, он стал склоняться к тому, что по ночам нормальный, почитающий Бога человек должен спать, а не заниматься делами, не соответствующими тьме. Но сегодня, когда случилось самое настоящее чудо, а это было именно чудо, он вдруг почувствовал невероятное желание выговориться и открыть перед ночным посетителем душу.

— Вы — бог, доктор! — заявил он, не зная, чем еще выразить свою признательность. В спасение верилось пока слабо, чего там — вообще не верилось, но возможность пожить прежней жизнью еще пару дней давала надежду, что еще не все кончено.

— Помилуйте, — поморщился обаятельный гость, — я всего лишь облегчил вам самочувствие, так неужели я после этого непременно тот, кем вы меня нарекли?

Старостин смутился, потупил взгляд и забормотал что-то про ЮНЕСКО, какое-то золото, и вообще речь его была настолько сумбурна, что избавитель улыбнулся.

— Вы поименовали меня богом, а между тем, насколько мне известно, почитаете Иисуса Христа. В этой связи позвольте полюбопытствовать: как вы собираетесь служить двум богам, когда известно, что делать это не столько невозможно, сколько безнравственно?

Старостин смутился еще сильнее. Философия врачевателя была ему по душе, но она ставила больного в такой тупик, что сопротивляться ей и оппонировать было никак невозможно.

— Я всего лишь применил метафору, — признался больной, — не более того. Любому человеку известно, что рак неизлечим, и в тот момент, когда я уже готов был умереть, так и не дождавшись священника, являетесь вы. Двум богам служить, конечно, не с руки, но почитать человека, тебя излечившего… Вы должны понять больного.

— Мне не нужна золотая статуя, — пробормотал вдруг гость, разглядывая носки своих безупречных туфель.

— Скажите, доктор, у меня есть надежда? — прохрипел, проверяя заодно и реакцию боли на это, Старостин. — Скажите, из какого вы центра?

— Опять за рыбу деньги, — огорчился целитель и даже обмяк. — Внизу говорил, и вам говорю: ни из какого я не из центра! Если я пришел к вам и помог, так я обязательно должен быть либо богом, либо из ведомства?

— Какое странное выражение, — пробормотал больной, устав извиняться и петь дифирамбы.

— Вы о чем? — полюбопытствовал, подсаживаясь еще ближе, гость.

— О рыбе…

— А-а. Это давнее выражение, просто его никто не употребляет, кроме меня, потому что никто, кроме меня, не знает его предысторию. Помните, от Луки… Их было около пяти тысяч человек. Но Он сказал ученикам Своим: рассадите их рядами по пятидесяти. Он же, взяв пять хлебов и две рыбы и воззрев на небо, благословил их, преломил и дал ученикам, чтобы раздать народу. И ели и насытились все. — Сказавши это, целитель улыбнулся, словно вспомнив что-то для себя приятное, и откинулся на спинку стула.

— Вы знаете Библию, — промолвил Старостин, отмечая это для себя не без удовольствия. — Но при чем здесь все-таки деньги, которые… как вы выразились, за рыбу?

— А при том, что, после того как все насытились и стали Его хвалить, кое-кто прошелся по рядам, тем, что в каждом по пятидесяти, и собрал деньги, — и гость, откинувшись в сторону, скрыл лицо.

— Как… — опешил больной, — деньги… Это же не по Писанию… И как это — собрал?

— По Писанию, не по Писанию, — с какой-то ненавистью в голосе забормотал речитативом целитель. — Я вам правду говорю, какая она есть, а не такую, какой вы ее себе представляете благодаря подсказкам, захватившим ваш разум.

Посетитель снова появился в зоне света и аккуратно пригладил и без того идеально зачесанные волосы.

— Так и собрал. В шляпу. А вы знаете, Сергей Олегович, оказывается, по грошу с пяти тысяч нищих получается довольно внушительная сумма.

Поднявшись со стула, он прошелся по тесной комнатке, скрестив руки на груди.

— Если есть деньги, которые кто-то готов отдать, значит, эти деньги обязательно должны оказаться у вас, — и он кивнул на тумбочку, где весь утыканный закладками лежал потрепанный и лоснящийся от времени Новый Завет больного. — Без врак четверых евангелистов, возомнивших себя летописцами… — он помолчал и закончил весьма странно: — Его, который Он.

— Очень странные ваши слова, — растерянно пробормотал Сергей Старостин. — Мне чрезвычайно неприятен наш разговор. Я хотел бы дождаться батюшку из церкви Успения… Быть может, он прояснил бы ситуацию с этими рыбами… — больной суетился, потому что возражал человеку, облегчившему его страдания, однако не возражать не мог. — Моей благодарности за то, что вы сделали, нет конца, однако я настоял бы на том, чтобы до его приезда…

— Вы? — перебил гость. — Вы бы настояли? — и он, внимательно посмотрев на Старостина, подошел к нему, заглянул в глаза и склонил свою голову набок, словно из любопытства.

А потом неожиданно убрал из-за спины руки, и в одной из них Старостин успел заметить сверкнувший во время очередного приступа молнии шприц.

И страшная по силе боль пронзила все тело больного. Игла, впустившая в шею какое-то снадобье, вышла из тела.

Зайдясь в глухом протяжном крике, Старостин изогнулся коромыслом, пал на кровать и вцепился в каменный матрас скрюченными пальцами.

— Разве вы можете на чем-то настаивать? — равнодушно продолжал между тем гость, склонившись над заходящимся в сиплом реве больным. — Я прихожу к раковому больному, уже наполовину свалившемуся в могилу, пытаюсь заключить небольшую, но важную сделку, возможно, предложить кое-какие условия, а он заявляет мне, что речь моя ему неприятна. — Когда он увидел, что боль снова стала покидать тело умирающего, он полюбопытствовал: — Кто вам сейчас нужен больше, Старостин? Спаситель или беспомощный священник, свидетель вашей смерти?

Перевалившись на бок, Сергей Олегович едва не упал с кровати. Однако в последний момент он успел удержаться за дужку, и хотя рука его, покрытая склизким потом, все-таки соскользнула, он остался на матрасе и посмотрел на гостя исподлобья.

— Кто вы? — и праздным сейчас этот вопрос не звучал.

Одетый в темное гость встал и подошел к окну.

— Вы почитаете Иисуса Христа Назаретянина, — молвил он, вглядываясь в окно, за которым бушевала сумасшедшая непогода. — Вы вычитали о его славных подвигах, и теперь хвалитесь друг другу его беспримерными возможностями на церковных службах. Целуетесь друг с другом, заверяя, что он воскрес, искренне дивитесь его бескорыстием и способностью заниматься целительством. Вы знаете каждое слово из учебника, лежащего на вашей тумбочке. — Покрутив головой, что-то припоминая, он изрек: — И вот, сделалось великое волнение на море, так что лодка покрывалась волнами; а Он спал. Тогда ученики Его разбудили Его и сказали: Спаси нас: погибаем («погибаем» целитель произнес в свойственной ему ироничной манере). — И Он встав запретил ветрам и морю, и сделалась великая тишина. Люди же удивляясь говорили: кто Этот, что и ветры и море повинуются Ему?.. Ах, какая прелестнейшая ложь во славу подложного фигуранта! — сверкнув глазами, заявил незнакомец и вдруг посмотрел на больного строго и беспощадно. — Тогда скажите мне, умирающий в страшных муках, но хранящий при этом на устах имя Христово, как назвать это?

Отступив от кровати, гость выхватил из несессера третий шприц и со страшным выражением в глазах вернулся к больному.

— Что же это, Старостин?

И Сергей, Олегов сын, с ужасом уставившись на руку, замер на постели. Он не знал, что это, и теперь ждал ответа. И снова пришла боль. Сначала она тоненьким ручейком пробежала вдоль позвоночника, потом разлилась в груди и вскоре болевые судороги охватили Старостина с такой силой, что он, заскрежетав зубами, опять завалился на скрипучую кровать.

— Я вам отвечу, что это, — свистящим шепотом произнес незнакомец, едва свет, пролившийся из окна, достиг ножки его стула. — Это — жизнь!

И Старостину показалось, что комната снова заполнилась мраком.

Шум за наружной стеной приюта возобновился с новой силой, а гость вдруг посмотрел в угол мрачной комнаты, словно прислушивался или присматривался, хлопнул себя рукою по ляжке и расхохотался. Зло расхохотался, с досадой.

— Скорее всего, священник уже в пути! Нет, ну до чего же упрямы эти ваши священники! Вот скажите мне, Старостин, откуда в священнослужителе может быть столько ослиного упрямства? — Он криво улыбнулся и, придумав что-то, качнул головой. — И они еще возмущались, когда их изображали в виде людей с ослиными головами! Ладно, пока боль достигнет своего апогея и тем облегчит мое общение с вами, хотите, расскажу историю об Иуде, Сергей Олегович? Не хотите? Но я все равно потом расскажу.

Старостин корчился в агонии и не сводил с посетителя невыносимо тяжелого взгляда. Однако тому до этого, казалось, решительно не было никакого дела.

— В этой главе, почитаемой вами и вам подобными, — не поднимая глаз, металлическим голосом проскрежетал незнакомец, снова посматривая на священную книгу, — верно только одно утверждение — «Он спал».

— Кто вы?.. — в который раз прошептал больной, только теперь его голос не казался радостным или настойчивым. Этот лепет нельзя было услышать, его можно было понять, лишь проследив шевеление бескровных губ Старостина.

За окном, как и прежде, бушевала скверная погода. И ей, казалось, не будет конца. Как не будет конца разговору, в котором больной участвовал, как ему теперь казалось, всю жизнь.

— Кто я?..

И этого тихого шепота хватило, чтобы глаза совсем недавно приготовившегося завершать свой жизненный цикл человека озарились огнем понимания, а лицо натянулось, являя собой маску ожидания чудесного явления.

— Так это Ты?! — не в силах сдерживать более рвущийся из него огонь, заговорил Старостин. Кажется, боль довершила начатое — в глазах ракового больного засветилось безумие. — Ты излечил меня одним лишь присутствием своим. Тебе покорны ветра и волны… — Лицо его дрогнуло, и по щекам градом покатились слезы. — Ты услышал меня в трудный час, Ты услышал. Моя вера спасла меня! Ты явился, чтобы воздать мне по вере моей… Будь же славен, Господи, во имя отца и сына…

— Довольно, — несколько официально остановил его гость, которому, кажется, понравилось обращение собеседника. — Вы перебираете лишку, Сергей Олегович. Пусть так, пусть все так… — согласился он, убедившись, что главное уже состоялось. — Но вы, наверное, знаете, что ничего ни в этом мире, ни в том не дается бескорыстно. Тот, кого вы зовете Господом, приобрел славу и вечность, заплатив за это земной жизнью. Иуда за тридцать сребреников почил на дереве, хотя некоторые уверяют, что его прирезали. — Насмешливо посмотрев на возвращающегося к жизни собеседника, незнакомец смилостивился и опустился до откровений: — Впрочем, я могу открыть вам небольшую тайну. Иуда закончил свою жизнь не на осине, не под ножом. Он прожил долгую жизнь, народил четверых сыновей и умер в возрасте девяносто восьми лет. И что вы думаете? Он все равно распрощался с жизнью не в своей постели!

Больной слушал, внимая каждому слову говорящего с ним Бога. Ни Бог, ни сам Сергей-мученик уже не замечали, что последний стоит на коленях и держит руки со скрещенными пальцами перед собой.

— В 70-м году он, решив умереть в стране, где его никто не знает, перебрался в Палестину. Но как часто бывает с людьми… чего уж, будем говорить прямо, не на пленуме партии, как-никак, — подлыми, он перебрался не туда и не в то время. Именно в этом году в Палестине вспыхнуло восстание против римского владычества, Иерусалим на время превратился в геенну огненную, и наш герой попал в замес, из которого насилу выбрался. Сообразив, что лучше там, где его нет, он оказался в Риме. И что вы снова думаете? Он, как говорил в Палестине их бог Яхве, опять-таки не угадал. К власти в Риме пришел император Траян, который приказал схватить известных всему Риму доносчиков, посадить их на грубо сколоченные корабли, корабли вывести в открытое море, да там и оставить, без весел и ветрил. Как вы думаете, Старостин, кто оказался первым на первом из построенных кораблей? — Помолчав, он добавил, потому что не добавить этого счел невозможным: — Признаться, я был очень огорчен этим. С Траяном пришлось разобраться, но возможность для этого представилась лишь спустя девятнадцать лет. Как видите, и он тоже сполна заплатил за свой благородный поступок.

— Не может быть… — только и молвил Сергей-мученик, пользуясь любой паузой, предоставленной ему рассказчиком. — Не может быть, я не верю…

— За все в этой жизни приходится платить, и каждая такая плата связана с расставанием. С близкими, с деньгами, с верой… Денег у вас нет, близких, как мне кажется, вообще никогда не бывало. Осталась вера, и теперь я желаю знать, способны ли вы расстаться с нею, получив взамен куда большее.

Больному, неожиданно обретшему здоровье, казалось, что он уже вошел в кущи, теперь вкушал истину и просто не заметил этого перехода. Он готов был молиться сошедшему к нему Богу, мазать миром его ноги и стать, если тот позволит, его учеником. Едва он осмелился возразить гостю, как тот снова вернул ему боль, и она была куда большей силы, чем прежняя. Старостин уже довольно плохо понимал, где он, кто он, кто рядом с ним и что, собственно, вообще происходит.

— Так что, господин Старостин, я все-таки прав. Иуда расплатился за свою тридцатку серебряных. Не сразу, так потом. Рано или поздно приходит час, когда человеку приходится выбирать.

Покусав губу, незнакомец в черном вздохнул и положил руку на покрытое замаслившимися, свалявшимися волосами темя больного…

— Так вот, вернувшийся из мира теней богомолец… — молвил он, поглаживая голову нового ученика. — Я вынужден взять на себя труд сообщить, что готов поставить тебя на ноги.

Старостин изогнулся на постели и на уголках его губ появилась пена.

— Кто же ты? — просвистел одними легкими он.

Вместо ответа гость прошелся по комнате, с опаской бросая косые взгляды на стенную перегородку, и заговорил, решив, видимо, поставить в этом разговоре точку.

— Я возвращаю тебе жизнь, богомолец. Я даю тебе здоровье. Но взамен ты должен отплатить мне столь же крупной монетой, каковую только что получил.

Сергей-мученик в отчаянии забегал глазами по комнате. Происходило странное. Гость вернулся к своему несессеру и снова вынул из него шприц. Вонзив иглу во вздувшуюся вену на шее Старостина, он медленно впустил в него бурого цвета жидкость, убрал шприц, не вынимая иглы, и взял из несессера очередной шприц. Вставив его в канюлю иглы, он впустил новую порцию. И так происходило еще трижды. И с каждой новой волной бурого цвета Старостин чувствовал, как уходит боль, как кровь приливает к лицу, как оживают пальцы и хочется в ванную. Его уже не удивляло возвращение к жизни, но вот этот факт радовал его до слез — в ванную ему не хотелось уже два месяца.

— Нам придется расплатиться, Сергей Олегович, — наблюдая за истомой пациента и укладывая шприцы в несессер, пробормотал гость.

— Да чем же я смогу отплатить тебе? Всего-то, что у меня есть, эта вот книга! Возьми! Кроме жизни и ее, у меня более ничего нет! Жизнь ты подарил мне, я же отдаю тебе то, что у меня осталось!

Убрав руки за спину столь быстро, что это обязательно не укрылось бы от внимания больного, не опусти он голову в смиренном поклоне, гость потемнел лицом и отошел в самый темный угол комнаты — вдаль от окна. И отныне говорил только оттуда.

— Убери это. Эта книга тебе пригодится, поскольку, думается мне, отныне она будет привлекать тебя еще сильнее. Я ценю твою способность поделиться с ближним последним, однако в ответ на щедрость говорю нет и объясняю почему. Взамен того, что я даровал тебе здоровье и долгие лета, а они покажутся тебе, поверь, бесконечно длинными, ты обещаешь выполнить два моих условия.

— Я согласен! — горячо вскричал нищий, еще не подозревающий, что называть себя так отныне он не имеет права.

— Значит, мы договоримся. В обмен на мою услугу, только что тебе оказанную, ты согласишься принять от меня самое большое состояние, которое только может быть у человека в этой стране. И ты будешь пользоваться этим состоянием и усердно приумножать его. Не будет проходить и дня, чтобы тебя не заботила идея увеличения твоих богатств. Это мое первое условие.

— А какое же второе? — едва не задохнулся от услышанного давно не мытый, жалкий на вид, одетый в рубище Старостин.

— В ту книгу, которую ты хотел вручить мне из самых лучших своих побуждений, ты будешь заглядывать каждый день по многу раз.

— Обещаю! — вскричал восхищенный странник.

— И всякий раз, когда ты будешь мучиться над проблемой принятия любого из решений, встающих перед тобою в жизни, ты будешь искать совета у этой книги и поступать решительно противоположно тому, что она будет тебе советовать. Это и есть мое второе условие и, если ты тоже готов сказать мне нет, то я тотчас верну тебе кровать, пропитанный мочой матрас и оставлю дожидаться… — гость посмотрел на перегородку, явно сожалея, что она существует, — священника.

Сергей Олегович Старостин, человек без паспорта и определенных занятий, человек, посвятивший всю свою жизнь служению Господу, опустился на топчан. Истрепанный Завет, выскользнув из его рук, скатился по вытянутым ногам и без звука упал на пол.

— Я дал тебе лекарство, которого еще не знает свет. Но мне не нужна статуя из золота… — закашлявшись, незнакомец приложил ко рту белоснежный платок и потом долго его разглядывал. — Вместе со своим богатством ты приумножишь и это лекарство, и ты продашь его людям… Что же ты выбираешь, человек, стоящий на лезвии бритвы? — вопрошал гость из совершенно темного угла. — Бесчисленное богатство, долгую жизнь и насмешку над каждой из строк этой книги, или мучительную смерть ракового больного в деревянном бараке? Твоя могила будет находиться у самой кладбищенской ограды, но это будет не важно, поскольку уже через неделю она провалится, крест с жалкой надписью вынесут и сожгут за оградой, и более уже никто и никогда не вспомнит фамилию и имя, которые ты носишь сейчас. Так что выбираешь ты, болезный человек, беззаветно верный учению своего Иисуса из Назарета?

Слезы потекли из глаз исцеленного, и губы его прошептали:

— При всяком дерзновении возвеличится Христос в теле моем, жизнью то или смертью… Не может быть иначе, потому что для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение… Если же жизнь во плоти доставляет плод моему делу, то и не знаю, что избрать…

Странный гость удивился до того, что даже сделал несколько торопливых шагов к кровати.

— Довольно противных мне речей, больной!.. — пользуясь тем, что стоял почти рядом, он наклонился к давно не мытой, пахнущей потом голове и прошептал: — Иначе я прикончу тебя быстрее, чем твоя лейкемия!! Что ты выбираешь?!

— Я выбираю, — сказал умирающий, вонзив беззащитный и оттого цепкий взгляд в пол, — жизнь.

— Замечательно! — восхитился гость. — К тебе придут. Завтра. И ты получишь все, о чем мог только мечтать. Но помни о нашем договоре, потому что если ты отступишься от него, к тебе вернется боль.

Ужас вселился в глаза больного. Еще совсем недавно преданный вере странник опустился на кровать, закрыл лицо руками и качнул головой. Он не хотел возвращения боли. Боль рвала его на части.

Услышав и увидев то, в чем был ранее уверен, гость медленно подошел к кровати и склонился к уху Старостина.

— Ты спрашивал, кто я? — едва слышно прошелестели его губы. — Ты говорил, что я похож на бога? Ты ошибся, больной… Я и есть — Бог.

Он не спеша дошагал до двери, посмотрел в последний раз на перегородку, словно сквозь занавесь из персидского шелка, и вышел вон. Ни единого звука он не издал, ни единого слова не оставил.

Он спустился вниз по шатающейся лестнице, доски в ступенях которой чередовались почти в правильной последовательности — новая, желтая, за нею старая, черная и гнилая — и оттого казались клавиатурой видавшего виды пианино. Так же не торопясь пересек убогий холл, и уже почти в дверях столкнулся со старушкой, одной из тех, что встретили его на входе.

— Куда же в такую завируху? — забеспокоилась она. — Отсидитесь, чайку испейте.

Гость качнулся в сторону кухни, соображая, куда могла деться вторая сестра милосердия. С этой мыслью он вошел в комнату, где стоял, пылая жаром, все тот же самовар, и облокотился на стол. «Тула», — прочитал гость на мятом, блестящем, как зеркало, боку.

— А Ангелина Матвеевна, что же, — задумчиво пробормотал он, — цейлонским не греется? Не так уж тепло у вас здесь, как я теперь вижу.

Не дождавшись ответа, хотя времени для него он выделил предостаточно, гость скосил глаза и увидел, как Антонина, открыв рот и дрожа, словно в ознобе, сидит на стуле и смотрит в самовар. На то его место, где должны обязательно отражаться лицо и плечи странного наследника Сергия-мученика. Она смотрела, однако отражения будущего владельца половины дома на Москве-реке, как ни силилась, на блестящей поверхности не видела…

Мятый бок был вогнут, и каверза оптического обмана заключалась в том, что старуха не видела вмятины, в которой утонуло отражение гостя, но видела ровный край закругления, в котором гость не отражался…

— Прочухала, стало быть, — едва слышно пробормотал гость и снова закашлялся. Медленно повернув голову, он устремил к Антонине взгляд, лишенный всего человеческого. На старуху в упор смотрели два черных, как угли, больных глаза, без зрачков и радужных оболочек. — До чего же проницательны порой бывают эти подслеповатые старушки! — сказал он, и в кухне стало еще холоднее, словно кто-то приоткрыл дверь, ведущую на улицу, а там стоял не сентябрь, а январь.

Старуха подняла непослушную руку, но щепоть так и замерла на лбу, не в силах двинуться дальше. Лицо ее перечеркнула гримаса ужаса, горло сковало, словно в него набили льдистого снега.

— Брось, брось, старая дура, — строго приказал посетитель. — Это старый обычай, и сейчас его никто не применяет!

С этими словами он приблизился, положил Антонине на голову руки и резким движением сломал ей позвонки.

Приметив на столе нож, он убрал его в рукав и вышел навстречу спешащей к чаю Ангелине с безразличием на лице.

— А Тонечка все о вас спрашивала, говорит, странный человек… — войдя в кухню, старуха с оцепенением посмотрела на сидящую со свернутой шеей подружку.

— Я так и знал, что это может стать темой разговора.

И кухонный нож без звука вошел под иссохшую грудь сиделки.

Осмотревшись, словно убеждаясь в том, что убивать больше некого, гость бросил нож на пол, снял с рук резиновые перчатки и сунул их в карман.

— Что пара жизней, когда речь идет о спасении миллионов? Миллионов и… одной… — шептали его губы.

Выйдя на улицу, где его дожидался у входа черный джип, мужчина не удержался и стал хватать руками воздух. Из машины выбежали двое и подхватили его, не давая опуститься на землю.

— Боль… — прохрипел гость, разрывая воротник черной рубашки и подставляя седую грудь яростному ветру. — Она разрывает меня на части…

Стоящий в тени деревьев молодой человек, возраст которого определить было невозможно даже навскидку — настолько глубоко он утонул в темноте, — хотел было броситься к нему, чтобы тоже поддержать его, но мужчина остановил его взмахом руки.

— Не смей подходить ко мне. Я еще достаточно твердо стою на земле, и разум мой еще насыщен свежестью. Через неделю все будет кончено.

— Лазарь!..

Подняв глаза на этот крик, мужчина кивнул.

— Не спорь со мной. Мне ли не знать?.. — усевшись на порог услужливо распахнутой охранником дверцы, мужчина стер с лица струящиеся капли влаги. — Ты говорил, что запомнил все, чему я тебя учил. Прежде чем снова отдаться в руки этим проституткам в белых колпаках и почувствовать в вене иглу, я хочу убедиться, что ты действительно любишь Карину…

И молодой человек шагнул из тени, оставаясь, однако, все равно неузнаваемым. Тусклая, мокрая луна за его спиной лишь выделяла на сером фоне как будто вырезанный из черной бумаги силуэт: в своем широком плаще юноша выглядел забавно и, если бы не обстановка, гость вправе был рассмеяться. Или же у него не хватало для этого сил… Тощая шея, торчащая из поднятого воротника, словно плодоножка из яблока, тощие же ноги под куполом раздутого ветром плаща — не очень-то впечатляюще для человека, которому можно доверить дело, начатое несколькими убийствами. Но голос юноши был звонок и мелодичен, и этот голос очень странно было слышать среди порывов ветра, дроби дождя по асфальту и скрипа деревьев.

— Лазарь!.. — снова прокричал он. — Вы знаете… Вы знаете, что Карина — жизнь моя! Я останусь с ней, или с нею уйду! Я помню все, что вы велели! Я войду в эту корпорацию незаметным человеком. Я стану одним из тех людей, чьего лица не можешь вспомнить на следующий день! Я превращусь в ничтожество, но может ли распирать меня гордыня, когда любимая девушка умирает?!

И гость услышал всхлип. Чего он не желал сейчас, так это слабости своего ученика. Столько людей сломлено, уже столько загублено судеб ради одной-единственной цели, и будет весьма скверно, если дело загубит тот, кто считается в этой цепи событий самым крепким звеном. Но вскоре мужчина успокоился, поскольку голос ученика зазвучал с новой силой.

— Я буду контролировать твою корпорацию. Карина будет жить, клянусь тебе, Лазарь! — говорящий замолк, но вскоре заговорил снова. — Когда ей было тринадцать, а мне восемнадцать, мы в твоем доме дали клятву любить друг друга вечно.

— И сейчас у тебя, кажется, появился хороший повод доказать это, мой мальчик… — шевельнувшись, мужчина поморщился и отправил дрожащую руку в карман. — Боюсь, медсестры мне уже не помогут. Вот так, мой друг… если хочешь что-то сделать, сделай это сам…

С этими словами он вынул из кармана пиджака шприц и, сдернув зубами колпачок, вонзил иглу себе в шею. Стоящие рядом молодые высокие люди, тревожась о том, чтобы хозяин, не дай бог, не простудился, распахнули свои пальто и прикрыли его полами.

— Ты доделаешь дело, я знаю… А этот, — мужчина кивнул на вход в приют. — Теперь он будет предан тебе до гроба… Нет более преданных друзей, чем те, кто однажды уже предавал.

И он снова закашлялся, но на этот раз приступ затянулся. Разрывая от надсады легкие, мужчина совершенно выбился из сил.

Разглядев насквозь пропитанный кровью платок, он улыбнулся и спрятал его в карман. Махнув собеседнику рукой, он велел ему садиться в машину. И, едва за тем захлопнулась дверца, мужчина безвольно пожевал губами — лекарство начало в нем свою работу.

— Статуя из золота — этого для меня слишком много. Мне достаточно и преемников с оловянным сердцем…

Выпрямившись, он развернулся в сторону седовласого, похожего телосложением на римского центуриона начальника охраны.

— Завтра утром приедете к нему и передадите все мое имущество. Если в течение десяти лет он не организует производство, убейте его.

Убедившись в том, что он сделал этим вечером все и даже, пожалуй, больше, чем запланировал, мужчина поднял глаза к серым, стремительно мчащимся над землей облакам и глухо захрипел. И голос его был последним аккордом обрушившейся на Серебряный Бор непогоды:

— Так кто же из нас Бог? Тот, кто вгоняет в могилу, утешая тем, что испытует, дабы принять к себе, или я, который не утешает, а возвращает жизнь?

В прихожей приюта у самой двери, хлопающей от сквозняка, как калитка, лежал с перерезанным горлом Макарка. В руке его уже давно перестала дымиться цигарка из календарного листка с цифрой 15. Теперь в приюте не осталось никого, кто смог бы описать странного гостя, явившегося к нищему больному по фамилии Старостин.

Глава 1

Последняя порция виски была лишней. В его голове зашумело, как в голове старого пьяницы, хотя он не был ни старым, ни пьяницей. Он очень молод и пышет жаром здоровья, как доменная печь, и только по этой причине, наверное, еще не свалился под барную стойку.

У-а!

Еще пятьдесят! За выпуск, который все-таки случился. За красный диплом и безупречную репутацию лучшего студента лучшего столичного вуза, за ту темную сторону его жизни, которая, слава богу, не стала достоянием тех, кто считает его лучшим студентом с безупречной репутацией.

Все кончено. Общежитские перетрахи, сладкий вермут и покер до утра — все осталось прочитанной главой среди прочих страниц, лежащих слева от будущей жизни. С течением времени некоторые из них будут выхвачены, вырваны ветром событий и, перелистывая на закате жизни этот, движущийся к эпилогу бестселлер, он с удивлением обнаружит, что одна из глав прерывается на середине, из другой пропало несколько абзацев, и уже ни за что не удастся восстановить мелочи, унесенные Летой и канувшие в нее, как в омут. Пропавшие листы будут еще приносить однокашники, но он уже никогда не вставит их на нужное место, поскольку любая встреча однокашников спустя годы — обязательная пьянка.

Наверное, я на самом деле пьян, поскольку говорю о себе, как о постороннем. Впрочем, показателей помутнения разума лучшего студента юрфака и без того достаточно. Забрызганный шампанским пиджак, вздыбленный из-под его отворотов воротник сорочки, он торчит крыльями чайки и мешает всякий раз, когда я подношу рюмку ко рту, — вот признаки того, что веселье входит.

Кто день и ночь грезит о белоснежной красавице яхте с алыми парусами, тот рано или поздно отвяжет от пристани чужую лодку. Так и случилось. Три последних месяца мы только и мечтали о том, как скинемся и сдвинем несколько столов где-нибудь в «Сафисе» или ресторане «Президент-Отеля». А все закончилось феерической пьянкой в подвале бара на Малой Ордынке. Впрочем, еще не закончилось… Как мы тут оказались, я уже не вспомню и под пыткой, потому что появились мы здесь, одиннадцать выпускников группы «11-Ю», уже будучи сильно разбавленными. Чуть-чуть в общежитии, чуть-чуть с любимым преподавателем, еще немного — на улице, после вручения дипломов, и еще — по дороге в этот кабак. Редкие посетители, поняв, что скоро окажутся в эпицентре разудалого веселья, не входящего в их планы, благоразумно убрались, и лишь один мужчина лет сорока в чистеньком костюме и темной сорочке остался сидеть, с безразличием потягивая пиво и листая свежий выпуск «Коммерсанта». Вскоре он стал прозрачным, и я его потерял из виду.

Сейчас уже с трудом припоминаю, о чем говорил только что… Ах да, я пытаюсь вспомнить, как мы здесь оказались. Но ничего не получается. Я не помню. Мы пили, куда-то шли, шли и в конце концов оказались здесь, где я на латыни и произнес первый тост:

— Sic itur ad astra!

Что я имел в виду, заявляя, что к звездам идут именно так, а не иначе, я не знал тогда, а сейчас мне и вовсе не до этого. Три наши девочки смеялись, одна из них, Риммочка, придвигалась ко мне все ближе и ближе, и я дошел до той степени алкогольного опьянения, когда посчитал возможным заказать фужер с игристым и заорал, глядя почему-то на бармена:

— Virginity is a luxury![1]

Клянусь богом, он ничего не понял, потому что если бы понял, рассердился. Риммочка же рассмеялась и приняла это как оценку своих попыток овладеть мною еще до выхода из кабака. Ее рука ползала по полуметру моей ноги, от колена до ширинки, и колено при этом ее волновало меньше.

Я перешел на латынь, потому что возникли проблемы с русскими шипящими. В латыни слова можно рубить с плеча, не заморачиваясь тем, что по произношению догадаются о твоей невменяемости. Пытаясь выяснить, пил ли я, Ирина постоянно заставляет меня произнести: «фиолетовенький». Это слово я перестаю выговаривать даже после пятидесяти граммов водки. Я вспомнил о Ирине, и нога моя машинально дернулась в сторону от руки Риммочки, которая уже не гладила, а яростно скребла ногтями.

Латынь — язык для врачей и юристов. Первым она нужна, чтобы писать нечитаемые рецепты, вторые ее используют, чтобы поднаддеть на кукан образованности вислоухого прокурора в суде или блеснуть чешуей на международном симпозиуме. Настоящая любовь приходит через ненависть. Я возненавидел римское право и латынь со второго курса, но уже к четвертому, проникнувшись странным чувством раскрепощенной привязанности, знал эти предметы едва не лучше преподавателей.

— Пошли в туалет, — шепчет мне пахнущим виски воздухом Риммочка, и я по причине отравления спиртным не сразу соображаю, что пойти в туалет я могу с Вадиком Грезиным, с Колей Абрамовым, к примеру, но никак не с Риммочкой. Однако, повинуясь странному инстинкту уступать просьбе женщины по любому поводу, снимаюсь со стула и нащупываю ногами твердь.

Риммочка пылает. Она уже дышит в ритм и руки ее не слушаются. Она рвет на мне рубашку, глаза ее блестят нездоровым светом, и я едва поспеваю за ней, утопающей во мраке подсобных помещений. Не дотащив меня до туалета, она закидывает мне на бедро ногу и прижимается спиной к стене.

Я знаю — она мечтала об этом с первого курса. Невозможность трахнуться со мной все пять лет приводила ее в бешенство. Риммочка очень красивая девочка, я знаю, что ее пригласили работать юристом в «BMW», и там, верно, есть немало таких, с кем она делала бы это с большим удовольствием, но осознание, что пять лет находиться в состоянии запа€да на мужика и ни разу с ним не перепихнуться — мазохизм, толкает Риммочку на решительные действия. Сначала ее удивляло, почему другие, а не она, а полгода назад, когда я стал жить с Ириной, Римма вроде бы успокоилась, — мне так показалось, что успокоилась, но уже через месяц я сообразил, что мне это действительно показалось. Кратковременный демонстративный холод после обжигающего жара был той паузой, когда начавший дымить вулкан на некоторое время успокаивается, чтобы взорваться лавой. Страсть Риммочки ко мне зафонтанировала с новой силой, и мне бы поговорить с ней, но я не сделал этого из-за гадского мужского самолюбия. Знать, что по тебе сохнут многие красивые девочки курса, а самая красивая из них так просто изнемогает от желания, было приятно…

Это-то меня сейчас и губит. Вздергивая ее юбку до груди, я, полоумный от спиртного, срываю с нее трусики-невидимки, — они настолько эфирны и символичны, что даже рвутся с каким-то беззвучным шелестом, впиваюсь ей в губы и вжимаю Риммочку в стену с такой силой, что в ней что-то хрустит. Никого не стесняясь, она кричит и просит вдавливать ее в стену так, чтобы ей стало еще хуже. Не соображая, я делаю то, что просят. Она плачет от оргазмов, которые приходят один за другим, как рвотные позывы. Она уже не стоит, она висит на мне, чувство беззащитности перед грубой мужской силой и сознание, что желание исполнилось, сжигают ее дотла. Она настолько озабочена каждым новым приливом, что даже не собирается подумать, хорошо ли мне.

А я, лишенный водкой и виски стыда, даже не думаю о том, нормально ли поступаю. Я начинаю об этом задумываться, когда все уже кончено, и мне удается как следует рассмотреть лицо Риммочки. Оно залито слезами и потом, губы дрожат от только что случившегося неземного удовольствия, а глаза где-то там, в глубине ее реализованных фантазий, и я вижу лишь дрожащие ресницы и между ними — точащий слезу белок.

Ей хочется лечь, и я начинаю подозревать, не худо ли дело. Спиртное с транквилизаторами для нынешних девочек — гремучая смесь. Сорокаградусного пойла в ней под завязку, а эта встряска в коридоре будет похлеще амфитамина. Этот букет наслаждений может привести если не к летальному исходу, то к коме — точно. Однако вскоре Риммочка приходит в себя, ничуть не заботится о том, что трусиков больше нет, целует меня в губы поцелуем племянницы Дракулы и отправляется в женский туалет, чтобы поправить то, что было нарушено моим бычьим вторжением. Я следую в комнату для мальчиков, где долго мою лицо и разглядываю себя в зеркале. Оттуда на меня смотрит привычный Герман Чекалин с немного встревоженным взглядом и ослиными ушами над затылком. Случилось странное. Я точно знал, что Римма пять лет хотела меня пуще замужества и клялась в том, что рано или поздно мы сольемся с ней в экстазе. Я же пять лет знал об этом и клялся, что этого никогда не случится. Пили мы на равных. Победила молодость.

Выбравшись, я вижу, что Римма стала еще красивее. Секс превращает женщин в богинь. Сокурсники поют какой-то гимн, Паша Милосердов целуется с Викой Гармаш, Коля Абрамов снял со стены портрет Элвиса в застекленной раме и танцует с ним рок-н-ролл под немного озабоченный взгляд бармена. Что касается Вадика, тот просто лежит на столе в зале и льет себе в рот, точнее, мимо него, кипящее шампанское. Когда бутылка пустеет, он просит принести новую и кричит, стараясь быть похожим на армянина:

— Эх, ва, марос, марос, ние марось миеня! Вах!

Праздник в разгаре.

Пока не поздно и не началось главное и страшное, о приближении которого я еще не подозреваю, есть время, чтобы объяснить, почему этот безумный секс в коридоре меня напряг и наполовину выветрил хмель из загруженной свежими знаниями головы. Дело в том, что дома, далеко от Малой Ордынки, меня ждет любимая девушка. Мы вместе уже шесть месяцев. Кажется, это называется гражданским браком. Кажется, потому что как юрист, даже как пьяный юрист, я не могу использовать это определение уверенно. Такого определения в ныне действующем законодательстве нет. Оно пришло оттуда же и приблизительно в то же время, откуда и когда прикатились «провайдеры», «медиа», «гламур» и еще несколько сотен тупо звучащих понятий, которые понятиями не являются. Мы с Ириной закончили один вуз, и разница лишь в том, что она сделала это на год раньше меня, и из нее получился не хороший юрист, а хороший экономист. Все то время, что мы вместе, я ни разу не спал с кем-то, кроме нее. Дело даже не в том, что мне не хочется этого, еще как хочется. Проблема в моей убежденности, существовавшей до сегодняшнего вечера. Если уж я выбрал в спутницы Ирину, значит, я выбрал ее в партнеры по сексу — этим правилом я руководствовался и им же гасил эрекцию всякий раз, когда она возникала на стороне. И вот сейчас случилось то, чего не должно было случиться. Я изменил Ирине, изменив своему правилу. Понимание этого тем горше, чем яснее осознание факта, что в этой компании я самый старший в прямом и переносном смысле. Лучший студент есть еще и самый старый по возрасту. Им по двадцать три, мне на три года больше, и никакие юридические познания и сила интеллекта не позволяют мне делать то, что я только что сделал.

А тут еще мужчина встает из-за столика, кладет на стойку что-то около десяти долларов, идет мимо меня и я скорее чувствую, чем слышу:

— Cave…[2]

Я настолько изумлен, что даже не смотрю ему вслед. Лишь хлопнувшая дверь и легкий аромат «Фаренгейта», проплывший мимо и затронувший мое обоняние, убеждают меня в том, что мужик был, он проходил мимо и теперь вышел. Но говорил ли он то, что я скорее почувствовал, чем услышал? Я обладаю повышенной телепатической чуткостью, так что даже если сейчас ничего и не прозвучало, я все равно бы понял, о чем он думал.

— Кто это был? — хрипло бросаю я в сторону трущего полотенцем бокал бармена.

Тот пожал плечами, и во взгляде его я прочитал: «Вас тут, ублюдков, по пять сотен за сутки бывает, так у каждого визитку просить?»

Я почувствовал непреодолимое желание торопиться.

— Герман!..

— Римма, я неважно себя чувствую, — вправляя воротник на место, говорю я той, что бросается вслед за мной.

— Герман… — умоляет она. После секса у сортира она мечтает о сексе в гостинице, куда, она была уверена, я ее обязательно повезу. Так она сумеет до конца отомстить Ирине, отнявшей меня и презревшей ее и прочих.

Хмель ушел, и это странно. Осталась тошнота от воспоминаний о сладострастных криках чужой женщины, чему я был причиной, легкое головокружение и непроходящее чувство собственной опасности. Таким я всегда чувствовал себя после двухдневных пьянок на третье утро.

Тем не менее я был все-таки пьян. И иллюзия внезапного протрезвления лишь доказательство тому, что пьян я крепко. Только этим можно объяснить, что одна из страниц улетела из книги жизни не спустя годы, а прямо сейчас. Вот только что Риммочка говорила мне: «Герман», а следующее, что я понимаю, — это шумящая вокруг меня Москва во втором часу ночи. Что было меж этим, и прощался ли я с теми, кого увижу теперь нескоро, если вообще когда увижу, и целовал ли Римму, и просили ли меня остаться, — не помню. Не помню еще, ехал ли я до дома или шел пешком. Скорее всего, пешком, поскольку уже перед дверями нашей с Ириной квартиры вдруг понял, что неслабо замерз, а думать и говорить невозможно, потому что голова шумит от проезжавших мимо машин.

— Скажи хотя бы «беленький»? — улыбнулась Ирина, впуская меня внутрь, и меня перекосило от отвращения к самому себе. Я только что ее предал, а она об этом не знает. И пусть не узнает никогда.

Добравшись до постели, я сел на ее край и стал размышлять над тем, достоин ли того, чтобы на моем плече спала Ирина. За блядство по римскому праву отлучали от стола и ложа, и если уж я провозглашал в кабаке тосты на латыни, мне следовало бы теперь улечься голодным на коврике под дверью. Слава богу, что в таком состоянии мне достало ума подняться и направиться в душ. Мне нужно было смыть с себя запах чужой женщины, о присутствии которого мгновенно догадается женщина своя, вознамерившаяся лечь на твое плечо.

Закрывая глаза и вдыхая дорогой мне аромат Ирининых волос, я все-таки успел подумать о том, что я хороший юрист, а потому, прежде чем что-то делать, мне следовало бы подумать о том, что nil inultum remanebit.

Хороший юрист поймет.

Глава 2

Первую минуту моего появления в компании можно было назвать приятной только с точки зрения Влада Дракулы, урожденного Цепеш. Едва моя нога появилась из лифта, кабина которого остановилась на восьмом этаже, где располагалась приемная президента, к которому я был приглашен для собеседования, от шума у меня едва не заложило уши.

Надо сказать, удивился я немного раньше, когда вызвал лифт, и он приехал не пустой, а с молодым человеком с белесого цвета лицом, который тут же спросил меня: «Вам на какой?» Его волосы были зализаны и закреплены лаком-фиксатором. Казалось, щелкни пальцем по этой прическе, и раздастся звон. Подумав, что молодой человек перепутал этажи — в таком громадном здании немудрено, — я ответил «Восьмой» и собрался было нажать на соответствующую кнопку, как вдруг молодой человек опередил меня. После этого сел на стоящий рядом — я только теперь его заметил — стул. Усевшись, он наклонил голову и упер руки в колени — типичная для астматика поза. В этом состоянии он и ехал несколько секунд, пока мчался лифт. Когда кабина остановилась, он поднялся и предупредительно встал сбоку от меня.

— Ты лифтер, что ли? — догадался я.

Перед тем как дверям разъехаться, он успел кивнуть.

Не успев понять, зачем скоростному лифту, кабине с самостоятельно расходящимися дверями и людям с пальцами лифтер, я услышал этот шум…

Шагнув на мрамор хирургической чистоты, я был вынужден тотчас уйти в сторону, поскольку мимо меня промчались двое, и эти двое держали в руках ручки медицинской каталки. Крутолобые охранники ростом никак не меньше двух метров пролетели мимо с лежащим на каталке человеком, и в какой-то момент мне показалось, что никакой каталки нет, и они стремительно несут его, держа за ноги и голову, как бревно.

Я помню, как мимо меня промелькнуло лицо несчастного, рыгающего кровью. Время словно остановилось на мгновение, и я успел рассмотреть губы, искаженные ужасной гримасой. Настежь распахнутый хрипящий рот, толчками выходящая из него кровь, заострившиеся черты лица и — самое страшное — глаза. Наверное, от болевого шока зрачки страдальца увеличились так, что цвет глаз его был неразличим. Лишь два черных угля, горящих болью и странной ненавистью, — вот все, что было в этих глазах.

Когда я снова вышел из лифта, каталка была уже далеко. Но с той же стороны, откуда она появилась, бегом следовал караван преследователей. Их лица были тревожны, они наперебой обменивались фразами, мне непонятными, и впереди этой странной процессии, поспевающей вслед за увозимым больным, трусцой бежал мужчина лет пятидесяти. Полы его дорогого пиджака развевались в ритме бега, галстук метался на груди раненой птицей, кто-то мог бежать быстрее него, несомненно, но не делал этого, из чего я заключил, что он и есть президент компании. Когда он поравнялся со мной, не замечая меня, хотя не заметить было невозможно хотя бы по той причине, что я стоял на его пути, он крикнул куда-то вслед исчезающей в лабиринтах коридора каталке:

— Немедленно на стол! Приготовить все необходимое, я буду через минуту!..

И тут я услышал издалека, как из преисподней:

— Будь ты проклят, подонок!.. Чтобы дети твои, внуки твои и правнуки твои…

Что сулил всему президентскому роду до седьмого колена страшный больной, дослушать до конца мне не удалось. Каталка, ведомая сильными руками, скрылась из виду, и шум ее колес растворился в гуле сопровождающих.

— Боже, какое несчастье! — донеслось до меня.

— Почему мне никто не говорил?! — услышал я тот же голос, который только что велел приготовить все необходимое. — Почему он мне ничего не говорил?! Почему молчал?!

Судя по всему, вопросы были из разряда риторических, потому что ответом пытливого президента никто не одарил, хотя это можно было сделать, как я думаю, даже из соображений такта. Можно было сказать: «Да, он никому не говорил, так откуда же нам знать, если он даже вам не сказал?»

Что должен был сказать извергающий проклятья всем и лично президенту, было непонятно. Как непонятно для меня было и многое другое. Прибыл я в фармацевтическую компанию, а в фармацевтических компаниях, насколько мне позволяет судить об этом образование, никаких операций не делают. А здесь, кажется, намечалась именно операция, поскольку «стол» и «все необходимое» в свете разума и происходящих событий — это не обеденный стол и не ложка с вилкой, а именно лежак под софитами и стерильные инструменты.

Я посмотрел на торопящегося в том же направлении, в котором проследовала каталка, человека.

— Сергей Олегович, я забрала из актового зала ваш органайзер! — услышал я и увидел бабенку лет сорока пяти, торопящуюся вслед за тем, кого она назвала по имени. Близко-близко и часто-часто переставляя ноги, обтянутые чулками, капрон которых уже не мог скрыть шагреневой кожи своей хозяйки, бабенка спешила, и слова ее показались мне в этой ситуации лишними, словно вставленными в события по ошибке монтажера. О каком сейчас органайзере может идти речь, если весь мрамор заляпан черной кровью и двое в черных костюмах, похожие больше не на охранников, а на сотрудников ритуального хозяйства, катят каталку, похожую больше на гроб?!

Сергей Олегович, значит… Жилистый и высокий, невзрачный, но сильный, не обращая ни на что внимания и гордо держа голову, бежал Сергей Олегович Старостин по широкому коридору своей компании, превратившемуся в дорогу смерти…

Я смотрел на его ровную спину до тех пор, пока он, скинув тысячедолларовый пиджак на пол и забыв про него, не скрылся за поворотом. Все остановились. Бабенка с органайзером под мышкой засучила дальше. Я долго стоял и смотрел на нее, и это продолжалось, кажется, вечность. Она подняла пиджак, отряхнула его, прижала к груди и понесла обратно. Я счел нужным отвернуться. В эту минуту я готов был поставить сто к одному, что это жена Старостина. Жены больших людей на работе и в обществе называют своих заек и солнышек по имени и отчеству. Так надо.

…Я представился в приемной, куда вернулась после странной погони секретарша. Меня попросили присесть и подождать. Совсем обычная для русского слуха просьба превратилась для меня в суперобоснованное заявление. Я не представлял себе, как после всего увиденного я сделал бы кривое лицо и стал бы высказывать недовольство. Немыслимо, но это в натуре тот самый случай, когда человек, к которому ты пришел на прием, слишком занят.

Дабы развлечь гостя, о появлении которого в приемной секретарь была предупреждена, она начала разговор так, как начинают его люди, не склонные к ярким диалогам.

— Вам нравится наша компания?

Это вопрос человеку, который в компании тридцать минут.

— Мне нравятся ее запахи.

Я вижу изумленный взгляд человека, не привыкшего к общению с человеком, склонным к ярким диалогам.

— То есть?

— Мне доставляет удовольствие по запахам человека распознавать его характер, интересы и возможные поступки.

Ей стало интересно.

Я здесь новый человек в исключительном смысле этого слова.

— И больших успехов вы добились?

Я пожал плечами, набивая цену.

— Мимо меня провезли окровавленного мужчину, и я почувствовал два запаха. Два не очень дорогих лосьона после бритья, пользовались которыми, скорее всего, охранники, везущие каталку. Лежащий на ней человек в дорогом костюме так пахнуть не может, из этого я заключаю, что он вообще не использует парфюм.

Секретарша при упоминании об инциденте встревожилась.

— У Анатолия Максимовича аллергия, он действительно не пользовался одеколоном.

— То, что я видел, не последствия ли собеседования у президента компании, от которого пахнет энергичным «Лакоста»?

— Вы неплохо разбираетесь в запахах мужских одеколонов, — подумав, ответила секретарша, имя которой я узнал через полчаса — Мира.

— Гораздо хуже, чем в женских.

Она игриво подняла бровь.

— Я московский студент, мисс. Я возмужал в общежитии. Но большую часть времени проводил в общежитиях женских. То есть в помещениях, где все выставлено напоказ, в том числе и духи. Поэтому у меня была возможность сопоставлять запахи с темпераментом и интересами женщин, которых я хорошо узнал.

Она улыбнулась.

— Чем же пахнет от меня? Каким темпераментом?

— От вас в мою сторону, мисс, дышит жизнь. Зато от молодого человека в очках с выпуклыми линзами, которого я встретил в лифте, пахнет если не смертью, то ее приближением.

Девчонка расхохоталась.

— Это Менялов! Он наш лифтер, нажимает кнопки в кабине и получает за это восемьсот долларов в месяц. У него дом полон животных. А сейчас разрешите оставить вас в одиночестве, звонит телефон, и я не могу не ответить.

Потом телефон звонил и звонил, так что чтение «Life» и просмотр комиксов занял еще около получаса. Столько времени прошло с момента моего появления на восьмом этаже до возвращения в приемную Старостина.

— Вы, верно, Чекалин? — бросил он, играя желваками и буквально посыпая меня пеплом серых глаз. — Заходите, Герман. Мира, два кофе. Мне двойной. Может, и вам двойной?

Я сказал, что двойной, уж очень мне хотелось получить эту работу.

От президента пахло апельсиновым мылом. Так пахнут хирурги, закончившие операцию и вышедшие после ее завершения из душа. Когда он раскурил сигару и пригубил густой черный кофе, во мне растеклась такого же цвета зависть. Когда я вижу человека, который в пятьдесят с небольшим в состоянии курить кубинские сигары и заказывать дабл-арабика, можно не сомневаться, что предыдущие годы его не трогали ни дефолт, ни голод, ни стрессы.

— Господин Чекалин, я знаю точно, что вы не из тех, кому нужно объяснять простые истины. И я знаю, что вы знаете — хорошего юриста нынче не найти днем с огнем.

Я смотрю на портрет да Винчи за спиной президента СОС и пытаюсь понять, вызов это или портрету Путина нашлось место в более торжественном помещении.

— Откуда вы это знаете?

— В течение шести последних месяцев специалистами нашей компании проводились исследования в рамках программы «Претендент». Для этого в шести столичных вузах были взяты на карандаш двадцать четыре перспективных студента, и все шесть месяцев эти двадцать четыре кандидата изучались на профессиональную пригодность. После окончания между вами и остальными двадцатью тремя молодыми людьми был проведен конкурс, по результатам которого вы были объявлены победителем.

— Конкурс, проводимый без участия конкурсантов?

— Вот именно. Чтобы понять, что вы из себя представляете как юрист и надежный человек, ваше присутствие необязательно, господин Чекалин.

Я внимательно посмотрел на президента компании. Я надеялся увидеть на его лице хотя бы намек на то, что такое можно говорить лишь в силу въевшейся привычки пустозвонить из соображений корпоративной необходимости. Тянущие лямку служащие компании должны быть убеждены в том, что их члены длиннее, мозги светлее, отношения самые яркие и дружественные, даже если они в этом не особенно убеждены. Корпоративный снобизм — часть внутренней политики. Мне неоднократно приходилось общаться с такими людьми, и несмотря на то, что все это для меня не было в диковинку, я всякий раз напрягался и отводил глаза. В это единство духа я не верю, я верю лишь в коллективную вонь, не верю в преданность, потому что верю в необходимость любого биологического организма выживать, и пропасть, лежащая меж этими верой и неверием, столь глубока, что перемахнуть ее сразу мне вряд ли когда удастся.

Директор говорит о честности своих сотрудников, а я снова не верю, поскольку величие честности зиждется на ее прочной невыгоде. Я логик, и умение мыслить рационально позволяет мне сделать вывод о том, что если бы честность была выгодна — речь идет о настоящей честности, а не «честности во благо отдельно взятого коллектива», — то невероятное количество подонков ходило бы в честных людях. Но подонки даже не пытаются покрыть себя покрывалом честности, потому что незаметно можно покрыть себя только покрывалом, скажем, меценатства. Сидит такая мразь в горсовете, выкупает ветеранские магазины по всему городу, зарабатывая на обирании стариков миллионы, и телевизионно жертвует десять тысяч на баранки и несколько пачек цейлонского на ветеранские посиделки 9 мая. Кто и как обирает — большой-большой секрет для всех, но вот кто жертвует… Телевизор-то поди у всех есть, все видят.

С честности президент переключился на преданность, и я заставляю себя не ерзать на стуле. Я всегда ерзаю на стуле, словно мне в анус заползает аспид, когда слышу нелепость, возведенную в ранг канона. Корпоративная преданность в моем понимании — это помноженный на два униженный обстоятельствами эгоизм сотрудника за вычетом чувства собственного достоинства. Результат этих арифметических действий вставляется в панцирь корпоративной преданности, и этот механизм начинает двигаться в точном соответствии с заложенной в панцирь программой дальнейших мероприятий. Программа исключает возможность подчиняться собственной воле, а потому результат математических действий вынужден ссать под себя, поскольку в туалет идти не время, бросает курить, потому что в плане панциря такая трата времени не предусмотрена. В итоге он ломает собственные привычки, в том числе и приятные, и двигается, двигается, двигается. В его органайзере несколько десятков записей, стрелки на его часах вращаются словно лопасти вертолета, он уже не помнит, кто такой Чехов, если это не Чехов из отдела рекламы, ему нужно успеть в сотни мест, и временами стороннему человеку начинает казаться, что, выпусти новичка из панциря, и он разбежится в разные стороны.

У меня во дворе у Никитских Ворот жил старик-армянин. Милейшей души человек, баловавший конфетами «Дунькина радость» нас, мальчишек, всякий раз, когда появлялся во дворе. Он зарабатывал тем, что устраивал представления. Устроившись посреди двора, он вынимал русскую балалайку и начинал петь:

— Эх, ва, марос, марос, ние марось миеня! Вах!

И стоящий перед ним петух начинал подпрыгивать на месте. Сначала он прыгал, поочередно меняя лапы, потом прыгал, входя, видимо, в раж пляски, на обеих. Публику это веселило, и каждый из зрителей считал западло не подарить армянину полтинник с изображением стоящего и показывающего куда-то в космос Ильича. На рубль армянин покупал в гастрономе нам, пацанам, конфет, уходил, а мы оставались и, гоняя за щеками сахарные подушечки, до хрипоты спорили о том, как армянин научил петуха танцевать. Предлагались самые невероятные версии. Вадик Грезин (мы жили на одной площадке пятого этажа хрущевки) уверял, что все дело в гипнозе. Старик смотрит петуху в глаза и говорит: «Танцуй, танцуй, ара». Кто-то выдвигал версию о запугивании петуха усекновением головы. Я же в споры не встревал, потому что с момента появления на свет (если верить моим маме и папе) сначала искал правильное решение, а потом его защищал. По этой причине в шумных дискуссиях по поводу талантов петуха я не участвовал, но в голове моей все равно шла упорная работа, и в какой-то момент я почти убедил себя в том, что никакой заслуги старика-армянина нет, и эти танцы вприсядку, скорее всего, результат уникальных способностей петуха распознавать среди прочих звуков бренчание балалайки. Но от этой версии пришлось почти сразу отказаться, потому что однажды старик появился во дворе с новым петухом, потом с третьим, а вскоре и с четвертым, и я уже тогда мальчишескими мозгами понял, что находить такое количество интеллектуально одаренных петухов не под силу даже бывалому армянину. Правильный ответ оказался настолько прост, что разочарование преследовало меня долгие годы и преследует до сих пор. Перед самым выпуском из школы я не выдержал и спросил старика, пришедшего во двор:

— Скажи, дядя Рафик, как ты учишь петухов плясать?

— Вах, Гера, хлеб отнимаешь… Но тибе скажу. Ти хороший мальчик. Возьми петуха на базаре, поставь на сковородку и накрой клеткой. Включи плиту, а сам играй на балалайка. Сковородка станет горячий-горячий, петух начнет прыгать, а ты играй и пой. Неделю включай плита и пой. А потом ставь петуха на пол и играй без огонь. Петух станет сам плясать… Вах, Гера, никому не говори, ти хороший мальчик…

И сейчас, слушая президента и его теорию о корпоративной преданности, я вспоминаю старого армянина. Жизнь шагнула вперед. Сковородки теперь не актуальны. На сотрудников, подготавливаемых к работе в компании, нынче надевают панцири и управляют ими из общего центра управления. Вместо огня — перспективы месячных и квартальных премиальных, вместо балалайки — бла-бла-бла-тренинг на совещаниях и семинарах. Через месяц готового андроида можно ставить на пол, и тот начнет двигаться и думать точно так же, как это делал за него только что снятый панцирь.

— Почему я? — мне вдруг захотелось прервать президента именно сейчас, когда он заговорил о строгой дисциплине и ответственности.

— Вы не любите опаздывать, вы дотошны, вы умеете быть преданным. Ваши познания выходят за рамки учебной программы. Вы гениальный юрист, господин Чекалин, но в силу своего молодого возраста и недостатка опыта об этом еще не догадываетесь. — И он заговорил о милосердии внутри компании.

Я знаю, что такое милосердие внутри компании, я много слышал о ней из уст тех, кто пресытился ею, и ею же был уничтожен. Милосердие в компании — это дорожные знаки, установленные на дороге, по которой Христос несет свой крест к Голгофе. Осторожно, опасный поворот… Будьте внимательны, ножку не подверните, здесь скользкий участок дороги… А в этих воротцах ограничение по высоте — три метра… Так что пониже крестик, пожалуйста, а то, не приведи господь, спину поцарапаете…

Да, и на специалиста из отдела продаж Иуду зла не держите, он поступил как настоящий товарищ…

— Вы возглавите направление отношений с поставщиками сырья. — Президент Старостин надевает очки, и глаза его превращаются в лазеры. — Господин Чекалин, это очень ответственный пост, и он формально приравнивается к уровню начальника отдела. Соответствующая и зарплата. Все, что вы будете делать, это проверять законность перечисляемых и поступаемых средств. Не задавайте лишних вопросов, не теряйте время на выяснение обстоятельств прихода или расхода, если это не противоречит закону. За вас это будут делать бухгалтеры. В нашей компании каждый отвечает только за свой участок работы, и на этом зиждется ее благополучие. Нам не нужны лишние вопросы от налоговых органов, и ваша задача сводить желание их задавать к минимуму. Зная вас, я могу утверждать, что вы в силах вообще избавить нас от таких вопросов. Я краток, и мои слова могут вызвать у вас недоумение по поводу того, что в добросовестной компании юристу не нужно заниматься проблемами выяснения обстоятельств. Но я краток, потому что истина всегда имеет краткий вид. Все юристы занимаются только этим. Закон несовершенен, и многие хотели бы видеть СОС разоренной дотла. Для этого хороши все методы, и наш закон лучшее тому подспорье. Вы здесь для того, чтобы остальные занимались работой и не отвлекались на мелочи. Спасение человеческих жизней всегда было связано с жертвами, поскольку не всем выгодно, чтобы жизни спасались. СОС нанесла сокрушительный удар фармацевтическим компаниям, производящим лекарства для раковых больных. Эти компании кормили человечество совершенно бесполезными пилюлями, а теперь они несут немыслимые убытки. «Убийца рака» убил не только рак, но и производителей бессмысленных дорогостоящих медикаментов.

Сняв очки, Старостин стал искать на моем лице понимание. Я помог ему его найти.

— Ваше место работы — головной офис. Северная часть, занимающая две трети всей территории СОС, — производственная. Вам там делать нечего. Даже мне там делать нечего.

Я смотрю на президента, губы его шевелятся, я слышу и воспринимаю то, что он говорит, отвечаю ему, я уже почти согласен на вербовку в качестве андроида на корпоративной привязи, а за спиной президента стоят сотни тех, с кем я учился, и они орут, как чайки:

«Скажи, Чекалин, какого хера ты здесь сидишь, если способен отравить ядом все, что тебе говорят?»

А мой педагог по криминалистике аж слюной брызжет, ему так не хотелось ставить мне «отлично», когда он узнал, что я иду в СОС.

«Я тебе говорил: твое место — в прокуратуре!»

В прокуратуре… Я смеюсь и кричу ему:

«В качестве кого?»

— Вы улыбаетесь, потому что вам смешно то, что я говорю, или у вас просто хорошее настроение?

Плохо начинать службу с вранья, но я отвечаю президенту, что у меня в душе праздник. Никакого праздника там, конечно, нет. Моя душа, как выгребная яма, заполнена дерьмом. Я здесь только для того, чтобы начать, но сотни из тех, кто кончил вместе со мной, готовы уже сейчас поменяться со мной местами. Даже Риммочка, узнав, сколько предлагают юристу в СОС, предложила поменяться с ней местами. Глупо. Ее выбирал «BMW», меня — СОС. Сергей Олегович Старостин, президент крупнейшей фармацевтической компании. Это его интересы я призван защищать юридически грамотно и профессионально самоотверженно.

— Война за крупный бизнес и суперприбыль, то есть главное, списывает нам мелкие детали, — говорит СОС, заглядывая внутрь меня, как в колодец. — А потому прошу вас простить нас за небольшие вольности.

Я не совсем понимаю, о чем речь, но вскоре все становится на свои места.

— Шесть последних месяцев ваша юридическая дееспособность была объектом нашего внимания и изучения. Вас вели на практике, вам предлагались различные жизненные ситуации, из которых вы должны были выходить достойно. Вы справились блестяще, мы приняли бы вас, оправдай вы наши надежды даже всего наполовину. Но вы использовали свой талант на все сто. Как вышло с этим кокаином, Герман, — и президент смеется, словно невзначай назвав меня по имени.

Я начинаю темнеть от злости, потому что тут же вспоминаю все неприятности, которые одна за другой вдруг свалились на мою голову как раз в последние шесть месяцев. Мое молчание есть сигнал президенту насторожиться, но он этого не делает, поскольку вместо того чтобы шесть месяцев изучать мой внутренний мир и причины, которые могут заставить меня рассвирепеть, он изучал мои способности юриста. А зря. Ему бы следовало знать, что мое молчание — признак плохой погоды. В такие минуты, когда насквозь пропитываюсь ядом злости, как тарантул в брачный период, я особенно опасен.

За сто пятьдесят последних дней ни с того ни с сего меня пытались отчислить по надуманным причинам; интеллигентные и с виду непьющие соседи затопили мою квартиру и сказали, что я сам виноват; я был взят с кокаином, и это был настоящий кошмар, поскольку кокаин я не употребляю, и все это время я крутился то в суде, то в милиции, то в прокуратуре, как белка в колесе. Я победил всех, и теперь ответ на вопрос, почему не прокуратура, для меня еще яснее прежнего. А сейчас выясняется, что вся эта пакость, свалившаяся мне на голову, словно клубок червей, не что иное, как «проверка моей юридической дееспособности». Я злюсь оттого, что уже сейчас становлюсь частью этой компании. Мне говорят: «Простите нас», нас, а не его, все организовавшего, и меня это ничуть не обижает, и я уже готов простить. Готов, хотя еще полчаса назад знал наверное, что коллективного чувства стыда, как и вины, не бывает. Прятать от стыда взгляд может только один человек, а не группа людей, но этот человек краснеть не собирается, и всю вину за страшные прожитые мною шесть месяцев сваливает на «нас», то есть теперь уже на «нас» вместе со мной, поскольку вопрос о том, согласен ли я стать частью «их», уже практически не стоит.

Интеллигентные соседи, прокуратура, судья, всерьез разбиравшийся с «потопным» делом, опера, требовавшие меня признаться в том, что купил кокаин, а не нашел его на улице, и совершенно не принимающие на веру версию того, что это вообще-то их кокаин, а не мой, — вы, стоящие за спиной президента и орущие, словно чайки, вы и теперь будете рвать глотки и вопрошать меня, какого ляда я тут делаю? А куда идти? В прокуратуру, в суд? Кому служить, если даже интеллигентные соседи смотрели мне в глаза и говорили в суде, что я должен был сразу сообщить в ЖЭК о потопе, а не ходить по ресторанам до полуночи.

Мне двадцать шесть, я уже большой мальчик, а потому о событиях в этом страшном и противоречивом мире знаю из источников, заслуживающих доверия. Если хочешь возбудить в отношении кого-то уголовное дело, то изучи прейскурант услуг УВД. Заплатив начальнику следствия, живи спокойно, но потом придется заплатить прокурору, чтобы дело направилось в суд. В суде — своя статья. Все делятся, всех испытывают на прочность. Придя в одну из этих систем, нужно научиться жить по их корпоративным правилам. Губернаторы берут миллионы за предоставление земель, которые должны предоставлять бесплатно, мэры и сыновья председателей судов давят насмерть простолюдинов и вся вина за смерть этих простолюдинов ложится на самих простолюдинов, «гаишники» организовывают банды, опера организовывают преступные сообщества, так что стоит ли винить СОС в почти невинном желании проверить лояльность будущего сотрудника?

— Компенсацию за откровения, которые вас, Герман, наверняка неприятно удивили, компания берет на себя. Мы дарим вам квартиру на Кутузовском проспекте, машину и пятьдесят тысяч долларов. Как юрист вы нас устраиваете, так что если вы говорите «да», уже сейчас можете направляться в кабинет вице-президента, где вам вручат ключи, а после следовать в бухгалтерию, где вам выдадут подъемные.

— Я говорю «да», — это как раз тот самый момент, когда от тебя требуют быть серьезным человеком, а потому раздумья на лице могут счесть за слабоумие.

Президент протянул мне руку, и я вижу, как на одном из пальцев блестит искусной работы перстень с бриллиантом карата в четыре.

— Тогда добро пожаловать в СОС, сынок!

Я вяло (корректно) подержался за его руку и, не выпуская ее, спросил:

— Он умер?

Старостин поднял на меня глаза, и я с удивлением увидел в них искреннее недоумение. Так смотрят люди, которые не понимают, о чем речь. Например, проститутка, отвечающая на вопрос, любила ли она кого не за деньги. Но потом он вспомнил и снова покрылся паутиной разочарования.

— Вы о Гореглядове, верно? Да, он умер. И это невероятная потеря для компании. Я не представляю, как сейчас сообщать о кончине этого замечательного человека его семье… Быть может, вы сообщите?

— Я?! — я изумился до такой степени, что дал петушка.

Теперь он не выпускал мою руку. И мне показалось, что взгляд его проник в мой мозг и там ищет что-то еще, помимо этого моего «я». Потрясения для меня продолжались. Их уже очень много для одного часа работы на новом месте службы.

— Умение дарить жизнь неминуемо приводит к необходимости сообщать о смерти. Привыкайте, Герман. Я дам вам адрес.

Но потом он вдруг изменил решение и послал к вдове и сиротам какого-то Говоркова. Мне же пожелал удачи и сказал, что по территории СОС, точнее сказать, по той территории, куда разрешено заходить смертным, меня проводит некая Раиса Максимовна, вице-президент. Я ожидал увидеть красотку лет тридцати с искристым взглядом, который вице-президент будет выдавать за деловой, но ошибся.

Глава 3

И все-таки быть дуалистом в наше время — напрасная трата сил. Более того, это невыгодно. Новый мир нужно принять со всеми его красками, войти в него без головного убора и желательно разувшись. Это потом, спустя некоторое время, ты будешь лежать на диване этого мира в обуви и трясти пепел за спинку, и никто не возмутится этому свинству, потому что ты уже хозяин этого мира, а хозяин волен делать у себя дома все, что захочет.

Упрекать СОС за шестимесячный контроль над моей жизнью, с точки зрения положительного героя, можно, а потому, как говорит один публичный человек, до€лжно. Однако когда после этого тебе, приняв за своего, вручают ключи от «Мерседеса» (в СОС юрист не может ездить на чем-либо ниже классом), и когда ты входишь под руку с любимой женщиной в пахнущую антикварной мебелью трехкомнатную квартиру, попытки вмешательства в твою личную жизнь не кажутся такими уж страшными. «Это сейчас такое время, — шепчет мне непонятно откуда заползший под кожу и уже пробравшийся вовнутрь безымянный червячок. — Ты сам посуди, — продолжает он меня уговаривать, — что такое пакетик „кокса“ в кармане, если бы тебя все равно не упекли, а сейчас ты имеешь то, о чем твои сокурсники даже мечтать не смеют?»

Червь прав, сука. Ирина водит по стенам квартиры округлившимися от изумления глазами, и червь, будь у него руки, обязательно показывал бы на нее одной из них, а то и двумя сразу, попискивая:

— Не об этом ли она мечтала? Ну, трахнули тебя пару раз по указке, но не тот ли, кто указывал, сделал счастливой эту женщину? — и он тыкал бы в Ирину пальчиком. — Да ведь и не трахнули же, верно? Так, штанишки чуть приспустили… Зато ты им и себе доказал, чего стоишь. Не бойся, все будет хорошо.

А я и не боюсь, потому что уже давно боюсь всего, и именно поэтому испугать меня чем-то решительно невозможно.

— Герман… — шепчет Ирина, и мне не по себе, потому что сутки назад точно так же шептала Риммочка. Я помню, да-да, я постоянно помню о том, что случилось у туалета в кабаке после отвальной. Сколько времени еще должно пройти, чтобы я забыл? Эти оргазмы сотрясают мою совесть, они не дают мне возможности остаться наедине с собой хотя бы на минуту, и едва я вспоминаю влажное от возбуждения лицо Риммочки, как тотчас отвожу глаза от предмета, на который смотрю. Мне кажется, что даже столб на дороге источает презрение, и эта штора шевельнулась не от ветра, а от омерзения.

Зачем я был с Риммой?..

— Герман, это невероятно, — шепчет, как заговоренная, Ирочка. — Это… Это все наше?

Мне не остается ничего другого, как кивком удовлетворенного делами сноба подтвердить.

— И эта кровать?

— Да.

— И… картины на стенах?

— Договор купли-продажи оформлен на мое имя.

— И… шторы?

Далась ей эта трепещущая штора! Она ее приметила только потому, что та шевелится, и, будем надеяться, Ирочка не поняла почему.

Если мою девочку не остановить, она будет ходить и спрашивать, наше ли это, часа два. Предметов в подаренной мне компанией квартире достаточно, так что ни одна минута без вопроса не останется. Ирина не из бедной семьи, ее отец владеет в Москве несколькими магазинами, но она была свидетелем того, как приходит достаток, она знает, что достаток увеличивается постепенно, через труд и лишения, он не возникает из ниоткуда, и потому ей теперь трудно поверить, что существует другой вариант. Она не юрист, но переведи я ей с латыни nil inultum remanebit, она безоговорочно согласилась бы с этим заявлением. Ей невдомек, что все это — и квартира, и машина — не упало с неба за просто так, за все это мною уже предоплачено, и потому на лице ее восхищение, в которое вмешивается, между тем, страх.

— Герман, это, наверное, могущественная компания?

О да, отвечаю я ей. Она спрашивает, могущественней ли она «Феррейна» Брынцалова, и я, чтобы не портить общего впечатления о новом месте службы, подтверждаю и это.

— Вот только понять не могу, зачем они взяли у меня пункцию из позвоночника.

Она с изумлением посмотрела на меня.

— Как?

— Как… Так. Обязательная процедура. Они должны быть убеждены, что я ничем не болен. Взяли кровь, мочу и пунктировали.

— Ну, за такую квартиру можно и потерпеть… — на губах Иринки запорхала легкая улыбка. Ее, видимо, никогда не пунктировали. — Да, это могущественная компания, — говорит она, добавляя к моим заверениям и толику собственной уверенности.

Пока она планирует расстановку мебели, я задумываюсь над последним ее вопросом. Ирину волнует, скорее даже не волнует, а просто по-девичьи интересует, могущественней ли СОС, чем «Феррейн». Она спросила, чтобы убедиться в том, служит ли любимый ею человек в еще больше уважаемой компании, чем она себе это представляет. Сейчас, когда она убедилась, ее интерес исчерпан, и она уже там, в главной комнате, где есть кровать из массива дуба и две тумбочки по обеим ее сторонам.

Я сомневался, интересно ли будет работать в организации, производящей лекарства. Сам я никогда ничем не болел, а потому отнесся к теме философски. Ну, пригласили бы меня на большие деньги в другую компанию, производящую йогурты, мне что, там было бы интересней? Что вообще меня волнует? Меня волнует футбол и хоккей. Но в России нет компании, производящей классных игроков, где мне было бы работать интересно. Значит, нужно соглашаться на то предложение, где больше платят. Все не то, чем кажется. Работая в компании по производству моторных масел, можно находиться в стороне от масел. Защищая интересы корпорации, занимающейся производством «Фанты», можно ни разу не войти в цех, где воду смешивают с красителем. Сам процесс производства, равно как и рекламы, равно как и прочего, на чем стоит создание товара, одинаков по своей сути. Разница лишь в рекламе. Все остальное: процесс приготовления, схема контактов, работа с поставщиками и распространение — едины для всех. И для компании, производящей йогурты, и для компании, снабжающей задепрессированное реформами население лекарствами. «Нанеси боли ответный удар!», «Вы не понимаете! — Еще как понимаю!».

Все, что вкладывается в ротовую полость с целью заправки организма, поступает внутрь человека по давно заведенным правилам. Чтобы таблетке оказаться во рту, тысячи людей должны не спать ночами, ходить в суд, говорить на планерках и ломать мозги над рекламой. Запрограммированный народ отказывается жрать то, что не показывают по ТВ. Зато то, что по ТВ показали, он будет жрать до тех пор, пока не упадет, а онкологи не выяснят, что это было вредно для здоровья. Мне даже думать об этом не хочется. Весь этот процесс производства и партнерских отношений вызывает у меня изжогу, я ненавижу бизнес, меня увлекает право, а потому клянусь отныне рассуждать здраво и думать только о юридических проблемах СОС.

Еще не все кончено. Будут еще и проверки на вшивость, и наезды с целью проверить крепость хребта. Поскольку юрист я способный, на сковороду меня никто ставить, конечно, не будет. Но на балалайке пару раз все-таки сбацают. Никаких проблем, я готов. За десять тысяч евро плюс проценты от выигранных в судах дел я готов эти пару раз пройтись вприсядку под «Комаринскую». В необходимости этого меня убедил один мой знакомый, с коим я имел честь выпивать перед самым выпуском. Мы сидели в каком-то тухлом кабачке, он постоянно озирался с брезгливой улыбкой, словно находился в постоянной готовности встретить изумление по поводу его нахождения здесь на лице у кого-то из знакомых, и излагал мне непростые истины:

— Ты думаешь, твоя жизнь очертится, как только ты застолбишь место? Даже не думай. Ты живешь, пока еще тобой не заинтересовались скауты или пока ты еще сам не пришел с дипломом. Как только имя твое впишется в штат, ты пропал.

У него была квартира где-то на Моховой, крутая тачка, и слова его я до поры воспринимал как капризы отхватившего от брюха жизни кусок фарта.

— Я смотрю на тех, с кем работаю, и меня съедает тоска по тем временам, когда никто не знал, что такое мерчендайзинг или гламур. Что такое мерчендайзинг или гламур и сейчас никто толком не знает, но вера уже принята. Тысячу лет назад никто не знал, почему гремит гром и льется дождь, а потому просто ставили истукана и объявляли его хозяином грома и дождя. Не нужно ничего объяснять — есть истукан, и на этом баста. Сейчас те же истуканы, и тоже никто не хочет ничего объяснять. Не потому, что не знает, а потому, что как только до всех дойдет смысл этих понятий, жизнь придется поворачивать. Гламур. Кто-нибудь пробовал давать не бессмысленную характеристику этому коровьему понятию, а краткую и ясную, как хайку? Так я тебе скажу. Гламур — это вызов естественному. А мерчендайзер… это, епт, такая херня, без участия которой ни одной падле ничего не продашь.

— Не очень краткая и ясная характеристика, не так ли? — заметил я. — Хотя от хайку и есть что-то.

Приятель влил в себя остатки пива и навалился на стол.

— Пустая… Пустая, никому не нужная жизнь… движение в вакууме. Отсутствие сопротивления, механический труд, похожий на работу вибратора. Тьма. Кулисы… Порожняк, гоняемый от одной конечной станции к другой. Ты юрист, и я юрист, и однажды мы с тобой встретимся в суде, и как авгуры, вешая лапшу на уши прокурорам, собственным клиентам и судьям, будем изо всех сил сдерживаться от хохота, узнавая друг в друге лжецов. Ты поймешь, о чем я, когда через несколько лет, а учитывая твой интеллект, быть может, и через пару месяцев, спросишь себя, во имя чего, как и для кого ты прожил эти два месяца, а быть может, и несколько лет… — Он подозвал официанта, попросил еще пива и пустым взглядом уставился в стол. — И когда поймешь, что ответ прост и от него внутри твоей пустоты свищет ветер, ты догадаешься, что однажды в загаженном кабаке твой приятель был очень близок к истине… очень близок… Я хочу еще выпить.

Я пойму, о чем он мне тогда говорил, гораздо раньше, через два месяца после того вечера, когда обниму Ирину и лягу с ней на подаренную компанией СОС кровать.

А сейчас мой разум еще девственно чист и во мне свищет ветер, но это ветер не пустоты, а ветер, развевающий стяг с логотипом СОС. Я думаю сейчас, что победил жизнь. Я дал ей бой и сейчас танцую джигу на пепелище, дымящемся после занятия моими войсками крепости врага. Я еще не хочу пить так, как мой приятель, а потому всерьез пытаюсь ответить на заданный Ириной вопрос.

Могущественней ли СОС «Феррейн»? Я не знаю. Ирина тянет меня на кровать, чтобы немедленно «пометить» новую квартиру. Люди те же животные. Чтобы признать территорию своей, они ее помечают. Так процесс привыкания к новому месту происходит быстрее, и туда уже не вхож чужак. На какое-то время я позабыл о Риммочке, и слава богу. Иначе я рисковал остаться непонятым.

Глава 4

Вице-президентом компании, любезно предоставившим свои услуги по сопровождению нового рекрута по зданию СОС, оказалась доходного вида леди лет этак сорока пяти, хотя я не уверен, что именно сорока пяти. Это была та самая бабенка, которая бежала за каталкой с умирающим человеком и просила не беспокоиться за оставленный президентом компании в актовом зале органайзер. Есть такой тип женщин, которые рождаются сразу суками и сразу в зрелом возрасте, с которого можно либо скинуть пяток лет, либо пяток набавить. Имя таких организмов — раисымаксимовны. Такие раисымаксимовны — находки для компаний, поскольку они никогда ничего не оставляют без внимания и любой промах сотрудника воспринимают как оскорбление, нанесенное не компании, а им лично, при этом фактически такие стервы никакого отношения к компании не имеют и находятся там на птичьих правах. То есть в любой момент эту дрянь могут выкинуть по надуманным основаниям, как только она сама промажет. Для компании выброс раисмаксимовн происходит с точки зрения Гражданского кодекса РФ совершенно безболезненно, поскольку в суд они не пойдут. За тот короткий срок, что выжимали из себя все яды, стараясь угодить одному или нескольким наверху, они сотворили столько непристойностей, в том числе попадающих под санкции различных статей УК, что дешевле будет сгинуть и воскреснуть в какой-нибудь другой организации. Беспощадные кровожадные раисымаксимовны присутствуют в любой компании, и разница заключается лишь в том, что где-то такая сидит в отделе кадров или финансовом департаменте, а в СОС это существо вицепрезидентствовало. Надо сразу оговориться, что должность была формально присутствующая и отсутствующая одновременно, поскольку мне точно известно, что «вице-президент по вопросам организации рабочего процесса» — должность столько же актуальная в крупных организациях, сколько и должность «старшего дворника» по уборке подсобных помещений. И ту и другую строчку в штатном расписании одним приказом в течение двух минут можно выбелить, и от этого не изменится ровным счетом ничего ни для компании, ни для планеты в целом. Раисмаксимовн содержат именно на таких должностях и именно потому, что они не брезгуют ничем. Их задача — совершение безнравственных поступков. Когда количество сотворенных раисмаксимовнами дел очевидно переполняет чашу людского терпения и волна становится уже опасна для руководителей, руководители от них избавляются теми же позорными способами, которыми раисымаксимовны избавлялись по просьбе своих покровителей от других.

Я так долго говорю о тех, от одного вида которых меня тошнит, потому что эта Раиса Максимовна по просьбе Старостина прилипла ко мне с девяти утра, сразу после представления меня коллективу, и не отлипала до вечера. Ежеминутно поправляя свои очки и кривя рот (у нее паралич какого-то нерва на лице — я полагаю, что господь, хотя немного и опасаясь Раису Максимовну, все-таки пометил ее, подавая знак землянам), она водила меня по бесконечным коридорам, рассказывая совершенно не нужную мне историю компании и показывая, что и где находится. Как осел за морковкой, я бродил за ней и чувствовал на себе неодобрительные взгляды сотрудников. В первый же час я убедился в том, что одно только нахождение рядом с этой женщиной является дискредитацией такого порядка, что потом, чтобы обрести привычное реноме, придется немало попотеть.

— Наша компания образовалась в октябре девяносто пятого года, — голосом, похожим на голос охрипшей вороны, рассказывала Раиса Максимовна (я уже узнал, что в компании у нее погоняло Кривая), — усилиями нашего президента Сергея Олеговича Старостина и нескольких его партнеров. Главной задачей организации должно было стать производство лекарств против онкологических заболеваний, и уже через шесть лет усилия людей, вдохновленных благородной идеей, ознаменовались успехом…

Фамилия «Старостин» в ее экскурсионной речи слышалась так же часто, как слово «понос» в инфекционном отделении горбольницы. Только и звучало: «Старостин сказал», «Когда Старостин решил» и так далее.

С большим удовольствием я бы сейчас послушал, где здесь можно покурить или выпить кофе. Знать, когда Старостина и его единомышленников вдохновила идея борьбы с раком, мне было неинтересно. Лекарство против рака продается в специализированных аптеках, находящихся под полным контролем СОС, вот уже шесть лет, и это уже перестало быть сенсацией. Старостин добился того, к чему стремились многие, но так и не дошли — напротив здания ЮНЕСКО ему установлена золотая скульптура в полный рост. Его имя — синоним жизни, его состояние, по мнению Forbes, чуть меньше бюджета всех стран Африки, и это состояние увеличивается в геометрической прогрессии. Офис Сергея Олеговича занимает площадь, равную Кремлю, и для того, наверное, чтобы не нервировать кремлевских обитателей, его и выстроили в Серебряном Бору. Говорят, неподалеку от главного корпуса СОС, по которому меня сейчас и водит эта мегера, стоит приют для бездомных. При чем здесь приют, я не понимаю, поэтому бреду молча и открываю рот только для того, чтобы спросить:

— Скажите, а СОС лечит на своей территории?

Меня и впрямь интересовало это, поскольку, как говорил один мой знакомый врач, рак есть у каждого человека, и не убивает он больного только потому, что его успевает убить другая болезнь. Словом, мой частный интерес к этому вопросу праздным не был. Неизвестно, где найдешь, где потеряешь, и что день грядущий нам готовит. Хотя, конечно, и для общего развития юриста знать о присутствии лечебницы на территории СОС не мешает.

— В западной части расположена клиника доктора Старостина, где он лично практикует. Ежемесячно триста человек выходят из клиники здоровыми людьми.

— Перечисляя за такое счастье немалые деньги, видимо?

— Лекарство сладким не бывает, господин Чекалин, — объяснила Раисамаксимовна, глядя на меня, как на полоумного ребенка, приведенного в школу. — Жизнь стоит очень дорого.

— В Москве особенно. А где мой офис? — спросил я, вынимая из кармана сигареты и тут же пряча пачку под пристальным взглядом гида.

— Мы до него еще не дошли, — сразу же, словно ожидая вопроса именно про офис, а не про туалет, ответствует Раисамаксимовна и продолжает с того места, на котором я ее оборвал, легкомысленно обнажив пачку «Лаки Страйк». — Вся жизнь Сергея Олеговича была посвящена заботе о жизни других людей, наверное, именно по этой причине он и не заботился о своей. У величайшего из врачевателей нет семьи, хотя что я говорю, она, конечно, у него есть, ведь семья для Сергея Олеговича — это я, вы, мы… — она поправила очки, и мне показалось, что в этом месте своего выступления она всегда на ходу поправляет очки. Вот это «хотя что я говорю» было произнесено без намека на смущение, без чувства вины и желания тотчас поправить текст. И даже без консультаций лингвиста мне было понятно, что Раисамаксимовна гонит заправленную в магнитофон здравицу, и бобины оного магнитофона вращаются где-то неподалеку от ее задницы. Именно задницы, поскольку сразу после этих ее «хотя что я говорю» до меня донесся неприятный душок. Чего я с юношества не переваривал, так это рисования нимбов над головами отдельно взятых людей. Я не отморозок, для меня существуют авторитеты, но упаси бог давить меня ими. Я вольное дитя начала восьмидесятых, а каждый в это время рождается с геном убежденности, что именно его планета Земля ждала так долго. Я знаю о Старостине не так много, я уважаю его, но не нужно рассказывать мне о его героическом пути во имя спасения человечества. Я родился сразу после московской Олимпиады, я не захватил ни Брежнева, ни Андропова, и первый, кого могу вспомнить, был Горбачев с его «процесс пошел» и «перестройка, понимаете, не минутное дело». Поэтому, впитав в себя свежий дух самодеятельности, я быстро научился самостоятельно разбираться в прошлом и будущем, и меня не нужно прессовать, едва я вошел в здание. От этого во мне срабатывает реле защиты, и информация, которую в меня можно было влить со временем и с большим эффектом, перестает в меня поступать.

— У вас вопрос на лице, — примечает она и снова лезет за платком, чтобы прижать его ко рту. Сейчас у нее начнется кашель, и я уверен, что это профессиональная болезнь.

— Можно, я его стряхну?

— Сделайте милость.

— Что случилось с Гореглядовым?

Раисамаксимовна, прокашлявшись, прячет платочек в карманчик пиджачка.

— Анатолий Максимович был скромнейшим из людей. Для компании это невосполнимая потеря. Смерть вырывает из наших рядов лучших, чтобы оставшиеся могли продолжить их дело.

— Странная концепция поведения смерти. Но я спросил, кажется, не о ее последствиях, а о ее причине.

— Анатолия Максимовича убил рак.

Я был так ошеломлен, что остановился.

— Начальника отдела новых технологий убил рак в СОС?!

— Анатолий Максимович был скромнейший из людей. Он страдал, но никто из нас не знал о его проблеме. Когда же во время совещания у него пошла носом кровь, он в сердцах признался, что у него лейкемия… Нам следует идти, потому что я не могу тратить время на разговоры. Это был скромнейший из людей. У него не было двухсот тысяч, и он не хотел использовать свое служебное положение, когда рядом умирают неимущие.

Когда каждое предложение начинается с имени того, о ком собираются говорить, это признак того, что говорить о нем собираются не совсем то, что является правдой.

— Использование служебного положения — это способ сделать свою жизнь еще краше, — понимая, что Раисамаксимовна меня не совсем понимает, произнес я. — А какой разговор может быть о корысти, если речь идет, простите, о жизни?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Каждый порядочность понимает по-своему.

Спорить с очевидной истиной бессмысленно, но это не тот довод, который в данном случае смог бы меня убедить. Я знаю, что суицид — это крайняя степень самокритики, но вогнать себя в гроб исключительно из соображений невозможности жить, потому что рядом умирают неимущие, глупо. Хотя бы по той причине, что Гореглядов был начальником отдела, занимающегося разработкой новых технологий лечения онкологических заболеваний, а посему такая скромность неминуемо приведет к тому, что теперь разработки встанут, и вслед за Гореглядовым в могилу отправятся тысячи.

— А зачем он проклинал президента?

Она пожала плечами и осветила меня изумленным взглядом.

— Когда?

Или я дурак, или у нее лыжи не едут. Зрачки ее сузились до острия булавок, а потом резко увеличились до такой степени, что я увидел два черных круга, мгновенно лишивших ее глаза голубого цвета.

— А кем был Старостин раньше?

— В каком смысле?

Переход резок, и Раисамаксимовна так изумлена, что лицо ее обвисло, и кривизна рта стала просто очевидной. Готов голову дать на отсечение, что она сама этот вопрос себе никогда не задавала.

— Кем он был до того, как организовал группу единомышленников? Он ведь где-то работал?

Стерва смотрит на меня, и во мне начинает петь соловей. Если бы я сейчас спросил ее, когда у Сергея Олеговича прекратились поллюции, она не задумываясь ответила бы, что четвертого апреля шестьдесят девятого года, проснувшись с будущими единомышленниками, Сергей Олегович нашел свою постель сухой. Но вопрос о прошлом президента самой большой компании мира очевидно потряс вице-президента. Ей до сего дня не приходила в голову мысль о том, что президент СОС Старостин мог быть кем-то еще. Корпоративное строение мозга не располагает к размышлениям, не предусмотренным корпоративной дисциплиной. Бьюсь об заклад, я уже занес себе один минус в записную книжку своей провожатой.

— Биография Сергея Олеговича есть во Всемирной медицинской энциклопедии, — сказала она, приходя в себя.

— Но в ней не сказано, кем был Сергей Олегович до того, как стал президентом СОС. Во Всемирной медицинской энциклопедии значится: «Родился четвертого ноября пятьдесят пятого года, в 1995-м основал компанию СОС, в 2001-м им и его единомышленниками было создано вещество, впоследствии признанное специалистами сывороткой для лечения онкологических заболеваний, или „Убийцей рака“.» Вчера я перерыл Интернет, пытаясь выяснить, какой медицинский вуз окончил президент СОС. Не нашел. Так какой?

Раисамаксимовна не выдержала. Она закашлялась. Быстро приложила платок к устам, убрала, и этого времени ей хватило, чтобы как следует обдумать и сказать следующее:

— Господин Чекалин, кажется, Леонардо да Винчи не имел диплома инженера? Если вы справитесь у своей памяти, вы вспомните, что и Эзоп не оканчивал ГИТИС. А если еще пороетесь в Интернете, то обнаружите, что Ван Гог не оканчивал художественной академии.

— Я могу узнать, зачем вы мне это говорите?

Глаза вице-президента впились в мою переносицу.

— Для того, чтобы вы поняли сейчас и навсегда. Роль великого человека сводится к умению организовать свой талант таким образом, чтобы носимая им идея обрела реальные очертания. Вам понятно?

— Мне непонятно, где мой офис.

Теперь, когда нам обоим все стало понятно, она повела меня быстрее, не обременяя себя повествованиями о хронологии становления компании и биографии ее основателя. Мой офис оказался на четвертом этаже главного корпуса, и, доведя меня до дверей, она не вошла в них, посчитав это, видимо, ниже собственного достоинства. Я должен был понять, что был приведен как телка пастись на выгон и большего от меня здесь не ждут. Кормись, гуляй, маши хвостом, но чтобы к вечеру было молоко, иначе осенью сдадут на мясо. Я знал, что с этой стервой у меня сладу никогда не будет, поэтому не пытался противостоять естественному течению процесса.

Приоткрыв дверь, я посмотрел на ее ровную, словно прибитую к доске спину и негромко позвал.

Она с изумлением оглянулась. Наверное, это первый раз, когда, сказав все, она была вынуждена остановиться и еще раз переключить свое внимание на ничтожество.

— Раисамаксимовна, немного из истории, если позволите. Да Винчи был педерастом, Эзоп рабом, а Ван Гог психопатом, который, когда ему не дала баба, отрезал себе ухо. Я совсем забыл спросить: компания оплачивает мобильную связь сотрудников?

Больше нам на одной тропинке лучше не встречаться. Сука уже через пять минут окажется в кабинете Старостина, расскажет, что в отделе информатики сбой программы, что прокат нового рекламного ролика «Убийцы рака» начнется только с завтрашнего утра, что в департаменте статистики обнаружена беременность и что я назвал да Винчи, портрет которого украшает офис Старостина, пидором.

Я не случайно упомянул об обнаружении беременности. Придя утром пораньше и оказавшись в курилке на первом этаже, я не привлек к себе внимания по той простой причине, что в СОС работает такое количество сотрудников, что она может запросто конкурировать по численности населения с той же Австрией. Я сосал свою «Лаки Страйк», наблюдал за тем, как мощная вентиляция вытягивает дым, а в метре от меня двое молодых мужиков разговаривали как раз о беременности. Надо сказать, что в эти минуты я и получил весьма красочное и правдивое, то есть независимое, мнение о Раисемаксимовне. Кривая проходила красной нитью через весь диалог собеседников, и сначала я подумал, что всеми беременностями, выкидышами и абортами заведует здесь именно какая-то «Кривая», которая специально приставлена к делу для того, чтобы обнаруживать и предотвращать рождение детей сотрудников СОС.

— Маринка вчера пришла и рассказала о планах на декретный отпуск, а через десять минут Кривая уже висела над ней, как фонарный столб. Прилетела как ворона… И кто рассказал?..

Ничего нового их разговор мне не дал. Как относятся к беременностям работниц частных компаний, если работницы не родственницы и не хорошие знакомые работодателей, мне известно. Ее принимают работать, а она тут же беременеет — ну не подлость ли это? Откуда у работодателя столько средств, чтобы каждую содержать? Я все ждал, когда в разговоре появится главный герой-детоненавистник, и поначалу грешным делом считал, что им окажется Сергей Олегович. Но потом разговор зашел о Раисемаксимовне, и я тут же успокоился. Как раз для таких дел эти суки в компаниях и присутствуют. Чтобы оценить величие их работы, нужно знать, что Ирод направил своих раисмаксимовн вырубить в Вифлееме всех деток до двух лет. New-раисымаксимовны, опираясь на трудовое законодательство РФ, рубят всех до трех. Только уже не мечами, а цивилизованным способом. Они доведут Маринку до такого состояния, что та обязательно скинет или уволится по собственному желанию, и для этого хороши все средства. Что-что, а умение осуществлять производство тайных абортов у таких повитух развито до совершенства.

В общем, как я понял, Маринку из отдела статистики через час после разговора с моей провожатой увезли на «Скорой», и сегодня, говорят, начальником отдела кадров будет подписан приказ об ее увольнении. Нашли какую-то промашку в подсчетах Маринки за 2005 год, а это в такой компании, как СОС, чревато последствиями. Хорошо, говорят, что вовремя обнаружили промашку, иначе не миновать бы беды. И вы посмотрите, какая дрянь! — и работает спустя рукава, и за счет СОС своего нажитого без брака щенка выкормить хотела…

А Гореглядова жаль… Добрейшей души был человек. Столько лет проработать в СОС и ни разу словом не обмолвиться, что у тебя рак… Семье, говорят, помогут.

Очень странны эти беседы. В компании каждый столь ответственно стучит на каждого, что кажется, сотрудники не упускают шанса настучать даже на самого себя. В этом свете весьма актуально поразмышлять над тем, зачем двое людей в присутствии совершенно незнакомого им третьего дрочат на свое начальство.

В общем, накурился я до отвала. Чтобы дослушать историю до конца, мне пришлось достать вторую сигарету, и по выходе из курилки я был в разлохмаченных никотином чувствах, оттого, верно, и быковал в кабинете Старостина, задавая странные для кандидата на высокооплачиваемую должность вопросы типа: «А вы откуда это знаете?»

Глава 5

Рассказом о курилке и Маринке я занял время, чтобы не рассказывать подробно об офисе, в котором оказался. Юротдел вопреки моим ожиданиям оказался весьма серой конторой с множеством шкафов, несколькими столами и дверью, ведущей из огромного помещения в помещение поменьше, смежное — кабинет начальника. Босса моего не было, сидящий в углу за столом и встретивший меня настороженным взглядом мужчина с худым, как у пианиста, лицом сказал, что тот в командировке. Когда цокающие по мраморному полу каблуки Раисымаксимовны внезапно затихли — она свернула к лифту, у которого постелена ковровая дорожка, мужчина подобрел лицом, а я, наоборот, напрягся. Исчезновение этого эха движущейся по мрамору козы босиком я отнес за счет невозможной, но такой приятной фантазии. Мне подумалось, что эта тишина вызвана тем, что рядом с проходящей мимо вице-президентшей распахнулась дверь, и чья-то благородная рука вылетела из нее, вооруженная красным пожарным топором. Когда у лифта раздался каркающий голос, разочарование было во сто крат больше полученного удовольствия.

— Вы наш новый юрист? — спросил пианист, перебирая сизыми пальцами какие-то листы. Я смотрю на таких мужчин, называемых мужчинами только благодаря их анатомическим особенностям, не свойственным женщинам, и мне всегда кажется, что право убило их плоть, оставив чуть-чуть для ходьбы по судам в интересах компании. Клянусь богом, если бы мне пришлось выбирать адвоката, чтобы он тащил лямку тяжбы в моих интересах, я ни за что не выбрал бы вот такого худого, почти болезного, глаза в котором выглядят не как зеркало души, а именно как орган зрения. Уши у него не как у всех, то есть на голове нормальных людей при разговоре их просто не замечаешь, а именно как орган слуха — раковины, выдвинутые для получения звуковой информации. Эта невесомая плоть является носителем, вроде диска С: \ с двумя программами: базой «Консультант-плюс» и корпоративным сводом внутренних законов компании. Общий вид таких сотрудников дает основание полагать, что и писиська их используется не по полной программе, а лишь для выведения из организма образцов для анализов. Что касается секса, то о нем не может быть и речи, поскольку при такой конституции один оргазм может не только покалечить, но и убить.

— Да, я ваш новый юрист, — отвечаю я, не совсем, к сожалению, сдержанно, потому что в тот момент, когда он спросил, я думал о том, что и какает он, наверное, так же, как маленькая собачка.

— На какое направление вас поставили?

Он меня боится. Меня привела Раисамаксимовна, она всех приводит, но многих из тех, кого привела, она потом и уводит, и пока неясно, из какой я группы доставленных, со мной ему нужно держать ухо востро. Я его хорошо понимаю, потому что в курилке, где двое фриков жалели неизвестную мне Маринку, когда зашел какой-то тучный дядя с сигарой и встрял в разговор, эти двое, не сговариваясь, словно и не было меж ними десятиминутного разговора, стали наперебой говорить о том, что «из-за таких вот рожениц компании и рушатся». Что Старостин добрый человек, многого не замечает, он весь предан делу, и только благодаря усилиям вице-президента компания избавляется от вредоносного балласта. Через два часа я узнаю, что тучный дядька — начальник отдела кадров, но в мою записную книжку двое недоносков попали сразу вслед за вице-президентом. Сейчас передо мной сидел еще один мудак, и я начинаю подозревать, что у меня начинает развиваться бред преследования. За два часа, что я здесь, мои симпатии только на стороне Маринки из статистического, но ее уже уволили, и я боюсь, не была ли она последней из тех, кто мог бы быть мне приятен.

— Финансовый мониторинг.

Мой коллега бледнеет и опускает глаза. Единственная моя догадка, отчего он становится на вид еще хуже, хотя хуже, как кажется, уже некуда, относится к доверию ко мне со стороны руководства, которое ему, в свою очередь, такого доверия не оказывает. Сколько ему лет? Тридцать, сорок? С таким же успехом можно гадать о возрасте мумии — три тысячи лет ей или две.

— Тебя как зовут? — удивленно восклицаю я.

— Владимиром, — едва слышно произносит он и становится таким маленьким, что я уже не сомневаюсь — какает он, как маленькая собачка, это верно.

— А почему такой нервный? Ты похож не на юриста, а на затравленного им распространителя.

— Я не затравленный, у меня насморк, — и он достает из кармана солин и брызгает себе поочередно в каждую ноздрю.

Господи, не убил бы…

— Ладно, хватит придуриваться. Нам вместе работать. Раису я ненавижу, здесь же для того, чтобы на хлеб зарабатывать. Этого достаточно?

Он бледнеет, и я начинаю опасаться, что скоро он совсем пропадет из виду. Немыслимо! Мне кажется, если сюда войдет какой-нибудь амбал и скажет: «Снимай штаны!», мой юрист ответит: «Это незаконно», но к окончанию этой фразы уже будет позорить офис костлявой задницей. Сейчас пойму, от чего ему стало еще страшней, чем было… Думаю, от всего. Я должен был сказать: «Я люблю Раису, и здесь для процветания компании».

Кажется, мне здесь будет очень трудно. За три часа я более или менее узнал пять человек, и все они оказались дефективными. Подумав, как добить этого чахоточного, чтобы он мне не мешал, я сел к нему на стол и тихо произнес:

— Только не кричите. Этим вы нанесете себе вред. Мне нужен хороший помощник. Если вы достанете мне формулу «Убийцы», я организую вам окно в Европу.

Мне известно, что шутки мои не относятся к разряду добрых. Проклятая натура уже не раз ставила меня в неудобное положение, но всякий раз после того, как я давал себе зарок больше не выставлять себя посмешищем, проходило не больше недели. Ровно столько времени мне хватало, чтобы забыть неловкость и зафонтанировать новым идиотизмом.

Наблюдая за тем, как юрист Владимир валится под стол и цвет его лица уже ничем не отличается от школьного мела, я громко выматерился и посмотрел на дверь. Обычно все неприятности приходят разом. Сейчас, когда гости ожидались мною менее всего, стеклянная створка настежь распахнулась и в нее проскакала выкрашенная в торжественно-кумачовый цвет трясогузка. Тряхнув листом ватмана, который держала в руках, она сказала: «Ой, а где Владимир, а вы кто, так, может, вы мне посоветуете?», и развернула на столешнице, из-под которой смотрел белками в потолок искомый ею Владимир, самодеятельное творчество.

На листе было: а) женщина, б) рак, в) яблоневый сад, г) солнце.

Женщина держала ногу над ползущим по дорожке раком, за ее спиной цвел сад, за садом вставало солнце.

Под всем этим маразмом значилось: «УБЕЙ РАК, ВСТРЕТЬ УТРО НОВОЙ ЖИЗНИ».

— Послушайте, это наш новый кейс. Как он выглядит с точки зрения юротдела? Нам нужно сделать новый ролик, но у одного из ассистентов как бы возникли сомнения, не вызовет ли такой ход мысли претензий у «зеленых»? Сюжет такой. Женщина как бы больна, лежит на постели, но вдруг смотрит в окно и видит восходящее солнце. Она встает (для всех очевидно, что с трудом), выходит на улицу, и старая яблоня, изогнув ветвь, протягивает ей стакан с прозрачной водой. Она выпивает его, лицо ее расцветает, и тут она как бы смотрит вниз и наступает на ползущего по дорожке рака. Как вам? Нужно сегодня же запустить тему.

Она сказала — «кейс». Для лохов: кейс — это удачная примочка для продвижения товара. Умеешь выжимать много чего из ничего — ты удачливый специалист и тебя видят. Дела идут неважнецки, появилась необходимость снова засветиться на ТВ, и трясогузка тут же была привлечена в качестве кризисного менеджера.

— Вы это серьезно?

— Что?

— Вот это все?

— Вам не нравится?

— Нет, нравится. Все очень логично. Нога, рак, стакан, яблоня. Только я думаю, что претензии поступят не от «зеленых».

Трясогузка посмотрела на меня тревожно-тревожно и похлопала ресницами.

— А от кого?

Мне было ее жаль. Кажется, я пускал по ветру не одну работу рекламного отдела.

— Если вы под «раком» подразумеваете болезнь, а я подозреваю, что так оно и есть, то в этом случае правильнее будет написать так, как вы написали. Но в этом случае совершенно непонятно, при чем здесь членистоногое, которое по тропинкам яблоневых садов, кроме того, не ползает. Если же вы все-таки решили прикончить «рака», тогда ваш вариант написания этого слова может вызвать много кривотолков среди членов ортодоксальной еврейской общины. Всем известно, что женская фамилия Рак не склоняется.

— Боже мой, этого нам только не хватало, — она так огорчилась, что потемнела. — Слава богу, что я встретила вас, у начальника отдела продаж фамилия Сток. Но вы не видели Владимира?

— Он отошел.

— У вас есть идеи? — в голове девочки царил такой хаос, что она забыла, что находится в офисе юристов.

— Почему нет? Дарю. Совершенно бесплатно. Тема такая. Издали начинают показывать Землю. Потом щелчок — и вот уже видны материки. Еще щелчок — и перед нами Евразия. Еще щелчок — Москва с высоты птичьего полета. Еще один — Новодевичье кладбище. И последний — могилка с овалом женской фотографии на памятнике с черной полоской на глазах. Внизу — баннер: «Она отказалась от СОСа и кончила раком».

Девочка молчаливо покрутила головой и кивнула:

— Я вас услышала.

В компании не говорят: «я подумаю». Это звучит как «я решу, что делать с вашими камнями в почках». То есть человек понятия не имеет, что делать с вашими камнями, он вообще не в теме, и чтобы не придавать своим словам траурный оттенок, грамотный врач говорит: «Я вас услышал, мы будем решать этот вопрос». Трясогузка только что сказала мне следующее: «Я тебя услышала, и я услышала именно то, что ты хотел сказать, но пока еще мои мозги не впитали идею до конца, мне нужно как следует подумать и оценить твое предложение». И она ушла оценивать.

Когда за ней закрылась дверь, я наклонился и взял Володю за воротник рубашки. Усадив его на стул, я набрал в стакан воды и плеснул ему в лицо. Немудреная процедура возвращения к жизни ему не понравилась. Он закашлялся, но открыл глаза и посмотрел на меня взглядом, каким смотрел, когда я впервые вошел в офис.

— Я пошутил. Пошутил. Теперь, когда я спас твою жизнь, мы можем говорить на «ты»?

— Вы сумасшедший, — упрямо сказал он, когда вспомнил все. На это у него ушло столько времени, сколько мне понадобилось, чтобы занять свой стол. — Такие здесь долго не задерживаются.

Он засранец, я это понял. И еще одно я усвоил сразу, едва он стал прихорашиваться у зеркала: с собачкой маленькой я погорячился. Этот малый с торчащими из ушей хрящами способен навалить, как сенбернар. Мне стало так грустно, что я обратился к нему на «вы» и потребовал выложить на мой стол всю документацию по работе со сторонними организациями и частными лицами. Если бы не квартира, машина и обещанное жалованье, я уже прямо сейчас попросил бы расчета. Но Ирина привыкла к новому жилищу, словно обитала в нем с детства, и теперь любое другое почитала бы за пещеру. А вернуть бы пришлось, хотя и на меня оформлено. Лучше отдать, чем однажды увидеть себя с высоты птичьего полета с дыркой во лбу.

Щелкнув зажимом первой папки, предложенной мне для изучения, я обрек себя на неприятности. Но тогда я об этом еще не знал.

Я не знал, к чему быть готовым, потому что не думал, что это нужно знать.

Тех, кто истосковался по стрессам и экстриму, я прошу не беспокоиться. Нужно только набраться немного терпения.

Глава 6

Часам к пяти я вдруг пришел в себя и понял, что пропустил обед, но переживать на сей счет особенно не стоит, поскольку через тридцать минут закончится рабочий день. Я помню, как просматривал бумаги, а в пяти метрах от меня пахло жареной на машинном масле картошкой. Это униженный окончательно и без права реабилитации юрист Володя приканчивал свою порцию фри. Я тогда на секунду оторвался, но только для того, чтобы убедиться, что этот человек не ест, а питает свой организм . Он вводит в него калории, витамины и минеральные вещества, благодаря которым впоследствии можно будет думать и говорить, не теряя сознания. Жаренный на первом этаже в пиццерии фри не совсем то, что нужно для получения минеральных веществ, скорее это источник холестерина и язвы, но другого в СОС не было. Все без исключения сотрудники ели хрустящих цыплят, фри, жареные колбаски и гамбургеры по рецептам «Макдоналдс», и тем готовили себя к тому, чтобы через пять лет не человеком остаться, а стать двигателем, работающим с перебоями, но продолжающим таскать за собой все тяжелеющий зад. Через десять лет, если ничего не изменится, Россию ждет глобальное утяжеление. Это произойдет за счет притока в компании молодых людей, потерявших ориентиры правильного питания и окончательно присевших на фастфудовский кокс.

Бумаги захватили меня не потому, что были интересны. Скажите, пожалуйста, кому могут быть интересны документы, в которых говорится, сколько денег и куда перечислено и сколько денег и откуда оприходовано? Мне кажется, людей со здоровой психикой эти финансовые пертурбации заинтересовать не могут. Правда, есть бухгалтеры, и если бы не Ирина, я бы уже два года был уверен в том, что как раз бухгалтеры и являются теми ненормальными, кого эти пертурбации интересуют. Но Ирочка объяснила мне, что дело не в деньгах, а в цифрах. Бухгалтер, поступающий в вуз для того, чтобы любоваться чужими деньгами и быть к ним ближе, — не бухгалтер, а кассир . А последние не имеют ничего общего с бухгалтерами, поскольку для последних как раз важны цифры. Люди гоняют кровь в организме по-разному. Кого-то вставляет марихуана, кого-то физкультура, а некоторые испытывают кайф от того, что в результате сотен, тысяч операций с числами в итоге получается та, которая должна была получиться. Сотни, тысячи раз умножить, поделить, вычесть, прибавить, и в итоге получить нужное, правильное — говорят, это вставляет. Ирочка говорит… Сейчас, к концу первого дня даже не сложений, а просто знакомства с мириадами двоек, пятерок и восьмерок я начинаю чувствовать, что если меня и вставило, то не с того бока. Задница, во всяком случае, болит крепко. А в голове хоровод из пятидесяти пяти казачек поет какую-то песню и все пятьдесят пять ходят против часовой стрелки. Я даже могу разобрать некоторые слова. Сальдо, пеня, ордер, милый, итого, у реки…

Поднявшись, я подошел к зеркалу и посмотрел в него, пытаясь найти изменения в связи с приездом хора казачек. Кроме взъерошенных волос, ничего не было. Я оттянул нижние веки. Ничего, кроме проступившей сетки красных прожилок.

— Вова!

Он посмотрел на меня как затравленная собака. Он так на всех смотрит. Раз восемь или десять к нам в офис входили, понятно, что не ко мне, я смотрел на юриста, и взгляд у него был такой, какой бывает у попавшей в чужую стаю суки, знающей за верное, что сейчас ее будет пороть вожак.

Не опуская век, я прорычал:

— Э-э!

Он вжал голову в плечи и принялся что-то читать. На лбу его бугрилась тонкая кожа, он думал, каким образом такому человеку, как я, удалось попасть в СОС на такую должность.

— Где начальник юротдела, Вова? Отвечать быстро, в глаза смотреть!

Юрист посмотрел на меня с укоризной, как на больного, который обещал не есть больше оконную замазку, но все-таки съел.

— Мои функциональные обязанности на это не распространяются.

Вот это ответ! Посмотрев и убедившись, что камера наблюдения (я о них не говорил раньше, потому что и так понятно, что здесь следят за каждым шагом) развернула объектив в его сторону, я зашел под нее и спросил:

— Вы так говорите, Володя, потому что предупреждали меня в туалете, что все наши разговоры в офисе слушают, или действительно не знаете? — и я показал юристу Володе согнутую пополам руку.

Он снова побледнел и, кажется, приготовился отправиться под стол.

— Я с вами в туалет не ходил и вряд ли когда пойду, — и мне показалось, что левая ушная раковина его дрогнула.

— Вы так говорите, Володя, потому что не хотите, чтобы руководство узнало, как вы писали Марине из статистического исковое заявление в суд?

Он открыл рот, и мне показалось, что более страшной картины я не видел. Это зияющее отверстие выглядело как пробоина после попадания снаряда малого калибра.

Я подошел к его столу со зловещей миной и закинул ногу ему на стол. Смахнул со столешницы пластмассовый треугольник с надписью «Юрист Говорков В.В.» и стал отряхивать им безупречную штанину.

Скелет порозовел, он не выдержал напряжения и затопал своими туфлями-скороходами на выход. Я знаю, куда он пошел.

Плевать, я озабочен другой темой. Я хочу знать, кто такая Милорадова. Фамилия этой женщины проходит каждый месяц по расходной документации СОС. Все эти ООО, ЗАО и т. п., называемые «Медсервис», «Знахарь», «Медтехнологии» вопросов не вызывали. Они поставляли сырье, с ними рассчитывались, СОС поставляло туда лекарственные формы, с СОС рассчитывались. Среди поставщиков и получателей были и частные лица. И суммы, обозначенные в финансовой документации, всякий раз отличались друг от друга. Но среди Ивановых, Инштейнов, Литвинских и других каждый месяц сверкала фамилия Милорадова, и каждый месяц на счет этого поставщика перечислялось ни много ни мало, а один миллион долларов. Для сравнения: если убрать из списка поставщиков Милорадову, то общая сумма перечисленных средств за каждый месяц всем поставщикам будет составлять два миллиона. Я перепроверил за каждый месяц текущего года с карандашом в руках. Таким образом, получается, что некто Милорадова получала на свой счет треть всех расходов СОС за каждый месяц.

— Говорков, кто такая Милорадова?

Он даже не посмотрел на меня. Он меня презирал. Я вынул из набора скрепку и швырнул ему в голову. Промазал и угодил в галстук.

— Я не знаю, кто такая ваша Милорадова, — по слогам произнес он и снова уткнулся в бумаги, сволочь.

Мне говорили, не нужно вникать в суть того, во что вникать должны другие. Но знать, кому СОС перечисляет треть всех сумм, я обязан. Это, как говорит юрист Володя, входит в мои функциональные обязанности. В противном случае как же я смогу защищать СОС от неправомерных притязаний налоговых органов? Я думал и смотрел в угол, под потолок, где находилась в постоянном движении маленькая, как глаз хамелеона, камера. Пять секунд — и она смотрит вправо. Потом едет влево, и тоже пять секунд. Я по часам засек. Но через десять минут после ухода моего юриста-дистрофика она вдруг остановилась и оставалась неподвижна пять минут.

Так закончился этот день. Я упустил три момента.

Первый. Без девяти минут двенадцать в кабинет вошли две девицы и один малый. По бейджам на их груди я безошибочно определил, что трио прибыло из отдела продаж. Девицы окружили стол, малый встал перед Володей и все четверо повели такой разговор:

Первая Девица: Володя, здравствуй, ты обещал проверить «Смайл».

Вторая Девица: Продажи падают на ноль-два процента, все говорят, что «Смайл» аутсайдер, но ты все равно даешь ему зеленый свет.

Малый: В чем дело, Володя?

Володя: О’кей, разберемся.

Под моим совершенно бессмысленным взглядом троица покидает кабинет.

Я: Кто это был, Володя?

Володя: Из отдела продаж.

Я: Я это понял, но почему они ходят втроем?

Володя: Не мешайте мне работать.

Я: Идите вы, Вова, к такой-то матери.

Эпизод второй. Тринадцать минут второго, в кабинет снова прискакала трясогузка из рекламного. С ватманским листом в руке она сначала процокала к столу скелета, потом к моему и в конце концов остановилась посреди офиса.

Трясогузка (мне): Я попробовала набросать эскиз. Посмотрите, пожалуйста, нам к вечеру нужно сдать готовый материал в отдел разрешений.

Володя: Что там у тебя?

Трясогузка: Я вчера показывала вам эскиз нового ролика…

Володя: Давай, заверю, я видел, пойдет. Креативно, цветно, претензий со стороны антимонопольного комитета не будет.

Трясогузка (растерянно): Но Герман…

Володя (злорадно): Это лежит на мне!

Трясогузка: Но Герман…

Володя: Элла, за это отвечаю я, и я буду отвечать за это!

Трясогузка посмотрела на меня взглядом, каким смотрят на выпускном балу девочки, которых из-под носа зазевавшихся любимых уводят на тур вальса нелюбимые. Я кивнул.

Жестко, я бы даже сказал — грубо, схватив ватман, скелет начертал на его углу «Согласовано: юротдел, Говорков» и, не глядя на эскиз, с ненавидящим взглядом протянул трясогузке. Я понимаю Володю. Чекалин не успел явиться, как все внимание СОС тут же переключается на него.

Но так, дорогой Володя, было всегда! И в школе, и во дворе, и в институте, и это будет длиться вечно, и конца этому тебе, Володя, не дождаться, поскольку у меня есть все основания полагать, что проживу я дольше.

И, наконец, эпизод третий, последний. «Атака клонов».

В семнадцать часов и двадцать одну минуту в офис влетела Раисамаксимовна. На крыльях ее сидел Володя.

— Господин Чекалин, вы что себе позволяете?! — и, стряхнув с крыльев юриста, она развела их в стороны и защелкала клювом над моей головой. Я не люблю, когда над моей головой щелкают клювами, и встал преимущественно поэтому, хотя первым толчком было все-таки желание встать при разговоре с женщиной. Раисамаксимовна беспола, но в юбке, а это обязывает к соблюдению этикета с моей стороны. — Вам здесь что, гримерка «Кривого зеркала»?!

На оба вопроса умный человек отвечать не станет, видимо, и она это понимала, поэтому перешла на конкретику:

— Что за кабацкие выходки?!

С первого раза у нее не получилось, и она попробовала в четвертый раз:

— Кто дал вам право оскорблять сотрудника?! А этот мужской канкан с забрасыванием ног на стол?! Сергей Олегович просил за вас лично, но Сергей Олегович еще не знает, чем вы тут занимаетесь с первого дня!

— Сергей Олегович просил за меня ВАС? — как можно тише спросил я. — Как Сергей Олегович может ВАС просить за меня?

Раисамаксимовна мгновенно пришла в чувство. Иногда раисымаксимовны в своем желании угодить так стараются, что перешагивают грань, за которую нельзя перешагивать даже в рамках неограниченных полномочий.

— А Патриарх всея Руси Алексий за меня перед вами не ходатайствовал?

Мне нужна ее злость. Она мне нужна как воздух. Напрасно все думают, что благополучие существования в корпоративном коллективе зависит от умения давать всем. Такая проституция неминуемо приведет к тому, что рано или поздно тебя поставят на хор. На самом деле с первого же дня службы в любой компании нужно разбить штат на приятелей и врагов, чтобы в будущем не доверять никому и сталкивать лагеря друг с другом, оставаясь при этом в стороне. Старостин потратил на мою разработку немыслимые средства в надежде отстучать затраты и получить на мне сверхприбыль. Он и его люди невероятно умные люди, и если из десяти тысяч московских выпускников они выбрали меня, то никакая Раисамаксимовна не в силах разубедить их в обратном. Квартира оформлена на мое имя, машина оформлена на меня, мне переданы пятьдесят тонн «зеленых», так неужели все это сделано для того, чтобы выбросить меня со всем этим на улицу из-за недовольства мною истеричной, безмозглой, криворотой суки?

— Что вы сказали?.. — из птицы она обернулась коброй, и клобук ее качнулся в мою сторону как маятник.

— Вот этот дегенерат, — я показал на Володю, — завтра утром должен сидеть в другом кабинете. Он мешает мне сосредоточиться, он пахнет жареной картошкой. Если завтра я увижу его здесь, через десять минут мое заявление об увольнении будет лежать на столе Сергея Олеговича.

— Завтра? Вы сегодня же покинете СОС, — зловеще предсказала Раисамаксимовна, и на месте Маринки из статистического или Володи, у которого — я вижу — зашлось сердце, как если бы это было сказано ему, я бы ей поверил. Ртом ее овладела судорога, и слова «Как это вас служба безопасности пропустила» она выдавила с каким-то гортанным подвыванием.

В офис, не подозревая о затишье перед громом, заскочила девочка. Я определил это краем глаза по голым ногам и легкому аромату духов.

Усевшись перед вице-президентом, я посмотрел на глазок. Еще несколько секунд камера была недвижима, а потом снова принялась за свою фрикционную работу, напоминающую секс нетрезвого эстонского донжуана.

— Встать!! — прокричал мне кривой рот, и девочка выпорхнула из юротдела.

Три секунды мне пришлось подождать, чтобы объектив отвернулся, а потом я сразу выбрал из пятерни средний палец, выпрямил его и поднял над головой. Едва камера начала обратный ход, я убрал руку.

— Завтра. На совещании. Вы будете присутствовать. Я покажу пленку совету директоров. Я подам на вас в суд за оскорбление, — ей все труднее и труднее говорить, потому что рот уже не слушается. Она надиктовывает мне телеграмму. Ей хочется назвать меня ублюдком, мразью, она бы, наверное, ударила меня по голове стоящим на столе телефоном… но за ее спиной причесывает офис камера, а ей завтра показывать пленку совету директоров.

Она ушла, Володя сел. Я смотрел на него долго, пытаясь сообразить, как мужик в такой ситуации не смотрит на другого мужика. Если бы он поднял взгляд и сказал, что слаб физически, что это угнетает его с детства и что это единственный способ защитить себя от обид, я бы его тотчас простил, и мне стало бы стыдно, как бывало всякий раз через полчаса стыдно за глупый поступок. Наверное, после этого он получил бы неплохую поддержку в моем лице. Но стыдно мне не стало. Во-первых, он принялся что-то читать и править, так и не удостоив меня ни взглядом, ни словом, во-вторых, я не совершал ошибки. Я только что приступил к разделению штата компании на два лагеря, уже надорвав с одной стороны корпоративный свод внутренних законов СОС.

Глава 7

И вот оно, совещание!

Как и было обещано, на следующее утро. Впрочем, совещания здесь проводятся ежедневно, так что удивляться этому нечего. Со стороны к участию в этом вече допускаются лишь те, в ком назрела необходимость. Но члены совета директоров, начальники департаментов и топ-менеджеры заседают каждый день. В этой стране так принято. Две недели выходных после Нового года, еще тридцать праздников, плюс профессиональные, восемь дней каждого месяца, за год последних набегает девяносто шесть, итого: около 130 дней в году россияне отдыхают. Сюда следует прибавить, конечно, «короткие» рабочие дни, те, что следуют сразу после четверга, а это еще двадцать пять рабочих дней. Таким образом, среднестатистический россиянин не работает ровно половину года, но получает заработную плату. А сейчас я буду выглядеть законченным крохобором: каждый рабочий день проводятся заседания, которые длятся до двух часов. Для сравнения можно вспомнить, что в Северной Корее, к примеру, товарищи отдыхают два раза в году. На день рождения дорогого вождя Ким Ир Сена и в день республики. Говорят, что некоторые расслабляются и в день рождения любимого вождя Ким Чен Ира, но это строго пресекается. Товарищ Ким Чен Ир категорически возражает против культа его личности.

Мой номер шестнадцатый, но сижу я все-таки не в коридоре, как остальные приглашенные, а в зале высшего света СОС. Видимо, сказывается передача мне в собственность некой недвижимости. Раисамаксимовна неподалеку от Старостина, на меня она не смотрит, и это понятно. С такими, как я, разговор короткий, и обращать внимание на ничтожество можно лишь тогда, когда о нем зайдет речь.

Старостин объявляет заседание открытым и тут же объявляет минуту молчания. Я встаю и не знаю, как себя вести. Так обычно чувствуешь себя, когда приглашен на чужие свадьбу или похороны. Вроде бы радоваться надо (скорбить), но не радуется (не скорбится), потому что чего радоваться-то (скорбить), если людей этих в первый (последний) раз видишь и, быть может, будут (были) они в будущем (прошлом) такими сволочами, что заздравный (заупокойный) тост этот долго еще вспоминать будешь.

Через десять секунд коллективное прослушивание кондиционера заканчивается, и Старостин провозглашает повестку дня. Кажется, она не меняется уже много лет, потому что Сергей Олегович оглашает что-то около пятнадцати вопросов, смысла большей части которых я не понимаю, и все начинают выступать с места, следуя укоренившимся в компании демократическим принципам.

Бредятина льется мне в уши со всех сторон, я лишь выдергиваю из контекста общие фразы и иногда, когда улыбается удача, я догадываюсь об общем смысле… Процентная характеристика кварталов текущего года позволяет судить о некотором росте темпов продаж, однако последний месяц подтверждает общую тенденцию к падению интереса к продукции, из чего следует сделать бесспорный вывод о недостаточно эффективном продвижении товара по линии рекламных акций и необходимости установить стационарные автономные пункты по сбыту продукции в поликлиниках и специализированных лечебницах…

— Работа с телевидением акцентирована на корректный захват рынка медикаментов, — говорит, когда подходит его очередь, директор РR-департамента. — Продвижение «Убийцы рака» благодаря систематической инфильтрации идеи здорового образа жизни повысила показатели продаж на два с половиной процента.

— Что у нас со страховыми случаями? — вопрошает Старостин, посматривая сквозь очки на мрачного типа, который, по моему мнению, заниматься страховыми случаями не имеет права из-за внешнего вида, у меня он уже сейчас убивает всякое желание разговаривать с ним насчет страховых случаев.

— Со страховыми сертификатами в управления СОС в регионах обратилось за текущий месяц две тысячи пятьсот сорок два человека. Семьдесят из заявлений удовлетворены, сто двадцать из тех, кому было отказано по различным причинам, обратились в суд.

Старостин наконец-то ловит меня в прицел своих очков, но потом, вспомнив, видимо, что это, как говорит юрист Володя, «не моя компетенция», кивает и переключается на селекторную связь с начальником юротдела, находящимся где-то далеко.

Мой босс заверяет руководство, что юрист Володя в состоянии низкого старта и что он разберется со всеми вопросами четко и слаженно, во взаимодействии с судебными органами. И из заявления этого мне становится ясно, что с судебными органами Старостин работает уже давно, и те еще ни разу его не разочаровывали.

Через час у меня начинает дымиться крыша, еще через полчаса я понимаю, что если не выйду на свежий воздух, деградирую. Однако, слава богу, доходит очередь и до моего шестнадцатого номера…

Раисамаксимовна пышет жаром. Ее лицом можно прижигать открытые раны. Она потрясает в воздухе DVD-диском, и головы членов совета директоров дергаются вверх-вниз, словно взгляды прилипли к коробке. Свидетельствуя о саботировании мною корпоративных требований к сотрудникам СОС, стерва движется к установленному в зале проигрывателю как на роликах.

Я слышу скрип сидений. Это задницы членов вдавливаются поудобнее, и на лицах многих такое выражение, словно им предлагается просмотреть клубничный ролик. Старостин смотрит на меня внимательно, и я пожал в ответ плечами, словно не понимаю, о чем речь.

Экран плазменного полутораметрового телевизора вспыхивает голубым светом, и некоторое время все, и я в том числе, видят офис юротдела с потолочной высоты. Потом входит Володя и садится за стол. Раисамаксимовна нервно прокручивает запись, и вот я вижу специалиста по финансовому мониторингу СОС Чекалина.

— Да, я ваш новый юрист.

— На какое направление вас поставили?

— Финансовый мониторинг.

— Тебя как зовут?

— Владимиром.

— А почему такой нервный? Ты похож не на юриста, а на затравленного юристом распространителя.

Хохоток среди членов.

— Я не затравленный, у меня насморк, — и камера добросовестно показывает, как Володя брызжет себе в нос распылителем.

— Ладно, хватит придуриваться. Нам вместе работать. Раису я ненавижу, здесь для того, чтобы на хлеб зарабатывать. Этого достаточно?

Камера бесстрастно свидетельствует, как юрист Чекалин садится на стол юриста Говоркова и что-то шепчет ему на ухо.

Юрист Говорков без чувств валится под стол.

Дрожащей рукой Раисамаксимовна крутит запись. Палец ее иногда не попадает на нужную кнопку, и запись возвращается обратно.

Дальше эпизод с раком, женской ногой и березовой рукой, протягивающей пациентке стакан.

Хохот Старостина заставляет некоторых вздрогнуть. Через минуту хохочут все, хотя я готов биться об заклад, что не засмейся Старостин, а закричи, и все они загалдели бы, как чайки. Они и смеются так, как обычно пишут в книгах: ха-ха-ха. А в глазах — ужас от содеянного юристом Чекалиным. «Она отказалась от соса…»

Я поднимаю глаза и останавливаю их на Старостине. Он продолжает улыбаться, и даже сейчас, когда предыдущий эпизод позабыт, его плечи продолжают вздрагивать. Я смотрю на него и не вижу никакой другой реакции.

— Вы так говорите, Володя, потому что предупреждали меня в туалете о том, что все наши разговоры в офисе слушают, или действительно не знаете? — Камера не могла показать совету, что я показываю Вове руку, зато камера безупречно показывала бледное лицо юриста, когда я напоминал ему о его мнимых откровениях в туалете. Члены переглядывались и смотрели на Старостина. С хищной усмешкой Сергей Олегович грыз дужку очков…

— Вы так говорите, Володя, потому что не хотите, чтобы руководство узнало, как вы писали Марине из статистического исковое заявление в суд? — прозвучало в самом начале, еще до смеха.

Раисамаксимовна стоит и смотрит в пол. Кажется, Володя из тех, кому ей можно верить на слово, но камера, сволочь, показывает не то, что нужно, а когда это как раз не нужно, демонстрирует лицо Володи, который реагирует всегда лицом.

На столе его раздается стук, и юрист смотрит куда-то перед собой. Когда объектив наезжает на то место, куда он смотрел, стол чист, и пластмассовая табличка стоит на прежнем месте.

Вова уходит.

Дальше — истеричный крик Раисымаксимовны, мой спокойный голос и ее обещание меня уволить на сегодняшнем заседании. В общем, если не считать моего посыла Вовы туда, куда Макар телят не гонял, Раисамаксимовна выглядит полной дурой. Идиотка даже забыла стереть наш последний с ней диалог, так она верила словам юриста Володи.

Старостин должен что-то сказать, и он говорит:

— Пересадите Говоркова в другой офис.

На Раисумаксимовну страшно смотреть. Если бы все это происходило в Древнем Риме, ей вслед неслось бы улюлюканье и разочарованная толпа показывала бы большим пальцем вниз.

Я сделал главное. Прибыв на службу в компанию с консервативно-корпоративными настроениями, я нажил себе кровного врага и заработал авторитет одновременно. Теперь можно спокойно работать.

Перед тем как объявить совещание закрытым и распустить всех на обед, Сергей Олегович с чертиком в глазах громко спрашивает:

— Герман, что такого вы сказали Говоркову, что он оказался под столом?

— Я сказал, что видел, как он в туалете, чтобы помочиться, переключил на себе тумблер.

Члены совета смотрят на Старостина. Старостин хохочет. Члены начинают хохотать.

К этой тормозной реакции я скоро привыкну. Хочется на это надеяться, иначе всякий раз, когда буду чувствовать паузу между реакцией президента и реакцией зала, меня будет тошнить. Как бы то ни было, я вынес из этой истории хороший урок. Откровения курильщиков в туалете и подпольная критика руководства не что иное, как провокация. Если бы я хоть как-то отреагировал или хотя бы шевельнулся, об этом тотчас стало бы известно руководству. При этом дело было бы обставлено таким образом и к нему пришили такие факты, что мое досье сотрудника СОС перекочевало бы на стеллаж начальника СБ.

Потом было еще много разговоров в туалетах, курилках, коридорах. И я с объяснимым чувством отвращения понимал, что эти люди не выполняют задание конкретного лица, а действуют из соображений личной убежденности. Это как система подсчета баллов в НХЛ, где степень полезности игрока определяется количеством проведенных на льду минут. Если в то время, когда ты на льду, команда забивает, тебе плюсуют балл. Если тебе забивают — минус балл. Сумма плюсов и минусов дает конечный результат. Таким образом, если в СОС ты настучишь десять раз, а на тебя настучат восемь, то твой коэффициент полезности будет равен +2. В конце концов я окончательно уверился, что критическая коридорная болтовня в компании имеет особый смысл, а потому главным является не то, что ты услышал, а то, что будет сказано о твоей реакции в отчете. Мой ход был великолепен: теперь, когда в моем присутствии заговаривали о постном, я произносил — «Не стыдно?», и уходил. Моя душа ликовала, когда я представлял, как эти шныри ломают голову над тем, что я имел в виду. Ошибка в отчете дорогого стоила. Для них.

Глава 8

Я бы хотел не говорить об этом, и первое время держался, как мог. Но сейчас, когда стало ясно, что для полного сияния красок на картине, изображающей мое новое место службы, без этого не обойтись, я все-таки решился. После того как я посетил первое в своей жизни совещание и влился в «семью», я до мозга костей прочувствовал, что оказался за рубежом. И разница лишь в том, что в Нью-Йорке можно сказать американскому коллеге в лицо по-русски: «Мудак ты, свинья и урод моральный!» — и быть уверенным, что тебя все равно не поймут, а здесь, несмотря на то, что вокруг звучит чужая речь, такое говорить не следует, ибо окружающие — русские. Но дошедшие, видимо, до такого состояния, когда мозг трансформируется в иные формы.

Корпоративная культура — это не только и не столько наличие внутрикорпоративного кодекса поведения в компании. В первую очередь это стиль взаимоотношений между людьми, стиль их поведения и ценности, которые они разделяют. Когда я был на стажировке в прокуратуре, то вокруг меня тоже звучало малопонятное: «темняк», «кража с криком», «трекнуться» и тому подобное. Но тогда мне было ясно, что серьезные люди в погонах вынуждены применять арго в силу того, что каждый день, каждый час и, быть может, каждую минуту общаются с людьми нравственно неполноценными, это понятно и особых тревог не вызывает. Но когда в уши мои в первый же день работы стали врезаться тоси-боси совершенно иного порядка, я испугался. Клянусь, мне было страшно, и я стал подозревать, что этот язык мне не выучить никогда.

Однако вскоре все прошло.

В СОС работал человек, который до этого был менеджером в компании «Исток». Он-то и втолковал мне, что ничего страшного нет, нужно только собраться.

— Знаешь, как в «Истоке» называют перепозиционированную водку? Киану.

Я обалдел. Он объяснил:

— Суть проста: слово произошло от имени актера Киану Ривза, героя эпопеи про Матрицу, которая, как известно, перезагружается.

Вспоминая университетские лекции, я вспомнил и то, что сленг возникает на уровне так называемых субкультур. То есть если уж филологи признают факт мутации русской речи, то мне следует смириться и начать скрещивание с этой субкультурой. Я принялся прислушиваться к речи СОС, доносящейся до меня со всех сторон.

«Битуби»… «битуси»… — слышалось мне в коридорах отдела сбыта, и первые дни я даже прикасался к своей голове, убеждаясь, что с ней все в порядке. На самом же деле непонятно было только мне, конченому выпускнику лучшего вуза страны. Сокращенные обозначения В2В и В2С, а также их звучание на русском — не что иное, как формулы Business to Business и Business to Customer. СОС продает аптеке ящик хлористого — это битуби. Наркоман, решивший завязать и прочиститься, покупает в аптеке одну бутылку — это битуси. Отдает пустую бутылку соседке — это ситуси. Соседка сдает бутылку в пункт приема стеклотары компании Милорадовой — ситуби. Фули тут непонятного?!

Вскоре я догадался, что о компании можно узнать многое, если ни у кого ничего не спрашивать, а просто слушать. А еще спустя некоторое время дошел и до признания того, что использование корпоративного сленга — нормальное явление для любой компании, ни плохое, ни хорошее. Он загаживает родную речь, но, с другой стороны, помогает стаду, в котором пасусь и я, общаться на одном языке. Более того, случаются моменты, когда альтернативу сленгу найти в словаре Ожегова просто невозможно. Кто не верит, пусть попробует найти синоним любимым словечкам отдела рекламы СОС «челлендж» и «драйв». Если даже подогнать, то вкус уже будет не тот и запах не тот.

Жизненный цикл корпоративного сленга зависит от того, как часто повторяются ситуации, в которых он используется. А вообще, как я сообразил, стиль общения в СОС и понятный только ее сотрудникам язык — один из признаков корпоративной культуры. Своеобразный иностранный язык для внутреннего потребления позволяет стаду, в котором пасусь и я, идентифицировать себя с фирмой и работать для достижения ее целей.

Кто такие «макузеры» и «калькуляторы»? Ответ на эти вопросы знают сотрудники СОС, в словарный запас которых эти понятия вошли давно и, кажется, навсегда. «Макузерами» компьютерщики департамента оргтехнического обеспечения называют пользователей Macintosh, а «калькуляторами» топ-менеджеры обзывают экономистов низшего звена, не принимающих самостоятельных управленческих решений. «Калькуляторы» в СОС пригодны лишь для того, чтобы «прессовать бутоны», и чтобы было понятно, какие бутоны «калькуляторы» прессуют, следует перевести с английского to press buttons. В итоге станет понятно, что удел низового звена стада — «стучать по клавишам».

Язык, на котором базарят офисные труженики СОС, представляет собой гремучую смесь из специальных терминов и англицизмов. Во времена, когда СОС становилась на ноги, возникла дилемма, от которой не ушла ни одна крупная компания России. Либо директорат международной компании должен пытаться безрезультатно постигать русское «я», либо русский бизнес-класс — осваивать азы корпоративного естества, чуждого русскому «я». Победило, как всегда, русское. Новые привычки пришли сами собой. Меня невероятно коробит, когда к Старостину все обращаются хотя и на «вы», но — Сергей. Исключение составляет разве что Раисамаксимовна, но из этой суки можно делать ржавые гвозди, ее не перевоспитать.

English fluent — обязательное требование для принимаемого на работу менеджера. HR-департамент (он же просто «эйчар»), а не отдел кадров, salary, а не жалованье. В рекомендациях собранию Старостин сказал обо мне следующее: «Смартный молодой человек с брайтным знанием права». Клянусь мамой, мне не сразу пришло в голову соотнести сие со smart и bright.

Корпоративный сленг помогает менеджеру идентифицировать себя как «сосовца» (так в СОС называют своих коллег), «марсианина» (так именуют себя менеджеры Mars) или как элемент «системы» («система» на языке сотрудников — Coca-Cola). Практика корпоративного dress-code и культивация сленга — явление нормальное и менять что-то никто не собирается. Хочешь зарабатывать бабло — изволь говорить правильно. То есть корпоративно.

И я быстро стал понимать. За неделю.

Глава 9

Неделю после описанных выше событий меня неотступно преследовало чувство, что я не один. Начальник юротдела все не появлялся, Володю депортировали на восьмой этаж, камера не в счет, и при всем при этом я каждым квадратным сантиметром кожи ощущал чье-то присутствие. Ни разу не шевельнулась штора у окна, разве что от сквозняка, ни разу, открыв резко дверь, я не обнаружил согбенного типа, которого послали подсматривать, а он решил подслушивать, я читал, выписывал, созванивался, но все время меня не покидало чувство, что я в опасности.

С одной стороны, беспокоиться нечего. Я не онанирую под столом, поглядывая через прозрачную стену на проходящих мимо красоток, не курю марихуану и не жарюсь шприцем. Алкоголь за исключением особых случаев меня не прельщает, и скабрезных разговоров по телефону я не веду. Так что обстоятельства, которые в широком смысле трактуются как компрометирующие, мне никоим образом не угрожали. Дома тоже все было тихо и спокойно. По вечерам, вернувшись с работы, мы смотрели с Иринкой фильмы по DVD, планировали будущую жизнь и делились ощущениями. Я — о новом месте службы, она — о старом, при этом постоянно почему-то получалось, что мы говорили об одних и тех же вещах и событиях, что давало основания полагать, что у меня в связи с устройством в СОС проявляются признаки дежавю.

Быть может, причиной тому были встречи с начальником службы безопасности Молчановым. Он то ли по наитию, то ли в силу профессиональной необходимости быть пораженным бредом преследования, бросал на меня при каждой встрече такие взгляды, что даже мне, дитю начала восьмидесятых, хотелось отвернуться. Этот сорокапятилетний громила, я знаю, был уволен из какой-то структуры какой-то спецслужбы, и все говорят, что на пенсию. Но верить снующим по офисам СОС типам все равно что искать у змеи ноги, и если все говорят, что Молчанов был уволен на пенсию, можно процентов на восемьдесят быть уверенным в том, что уволен он был, но не на пенсию. Несколько раз по долгу службы я вынужден был входить в его офис, и впечатления оттуда я уносил, признаться, не самые приятные. Людей в этом огромном офисе, единственном из всех офисов компании с непрозрачными стенами, было всегда много, и никто из них не внушал мне доверия. Справедливости ради нужно заметить, что и при моем появлении лица всех присутствующих в офисе Молчанова напрягались так, словно их хозяев брали за мошонку. Я входил, делал дела, сам смотрел по сторонам, и во мне все крепче обрастал корой росток убеждения, что в офисе этом, как и на том свете, можно встретить и убийцу, и убитого одновременно.

Чуть ниже основных потоков слухов носились слухи о том, что Молчанов вовсе и не из спецслужбы, что он рожденный в западной, закрытой территории СОС репликант какого-то нобелевского лауреата, что взглядом Молчанов двигает стаканы и, как Распутин, может склонить к нездоровому сексу любую сотрудницу. Низовые слухи распространялись быстрее верховых, поэтому, верно, девицы и ходили по стенке, когда навстречу им по широкому коридору шагал Молчанов. Нездоровым сексом от Молчанова меня не испугать, ибо хорошего юриста, как известно, голыми руками не возьмешь, но какую-то частицу правды в этих враках я чувствовал, потому что всякий раз, когда Молчанов устремлял в мою сторону взгляд, во мне начинали бороться два желания: ударить его чем-нибудь по голове или незаметно уйти.

Получая пояснения в одном департаменте, я переходил в другой, потом двигался к Молчанову, от него — к себе, я находился в постоянном движении, и постепенно передо мной вырисовывался весь масштаб деятельности СОС. Он потрясал и напрягал. Как невозможно здоровым мозгом представить себе бесконечность, так нереально очертить границы могущества СОС. За каких-то десять лет существования из небольшого ООО компания превратилась в монстра, пожирающего все вокруг себя. Из-за масштабов распространения и нехватки времени на то, чтобы замечать на фоне глобального частности, возникали и неурядицы. Дважды я натыкался в бумагах на очевидные откровения, могущие стать добычей налоговиков, и дважды предупреждал об этом Старостина, который в отсутствие моего непосредственного начальника велел обращаться напрямую к нему. Розовея и качая головой от удовольствия — я полагаю, что удовольствие он получал от моей работы, — он вызывал к себе финансистов и разносил тех в пух и прах. А в последний раз и вовсе произошли события, поднявшие мой авторитет до фактически недосягаемых высот.

Все было как обычно. Разыскивая в документах годовой давности промахи своих бывших предшественников и экономистов, я нашел следующее странное место. Полтора года назад СОС заключил договор на поставку компонентов для производства «Убийцы рака», получил за это 8 миллионов рублей согласно прилагаемой к договору справке финансового департамента, но в последующем, как я ни старался, я не мог найти ни доказательств уплаты налога за эту сумму, ни доказательств, что произведено некое действие, позволяющее этот налог присвоить на законных основаниях, то есть кинуть казну Российской Федерации на пару с небольшим миллионов.

Бухгалтеры любой компании — до неприличия странный народ. Они живут сегодняшними суммами. Я звонил финдиректору и говорил о том, что первый же инспектор со стажем работы в налоговых органах в один год, появившийся здесь и нашедший то, что нашел я, нахлобучит президента и его окружение самым страшным образом, я говорил ему о том, что ситуация требует вмешательства, но финансисты, как и их подчиненные, до неприличия странный народ. Вера во всемогущество босса доводит их до крайней степени отупения. Они не желают чувствовать ситуацию так, как чувствует ее находящийся в постоянной тревоге добросовестный юрист. Мои попытки произвести коммерческий подлог в интересах СОС ни к чему не привели, и тогда я, вспомнив о «функциональных обязанностях», которыми меня наделил при собеседовании Старостин, отправился к нему.

Если кто не знает: кабинет самых состоятельных господ мира охраняется столь же эффективно, как средневековый замок. Причем речь идет о вторжении не только иноземных сил, но и о собственных подчиненных. График приема сотрудников компании расписан по минутам, а потому на первом рубеже обороны вас встречает охрана, на втором — секретарша в приемной, и на последнем — личный советник президента. Что бы вы ни говорили, как бы ни доказывали особую важность своего визита, все ваши старания будут упираться в тупик и все доводы будут встречены с полным спокойствием. Даже если вы скажете, что осталось несколько минут до взрыва, начальник охраны или секретарша уточнят, где именно намечается эпицентр, после чего отдадут распоряжение проверить. При этом президент ничего не будет знать.

Помыкавшись в приемной среди десятка присутствующих, которых я уже знал, и убедившись, что если кто и убывает, то с той же частотой в приемной кто-то появляется, я бросил сборник комиксов о Спайдермене на стол, откуда его и брал час назад, уложил папку под мышку и двинулся к двери президента.

Изумленный охранник не двинулся с места, а с девочкой пришлось повоевать. Единственный способ заставить секретаршу прекратить сопротивление и заняться собой, это при появлении ее перед собой как бы случайно взять за грудь.

Ворвавшись в кабинет к Старостину, я под гробовое молчание нескольких сидящих у него посетителей бухнул папкой о стол и сказал:

— В компании два мрачных типа из налоговых органов.

— Я знаю, — спокойно резюмировал Сергей Олегович, снимая очки и глядя на меня не без интереса.

— Когда они доберутся до документов, доказывающих контакты компании с «Белль», у нас будут неприятности.

Сидящий по правую руку от Старостина начальник медицинского центра Малахов улыбнулся.

Я знаю, почему он улыбается. Я похож на героя фильма «Сыщик», который ворвался в кабинет начальника городской милиции, где высшие чины разрабатывали план разгрома преступного сообщества, и крикнул: «Я нашел того, кто украл с чердака лифчик и наволочку!» Компания СОС застрахована от неприятностей априори. Для этого проделана невероятная по масштабам работа. Чтобы застраховать судебные издержки, Старостин по просьбе одной из председательш районных судов проставил в трудовой книжке ее дочери, тупой суки, необходимый стаж в пять лет, дабы дочка могла быть рекомендована коллегией судей, как когда-то и мама, на должность судьи. Безголовая дочура якобы работала в СОС юристом. Теперь решения суда, находящегося в ведении мамаши, предсказуемы, а юристу Говоркову, присутствующему на судебных заседаниях, нет нужды выглядеть умно и произносить сложные речи. Приблизительно такие же предохранительные мероприятия, исключающие зачатие неприятных для компании последствий, были проведены и с другими государственными учреждениями. Пожарные, сыск, СЭС — все так или иначе получали от СОС. Вот по этой-то причине мой визит был воспринят со сдержанной улыбкой. Однако начальник медицинского центра не знал того, что знали мы с «папой». В любой государственной организации найдется сволочь, готовая поставить под удар результат многолетнего труда руководителей. Явится вредный лейтенант пожарной службы да закроет в связи с захламленностью запасного выхода медицинский центр. Пока суть да дело, пока лейтенантика уволят, а предписание сожгут, пройдет время, и если один день жизни этого лейтенанта не стоит и гроша ломаного, то день такой компании, как СОС, означает либо приход миллионов, либо их потерю. В зависимости от качества проведенного дня.

— Они не похожи на тех, с кем можно договориться, — бросил я и придвинул к Старостину папку. — Здесь договор с «Белль», согласно которому компания получила прибыль в восемь миллионов рублей. Сроки оглашения доходов миновали, это значит, что уже возникли предпосылки для рассмотрения данного деяния в свете Уголовного кодекса. Мне жаль Ходорковского, я представляю, как он мучится.

— Спрячьте этот договор, — надевая очки и тем исчерпывая проблему, буркнул Старостин, а начальник медицинского центра развел в стороны руки и посмотрел на меня как на человека, который и сам мог бы догадаться о таком простом способе защиты от налоговиков.

— Сергей Олегович, — тихо сказал я, — в конце шестидесятых, во время чемпионата мира в Стокгольме, когда мы играли с чехословаками, к нашему тренеру Тарасову в раздевалку пришел спортивный функционер от КПСС и сказал: «У партии есть предложение. А что, если нашему вратарю между щитков повесить сеточку? Шайба будет в ней путаться и не попадать в ворота». И тогда Анатолий Тарасов ответил ему: «Мы уже думали над этим, и нашли более верный способ. Мы заколотим наши ворота досками».

— Это как-то относится к тому, с чем вы пришли?

— В полной мере. Договор спрятать я, конечно, могу. Для этого много ума не надо. Я положу его за батарею центрального отопления. Но поскольку нужно будет прятать его последствия в статистическом отделе, бухгалтерии и банке, то более верным способом будет прямо сейчас вытолкать налоговиков за проходную.

Старостин постучал дужкой очков по зубам.

— Черт возьми, куда смотрел юротдел и финансисты… Два миллиона… Курам на смех… Что вы предлагаете?

Я распахнул папку.

— Это заявление гражданина Чекалина полуторалетней давности. Он просит господина Старостина внести пожертвование на его имя для лечения саркомы легких. Это расписка от гражданина Чекалина полуторалетней давности о получении необходимой суммы. А это — внутренний приказ Сергея Олеговича Старостина как приложение к договору в одностороннем порядке. В нем отдается распоряжение финансовому отделу перечислить полученную в результате сделки сумму на имя больного Чекалина. Вот номер расчетного счета Чекалина в Сбербанке России. Пожертвования не облагаются налогом, Сергей Олегович, а заключение сделки с «Белль» отныне выглядит не как способ получения прибыли, а как способ помочь больному Чекалину. Никто не придерется хотя бы по той причине, что быть сволочью никто не желает. Восемь миллионов я потом сниму со своего счета и перечислю на счет СОС. За исключением одного процента от них, разумеется, поскольку с меня снимут его при операции. СОС содержит средства в коммерческом банке, ничего не поделаешь…

Старостин внимательно посмотрел на меня, и я заметил, что лицо его светится скрытой благодарностью. Лучики тепла пробиваются сквозь тучу облаков, и слегка греют — такое ощущение я испытывал, глядя на Старостина.

Подмахнув приказ, он попросил все еще поправляющую лиф секретутку вызвать начальника финансового департамента.

В этот день, когда я собирался идти домой, а инспектора отвалили часом ранее несолоно хлебавши, я уже взялся за ручку двери и вдруг прозвенел телефон. Недоумевая, кто бы это мог быть, я снял трубку и услышал голос Старостина:

— Зайди ко мне, Герман.

— У меня очень мало времени, сынок, — не глядя на меня, он собирал в кожаный портфель какие-то бумаги. — Через полчаса я встречаюсь в правительстве. Сегодня я подписал приказ о назначении тебя заместителем начальника юротдела СОС. Это неплохая прибавка к жалованью, что-то около тысячи долларов… Да, чуть не забыл. Восемь миллионов возвращать не нужно. Жена есть?

— Почти жена.

— Передай ей привет от меня. Вот с этим, — и он, так же не глядя, положил на стол коробочку.

Дома Ирина, раскрыв ее, ахнула. Осторожно, словно это были капли ртути, она поднимала из нее сережки из белого золота с изумрудами, и хорошела на глазах. Хотя хорошеть еще больше, как мне казалось, некуда.

— Это человек невероятной силы, — шептала она, слушая мой рассказ о налоговиках и начальнике медицинского центра. — Твой Сергей Олегович — он просто родился для того, чтобы дарить людям жизнь.

Просматривая раз за разом документы, я все чаще заглядывал в папку, где находилось дело постоянного клиента СОС Милорадовой. Это физическое лицо, если верить бумагам, занималось поставкой компании хлорида натрия. Чтобы непосвященному в тонкости медицинской терминологии было понятно, что кроется за этим колющим, словно ланцет хирурга, названием, я объясню. Хлорид натрия — это соленая вода, в ней разбавляется в незначительных, я бы даже сказал, в мизерных количествах основное лекарство, и смесь внутривенно вводится в организм больного. Словом, все видели капельницы. Это такие пластиковые трубки с иглой на конце, из которых в советские времена таксисты плели рыбок и чертей, чтобы подвесить к зеркалу заднего вида. Один конец трубки с иглой вводится в вену пациента, второй конец с иглой втыкается в банку с прозрачным раствором, и водичка с лекарством под воздействием гравитации скатывается в кровь, чтобы оздоровить тело. Так вот, то, что в банках, и есть хлорид натрия. Он поставляется в больницы в огромных количествах, поскольку ни одно капельное введение без хлорида натрия немыслимо. Но цена этого препарата по отношению к другим препаратам такова, что сопоставима разве что с солью, если сравнить ее цену с ценой на другие продукты. В общем, если соль стоит шесть рублей, а кило мяса двести, то приблизительно в таких же пропорциях соотносится хлорид натрия с тем же пирацетамом.

Я говорю так долго и настойчиво, чтобы те, в чью сторону я запускаю волну подозрения, в полной мере могли оценить мое недоумение. Каждый месяц госпожа Милорадова, если верить расходным финансовым документам, получала на свой расчетный счет один миллион долларов. Понятно, что не цифру 1 с шестью нулями, это выглядело бы и вовсе неприлично. 1 032125 — что-то похожее на это ежемесячно уходило со счета СОС на счет Милорадовой. Кто-то скажет, что я только что обосновал сумму предыдущими объяснениями: хлорида натрия должно быть много, иначе любая больница ахнет. Но давайте считать, коль скоро все заговорили о том, что Чекалин зашился в первую же неделю. Я не математик, от логарифмов и котангенсов меня воротит с шестого класса, но производить элементарные арифметические действия с простыми величинами я умею.

Одна бутылка хлорида натрия объемом 400 миллилитров стоит 15 рублей, 8 из которых — тара. Начинаем готовить базу для удивления. Для начала один миллион умножим на 25 рублей 70 копеек, чтобы получить рубли: 25 700 000. Теперь цену одной бутылки хлорида натрия умножим на 2,5, чтобы получить цену за литр. Итого: 37 рублей 50 копеек. А теперь 25 700 000 делим на 37,5, дабы получить литры, и начинаем восхищаться результатом — 685 333. Столько литров хлорида натрия госпожа Милорадова ежемесячно продает клинике СОС, расположенной в западной части территории. Чтобы было понятно, как выглядит это количество плещущейся соленой воды, я объясню предметно. Если это количество хлорида натрия загнать в бочки из-под кваса, знакомые взгляду каждого россиянина, то на территории СОС ежемесячно должно находиться как минимум 616 квасных бочек. Если тот же хлорид влить в цистерны МПС, то СОС просто обязано иметь свое железнодорожное ответвление, дабы принимать каждый месяц по 10 цистерн с соленой водой. Я уже не говорю о том, что хлорид идет в бутылочках, и в этом случае их должны были круглосуточно ввозить на грузовиках с частотой по 3 машины каждые полчаса.

Раиса сказала, что клиника СОС ежемесячно ставит на ноги 300 больных. Это впечатляет. Но цифра меркнет, если представить, что для излечения трехсот больных от болезни, которая благодаря усилиям Старостина с единомышленниками перестала быть болезнью всех времен и народов, тратится 685 тысяч литров хлорида натрия. Даже если эту воду не прокапывать в вены, а вливать в задницы пациентов, находящихся в раковом корпусе СОС, и при этом еще заставлять их пить ее стаканами, то месяца для этого мероприятия будет маловато.

Быть может, Сергей Олегович приторговывает жидкостями в специализированных аптеках? После головокружительного совещания мне стало известно, что существует целый департамент, занимающийся продажами на стороне. Терзаемый мыслями о предприимчивости главного целителя мира, вечером седьмого дня своего присутствия в компании я зашел в бухгалтерию. Похихикав с девчонками, которые хихикать вместе со мной отказались, иначе говоря, я выглядел полным идиотом, я поинтересовался, зайдя, как мне показалось, издалека:

— Скажите, милые, а мы торгуем чем-то, помимо «Убийцы рака»?

Главбух Галина Степановна подняла на меня красные от постоянного пересчета глаза и ответила твердо, как прокурору:

— СОС не торгует ничем, кроме специального лекарства.

— Но было бы выгодно продавать «Убийцу» вместе с той же глюкозой, скажем? Помните — хочешь колбасы, купи ставриды?

— СОС не торгует ничем, кроме специального лекарства.

Я не сдавался.

— Что, и шприцы в купе с «Убийцей» не продаем? Это же нонсенс — внутривенным торгуем, а предмет для его введения на прилавке отсутствует.

— СОС не торгует ничем, кроме специального лекарства.

— Вот так трудишься, трудишься целый день, а придешь в женский коллектив, и душой отходишь. Тут тебя и словом теплым обогреют, и взглядом пригладят. В общем, приятно с вами было поговорить. Есть люди, с которыми можно обсудить любые темы.

Прикрыв дверь, я вышел в коридор в разлохмаченных чувствах. Если бы СОС продавала хлорид, то это незачем было бы скрывать. Хлорид натрия — не «ангельская пыль». Мучимый догадками, я зашел в аптеку на Кутузовском, рядом с домом, и попросил стандарт цитрамона и бутылку хлорида натрия. Мне дали то и другое и сунули в пакет чек, из которого следовало, что за хлорид с меня взыскали 14 рублей 70 копеек. Из этого следовало, что СОС в лице президента закупает у оптового поставщика препарат дороже, чем он распространяется в розницу. Это совсем уже не похоже на практичного, понимающего толк в цене жизни Сергея Олеговича.

О непрактичности ученых ходят легенды. У Фазиля Искандера есть в повести «Стоянка человека» эпизод, где такой вот ученый, проходя мимо нищего, бросает ему в кепку пуговицу. Нищий на следующий день, завидев ученого, протянул ему вчерашнее подаяние и сказал что-то похожее на: «Если вы бросили мне пуговицу, исходя из соображений профессиональной рассеянности, то я вас прощаю. Если же вы думаете, что я коллекционирую пуговицы, то вы ошибаетесь». Можно, конечно, предположить, что Сергей Олегович Старостин покупает хлорид за бешеные деньги из-за профессиональной рассеянности, и по сравнению с версией, что он коллекционирует хлорид, эта версия будет выглядеть более обоснованно. Однако мне почему-то не верится, что никто из многотысячного окружения ученого, да что окружения — хотя бы никто из числа его единомышленников, не подсказал главе СОС, что лучше уж тогда хлорид в таких количествах покупать в аптеках, экономя на этом миллионы, чем у Милорадовой, миллионы на этом теряя.

Из дома я позвонил в фармацевтическую компанию. Там мне сказали, что готовы продать хлорид за 11 рублей 23 копейки за 400 миллилитров. Если я возьму, как обещал, и во что им решительно не верится, 685 тысяч литров в стандартной таре, то они продадут мне хлорид за 10 рублей. Но в этом случае, хотя этот вариант им и представляется мифическим, мне придется подождать что-то около двух недель, потому что процесс изготовления хлорида натрия хотя и прост, но все-таки отличается от процесса изготовления водки, и в таких количествах в течение месяца хлорид не потребляет вся Московская область. Как бы основываясь на последнем своем заявлении, фармацевтическая фирма тут же предложила мне услуги по транспортировке хлорида в отдаленные районы, в том числе и Севера.

После ужина, на котором к столу были поданы жареные свиные ребрышки и великолепный портвейн к ним, я попросил своего личного бухгалтера Ирину просчитать все суммы. Через десять минут она мне, лежащему на диване и наблюдающему за тем, как Жан Рено со шлемом на голове бегает по современной Франции, сунула под нос листок бумаги и улеглась рядом. Я посмотрел на лист и бросил его на пол. Через минуту мы смеялись над «Пришельцами» вместе.

Из подсчетов Ирины выходило, что Сергей Олегович, даже если предположить, что ему действительно необходимо для оздоровления нации 685 тысяч литров хлористого ежемесячно, переплачивает что-то около восьми миллионов рублей каждые тридцать дней, то есть около трех с половиной миллионов долларов каждый год.

Когда он принимал меня на работу в СОС, он внимательно смотрел мне в глаза и говорил о том, что я ему нужен, дабы мой искушенный в вопросах права мозг обеспечил безупречную юридическую поддержку и юридическое же сопровождение каждой сделки. При этом говорил так, что я обязан был запомнить — защищать компанию я должен именно от государственных структур, а не от недобросовестных партнеров. Недобросовестными партнерами, как я уже догадался, занимался юрист Говорков. По природе своей я логик. Исходя из имеющихся у меня данных я незамедлительно делаю такой вывод: если я вопросами охраны компании от государственных посягательств буду заниматься с таким же успехом, с каким юрист Говорков обеспечивает ежегодные потери СОС, мне светит хорошее будущее и перспектива занять место находящегося в вечной командировке начальника юридического отдела. Даже не заглянув в офис после прибытия из командировки в Питер, он зашел лишь в бухгалтерию, чтобы сдать старое командировочное удостоверение, получить новое и убыть, как мне сообщила Галина Степановна, в Саранск. За семь полных дней службы я еще ни разу не видел своего начальника. Говорят, он милый человек, очень ответственный и собирает пробки от бутылок, коих в его коллекции уже 340 штук. Я охотно доверяю информации о том, что мой неуловимый босс собирает пробки, но догадаться, чем собирается заняться начальник юротдела компании с мировым именем в Саранске, на то у меня ума не хватает. Я был раз в Мордовии. Все население этой республики делится на три равные части. Первая часть сидит, вторая отсидела, третья скоро сядет. По этой причине в Мордовии с большим удовольствием ждали бы специалистов по борьбе с туберкулезом, нежели с раком. Больной раком доберется до Москвы и через месяц выйдет здоровым человеком, а вот отправлять в столицу многотысячную толпу заключенных, страдающих открытой формой туберкулеза… Я говорю так не из-за цинизма, а из соображений экономической объективности. Операция в клинике Старостина стоит около 200 тысяч долларов, продаваемые СОС в специализированных аптеках инъекции «Убийцы рака» — это только начальный курс лечения, которое обязательно должно заканчиваться в клинике, очередь куда расписана на два года вперед. Но и ампулы с «Убийцей» стоят немало. 10 тысяч долларов потянет не каждый саранчанин (или саранец?), не говоря уже о жителе какой-нибудь Зубовой Поляны. Из этого следует, что юридические разведки нужно осуществлять в районах Лазурного Берега, Кипра или лондонского Челси, а никак не в дотационных регионах России. Так что за каким бубновым интересом мой начальник полетел в Мордовию, про то знать лишь ему и совету директоров СОС во главе со Старостиным. Наверное, будет договариваться с местными фармацевтами о поставках хлористого натрия по 20 рублей.

Я спросил мнение Ирины. И она, человек математического склада ума, не отрывая взгляда от экрана, где герой Кристиана Клавье рубил секирой капот новенького «Рено», тут же ответила:

— Они дадут взятку губернатору Мордовии и построят в Саранске «дочку» СОС. Если, как ты говоришь, раковые больные могут ездить в Москву со всей России, тогда почему бы им не ездить в Саранск? Там дешевле земля, следовательно, дешевле аренда, то есть меньше затраты для компании. Какая разница, в каком регионе тебе на счет будут падать деньги, если счет у тебя в Москве? — и она засмеялась, когда Жакуй назвал негра сарацином.

Завтра я разыщу Милорадову, которая, если верить документам, зарегистрирована на улице Боженко в Западном округе. Не очень понятный выбор места жительства для человека, зарабатывающего по три с половиной миллиона долларов в год на хлористом натрии. Я разыщу Милорадову, хотя совсем недавно из уст президента компании слышал настоятельную просьбу не утруждать себя ничем подобным. Но я дитя начала восьмидесятых, и если я не пойму, зачем один из умнейших людей планеты спускает бабки в унитаз, мне очень трудно будет ходить по коридорам его компании.

— Не искал бы ты ее, Герман, — словно читая мои мысли, оторвалась от экрана Ирина и посмотрела на меня тревожным взглядом. — Зачем? Тебя любят как сына, и не каждый сын получает такие подарки. Ты говорил, что Старостин не имеет детей. Так не похоже ли то добро, что он тебе дарит, на переливающуюся через край нерастраченную отцовскую любовь? Меня бы кто так удочерил…

Глава 10

Как вы думаете, откуда пошло слово «проституция»?

Думаю, что «проституцию», при всей ее ориентации на западное заимствование, следует сближать с банальными русскими понятиями «прости», «просто» и трансформированным «иуция». Ведь ни в одном языке мира блядство не звучит как проституция. Только на русском. Кто-нибудь слышал выражение «проститьюшн» или «проститутионе»? Вряд ли. Мне кажется, что с течением времени, по закону языка, произошла мена местами, перестановка звуков. «Иуция» — не что иное, как древнерусское переложение имени Иуды. Иуция — некое подобие глагола, то есть поступать так, как поступал бы Иуда. Но господь велел прощать, отсюда и «прости». И сделать это, простить, не так уж трудно, то есть «просто». Иначе говоря, «проституция» это не что иное, как плохой поступок, сродни выходке Иуды, который тем не менее простить следует, хотя это и есть смертный грех.

Я пустился в несвойственные юриспруденции лингвистические изыскания, потому что пытаюсь докопаться до сути происходящих в СОС событий. Я прихожу к мнению, что поведение каждого и всех вместе в этой компании очерчивается понятием, которое я только что пытался разъяснить.

Подчеркнуто уважительное отношение к старшему по должности, мгновенная перемена точки зрения в зависимости от обстановки, готовность на незамедлительную жертву во имя мифического благополучия «семьи» — все это очень напоминает поведение проституток на «субботнике». Большое количество жриц любви концентрируется в одном месте и их пользуют всюду и непрерывно в течение длительного времени. Во время этого процесса униженные до беспредела, измотанные и обессилевшие проститутки улыбаются, продолжают работать, точно зная, что денег за это не получат. А если заартачишься, доведут вообще до бесчувственного состояния, после чего выбросят на улицу без документов и средств к существованию. И куда потом идти? К другой мамке, чтобы заниматься тем же самым?

То же самое происходит и в СОС. Я все крепче и крепче убеждаюсь в том, что директорат именует этот многочисленный коллектив «семьею» только для того, чтобы пороть всех бесплатно.

В глазах любого, кому я задаю вопрос, мгновенно высвечивается страх. И человек, которому вопрос адресован, переключает внутри себя какой-то рычажок и начинает говорить глупости. Он разговаривает со мной в понятиях, о которых не имеет представления, но которые слышит каждый день по тысяче раз, применяет обороты, которые в русском языке не применяются, течение его речи прерывается бессмысленными «о’кей», «то есть», «как бы», «бонус», «визор» и сотнями других.

Все, с кем меня сталкивает здесь работа, не раздумывая отдались с обнаженной душой в волосатые руки корпоративного монстра. Он трахает их без устали, брызжа слюной, он доводит их до исступления, заставляя забывать привычные с детства слова и приучая к своей лексике. Я встретил в бухгалтерии, к которой в силу должностных обязанностей уже натоптал тропу, водителя СОС, который говорил одной из сотрудниц о том, что «возил супервайзера с концепцией от СОС для промоутера в Ток-пикчерз», а сам тем временем писал в заявлении: «Прашу выдать 2 тысечи рублей, патаму что у меня сломался кандер». Я целый день ломал голову над тем, что именно могло сломаться в здоровом на вид водителе, и в конце концов довел себя до такого состояния, что спустился в гараж, нашел этого полиглота и спросил, что такое «кандер». Оказалось, кондиционер.

И дело даже не в необразованности низового персонала. «Супервайзер» они выговаривают без заминки. Общая проблема окружающих меня членов огромной семьи заключается в непреодолимом желании проституировать, если за это платят. Каждый бегунок из любого отдела, будь то отдел статистики или отдел информационных технологий, грезит о кресле начальника. Меня нетрудно обвинить в снобизме и объявить старания находящихся в постоянном броуновском движении разнополых проституток СОС здоровым карьеризмом, однако тем, кто собирается это делать, следует помнить о том, что и любая неказистая на вид шалашовка с Казанского вокзала тоже мечтает стоять на Тверской и продаваться не с рук пахнущей блевотиной «мамки», а на сайте «Отсос. Ру» в рубрике «Элитные». Если и это тоже здоровое чувство карьеризма, тогда как выглядит нездоровое? Как оно выглядит, если в СОС стучит в СБ каждый, если подстава является нормальным явлением, а хождение по трупикам детей Маринок из статистического есть явление обыденное и едва ли не привычное?

Огромный монстр «ЗАО СОС» всосал в себя невероятное количество душ и заставил заниматься их любимым делом. Любимым, не сомневайтесь! За неделю я мимоходом спросил у десятка владельцев этих душ, не хотел бы кто из них перейти в другую компанию. И в ответ слышал смех и видел взгляды, похожие на те, которым меня одаривала Раисамаксимовна. Здесь платят вовремя и много, а что касается остального, так это… Так в это вдаваться не стоит. Все в этой жизни подчинено строгому порядку. Человек должен сначала быть курьером, потом менеджером, потом заместителем, потом начальником, а потом приблизиться к вершине пирамиды. Из соображения людей с такой схемой видения будущего выпадает главное звено, и работа с кадрами для изъятия этого звена является приоритетной задачей монстра. Человек не понимает, что он всего лишь исполнитель чужой воли, и подняться на вершину прирамиды ему не суждено, поскольку все те, кто там находится, поднялись в располагающие к тому времена. Огромный колосс под названием СССР рухнул, и все, кто успел отхватить от него шматы, поднялись наверх и пропагандируют «семью», вовлекая в нее все больше и больше приемных детей, которым никогда не стать родными. Мираж иерархической лестницы заставляет заниматься людей проституцией, но еще ни одна рублевая чушка с Казанского не стала получать долларами у «Интуриста». И ни один механик, как когда-то случилось с нынешними миллиардерами, а прежде механиками целлюлозно-бумажного комбината братьями Зингаревичами, не станет вице-президентом. Времена не те, увы. Сыр закончился.

Остались хозяева и проститутки. Любая компания — это наряженный в строгие костюмы (за исключением джинсовой Fridays как символа демократизма корпоративной семейственности) — публичный дом. И шлюшек, потеющих в нем день и ночь, следует, по старой русской традиции, простить. Ибо не ведают они, что творят.

Испокон веков иуцию, особенно собственную, мы прощаем просто, без особых хлопот, оттого и повальная проституция.

Размышления на эту тему заняли у меня ровно столько времени, сколько потребовалось мне для прибытия по адресу, указанному в документах на имя женщины, залившей всю страну хлористым натрием. Милорадова Инга Игоревна — имя ее.

Глава 11

С недоумением разглядывая через окно «Мерседеса» дом, в котором, согласно документам, проживала Инга Игоревна, я в сомнении покусал губу. Хрущовская пятиэтажка с осевшими на полметра подъездами, скрытая за высотками элитных строений, и в подъездах этих я мог безошибочно предсказать запах прелых старческих тел, аромат увядающих после недавно случившихся похорон цветов и нестерпимый, резкий смрад мочи при входе. Из каких соображений в этом доме может проживать женщина, получающая по три с половиной миллиона долларов в год, мне было непонятно.

Быть может, в документах указан неверный адрес? Дом не 18, а 18/4? Тогда бьет. 18/4 — это вон та двадцатиэтажная (скорее всего, выше, я на взгляд определяю) двухподъездная свечка. Там есть охрана при входе, два скоростных лифта в каждом подъезде и система видеонаблюдения. Я порылся в портфеле и еще раз вчитался в документы. Нет, все правильно, я не ошибся. Дом № 18.

В принципе, ничего сверхъестественного в этом нет. Это может быть как раз тот случай, когда человек зарегистрирован по одному адресу, а реально проживает в других местах, и количество тех мест зависит от количества документов из управления юстиции, подтверждающих право собственности на другие квартиры. Повсеместная практика. Лично я знаю очень состоятельного человека, который зарегистрирован в коммуналке. При этом у него домик за десять миллионов баксов на Рублевке и несколько апартаментов в Москве. На Рублевке живет семья, в апартаментах — шлюхи. Так что не исключено, что здесь живет семья Инги Игоревны, а в десяти других ее норках, начиная от Кутузовской Ривьеры и заканчивая квартиркой в доме буржуазной постройки на Монмартре, — альфонсы.

Проверить тем не менее нужно. Не для того я сюда ехал, чтобы, приехав, тотчас повернуть обратно.

Войдя в подъезд, я поразился тому, как точно угадал запахи. Пар, стоящий на входе, как в турецкой бане, каждый из ароматов усугублял до тошноты и торопил поскорее либо выйти, либо подняться. Не нужно никаких вывесок «Не впускайте холод». Через такие загазированные территории живые существа проносятся пулей.

Квартира 14 — это пятый этаж. Таким образом, получается, что квартирка однокомнатная. Еще одна галочка в список добродетелей Инги Игоревны. Миллионы гребет лопатой, а живет на территории тридцати квадратов в зассанной пятиэтажке.

Я шел по лестничным пролетам и безошибочно угадывал пристрастия жильцов. В 5-й жарят минтай. В 8-й — картошку. Мимо 10-й лучше не ходить, потому что там сдохла или черепашка от голодухи, или кошка от пыток. Они сдохли, но вынести некому, люди заняты более важным делом — пьют спирт.

В веселом и немного приподнятом настроении я поднялся на четвертый этаж и развернулся, чтобы следовать выше.

И вдруг почувствовал, как оборвалось сердце.

Оно билось мерно и надежно. И вдруг остановилось, доводя мозг до состояния кислородного голода, а после несколько раз подряд провернулось, как переворачивается в воздухе висящий в небе сизарь.

На подоконнике между четвертым и последним этажами, на выщербленном, как кусок щербета, подоконнике, скрестив ноги, сидел…

Вот эти ноги, особенности подоконника, заклеенное изолентой треснувшее стекло и находящиеся в постоянном движении руки, словно он тасовал карточную колоду, я заметил в первую очередь, поскольку это было первое, что бросилось в глаза. Потому и запомнил. Если бы не тусклый свет садящегося за Москву солнца, и высвечивающий фигуру сидящего человека, и превращающий ее в черный силуэт, я изумился бы секундой позже. Но эта секунда ушла на то, чтобы привыкнуть к контрасту между светом и расположившимся посреди него черным как смоль пятном.

Вскоре я узнал человека. И сердце мое остановилось, чтобы потом в недоумении засуетиться.

На подоконнике сидел начальник службы безопасности Молчанов.

Глава 12

И только сейчас я заметил то, на что не обратил внимания сразу. Не обратил и не понял, потому что трудно было представить, что такое возможно. По рукам Молчанова бегал хомячок. Зверек цвета кофе с молоком бежал с крейсерской для себя скоростью. Он пересекал поперек одну ладонь начальника СБ СОС и тут же забегал на другую, чтобы так же быстро пересечь и ее. Молчанов подставлял одну руку, потом другую, и таким образом получалось, что быстро бегущий хомячок благополучно бежал на одном месте. Судя по трясущимся могучим плечам Молчанова, это его невероятно забавляло.

— Каким ветром, Герман? — спросил он. Клянусь, он не посмотрел на меня даже тогда, когда я, поднимаясь по лестнице, находился к нему спиной.

Хорошего юриста вот так, с полпинка, на землю не повалить.

— Тот же вопрос вам, Молчанов.

Он наконец-то посмотрел на меня, но в глазах этого страшного человека я не заметил офисной неприязни. Он рассматривал меня весело и даже с каким-то удивлением. От моего же приподнятого настроения не осталось и следа. Мой вопрос он истолковал в том смысле, какой принято считать прямым.

— Каким ветром меня занесло? — он включил в хомячке стоп-кран, сжав грызуна в кулаке. — Меня отсюда и не уносило. Я здесь живу, Чекалин.

Я хороший юрист, но этот пинок меня пошатнул.

— В каком смысле?

Великий адвокат Кони, услышав подобное из уст своего молодого коллеги, разразился бы, верно, бранью. Юридически образованный человек никогда не должен произносить эту фразу, она дает все основания полагать, что человек безнадежно глуп. Если юрист не понимает того, что ему говорят, будь то хоть фраза, сказанная изобретателем нанотехнологий, это не юрист, а дебил.

— Вы где живете, Чекалин?

— На Кутузовском.

— Так в каком смысле?

— Ладно, я сказал глупость. Просто я не мог предположить, что могу вас здесь увидеть.

— Странно, но мною овладевает то же недоумение.

Если это репликант, то теперь я точно знаю — без генов нобелевского лауреата тут не обошлось.

— Раз уж мы тут встретились и у меня есть объяснения своего присутствия, то, может быть, вы окажете честь мне такой же искренностью? — И Молчанов снова подставил руку, чтобы хомячок продолжил свой бессмысленный путь.

— Я тоже здесь живу.

Он не удивился. Он принял вызов с достоинством, молча. И поняв, что выставить меня дураком можно только одним способом, снова сжал грызуна в кулаке, а вторую руку опустил в карман пиджака.

— Я иногда вывожу их погулять, — объяснил он, вынимая из кармана связку ключей. — Дома его ждет гражданская жена, хомяки, как вы понимаете, лишены возможности посещать ЗАГСы, и для того чтобы красавчик зарядился энергией, я даю ему возможность порезвиться. От бега у хомяков возрастает потенция. Но стоит его перекормить, как он превращается в ленивого дурака. Тогда его интересует все, что угодно, кроме любимой и продолжения рода.

Он все это говорил, поднимаясь с ключами в руках на пятый этаж. Он говорил, не отворачиваясь от меня, и это было приглашением следовать за ним.

Как сомнамбула, я вошел в открытую дверь и разулся, хотя он просил меня этого не делать. Первое, что я почувствовал, — нестерпимый запах. Шагнув в комнату вслед за хозяином, я увидел огромную клетку, заполненную хомяками. Штук тридцать или сорок зверушек двигались во всех направлениях, мешая друг другу, и только при внимательном рассмотрении можно было заметить, что они не мешают друг другу, а движутся по какому-то единому закону.

— Чай, кофе?

— Кофе, — машинально ответил я, сожалея, что не предложили водки. Я с удовольствием бы выпил, ибо нет ничего лучше для приведения своей нервной системы в порядок, чем полстакана хорошей водки.

— Так вы не ответили, Чекалин, — раздалось из кухни, где мгновением ранее зашумел чайник. — Я здесь живу, а потому имею полное право знать, что в моем доме и на моем этаже делал юрист компании, за безопасность которой я отвечаю.

— Мне трудно поверить в то, что вы здесь живете, — шагая вдоль стеллажа с книгами, ответил я. — И тому есть ряд причин. Например, мне кажется невероятным, чтобы вы интересовались гончарным искусством Руси времен Владимира Красно Солнышко, книгами о чем уставлено две трети полок. Во-вторых, мне так же трудно убедить себя в том, что вы изучаете английский. Я его выучил самостоятельно, чтобы хоть чем-то отличаться из студенческой массы, но поверить, что занимаетесь самообразованием вы — в это поверить проблематично.

— И насколько хорошо вы знаете английский? — Вместе с этим я слышал, как в кухне наливается в чашки кипяток.

— Достаточно, чтобы понять человека, усвоившего содержание этих книг.

Молчанов вошел, держа в огромных руках по блюдцу, на которых дымились крошечные чашки кофе.

Руки он, зайдя в квартиру, тщательно вымыл, поэтому чувства брезгливости я, принимая одну из них, не испытывал.

— Personally I prefer the coffee prepared by means of cooking, — вдруг заговорил он, и я, чтобы поймать уже движущуюся мысль за хвост, стал быстро переводить. — And I to catch already moving idea for a tail, began to translate quickly.

Человек со взглядом неандертальца и реноме Шрека только что сообщил мне, что предпочитает кофе, приготовленный в джезве, и при этом он сожалеет о том, что на такое удовольствие у него теперь совершенно не хватает времени.

— Отчего же? — немного озадаченно пробормотал я.

Он пригубил напиток и поставил чашку на стол.

Поглядывая на клетку, он указал и мне на нее пальцем.

— Посмотрите, Чекалин. Все они уверены в том, что совершают полезную работу. В том смысле, что никогда не откажутся от этого занятия. Все эти несколько десятков примитивных существ совершают движения, зависящие от размеров и формы клетки. Если я сейчас их вывалю в ведро, некоторое время они будут находиться в стрессе, но потом успокоятся и снова начнут делать полезную работу — двигаться. При этом наверх полезут самые сильные и сообразительные, слабые и безмозглые будут двигаться внизу и терпеть страдания.

Он пил кофе и взглядом советовал следовать его примеру. Убедившись, что я пью, Молчанов успокоился и снова показал на клетку.

— Я забочусь о них, и они знают, что в восемь и в двадцать часов я насыплю в клетку перловку. Их организмы привыкли к этому так же, как к свежему воздуху и свету, потому что в девять часов я выношу их на балкон, чтобы подышать. Но что будет, если я вынесу их на улицу, вывалю на траву и предоставлю самим себе? Думаю, что, оказавшись в том состоянии, когда придется соображать самостоятельно, большинство из них, если не все, погибнут. Кого-то утащит ворона, кто-то станет забавой кошки, и лишь единицы по счастливой случайности окажутся у детской песочницы и попадут в руки детей. Те принесут их домой, и вскоре хомяк окажется в такой же клетке. Ему подсадят пару, они начнут размножаться и их будет много. И они снова подчинятся корпоративной дисциплине, и наверху опять окажутся самые сильные. Их устраивает только такой формат существования и никакой другой.

Я смотрел на Молчанова, который говорил о вполне безобидных вещах, но страх меня не отпускал.

— Клетка — форма существования всех безвольных существ. Они будут чрезвычайно признательны вам, если вы дадите им корм, организуете их рабочий день, наложив его на схему взысканий и поощрений и обозначите перспективы. Знают ли они, что чем их больше, тем больше помет, тем больше доход разводчика? Их это не интересует. Главное, что по пятницам я даю им расслабиться, выпуская на балкон без клетки, но вечером, когда выставляю клетку на пол, они все до одного собираются в нее, чтобы продолжить свое глупое хождение. Обратите внимание, что они в клетке повсюду, но ни один из них не приближается к западной ее части. Почему?

Я с изумлением и только сейчас убедился, что это действительно так.

— Западная часть решетки соединена с батарейкой. Лизали когда-нибудь квадратные батарейки? Кисло и щиплет, верно? Для них это то же самое, как если бы вы сунули пальцы в розетку с двухсотдвадцативольтным напряжением. Они знают, что туда нельзя, поэтому туда не идут. И говорят мне спасибо за то, что я их кормлю. И эти безмозглые создания настолько поглощены процессом еды и труда, что…

Перегнувшись, Молчанов сунул руку в клетку через приоткрытую створку и наугад вынул одного хомяка.

Посмотрев на него, а точнее сделав так, чтобы я посмотрел на него как следует и убедился, что он ничем не отличается от остальных — ни весом, ни цветом, он вдавил пальцы в тушку хомяка, и я услышал, как треснули ребрышки зверка и лопнуло сердце.

Подумав, куда деть труп, Молчанов выбросил его в открытую форточку.

— …что даже не заметили, как их стало на одного меньше. Завтра его место займет кто-то другой, а опустевшую нишу — родившийся. Вот и вся схема существования, Чекалин. Вам жаль хомяка?

— А вам жаль?

— Мне нет, — равнодушно выдохнул он, вытирая пальцы о платок. — Мне было приятно, что вы решили прийти в гости вот так, запросто. Юротдел и СБ должны дышать одним воздухом и быть друзьями. СБ и юристы — это те люди, которые не движутся в общей массе. Они получают больше всех, к ним иное отношение. А потому и вести они себя должны соответственно занимаемому положению: быть верными и не носить в себе тайн.

Я думал, что после этих слов он обязательно повторит свой вопрос о том, каким ветром меня занесло в этот подъезд. Но он этого не сделал.

— Я знал немало людей, которых сгубило любопытство или личная корысть, — завершая экскурс в биологию, тихо сказал Молчанов. — И можете поверить мне на слово — исчезновения их никто не заметил. Освободившееся место было тотчас занято, а на освободившееся место внизу прибыл другой. Естественный отбор — основной принцип движения по иерархической лестнице, он мил любой компании и потому поощряем. Отбор искусственный бесперспективен, он чужд устоям корпоративных правил, однако необходим как дьявол в семье ангелов. Ибо когда использованы все средства, тогда разящий остается меч…

— Для начальника СБ вы слишком хорошо знаете Гете.

— Скажем так, — и он положил мне руку на плечо, — для знатока Гете я занимаю слишком низкую строчку в штатном протоколе компании. И поверьте мне на слово, Герман, едва мне представится возможность доказать, что достоин большего, я тут же ею воспользуюсь. Ибо цель каждого хомячка в ведре — движение наверх. Там больше перловки, света и воздуха. И мне очень не хотелось бы, чтобы средством, открывающим мне люк наверх, оказались вы. В будущем я прошу вас не приходить ко мне домой, а встречаться где-нибудь в городе. Я стыжусь своего скромного быта, хотя он меня и устраивает.

Он встал и дошел до своего тонкого кожаного портфеля. Клацнул замками, и я увидел файл, блеснувший в свете закатного солнца. Лучи светила из последних сил цеплялись за подоконник, как пальцами, но всем было ясно — еще полчаса, и солнце, не выдержав своего веса, рухнет с пятого этажа за Москву-реку.

— Я совсем забыл, Чекалин. Точнее, даже не я, а наши кадровики. Они посчитали, что если ты принят на работу по протекции Сергея Олеговича, который верит тебе как родному, то это, видимо, избавляет тебя от необходимости подписывать документ, который подписал в свое время даже я.

Файл убитой чайкой упал передо мной на столик, и первое, что я увидел в заглавии, было слово «расписка».

Глава 13

Дотянувшись до мультифоры, я вынул лист и пробежал глазами текст. Я клялся не разглашать коммерческой тайны СОС, пока в ней работаю, и еще пять лет после увольнения, если таковое случится. Я обещал не совать нос в двери, на которых написано «Вход запрещен», не стучать в двери, помеченные голубым треугольником, не подходить к дверям с желтым и даже не смотреть в сторону тех дверей, на которых был изображен треугольник красный. Моя подпись внизу свидетельствовала, что прочитанное я понял буквально и смысл до меня дошел.

— Вы же понимаете, что это все говно на палке? — спросил я, вынимая из кармана «паркер». Обычно бумаги такого содержания я подписываю без ремарок, поскольку все написанное в них — незаконно. А никто не может заставить меня нарушать закон, который я, кстати, хорошо знаю.

— А ты подпиши и нарушь хотя бы один пункт, — зловеще напутствовал меня Молчанов. — И сразу поймешь, что делать этого не стоило.

Подмахнув, я поставил дату.

Меня всегда умиляло стремление всех без исключения руководителей компаний придумывать свой флаг, герб и законы. Позабыв о том, а, точнее сказать, сознательно позабыв о том, что за сожжение этого флага и герба никто никакой ответственности не понесет, они, как в старые добрые времена, ограждают свою территорию частоколом и придумывают свои конституцию и федеральные законы. Тупоголовое стадо, не знающее законов родной страны, уверено, что их законы и есть те единственные, которые следует соблюдать. Иногда старание корпораций заставить стадо щипать траву просто умиляет. Сначала отдельно взятого барана вводят в корпоративный «приход» текстом, который не вызывает кривотолков даже у специалистов-псхологов. Выглядит это примерно так. На всех видимых пространствах корпорации вывешиваются лозунги и тексты по примеру того, как в милиции вывешиваются на стены выдержки из «Закона о Российской милиции». Везде, где ходит, справляет нужду, обедает и общается с коллегами корпоративный работник, со стен в его натруженный бесполезной работой мозг проникает:

Мы считаем, что работа должна быть чем-то большим, чем просто зарабатыванием денег. Работа должна не только нравиться, не только приносить удовлетворение, но и приближать человека к пониманию смысла жизни и своего места в ней…

Наши ценности — это то, к чему мы стремимся, то, чего мы хотим.

Мы разделяем следующие ценности (то, что для нас хорошо) на:

экономические — получение прибыли, рост объемов продаж, рост доходов, рост компании, повышение уровня вознаграждения;

социальные — уважение личности, справедливость, взаимопонимание, поддержка;

нравственные — ответственность, обязательность, добросовестность, честность;

эстетические — хорошо отлаженные системы, качественное обслуживание, хорошо сделанная работа…

Мы не понимаем тех, кто недоволен компанией, но не хочет изменений и продолжает у нас работать. Мы не понимаем тех, кто ради единодушия и спокойствия сглаживает накопившиеся конфликты и противоречия…

Смыслу этих лозунгов противостоять невозможно, ибо сие есть идеальное описание трудовой деятельности любой корпорации. Открытостью форм компания убеждает в своей чистоплотности и прозрачности, и приходящий работник уже понимает, что всю жизнь куда-то шел, петлял, и вот, наконец, нашел то, что нужно. И лозунги так крепко западают в голову человека, уже готового стать частью стада, что когда ему предлагают расписываться в других документах и когда его начинают знакомить с настоящими внутренними требованиями, он все равно будет рассматривать их в свете втиснутой в его мозг убежденности в том, что это и есть уважение личности, честность и справедливость.

Я только что подписал документ, запрещающий мне входить в двери с голубыми, желтыми и красными треугольниками. Требовать от меня подобного может только идиот, поскольку если я вечерком пройдусь по зданию компании с ведром краски, то поутру вся деятельность компании будет парализована. Дураков, желающих быть уволенными, нет, а потому все будут стоять, как бараны, и смотреть на новые ворота. Дурацкие корпоративные правила — неотъемлемая часть их бытия. Из-за непреодолимого желания подчинить коллектив и выжать из него максимальную прибыль корпоративные идиоты своими внутренними инструкциями и порядком управления деморализуют и без того обалдевших сотрудников.

Я знаю фармацевтическую компанию, принадлежащую янки, в которую меня сватали поначалу. Тамошний президент распорядился устраивать через каждые 3 часа работы оперные распевки с педагогом по вокалу. По его мнению, это должно повышать тонус и настраивать на серьезную работу.

Мне рассказывал мой приятель, что в сингапурской компании, занимающейся продажей оргтехники, президент придумал общие кофейные перерывы. Все сотрудники по сигналу бросают дела и начинают пить кофе и оживленно болтать. Перерыв длится ровно шесть минут и заканчивается тоже по сигналу. Можно себе представить: вот ты наконец-то после пяти месяцев ожесточенного сопротивления склоняешь все-таки сотрудницу компании к сексу, и уже почти стянул с нее на столе трусы, как вдруг над ухом раздается гонг и бодрый голос кричит в динамик: «Кофе! Кофе!»…

И попробуй не приди пить кофе. Уволят к бениной маме.

Так и здесь: нельзя входить в двери, помеченные краской. И я не понимаю, зачем такое разнообразие цветов, если равновелико категорически запрещено входить в дверь как с голубым, так и с красным треугольником. Наверное, красный обозначает — ну-у, за это тебе вообще кабздец!

— Будь здоров, Молчанов.

— Я всегда здоров. Ты тоже береги себя, Чекалин.

Мы оба знали, что каждый из нас знает — это было предупреждение: мне не стоит больше ломать голову над тем, кто такая Милорадова. Дверь с цифрой № 14 охраняется достойно. Мы оба знали, что каждый из нас знает — Молчанов не живет в квартире № 15. Тогда кто там живет и чьи это, черт бы их побрал, хомяки?!

Стоило ли сомневаться в том, что через два часа я опять окажусь в этом доме и на этом этаже?

Конечно, я приехал сюда снова.

Перескакивая через две ступеньки, я поднимался по знакомой лестнице. Вот рыба, вот картошка, вот окно, проем которого загораживал в начале девятого Молчанов…

Если дверь сейчас откроется и я увижу его на пороге, я скажу: «Слава богу, ты дома. Я забыл у тебя свой „паркер“.» Не зря же я оставлял его на нижней полке журнального столика. Если Молчанов будет в трусах и челюсти его, перемалывая котлету, остановятся, а после, когда мы пойдем в комнату, заработают снова, если я не увижу в квартире никого больше, а еще лучше — увижу какую-нибудь бабу, то вопрос с квартирой будет наполовину решен. Значит, начальник службы безопасности СОС по случайности, которая бывает один раз на миллион случаев, поселился в десятимиллионной Москве именно в тот дом, и в квартиру именно на той лестничной клетке, где проживает женщина, которой ежегодно и уже в течение многих лет спускается по три с половиной миллиона долларов. Я не верю в такого рода совпадения, особенно в Москве, но убеждение заставит меня забыть запашок, исходящий от одного малого и полностью соответствующий обстановке этой квартирки.

Позвонив в дверь, я ждал около минуты. Какой-то гад, сидящий внутри меня, стучал ножкой по дну моей души: «Еще, еще звони!» Я позвонил еще, и раздались шажки. Так ходит старушка, потерявшая мужа в роковые тридцатые, или старик, подставивший всех в тридцатые, и потому уцелевший. Шорк-шорк, шорк-шорк…

— Кто?

— Ты воду в кухне закрыл?!

Я постарался, чтобы в этот крик была вложена вся ненависть великого московского коммунального индивидуализма.

Шорк-шорк, шорк-шорк…

Пресвятая богородица, он не открыл, а пошел смотреть кран… Больше, Чекалин, так никогда не делай. Это не одесский квартал, где тебе сразу открыли бы и крикнули в лицо: «Специально так завинтил, чтобы и у тебя не шла!»

— Закрыл.

Но я уже был готов к этому. В глазок меня не разглядеть, потому что никакого глазка нет, и я могу назваться даже Лужковым.

— У меня на кухне потоп! Сейчас вызову милицию и будем ломать дверь!

— Подо мной Николай Степанович живет, — робко возразил человек, намекая на то, что голос мой по тембру несколько отличается от голоса Николая Степановича.

— У него инфаркт! Устроил ты ему в кухне Царское Село, негодяй!

Он все-таки решил открыть. Видимо, отталкивался он от того, что воры не могут знать про Царское Село. На том и погорел.

Едва дверь приоткрылась на длину цепочки, я тут же врезал по ней ногой и на лестничную клетку вылетел тапок.

Войдя, я осторожно притворил створку, и на тот случай, если, помимо молодого человека, в квартире находятся нежелательные мне персонажи, громко произнес:

— А где Молчанов? Я тут перо золотое забыл.

Обойдя квартиру и не найдя Молчанова, я смахнул со столика предусмотрительно позабытый «паркер» и вернулся в прихожую.

Человек сидел на полу, кашлял и мацал себя по ляжкам. Он искал карман, в котором находится ингалятор. Вернувшись, я разыскал его брюки и вынул баллончик. Этот парень еще тогда, в лифте, показался мне нехорошим. В смысле — очень больным. А сейчас, прыская себе в рот, он и вовсе выглядел не жильцом.

Ожидая, пока он отдышится и обретет способность мыслить после нокаутирующего удара дверью, я обошел жилище, не забыв заглянуть на кухню, и успел его как следует оценить. Это очень интересная квартирка, и не нравится она мне тем, что в ней, как и на том свете, можно встретить и убийцу, и убитого.

— Кто вы? — Исхудалое тело в мятых трусах, лохматая голова, торчащая из ключиц, как елка из треноги, проступающие ребра и белесая кожа — вот что имело способность говорить и нажимать кнопки этажей в кабине лифта.

— Это неважно. Где Молчанов?

— Какой Молчанов? — существо натянуло брюки, чтобы обрести независимость, и принялось за рубашку. В кухне я обнаружил коварно блестящую теплую на ощупь сковороду, убедившую меня, что на ней совсем недавно были пожарены яйца. Мне почему-то подумалось — «одно яйцо». Больше он ни за что бы не потянул.

— Такой большой, около ста девяносто сантиметров и не менее ста десяти килограммов. Профессионал в области гончарного искусства начала второго тысячелетия. В свободное от склеивания черепков время он подрабатывает начальником СБ СОС.

— Я вас не понимаю…

Усевшись на стол, я свесил ноги и стал болтать ими как второгодник.

— Сейчас я заберу у тебя ингалятор и врежу в грудину. Тогда поймешь.

На лестничной клетке раздался какой-то шум, сердце мое учащенно забилось, а в глазах астматика засветилась надежда. Но шум стал удаляться, а вскоре затих и вовсе. Глаза лифтера Менялова погасли, и на них влагой выступила тревога.

— Чья это квартира, приятель? Только не говори, что Молчанова, а тебя он подрядил хомяков кормить. Для этого не обязательно раздеваться до трусов. Если ты, конечно, хомяков только кормишь…

Я устал слушать молчание. Мой новый друг уже не страдал удушьем, и это молчание было следствием не приступа, а невообразимой упрямости.

— Как хомячки чистят свои шкурки? Отвечать, быстро!

Менялов вздрогнул и не успел переключиться.

— Они вылизывают себя и друг друга…

Не дождавшись ответа, я направился в ванную и вернулся оттуда с лаком для волос. Я знал наверняка, что он там. Человек, зарабатывающий восемьсот долларов в месяц, дома имеет вид снятого с креста мученика, а на службе имеет прилизанный вид того, кто на кресты вешает. При этом гель для него слишком дорог — за работу с крестами платят, по обыкновению, немного, а потому приходится пользоваться более доступными средствами. Им оказался лак «Прелесть», на другое, впрочем, я и не рассчитывал. Было бы несерьезно надеяться встретить в этой квратире Taft «Три погоды» или что-то в этом роде.

Отщелкнув пальцем крышку, я потряс баллон и занес его над клеткой.

— Вы сумасшедший?! — он бросился ко мне, но, посчитав, что жизнь сорока хомяков все-таки дешевле одной его жизни, остановился на полпути.

— Я жду ответа на свои вопросы, иначе хомячки начнут вылизывать себя и друг друга.

— Что вы хотите узнать?!

— Что здесь делал Молчанов полтора часа назад — это первый вопрос.

— Мне дали жить в этой квартире… Они хорошие люди… — лживые глазки забегали, как шары в «Спортлото». — Это фирмы жилье… Как работнику… СОС платит…

Все понятно. «Кура жареная, подается с гречей». Деревня Свистуново Тульской губернии. Если этого малого взяли в СОС благодаря каким-то его индивидуальным качествам, то не интеллектуальным, это очевидно.

— У вас здесь что, общежитие?

Не отрывая взгляда от моего пальца, лежащего на распылителе, как на спусковом крючке, лифтер неровно заговорил:

— Здесь я живу! Молчанов только приходит… Чтобы никаких женщин не было! Он следит…

— В смысле, чтобы ты не приводил женщин? — сомневаясь, уточнил я.

— Именно.

— Но ты, видимо, приводишь, и доверия к тебе никакого, поскольку Молчанов здесь постоянный гость?

— Я не нарушаю инструкций! Я не нарушаю свода правил! Я исполнительный человек, так и передайте!

Удивление заставило меня свести брови. Кажется, лифтер имеет мнение, что я послан для его проверки на вшивость.

— Кто у тебя в соседях, Менялов?

— Ничего не скажу! Внутренняя инструкция запрещает разговаривать с неуполномоченными людьми!..

Мой палец сорвался и в квартире раздалось зловещее: «Пшик…» Прозвучало тихо, но лифтер заревел, как лось в брачный период.

— Вы убиваете жизнь! Вы хуже… — и он замолчал, сообразив, что в запале начинает говорить лишнее. — Вы хуже Гитлера.

Всех он делит на хороших людей (СОС) и Гитлера. Я поморщился, потому что понял всю глубину своей ошибки. Мне следовало догадаться сразу. Сорок хомяков, «хорошие люди», залитые «Прелестью» волосы, ступор в глазах, Гитлер, истерика… Я разговариваю с ненормальным и своим поведением усугубляю ситуацию, рискуя стать свидетелем судорог или чего похуже.

— Я был здесь чуть больше полутора часов назад, — другим тоном произнес я и надел на аэрозоль колпачок. — Мы разговаривали в этой квартире с Молчановым. Я просил его не делать этого, но он взял одного хомячка и раздавил ему сердце. Он хороший человек?

Ничего не боясь, лифтер подбежал с расстегнутой ширинкой к клетке и, к моему величайшему изумлению, через секунду заплакал.

— Тридцать шесть… Их тридцать шесть, — сказал он и указал мне пальцем на клетку. — А их было тридцать семь! Тридцать семь! Молчанов убил!

Он сел рядом со мной на стол и стал раскачиваться, как полоумный. Собственно, о чем это я? — лифтер и был полоумным. Плюс к этому астматиком.

— Кто живет в соседней квартире, Менялов? Если я услышу ответ, я прикажу Молчанову, чтобы он сюда больше не приходил.

— Женщина живет. Богатая женщина… — он качался. Вел тело вперед — начинал говорить. Назад — заканчивал. — Ее охраняют добрые люди…

— Что, они все живут в четырнадцатой квартире?

— Нет, они живут в тринадцатой. Я живу в пятнадцатой, а женщина — в четырнадцатой… — для этой фразы ему пришлось качнуться дважды. — Молчанов приходит, когда хочет… У него ключи от всех квартир…

Я посмотрел на часы.

— А чем занимается женщина?

— А куда Молчанов дел тридцать седьмого?

Взглянув в его глаза, я поначалу решил, что Менялов решил устроить торг — информашка за информашку такой же ценности. Но, когда мне стало ясно, что он меня практически не слышит, я решил отложить разговор на потом.

Покидал я эту квартиру с величайшим удовольствием. Когда я вышел на загаженный смогом воздух, мне показалось, что ноздри мои в кислороде. Я не мог надышаться и несколько минут провел у «Мерседеса», не садясь за руль.

Странно все это. Больной лифтер с сумасшедшинкой в глазах, виртуальная баба, которой за что-то платят немыслимые суммы, лестничная площадка, как явка гестапо в Берне, исчезающий и появляющийся там начальник СБ…

Я могу спокойно работать, когда понимаю, что делаю. А сейчас я не понимаю, зачем должен работать на Старостина. От меня что-то скрывают, и я точно знаю, что рано или поздно, и обычно рано, чем поздно, таких вот слабо информированных потом сливают, выдавая за зиц-председателей. Юрист Чекалин делал то-то и то-то, полагая, что исполняет обязанности, обозванные Говорковым «функциональными», а на самом деле он участвовал в какой-то афере, и теперь ему светит немало.

Кажется, в своих поисках истины я двигаюсь в правильном направлении, и завтрашнее совещание должно пролить на ситуацию свет. Речь пойдет о новациях в приеме на работу новых сотрудников, помимо директората, на совещание приглашен я (начальник в Саранске — что он там делает, ума не приложу), Молчанов и другие.

И вдруг меня словно ударило молнией!

Боже мой…

Глава 14

Я туп! Я беспросветно туп!

От осознания своей ошибки меня бросило сначала в жар, потом в холод.

Оглянувшись, я спрятал ключи в карман. Оглянувшись еще раз и увидев все, что хотел, решительным шагом направился к стоящей у последнего подъезда «Хонде». Ухоженная CR-V ждала хозяина, но сегодня его она, кажется, не дождется. С ходу взмахнув локтем, я выставил боковое стекло и, когда сирена сигнализации взвыла, я успел дернуть язычком открывания капота быстрее, чем на сиденье упал последний кубик каленого стекла.

Я не сомневаюсь в том, что в окне уже торчит чья-то рожа. Сколько времени у хозяина «Хонды» — минута, не больше. Столько же и у меня. Рывком подняв капот, я рванул провода от ревуна, успев заметить, что это сигнализация «Томагавк».

А теперь — в салон. Установщики «сигналок» особой фантазией не блещут. Они ставят блок управления туда, куда им удобнее залезть рукой, то есть под руль — туда удобно залезть рукой любому. Нащупав кнопку, я четырежды нажал на нее и одним движением вырвал провода из замка зажигания. Родные мои — коричневый с красным!

Сколько у него осталось? — секунд сорок, наверное. Столько же и у меня.

Скручивая провода, я услышал приятный уху звук — двигатель заурчал, как объезженная лошадь, отказавшаяся поначалу повиноваться.

— Стой, придурок! — раздалось метрах в двадцати от подъезда.

Не для того же я морочился со всем этим, чтобы выполнить такое распоряжение…

Включив передачу, я, прыгая по бордюрным камням, вылетел на дорогу и прижал педаль к полу. Едва не чиркнув чей-то обалдевший от наглости японской гейши «Ауди», я выскочил перед ним на проспект и еще минуты две терпел унижения подрезаниями в качестве урока за отсутствие почтения перед старшими.

— Как можно быть таким идиотом! — что есть сил прокричал я в салоне, на скорости не меньше ста выворачивая на Кутузовский.

И тут же замолк, поняв, что продолжаю быть глупым.

Ах ты, черт возьми… Ай да Чекалин, ай да сукин сын! В смысле — не умница, а придурок!

Не искал бы ты ее, Герман…

Каким ветром, Герман?

Меня провели, как дурака! Что я узнал о квартире и Милорадовой? Что она здесь живет и что богатая женщина! Мать твоя, Чекалин, а разве ты не знал до этого, что здесь живет Милорадова? И разве может быть она не богатой женщиной, если ей ежемесячно платят по триста тысяч долларов?! Что еще ты узнал? В квартире № 15 живет сумасшедший лифтер, которого из чувства сострадания приютила СОС! Молодец, Чекалин! Это очень важно в свете твоего стремления добраться до истины, чтобы работать без подозрений!

Досада на собственную глупость была столь велика, что, накидывая ремень безопасности, я почувствовал, как нервно дернулось плечо.

Я совершил ошибку, придя по этому адресу. У них все под контролем, и мне следовало принять это во внимание до того, как я повел машину к этому дому двумя часами ранее. Вопреки установленным правилам я совершил действие, и сразу после этого произошли интересные события и возникли следствия:

А) со мной ближе, чем с остальными, познакомился начальник СБ,

Б) я взят на карандаш,

В) я официально предупрежден о недопустимости совать нос в чужие тайны,

Г) я не внял предупреждению.

Но самое поганое заключается в другом…

В последний раз взглянув в зеркало заднего вида, я вдавил педаль тормоза в пол.

Лучше бы было, если бы это была «Калина». Колеса завизжали бы прокуренным голосом рублевой проститутки и машина остановилась бы как вкопанная. Но японцы не любят неожиданностей, а потому ABS и прочие примочки на их авто занимают такое же важное место в списке дорогостоящих опций, как и подушки безопасности.

Но все равно это было резко и неожиданно. Следующий за мной по пятам «BMW» седьмой серии врезался в корму моей CR-V, как лох на «Москвиче».

От удара пятое бортовое колесо въехало в салон, а стекла задних дверей угнанной машины с грохотом вылетели, словно по ним с двух сторон ударили трубами.

Меня ударило спиной о сиденье, а потом с удвоенной силой бросило вперед, и, если бы я не был пристегнут ремнем, моя грудь сломалась бы о руль, а голова безвольно упала бы на приборную доску.

Выбравшись на улицу и тотчас упав на колени, я попытался прислушаться к себе и окружающему меня миру. С первым я разобрался быстро — ничего, кроме ушиба груди, обнаружено не было, каждый мой орган работал, как говорит Говорков, в соответствии с возложенными на него функциональными обязанностями и реагировал адекватно. Но вот из всех звуков мира слышал я почему-то только громкое шипение и разрезающий слух вой.

Шатаясь, как пьяный, я добрался до кормы джипа. В романах то, что со мной летом произошло, принято называть — «и ужаснулся увиденному».

Ни хрена я не ужаснулся. Я увидел то, что рассчитывал увидеть. Сияющий лаком «BMW» вдребезги разнес себе харю и теперь напоминал не овчарку элитных кровей, а продукт загулявшей и нарушившей правила гомозиготного размножения суки. Капот седана был вздыблен треугольником, двигатель ушел под ноги водителю, а пассажир BMW разбил головой ветровое стекло и вылетел наружу еще до того, как стали лопаться, как перегоревшие лампочки, остальные стекла.

Это была удивительная картина… Он лежал на вздыбленном капоте, наполовину погруженный в салон моего джипа, а с заднего сиденья то ли его, то ли находящегося без чувств водителя кто-то звал:

— Га-аня… Га-а-аня…

Правило номер один: прежде чем слать иск в суд к BMW за несработавшие подушки безопасности, вспомни, был ли ты пристегнут ремнем безопасности. Дело в том, друзья, что подушки не работают, если ты не вставишь язык ремня в гнездо замка. Такие дела… По этой причине я всегда либо пристегиваюсь, либо завожу ремень за спинку и пристегиваю его в таком извращенном виде.

Правило номер два: если ты ведешь лоха и убежден в том, что он лох, никогда не приближайся к нему близко, потому что первое, что лох сделает в тот момент, когда в километре от него зажжется желтый сигнал светофора, это ударит по тормозам.

Нырнув в салон «Хонды», я сунул руку за пазуху потерявшего сознание пассажира «BMW» и рывком выдернул бумажник. Плоская стопка долларов, водительское, кредитные карты, дисконтные… Вот оно. Рванув ламинат бумажника, я вырвал из него с потрохами застрявшее в нем удостоверение.

«СОС. Служба безопасности».

Все, больше мне ничего не нужно.

Выдернув из кармана платок, я на глазах не менее двадцати зевак быстро провел им по рулю, ручке двери и блоку сигнализации. Можно было в конец обнаглеть — перейти дорогу и поднять руку. Через минуту я уже мчался бы обратно. Но тогда эти тридцать зевак срисовали бы номер таксиста, а тот потом рассказал бы, куда возил странного водителя «Хонды».

Быстрым, но не лихорадочным шагом (см. «Крестный отец», сцена в ресторане во время убийства продажного копа) я пересек тротуар и утонул в сумраке наступающей ночи.

Через двадцать минут я был снова во дворе Милорадовой, где сел в свой джип и поехал домой.

Дело очень плохо. Я выпал из круга доверия, и сложно понять, отчего вокруг моей персоны роится такое количество подозрительных типов. Единственный ответ, который можно придумать в такой ситуации, прост до неприличия. Меня насадили на кукан в первый же день службы, чтобы контролировать и направлять. Так в СОС поступают, видимо, со всеми. Но юрист — другое дело. Юрист — хранитель тайн. И когда он начинает узнавать тайн больше, чем ему следует для защиты корпоративных интересов компании, он становится опасен.

Я вот только понять не могу: чем я могу быть опасен для компании, которая занимается святым делом — оживлением людей?

Открыв было рот, чтобы в очередной раз причислить себя к стану дураков, я снова похолодел.

«Черт возьми, — пронеслось в моей голове, — как я мог оказаться в такой ситуации?»

Всю дорогу до дома я хранил молчание и не мог дождаться минуты, когда войду в квартиру.

— Герман, милый! — вскричала Ирина, бросившись мне на шею. — Почему твой телефон отключен?

Моя девочка маленького роста, в ней сто шестьдесят сантиметров. Так что для того чтобы обнять меня за шею, ей нужно разбежаться и подпрыгнуть. Не выпуская ее из рук, я прижался губами к ее уху, и всю дорогу, что нарочито медленно, вразвалку, игриво шагал до спальни, шептал:

— Нас слушают и видят… Каждый наш шаг в квартире фиксирует камера… Каждый наш разговор слышут другие люди… Моя машина нашпигована шпионскими штучками, так что каждый мой мат на дороге врезается в уши других людей… Мой офис просматривается насквозь, мой сотовый, разумеется… Мы под полным контролем, девочка…

Когда я закончил и с улыбкой уложил ее на кровать, лицо ее было белее мела.

Делая вид, что приступаю к прелюдии, я снова прижался губами к ее виску.

— Нам нужно делать все то, что мы делали раньше…

— Боже мой, — услышал я. — Они видели нас и тогда, когда мы…

Я кивнул, обозначая поцелуй.

Только бы с ней не приключилась истерика. Истерики в такие минуты с женщинами случаются.

— Мы не можем погубить себя…

— Герман, — все еще не в силах заняться нашим привычным делом в такой обстановке, она царапала мне спину через рубашку, и губы ее дрожали, — мы можем отдать квартиру, машину и уйти…

— Мы уже не можем уйти. Мы уже не можем уйти… Нам нужно думать…

Не знаю, получил ли кто удовольствие от того, чем мы занимались с Ириной четверть часа. Мы, во всяком случае, нет. Клянусь богом, самое страшное не последняя минута перед повешением, а секс с любимой на глазах у толпы людей.

Глава 15

Утром я был свеж и бодр. Иным являться на совещание руководства СОС невозможно. Плохой вид разоблачает нездоровое поведение в быту, я же являл собой образец элегантности, источал свет, дышал здоровьем и соответственно всему этому был обязан без изъянов выглядеть. Больной юрист — стихийное бедствие для компании, и типаж Говоркова служит лучшим тому подтверждением. Если только он не выполняет какую-то особую миссию в этой компании, то следует предположить, что до него еще не добрались психологи СОС.

За десять минут до сбора в актовом зале я встретил в коридоре Молчанова и кивнул ему. Он подмигнул мне и снова занялся важным делом — разговором со своим заместителем. Все просто и достойно. Словно это не я вчера угробил троих его людей. Нет, не так… Вот так: словно он не знает, кто угробил вчера его людей. В любом случае, встревоженным вид Молчанова назвать было нельзя. Ну, оказались трое подчиненных в больнице, двое из них в реанимации, и что с того? Работа такая. Никто их силком в СБ не тянул…

С некоторых пор я полюбил совещания. Я всегда следую давно заведенной привычке находить в отвратительном хорошие стороны и принимать это отвратительное как подарок судьбы. Не будь этого, было бы другое, и никто не поручится за то, что другое не было бы отвратительнее этого.

На поиски хорошего в плохом много времени мне тратить не пришлось. Я нашел то, что искал.

Корпоративный язык общения имеет одну удивительную особенность. Компанейские правила предполагают некую утонченность определений, ориентированную на понимающих людей. Это некий иностранный язык, чужеродный русскому, я бы даже сказал, педерастический. Политкорректность, возведенная в ранг полного обезличивания предмета обсуждения, — вот что такое корпоративный язык.

Никто, от секретутки Милы до Раисымаксимовны, на совещании не позволит себе говорить нормальным языком. Во-первых, это немодно, во-вторых, между говорящим и слушающим образуется некая пропасть, обозначающая отличие. А нет ничего страшнее в корпоративном обществе, чем вызов посредством предъявления отличий.

Я могу понять, когда слово «инвалид» подменяется синонимическим выражением «лицо с ограниченными возможностями», это на самом деле политкорректно и пристойно. Да и когда вместо «карлик» произносится «низкорослый человек», это тоже правильно, тем паче что лилипуты на этом настаивают.

Но для какой необходимости, скажите вы мне, вместо «глухой» произносить «визуально ориентированный» а вместо «трутень» — «лицо без достаточной мотивации»?

Признаться, в первый и во второй раз находясь на совещаниях, я испытывал невероятной силы дискомфорт. Складывалось впечатление, что вокруг меня говорят на языке, который я не понимаю, и от этого я особенно уязвлен, и делать со мной можно что угодно.

Но уже потом я перестроился, и когда в устах не самых умных людей (или — не самых умных людей СОС) звучали глубокомысленные подмены понятий, я призывал на помощь свою фантазию и опыт, чтобы ассоциировать их с нормальной лексикой. Не простое это, я вам скажу, дело. Не с первого и не со второго раза удается понять, что «ложь» — это «альтернативная версия реально происходившего».

Вот и сегодня все начинается сначала, и я на всякий случай, поскольку говорить от юротдела тоже придется, сижу и слушаю Раисумаксимовну. Беспрерывно кашляя и прижимая платок к кривым губам, похожим на сырые котлеты, она без запинки выводит, и я поражаюсь тому, какой интерес ей и остальным разговаривать на таком языке:

— В связи с увеличением числа наиболее экономически дезориентированных представителей дотационных социальных срезов населения директорат компании уполномочил руководителей департаментов разработать стратегию, направленную на создание векторных методик привлечения данных лиц в формате их комплексного участия в программе «Убей рак, начни утро новой жизни» с сохранением положительной динамики активов СОС.

Вот гадина… Я быстро перевожу:

«Нищие тоже хотят жить, они поняли, что рак излечим, отказаться от их лечения мы не можем, поскольку на нас криво посмотрят, а потому нужно придумать что-то такое, что позволяло бы и нищих лечить, и в бабках не терять».

Старостин заставляет начальника финансового отдела оторвать задницу от кресла, и тот, поправляя очки, начинает объяснять всем, что он, в принципе, к этой херне уже готов:

— Департаментом финансов организовано инфильтрационное привлечение капитала со стороны муниципальных органов и за счет средств федерального бюджета в рамках национального проекта «Здоровье нации». Проведенный мною дью диллижанс федеральных активов в области медицины позволяет делать вывод о целесообразности синергирования. Полагаю, что при внедрении векторной методики привлечения представителей населения, ориентированных на субсидиарную помощь, приток новых поступлений увеличится на ноль целых восемь десятых процента, что в условиях ставки рефинансирования в ноль целых три десятых процента принесет компании прибыль в ноль целых пять десятых процента, — и сладковатый персонажик смотрит на Старостина так, словно планом своим наметил для СОС бесконечный апсайд.

Если бы он в конце добавил: «Я кончил», я бы, честное слово, поднялся и признался ему, что мы кончили вместе. В принципе, этот мудак мог сказать так: «Меня эта проблема совершенно не волнует, потому что я уже вышел с предложением в правительство Москвы об организации совместной программы. Если бонзы хотят получить бабок, пусть сами и решают эту проблему. В любом случае мы от этого только выиграем».

Теперь я догоняю, почему совещания длятся так долго. Две трети их времени уходит на выражение почтения корпоративным правилам поведения. Я просто сгораю от желания хоть раз послушать, как эти парни просят проституток сделать им минет.

Волна, как на стадионе, движется по кругу и доходит наконец до меня. Мне страшно подниматься, поскольку в свете только что прозвучавших спичей моя речь будет воспринята как неуважение к традициям компании.

А потом я посмотрел на Старостина, и странная хитрая усмешка в его глазах завела меня. Обычно после этих заводов я полчаса сам не свой от неловкости, но ничего поделать с собой не могу. И это и есть, наверное, та самая ахиллесова пята, которую можно найти у любого юриста. Я бы никогда не смог стать адвокатом. У меня не хватит на это терпения.

Поправив узел на шее, я застегнул на пиджаке верхнюю пуговицу.

— Для того чтобы получить исчерпывающую информацию о компании, о ее перспективах и недостатках, достаточно семь раз в неделю по пятнадцать минут закрываться в кабинке туалета с карандашом и бумагой в руках. Кстати, я только что оттуда. Спросите, что я там делал, не сидел ли я там с записной книжкой в руках? Нет. Выражаясь языком Раисы Максимовны, я там диффузно распылял уретру с целью освобождения организма от накопившихся негативных солей и минералов, наносящих ущерб биологически активной среде. Меня пригласили, чтобы обозначить позицию юридического отдела по вопросам приема на работу новых сотрудников. И я вам скажу вот что, — освободив кадык от галстука, я сунул руку в карман и вынул, действительно, записную книжку. — За восемь дней работы в компании мною просмотрено порядка трехсот документов. Треть из них составлена юридически неграмотно, и промахи в договорах при желании партнера нарушить условия позволят ему нанести компании непоправимый ущерб. За восемь дней мною предотвращено восемнадцать таких попыток, и я тут подсчитал… — полистав книжицу, я нашел нужные цифры. — Компании «Эластик», «Кардиоцентр», «Спецмедтехника» и еще полтора десятка организаций получали со счетов СОС суммы, превышающие оговоренные в договорах на 20, а то и 30 процентов. Визировал все договора Говорков, составлял отдел договорных обязательств, и все они проходили через департамент финансов и департамент продаж. Четыре миллиона долларов — таков ущерб СОС от работы с этими партнерами, и вчера я весь день потратил на то, чтобы подготовить соответствующие рекламации с целью возвращения излишков.

Старостин снял очки и растер переносицу, внимательно посмотрев перед этим на финансового директора. Этот взгляд меня не устроил. Я надеялся прочесть в нем «Порву, гады», а обнаружил — «Ясно, да?».

— Еще одно небольшое исследование. Восемь из десяти сотрудников офисов в рабочее время просматривают развлекательные сайты. Статистика штука упрямая, и согласно исследованию «Глобал Маркет Инсайт», семь из десяти респондентов проводят весь рабочий день за компьютером. Традиционной популярностью пользуются сайты знакомств, анекдоты и эротика. По данным исследования, каждый третий из сотрудников офисов ежедневно, а каждый четвертый почти каждый день обмениваются интернет-ссылками с друзьями и знакомыми на не относящиеся к работе темы. Редко это делают или не делают вообще лишь 16 процентов респондентов. При этом примерно треть сотрудников посылает знакомым от 1 до 5 ссылок ежедневно, получая тот же объем входящего трафика.

Старостин переглянулся с Молчановым, тот почесал нос.

— Как отмечается в исследовании, огромной популярностью пользуется общение в Сети. Так, 82 процента офисных сотрудников просматривают на работе бесплатный почтовый ящик. Программы обмена мгновенными сообщениями ICQ, Miranda и другие отрывают от работы семь из десяти опрошенных, форумы и чаты в рабочее время посещает половина офисных служащих. Более половины опрошенных для исследования респондентов имеют высшее образование, каждый третий занимает руководящую должность. Лично я смотрю порнуху и в глазах Раисы Максимовны читаю вопрос: какого беса сотрудник отдела, призванного защищать правовые устои компании, устроил тут творческий вечер? И я вам отвечу. Я сказал все это для того, чтобы у вас было четкое и категорическое понимание факта: в этой компании всем все по мужскому половому органу.

— Реальные цифры? — при общем недовольном скрипе кресел бросил Старостин.

— Извольте. Поскольку треть рабочего времени сотрудники, в том числе и руководители, играют в Интернет-нарды, то реально работают на благо компании они пять часов вместо восьми. Если знать, что в СОС две с половиной тысячи компьютеров и посчитать ущерб компании от непрофильного использования Сети, цифры таковы: четыре с половиной миллиона рублей в месяц, или операция одного больного с применением препарата «Убийца рака». Таким образом, каждый месяц коллектив СОС убивает одного больного.

— Думайте над своими словами! — вспыхнул начальник медицинского центра. — Каждый месяц СОС возвращает к жизни триста больных! — вот как должны звучать ваши слова!

— Таким образом получается, что не триста, а двести девяносто девять. Но четыре с половиной миллиона рублей — ерунда, конечно. Учитывая, что ежегодный доход СОС составляет три миллиарда долларов, это даже не сумма, а смех.

— Вот именно, — зловеще подтвердил финансовый директор.

Я рассмеялся.

— Я не знал, что главный по цифиркам у нас такой тугодум! Только что я озвучил размер доли отказа сотрудников компании исполнять свои прямые обязанности — это тридцать процентов рабочего времени! Если вы напряжете свой мозг, то догадаетесь, что годовой оборот СОС при юридически правильной организации труда может составлять не три миллиарда долларов, а четыре и больше! Но всякий раз, когда я направляюсь в юрфинотдел со служебными записками, наш уважаемый Виктор Матвеевич то занят, то просит оставить бумаги у секретаря, то на совещании, то сам проводит совещания. Я бы мог выправить не восемнадцать партнерских связей, а сто восемнадцать, если бы это было кому-то интересно. Но финансовый директор Виктор Матвеевич ломает голову, как получить полпроцента прибыли. А потому, выражая позицию юротдела СОС по вопросу приема новых сотрудников, я предлагаю всем принять во внимание мною сказанное.

Старостин прокашлялся и стал играть очками на ежедневнике.

— Вы здесь новый человек, — подумав, ответил финдиректор, но Старостин осек его взглядом и заговорил сам:

— Я не ошибся в вас, Чекалин. Суммы, потраченные на вашу проверку, окупились с лихвой.

Я для старичка «кэш кау». Просто так он меня не отдаст.

Именно сейчас, без какого бы то ни было повода, я вдруг вспомнил, как в один из первых дней Ирина просматривала глянцевый журнал и сказала:

— Герман, посмотри, какие сережки… Боже мой, будут ли у меня когда такие…

На следующий день ее мечта исполнилась.

Совещание закончилось стандартными фразами, очень похожими на клятву и дальше умирать на рабочем месте во благо «семьи». Готов отдать все, что у меня есть, и самого себя в рабство на четверть века, что все мною сказанное во внимание принято не будет. Корпоративная ломка, то есть решительное реформирование, в компаниях, подобных СОС, невозможна. Для того чтобы изменить устоявшийся принцип работы, необходимо уволить всех, блокировать деятельность СОС на месяц, понеся при этом чудовищные потери, а потом набрать новый штат, предложив новую модель управления. На это никто никогда не пойдет, поскольку лучше уж спокойно списывать потери в тридцать процентов и ломать голову над увеличением прибыли на полпроцента, чем переиначивать свои привычные взгляды на жизнь. Я слышал, как один врач вырезал себе аппендицит, и, пожалуй, готов в это поверить. Но никто не убедит меня в том, что какой-то врач сделал себе лоботомию.

— Чекалин, не уделите мне пару минут?

Обернувшись на выходе из приемной, я увидел Молчанова.

— Зайдите, пожалуйста, ко мне. Меня впечатлила ваша речь, хочу поделиться своим мнением. Вы же хотите обрести здесь единомышленника?

Я не хотел обретать единомышленника в лице Молчанова, но не зайти к нему в офис не мог. В больнице три его человека, и он сгорает от нетерпения не выразить свое мнение, а выслушать мое, и не по поводу Сети, а по поводу событий на Волоколамском шоссе. Человек, убивающий пальцами хомячков, все дела всегда доводит до конца.

Усевшись в кресло, менее удобное, чем в конференц-зале, я приготовился посылать его к чертям собачьим. Фактов у него нет, кроме бреда того, кто звал какого-то Ганю, мой джип припаркован на служебной стоянке, я ничего не знаю.

Но мнение свое мне пришлось изменить сразу, едва на стол передо мной рухнул веер фотографий. Поскольку на такой барский жест я не обратил никакого внимания, то есть обратил таким образом, что впору было мне бить по лицу — я зевнул и промычал, Молчанов терпеливо дождался, пока я закрою рот, и кивнул на стол. Я посмотрел на фотографии, и они мне сразу не понравились. На этих фотографиях я:

а) разбиваю локтем стекло в CR-V,

б) сижу в CR-V таким образом, что видна моя задница, а голова при этом находится под панелью,

в) ковыряюсь в двигателе,

г) выезжаю из знакомого мне двора, а в пяти метрах от заднего бампера мчится, потрясая в воздухе кулаками, плотный дядя лет сорока, если залысины и сединка по ее краям означают сорок лет.

— Что было потом, я знаю, — сообщил Молчанов, и я, сколько ни старался, не мог обнаружить на его лице ни гнева, ни хотя бы досады. — Вообще это называется угон транспортного средства. Юрист вы, а не я, так что вам лучше знать, сколько за это обещает УК. С ума сойти. Человек, получающий десять тысяч долларов в месяц, угоняет «Хонду» семилетнего возраста. Вы что, голодаете, Чекалин?

— Если я скажу, что не голодаю, какой будет следующий вопрос?

Молчанов сладко потянулся и принялся играть брелоком на сотовом телефоне. Мне кажется, что мужчине иметь брелок на телефоне необязательно, Молчанов был, видимо, иного мнения. Еще одна заметная разница между нами.

— Зачем вы убили Менялова?

Я не сразу понял вопрос. Мне понадобилось две или три секунды, чтобы еще раз прокрутить его в голове.

Не заметив удивления, начальник СБ СОС вынул из папки, которую держал на коленях, еще пяток фото. На одной я сидел на столе Менялова, на другой он стоял рядом с испуганным лицом, а деформированное лицо мое свидетельствовало о том, что я ему что-то эмоционально говорил. Еще пара фоток — там мы с Меняловым в других позах, «Прелесть», Менялов тянет ко мне руки… пятая: лифтер лежит на полу в луже крови, слева на его шее — глубокий разрез. Настолько глубокий, что делать другой не было необходимости.

С моим лицом произошли, видимо, какие-то изменения, потому что Молчанов воодушевленно выбрался из-за стола и отошел к окну.

— Герман, вы очень несдержанный человек…

— Закрой рот! — и мне тут же стало стыдно за свой детский срыв. — Ты прекрасно знаешь, что это не моих рук дело! Ты прекрасно это знаешь, потому что это твоя рука резала ему сонную артерию, а не моя!..

Молчанов смотрел на меня и был невозмутим, словно меня и не слышал.

— Мила сказала, что в первый же день вашего присутствия в компании вы выразили недовольство Меняловым. Он-де плохо пахнет и дерзок…

Я изумился тому, насколько правильной дорогой двигался Молчанов.

— Я думаю, что в сердцах он мог бросить вам «буржуй проклятый» или «фашист», в общем, что-то из набора тех слов, которые есть в распоряжении душевнобольного человека, которого Сергей Олегович принял на работу из сострадания и по просьбе соседей мальчика, который умирал от голода. Вы решили разобраться и приехали к нему домой. Найти адрес несчастного юристу не составляет труда. Между вами возникла неприязнь, вероятно, молодой человек сорвался и бросился на вас с зубочисткой в руках… В общем… Убийство, угон… Если бы не сотрудники службы безопасности СОС, случайно оказавшиеся в том дворе, то что бы еще, боже правый, вы сделали? Захватили в заложники ребенка и изнасиловали бы его?

Я бы мог для красного словца сказать, что мой мозг лихорадочно работал, выискивая логические ходы, но тогда бы я оказался лжецом. Самым настоящим вруном, потому что мозг мой не работал совершенно. Его словно выключили. Если бы в мою дурную голову вчера пришла догадка, что раз квартира моя под контролем, то и квартира Менялова тоже под контролем, я бы что-нибудь, конечно, придумал. Например, разыскал какой-нибудь косяк в работе Молчанова и устроил торг. Но избыток ощущений всегда мешает работе мысли. Мне вполне хватило и части открытий для стресса.

Менялов между тем вздохнул и отвернулся к окну.

— Чем я могу быть вам полезен, Герман? Вы мне нравитесь как человек, ей-богу…

— Видимо, вы знаете, что делать. Видимо, вы не должны доводить провокацию до конца.

Он покачал головой и вернулся к столу. Взобравшись передо мной на столешницу, демонстрируя демократизм наших с ним отношений, он принялся дышать на меня запахом здоровых зубов.

— Герман, мне сорок шесть лет. Двадцать из них я отдал службе родине. Шесть последних — компании, которая кормит меня и мою семью. Моя обязанность — защищать интересы этой компании, и мне неважно, кто встает на ее пути. Вам было сказано: потеряйте интерес ко всему, что вам не обозначают как работу. Вы не слушаетесь, то есть действуете вразрез интересам руководителя компании. Вам говорят: вот это — красный треугольник. Вход лицам без спецдопуска запрещен. Вы, выслушав это, открываете дверь. Что прикажете с вами делать? — он наклонился и заглянул мне в глаза. — Я вас спрашиваю — что с вами делать человеку, который вот уже двадцать шесть лет жизни добросовестно и точно выполняет свои обязанности?

Молчать в такой ситуации унизительно, но я посмотрел бы на того умника, кто сел бы на мое место. Нужно как-то отвечать. И я ответил:

— Я думаю, вам нужно сжечь эти фотографии. Вместе с картой памяти фотоаппарата. Постричься наголо, надеть на нагое тело оранжевую простыню и лет семь бродить по горам, питаясь одной заячьей капусткой.

Он удивленно отшатнулся от меня и потратил на осмысление тоже две секунды. Смех его прокатился под сводами офиса и улетел в приоткрытую створку окна. Продолжая трястись от хохота, он дотянулся до переговорного устройства и сказал в него ломаным голосом:

— Леонидас, два кофе, пожалуйста!

Напитки в этом офисе разносят мальчики.

— Леонидас?

— Это грек, — успокаиваясь и промокая глаза платком, объяснил Молчанов, хотя мне и так было очевидно, что это не узбек. — Я нашел его на пляже в Солониках. Мальчик резал кошельки у московских туристов.

— Сейчас он режет москвичей?

Молчанов снова засмеялся, и это было во второй раз за восемь дней. Я видел его по многу раз в день, но ни разу не видел на его лице даже подобия улыбки. А тут, при весьма странных обстоятельствах, совершенно не располагающих к веселью, он поражал меня своим задором.

— Он молчаливый парень, тем и хорош.

— Чем взяли? Фотографиями?

Молчанов покачал головой.

— Он молчит, потому что у него вырезан язык.

— Сами этим занимались, или начальник медицинского центра помог?

Молчанов посмотрел на меня с укоризной. Я говорил непристойности.

Леонидасом оказался невысокий чернявый малый лет тридцати. Очевидно, традиции Fridays на сотрудников СБ греческого происхождения не распространялись, поскольку сегодня был вторник, а Леонидас носил джинсовый костюм. Кофе я пить не стал, в доме врага угощения не принимают, и поэтому наблюдал за тем, как его пьет Молчанов.

— Поверьте мне, — убедительно зашевелились его влажные губы, — на отсутствие этого человека никто завтра не обратит внимания. Я о Менялове, если вы не поняли…

— Я понял.

— Так вот, даже сегодня никто не спрашивает: «Где Менялов?» Наоборот, в кабине лифта новый мальчик, и все его приветствуют так, как приветствовали Менялова. А придурок Постников пусть сам лечит свою «Хонду», ей, «Хонде», вообще на свалке место. Но я имею право на получение хотя бы толики благодарности?

— И как должна, по вашему мнению, выглядеть эта моя благодарность?

Молчанов поставил чашку на стол, и я увидел, как из хохотуна он превратился в зловещего типа.

— Чекалин, я скажу тебе откровенно. Если бы не Старостин, я бы уже давно решил с тобой все вопросы. Все время, что я тебя проверял, я не находил за тобой никакой пакостинки. Но тем пуще была моя убежденность в том, что отсутствие мелкой пакостинки означает присутствие в тебе огромной пакости. Доказать это фактами я не могу, потому что ничего, кроме убеждения, у меня нет, а Старостин из тех, кто доверяет только фактам! Он уже сегодня — я уверен — организует контроль за использованием компов в СОС, и чьи-то головы благодаря твоей образованности полетят с плеч! Старик влюблен в тебя и твой ум, я же подарки тебе считал и считаю преждевременными.

Он сполз со стола и поставил на край офисного кресла, на котором я сидел, ногу. Это, видимо, должно было подчеркнуть особо доверительные отношения между нами…

— Что ты ищешь, приятель? Покрытую паутиной истину? Ты хочешь быть главным на этой планете? Доказать миру свою состоятельность и незаменимость? Но посмотри на стол, парень! За два часа я могу разрушить твою жизнь, и это тоже будет выглядеть как поиск истины. Однако я этого не делаю, поскольку помимо личных желаний во мне присутствует долг, подчинение общим интересам. За это мне платят. Вот это есть истина. Я выполняю распоряжения и потому нужен — вот это истина. Тебе подарили квартиру в доме, где проживают крупные московские землевладельцы, акулы шоу-бизнеса и шлюхи известнейших олигархов — вот это истина. Тебя посадили на «мерина», который в полтора раза дороже того, за рулем которого ездит Жванецкий. Но Михал Михалыч его заработал, ты же получил джип в подарок. Тебе, вчерашнему студенту, за просто так выдали в кассе пятьдесят штук баксов — аванс за преданность. Вот это — истина! Почему же ты поступаешь как сукин сын? Почему, когда тебя сажают за общий стол, ты тотчас начинаешь проверять, что у каждого в тарелке, и при этом вытирать о хозяйскую скатерть жирные руки?

Он забыл добавить, что я юрист, и мне должно быть все равно, что Маринку из статистического уволили из-за беременности, что Гореглядов, хлебая кровь, посылал в адрес Старостина проклятья, что компания занимается махинациями, что начальника своего я в глаза не видел, а потому исполняю его обязанности, то есть вся ответственность за юридическое сопровождение махинаций лежит на мне, — он забыл добавить, что и это тоже истина.

Наверное, я погрузился в слишком глубокие раздумья, если заметил, как на моем плече пляшет чужая рука, не сразу.

— Герман, как нам быть?

— Займусь-ка я своими делами, — сдавленно сообщил я. — И напоследок, коль скоро промеж нас такой интимный разговор: что я делать не должен?

Молчанов склоняется над моим ухом и шепчет:

— А ты полистай свои обязанности юриста компании СОС, утвержденные президентом… Всем, чего ты не найдешь выше подписи и печати, ты заниматься не должен.

От него пахнет контрафактным «Хьюго Босс». При зарплате в десять тысяч баксов мог бы купить что-нибудь поприличнее.

— Вам нужно расслабиться, Герман, — с чувством исполненного долга и большим облегчением произносит Молчанов. — На втором этаже у нас есть сауна, а по соседству — массажный кабинет. Там работает Сонька Золотые Ручки. Если дадите ей десять долларов, она снимет с вас усталость всеми доступными ей способами. А таких в ее распоряжении тысяча и один. Вам понравится последний.

— Вы по-прежнему уверены, что мне должно нравиться то, что нравится вам?

— А у вас есть выбор?

Он протягивает мне руку, я без раздумий ее жму. О плохом, как говорила Скарлетт, я подумаю завтра, потому что сегодня мне думать не хочется.

Глава 16

Ирине я ничего не сказал. И причиной тому была не прослушка и проглядка, а нежелание портить вечер близкому человеку. И даже не вечер, а жизнь. До десяти я молчал, как Леонидас, и лишь изредка бурчал что-то в ответ своей девочке, хлопотавшей у плиты. Мое предложение нанять домохозяйку было отвергнуто с негодованием, и Ирина, не слишком обремененная обязанностями главбуха в одной из строительных компаний, приходила домой всегда до моего появления. Пылесос и готовка ее не угнетали, напротив, оказавшись маленькой хозяйкой большого дома, она ревниво следила за каждой мелочью.

Около десяти часов случилась неожиданность, потрясшая меня не меньше, чем фотокарточки на столе Молчанова. Ирина щебетала из кухни о планах на уик-энд, разливала по чашкам чай, вскоре появилась в комнате, и в этот момент случилось страшное. Сервировочный столик в ее руках дрогнул, колесики поехали в сторону, а Ирина, согнув колени, вдруг повалилась на пол. Радуясь, что чашки стояли не на подносе, а на более прочной основе, я бросил пульт и метнулся к ней.

В такие минуты кто не сожалел, что не врач? Пытка болью любимых людей, которым мы не можем помочь прямо здесь и прямо сейчас, заставляет всякий раз проклинать сделанный выбор профессии. Я мог бы стать врачом и, верно, с тем же успехом оказаться в медицинском центре СОС. И тогда я не орал бы, как полоумный: «Что с тобой?!», и не тряс руками над побелевшей Ириной. Я бы с профессиональным хладнокровием обнажил шприц, сломал ампулы с надписями, которые прочитать могу и сейчас, да только толку от этого мало, ввел бы лекарство, сделал примочку, не знаю, массаж какой, или что там в этих случаях делают врачи, умеющие лакунарную ангину отличать от фарингита. Вызвал бы «Скорую» и сказал: «Коллега, тут то-то и то-то, захватите то-то и то-то». Но поскольку я понятия не имею, что с Ириной и чем то-то отличается от этого, я стою как идиот на коленях, трясу дланями и вою, как собака: «Что с тобой? Что с тобой?»

Наконец-то мой юридический мозг освещает догадка, и в этом тусклом свете я вижу какую-то фигурку, которая крутит пальцем у виска, и по быстро шевелящимся губам ее я читаю: «Скорую» вызывай, дефективный!

Трубка — за моей спиной, на кресле. Делая кувырок назад и выигрывая таким образом несколько секунд, словно это имеет какое-то значение для той ситуации, когда «Скорая» приедет минут через сорок, я хватаю трубу и правильно отвечаю на все вопросы оператора: двадцать пять, не бывало, не беременность.

— Герман, все пройдет, уже бывало…

Я смотрю на нее и мне кажется, что оператора я не обманул только в первом и последнем пункте. Ирина держится рукой за горло и говорит:

— Я сегодня корейских салатов на работе поела…

Утверждать, что ты держишься за горло оттого, что пять часов назад поел корейских салатов, столь же нелепо, сколь нелепо утверждать, что Архимед изобрел маятник потому, что все время ходил голым. Я уверен, что у нее помрачнение, иначе подобное от человека, знакомого с математикой, я вряд ли бы услышал.

«Скорая» побила все рекорды. Она приехала через тридцать минут после звонка и за две минуты до того, как Ирина потеряла сознание. То есть на вопросы моя девочка ответить сумела, а это важно, потому что я ничего, кроме требований быстрее что-то сделать, выжать из себя уже не мог.

— Пока в Склиф, — мимоходом, словно меня не было в квартире, пробормотал врач и стал говорить странные фразы по сотовому в центр.

Он обратил на меня внимание только тогда, когда я едва не свалил его на лестничной клетке на носилки.

— Куда вы собрались? Вас все равно не пустят туда, где она будет лежать, так что вы лучше добрым делом займитесь — родным позвоните. Жена?

Я кивнул.

— Ничего конкретного сказать не могу. Нужно обследование. Это не сердце, не печень и не желудок.

Из оставшегося в человеческом организме я знал только почки и легкие, но на горле они не находятся, а потому пришел в отчаяние. Незнание хуже знания. Все говорят, что точную дату своей смерти лучше не знать. А я бы знать хотел, поскольку намерен в предпоследний день жизни надраться.

Ирину увезли, а я, согласившись с врачом, решил остаться. Помочь ей я ничем не смогу, если только не нужно будет отдать почку, но с почками, кажется, вопрос решенный. Уж очень убедительно выглядел тот врач.

Всю ночь я звонил в Склиф и задавал один и тот же вопрос: «Как она?» И получал такой же глупый ответ: «Нормально». Я не знаю, что у врачей называется нормальным, а что ненормальным, но если Ирина по-прежнему без сознания и это нормально, то это «нормально» я принимаю, поскольку при такой градации состояние человека ненормальным может оказаться только смерть. А в шесть часов утра произошло и вовсе невероятное. В дверь раздался звонок. Я, похожий на пугало и с таким же состоянием внутри, пошел открывать и открыл. И увидел на пороге виновато улыбающуюся…

Да, это пришла она. Ирина.

— Скажи «фиолетовенький»?

Я в свою очередь принюхался к ней. Ничем, кроме чистого тела, от нее не пахло. Я поднял ее на руки и отнес в спальню. Наверное, что-то нужно было говорить в этот момент, но я не в силах был произнести ни слова. Меня даже не удивляло самостоятельное прибытие больной, которая всю ночь была в нормальном состоянии, то есть без сознания.

— Что — это — было? — тихо полюбопытствовал я, когда окончательно стало ясно, что это не бред и не мираж.

— У меня с детства проблемы с горлом, — услышал я свежую новость. — Что-то там лишнее…

— Почему я об этом узнаю только сейчас?

— Я думала, ты меня оставишь…

Она плачет, подтягивая к своему носу покрывало, только вчера купленное в ЦУМе, и мне не по себе.

Если возведенного в куб корпоративной дисциплиной главного бухгалтера разделить на три, вычесть из полученного результата деловой костюм и вывести из мира чужих чисел за руку, то в итоге этих нехитрых математических операций получается обычная женщина со всеми сопутствующими атрибутами — молочницей, месячными, капризами и бестолковостью. Конечно, узнав, что у нее в горле что-то лишнее, я бы удрал, задрав хвост! Мне ведь нужна не конкретная женщина, а женщина без лишнего в горле! Горло — вот что наиболее старательно осматриваю я при знакомствах с женщинами! Женщина без правильного горла — это не женщина, а обуза.

Говорить все это вслух я не стал, но очень хотел, так хотел, что даже пришлось кашлять то время, пока проговаривал эти фразы мысленно.

— Я тебе тоже кое-что не говорил. Но раз уж теперь выясняется, что ты с очевидным дефектом, я имею полное право, не опасаясь быть оставленным, открыть тебе эту тайну. У меня тридцать три зуба.

— Как это?

Реклама зубной пасты «32» делает свое дело. Я думаю, что около трети населения страны, если бы не эта реклама, ни за что в жизни не узнали, что у хоккеистов по двадцать два зуба, у акул по триста двадцать, а у людей — по тридцать два, и это норма. Ирина в отличие от меня смотрит всю рекламу. Больше всего ей нравится, когда Инвар Калныньш, ее кумир, берет в руки дымящуюся чашку и говорит: «Кофе „Гранд“» — и отхлебывает. Я представляю, как после каждого дубля, когда звучит команда «стоп», он переламывается пополам и с утробным урчанием сует себе пальцы в рот, но Ирине об этом ничего не говорю, я вообще не люблю ее расстраивать. Она знает, что «Тефаль» всегда думает о нас, и ей это нравится. Но когда я слышу это в перерывах между хоккейными периодами, меня коробит, поскольку мне не очень хочется, чтобы чайник или сковорода обо мне постоянно думали. «Тойота» — мечта, которой нужно управлять, и от этих слов она приходит в восторг. У меня музыкального слуха нет, поэтому я слышу только слова, потому, верно, решительным образом и не понимаю, как можно управлять мечтой, поскольку та либо есть, либо отсутствует, и никакие действия с мечтой определением русского языка не предусмотрены. Едва Иринка услышит, что появилась зубная щетка «Колгейт» с разнонаправленными щетинками для более тщательной чистки зубов и подушечками для массажа десен, она тут же бежит в магазин и покупает ее. Но я максималист, мне половинчатых мер не нужно. Я буду ждать, пока не появится зубная щетка «Колгейт» с разнонаправленными щетинками, подушечками для массажа десен и ершиком для чистки задницы. Она приходит в восторг от рекламы, и это меня забавляет. Не такой уж это суровый главбух, каким я представляю ее на работе, и от понимания этого мне всегда становится легко и весело.

Вот и сейчас я смотрю на нее и смеюсь. Мне хорошо, потому что она рядом, потому что ей хорошо, я целую ее и накрываю одеялом.

Единственное, что до конца мешает мне быть счастливым, это воспоминания о Гореглядове, Маринке и лифтере Менялове. А еще я прихожу в волнение, едва память услужливо подсказывает мне черты лица Молчанова. Все эти люди объединены общей цепью, которая временами рвется, но потом, регенерируя, снова срастается. Исчезновения маленьких людей никто не замечает, а потому никто не замечает и того, что цепь рвется. Для всех она представляется могучей основой, объединяющей семью. Я смотрю на Ирину и думаю о том, что будет с ней, со мной, с нами, если вдруг человечком, исчезновения которого не заметят, окажусь я.

Меня повязали квартирой, машиной, делами (я еще не в теме — не повязали ли кровью), меня крепко взяли за ребро не совершенными мною плохими делами. И только сейчас мне в голову вдруг приходит мысль, зачем начальнику юридического отдела мотаться по стране, как отвязанной корове, в то время как его подчиненные, которые как раз и могли бы этим заняться, управляют юридическими делами в одной из крупнейших компаний в стране.

А был ли мальчик, то бишь — начальник?

Не придет ли время, когда меня сольют так же, как Маринку или лифтера? Я буду ехать на каталке, брызжа кровью, а из лифта будет выходить новый юрист, отвечающий за финансовый мониторинг сделок СОС.

Игра в покер, где все сплошной блеф, где все не то, чем кажется. А разве мне может что-то казаться тем, что оно есть на самом деле, если первая же попытка прояснить ситуацию закончилась щелчком по носу? Как еще добраться до истины, если все вокруг помечено голубыми, желтыми и красными треугольниками? Я офлажкован, как… не как волк — как сукин сын.

За восемь дней работы я сохранил компании не один миллион долларов, Старостин светится от удовольствия — его избранник превзошел все ожидания, подарки его щедры, и из уст его я слышал только добрые слова. Но, черт возьми, неужели горемыка Гореглядов или та же Маринка из статистического с первого дня службы слышали от него только брань? Сомневаюсь, и сомнения эти все крепче и крепче убеждают меня в том, что пока еще не поздно, пока не причинил я бед Иринке и себе, нужно надергать из колоды козырей. Можно, конечно, просто убежать, оставив квартиру с запиской, а джип на стоянке СОС перед главным корпусом. Но кто тебя, милый Чекалин, теперь отпустит? Теперь, когда вся подноготная СОС забилась и под твои ногти?

Признаться честно, только сейчас, глядя на мерно сопящую Ирину, я подумал о том, как глубоко влип. Но иначе и быть не могло. Квартиры на «Кутузовской Ривьере», «пятисотые» и бабло в потребительскую корзину каждого не падают. Но те, кому не упали, избавлены от проблем, которые давят на меня сейчас, как пресс.

Да и довольно об этом. Поговорим о наступившем дне. Вряд ли в семь утра, глядя на любимую женщину и докуривая сигарету до фильтра, я мог догадываться, что это будет за день.

Глава 17

После обеда, сделав все, что было намечено на день и закончив гулять по бесконечным вызовам, я зашел в курилку и вдоволь наслушался внутриофисных сплетен. Удивительное дело. Когда в дымном помещении собираются представители одного уровня, например менеджеры низшего звена, их беседы и даже споры носят однозначный характер anti-office. Здесь и критика руководства, и предложения технократического характера, и революционные взгляды на практику сбыта готовой продукции. Но стоит только с сигаретой в руке войти в зал кому-то из властей предержащих, то есть захотелось топ-менеджеру покурить не в своем кабинете, а спуститься в народ, как темы разговоров меняются на прямо противоположные. И концепция продаж хороша, и очень ловко придумано, что график выплат заработной платы плавающий, и вообще, жить хорошо, а жить в СОС — так это просто не житие, а бытие.

Я курю только «Лаки Страйк». Когда-нибудь, быть может, лет через пять, я перестану выносить дым крепких сигарет, но сейчас, пока я еще полон сил и здоровья, затяжки, способные повалить с ног курильщика с двадцатилетним стажем, доставляют мне удовольствие. Я курю сегодня пятую сигарету с перерывами по десять минут. Дело в том, что мне необходимо дождаться появления в курилке кого-нибудь из статистического отдела. В статистическом работают в основном девушки, но если знать правила курения в СОС (есть и такие), то кручина не одолеет. Курение — не оправление естественных надобностей. Курение — это оправление надобностей искусственных. А потому если хочешь курить — ступай в общую курилку. Она настолько велика, что в ней можно проводить балы или водить хоровод вокруг елки. Мощная вытяжка сосет дым, выводит по шахтам… Впрочем, кому это интересно? Я бы о курилке вообще не упоминал, если бы имел возможность повстречаться с представителями статистического отдела в другом месте. А так мне приходится атаковать легкие крепким сортом табака и постоянно тянуться к кулеру, чтобы увлажнить горло.

Что такое статистический отдел? Это такой отдел, который нужен крупной компании как учитель пения Александру Градскому. Десять человек сидят в помещении с десятью компами, огромным ксероксом и несчетным количеством шкафов. В то время, когда «Майкрософт» вводит в оборот Vista, десять лиц женского пола складируют бумаги в файлы весом килограммов по пятьдесят каждый, и из них составляют «папки» размером с платяной шкаф Пэрис Хилтон. А жесткий диск этого отдела, в связи с невероятным количеством архивных документов, имеет размеры ледовой арены казанского «Ак Барса» и располагается в цоколе главного корпуса. Я не зря сделал ударение на слове «архивных». Если быть до конца последовательным и не выходить за рамки компьютерной лексики, то статистический отдел — это подразделение, о котором все помнят, но нужды в общении с его представителями никто не испытывает. Оно появляется как: «На рабочем столе есть неиспользуемые ярлыки. Убрать их?» И все кликают: Yes. Весь документооборот статистического отдела СОС, как и в любой другой компании, разделяется на четыре категории: «Самые ненужные в СОС», «Самые ненужные в стране», «Самые ненужные в мире» и — «Самые ненужные в этом помещении».

Десять девочек в возрасте от восемнадцати до сорока пяти перекладывают бумаги, считают что-то на калькуляторе (я думаю, килограммы), используют при этом DOS, и на стене их офиса полуметровая, вложенная в стекло инструкция. Необходимыми в ней являются восемнадцатый и двадцать второй пункты: «при пожаре звонить 01» и «не вставлять в электрическую розетку не предназначенные для этого предметы». И хотя за свои двадцать шесть лет жизни я не встречал ни одного взрослого человека, который бы при пожаре набрал 07 или бы совал не предназначенные для этого предметы в электрическую розетку, я все-таки буду утверждать, что эти пункты по сравнению с остальными являются адекватными. Таким количеством залежалой целлюлозно-бумажной продукции похвастаться может только склад Издательского дома «Нева», а те писькалки, которые в геометрически правильной последовательности расположены на потолке, помогут тушению с таким же успехом, с каким водяной пистолет Шварценеггера поможет тушению горящих лесов Калифорнии. А потому, вспоминая о пункте № 18 инструкции, на месте девочек в случае возникновения очага пожара в статистическом отделе я не набирал бы 01, а, задрав мини-юбку до плеч, мчался на выход со скоростью звука.

Из десяти тружениц отдела курят всего две. И сегодня эти мочалки решили закурить меня до полусмерти. То есть я, ожидая их, курю и курю, а они со своими табачными спицами «Vogue» все не идут и не идут. Женщина со стажем курения в год непредсказуема, как рыба. Как никто не знает, когда у последней начнется жор, так никто не скажет за верное, когда закурит первая. Женщина со стажем курения в год может опустошить пачку за три часа, а потом, сославшись на плохое самочувствие («В груди давит, простудилась, наверное»), уйти домой. А может весь день не курить и вспомнить об этом только у дома, когда нужно будет вынимать из сумки ключи.

Но удача мне все-таки улыбнулась. В тот момент, когда я начал чувствовать, что скоро меня вытошнит, а в плещущейся в животе воде можно было разводить скалярий, я увидел приближение Тани. Вообще-то мне более интересно было бы поговорить с сотрудницей статистического отдела Кристиной. Вчера я присмотрелся ко всем и по наитию выбрал ее. Кристина в том непонятном возрасте, когда девушке хочется любить, но некого, а потому вся истома ее обращена к книжным героям. Вчера я приметил на ее столе сборник О’Генри и быстро нарисовал портрет ее героя. Теперь каким-то образом нужно оказаться в отделе, сделать это мотивированно и начать долгий путь, начинающийся, как правило, с неприметной бумажки и заканчивающийся грохотом рушащихся стен. Если между двумя этими событиями меня не убьют, я буду жить вечно. До старости, во всяком случае. А пока ясно только одно — до преклонного возраста мне дотянуть не дадут.

Таня работает в компании восемь месяцев и по меркам статистического отдела, где кадры меняются как перчатки, является едва ли не ветераном труда. Она знает все обо всех, но не каждому расскажет (см. пункт № 14 инструкции). Сомневаться в ее знаниях не приходится — человек восемь месяцев листает бумаги. Я знаю, что к Тане нужен особый подход. Дело в том, что особи мужского пола у девочек нетрадиционной сексуальной ориентации особым успехом не пользуются. То есть подходить к ней нужно решительно с дружеским пивом, а не кокетливо с коробкой конфет. Я все пытался угадать, какую роль в этой ориентации она играет, было бы лучше, если бы ей нравилась роль ведомой, так легче уболтать, но в конце концов пришел к мнению, что она ведущая, и в этой связи уже сейчас чувствую затруднения. Вот хоть убейте меня, я понятия не имею, чем живет девка, трахающая девок! О чем говорить с ней? — О футболе (женском, что ли?), об охоте? Но сколько ни напрягаюсь, я не могу нарисовать для себя портрет лесбиянки, бьющей из «вертикалки» уток на лету. Таня всегда независима, мужиков презирает и считает их дебилами. Это я понять могу. Она знает о женщинах то, о чем мужчины не догадываются со времен Адама, и не догадаются никогда. Я не вписываюсь в ее систему координат, потому что не имею никакой возможности представить себе московского бонвивана с менструальным циклом, а она такую возможность имеет.

Тихой сапой подобравшись к быстро тлеющей сигаретке, толщиной с палочку для чистки ушей, я говорю:

— Вчера был дождь, а сегодня дождя, наверное, не будет.

Таким голосом говорят собаке «хорошая собака», пока не отыщется кирпич. Она на мое заявление отреагировала, естественно, неадекватно. В смысле, для меня неадекватно, а для нее, конечно, адекватно:

— Ни хера не могу марку найти.

Для того чтобы продолжить разговор, мне понадобилось две затяжки.

— Какую марку?

— Бенгальскую.

Я согласно качнул головой. Когда теряется бенгальская марка, дело худо. Крепкая девочка, ничего не скажешь. Я бы, если б потерялась бенгальская марка, места себе не находил. Но самое поганое, что после ее ответа вообще не понятно, как продолжать.

— У меня вроде была дома…

Она посмотрела на меня тревожным взглядом:

— Восьмирупийная или десяти?

Гады! Суки!.. Стоите, лузеры, дымите, яйцами звените, луну крутите! Помогите хоть кто-нибудь!..

— Я боюсь ошибиться, но, кажется, восьми, — из произнесенного ею целого слова я выделил только ту часть, которая показалась мне знакомой.

— Невероятно! — сдавленно проговорила она. — Это немыслимо! Их же только пятнадцать!

Все-таки передо мной женщина. Одна марка — у нее. Вторая — у меня. Всего их пятнадцать — пятнадцать, мать нашу, а не одна — так что тут невероятного?

— Найдется, — чтобы разговор зажурчал, я решил тоже быть неадекватным. — А вы когда собирать начали?

— Восемь месяцев назад, — и — затяжка в полверсты.

Это к вопросу об использовании рабочего времени. Чувак ничем не занимался, а как только устроился на работу, так сразу стал коллекционером.

— А я три года назад.

Если она сейчас меня о чем-нибудь спросит по теме…

— Ух ты.

— А то. Вы как начали?

Меня всегда интересовал этот вопрос — как люди начинают коллекционировать открытки, мурановых рыб, военные каски или пробки от бутылок, как мой начальник.

— Я же с бумагами работаю, — она пожала плечами, недоумевая, как такой взрослый человек не может понять причину, заставившую ее собирать почтовые марки. Я тоже работаю с бумагами, но мне ни разу — я подчеркиваю — ни разу не пришла в голову такая идея. Я не лесбиянка — вот в чем моя проблема, видимо. — Конвертов в отделе знаете сколько? Сначала внимания не обращала, а потом думаю — чего добру пропадать?

Опять — женщина. Она как тот эстонец, который весной подобрал лепешку говна на дороге в надежде, что пригодится, а осенью положил на место, потому что не пригодилась.

— Письма же отовсюду идут — из Словении, Америки, Ла-Манша.

— У вас и ла-маншевская марка есть?

— Две. Переписка затянулась.

— Ты посмотри. И что на ней?

— Парусник и написано: «Ла-Манш».

Таня уверена, что есть такая страна — Ла-Манш. Столица ее — тоже Ла-Манш. Жителей называют ламаншевцами, и если сказать ей сейчас, что Ла-Манш — это пролив, она перестанет со мной разговаривать, сочтя за дурака. Пролив не может выпускать собственные марки. При всем при этом она смогла правильно перевести название с английского. Это сейчас такая новая порода сотрудниц — они могут читать, переводить, работать на компьютере, говорить «о’кей» и «дистрибьютор», но если их попросить показать на карте даже не Новые Гибриды, а Новую Зеландию, они мгновенно превращаются в скульптуру «Девушка с веслом».

— А как вы их от конвертов отдираете? — я прекрасно понимаю, как марку отделить от конверта, но мне хочется, чтобы она прониклась ко мне доверием.

— А я конверт беру и держу над паром. Марка отваливается. Жаль, конечно, что гашеная, но все равно марка. И переписка только с восемью странами. А хотелось бы со всего мира марки…

В моей голове заработала программа «Поиск». Нужно срочно чем-то купить расположение этой страшной девушки, потому что сигаретка ее заканчивается, а я для нее как был сволочью, так и остался. Мельтешение файлов перед моими глазами закончилось, в окне «Результаты поиска» появилась нужная веб-страница.

Выдув дым в сторону, я интимно завис над ее головой.

— Если уж вам все равно, гашеные марки или нет, то я знаю, как вам получить марки со всего света. Но придется немного потратиться.

Она одарила меня презрением.

Я покачал перед ее носом пальцем.

— Мне ничего не нужно. Разве что бутылочку доброго «Туборга» за совет.

Она не верит в добрые побуждения.

— Ладно, «Клинского».

— А как это будет выглядеть? Я о марках со всего света.

— Не распространение и не интим. Вы просто будете покупать на почте российские марки и обменивать их на зарубежные у жителей тех стран, гашеные марки которых вы хотели бы получить.

— А если они не захотят меняться?

— Их желания никто не будет спрашивать.

— Как это?

— Вы будете писать письма, вам будут отвечать.

— А если они не захотят отвечать?

— А их никто не будет спрашивать.

В ее голове каша. Я бы уже давно все объяснил, но мне хочется посмотреть, как она реагирует на странные просьбы. Проверка меня вдохновила — у нее можно просить что угодно, она все равно потом не сможет никому ничего объяснить.

— Как это? — это ее любимый вопрос, думаю, она произносит его не менее сотни раз в день. Я склонился над ней еще ниже и шепнул:

— «Туборг».

Через десять минут мы оказались в их офисе, я мог общаться с ней совершенно спокойно, поскольку все знают, что я знаю, что она лесбиянка. Пиво я милостиво разрешил заменить на кофе. Попивая «эспрессо» из автомата, я сидел в офисе статистического отдела, изо всех сил старался не чихать и рассказывал интересные истории. Девочкам я понравился. Я, оказывается, свой парень. Несколько раз я перемигнулся с Кристиной, и она зарделась. Удивительно, но проведя такую кропотливую работу с Таней, с ее помощью я лишь вошел в их круг. За пять минут болтовни я оценил ситуацию и понял, что моя главная цель — Кристина. Она в отделе четыре месяца, то есть в том состоянии, когда полки уже не путает, но понять причину моих просьб полупрофессионального характера еще не в состоянии.

— Так что с марками? — Эта компания сексуального большинства, в которой она выглядела ангелом среди уродов, Таню утомила. Ей нужно было побыстрее узнать, как получить марки со всего света.

— Берете конверт, подписываете: «США. Одесса. Восьмая улица, дом 100. Луизе Пойндекстер». Идете на почту, вам клеят марки на конверт, и письмо уходит. Через месяц получаете письмо из Америки с американскими марками. Все.

— А что в письме писать?

Мне нравится, что первой из тех, кто в отделе улыбнулся, оказалась Кристина.

— Ну, я не знаю, — адресуясь к Тане и продолжая игру с девочкой Кристиной, и изо всех сил стараясь последней понравиться, пробормотал я. — Напишите: «Луиза, лет ми нау уэн ю уонт то си ми».

— А если она не захочет меня повидать?

Я не имею ничего против нетрадиционно ориентированных сотрудников компаний, но это очень тупая лесбиянка. На ее месте, будь я просто тупой, я бы сказал: как же так, Луиза Пойндекстер — это героиня романа Рида «Всадник без головы». Как же она мне ответить может?

— Таня, когда конверт придет в США, местные почтари поймут, что нет ни города, ни адресата. И они отправят письмо вам обратно, налепив свои марки. Кристина Варламова, если не ошибаюсь?

Переход настолько неожиданный, что головы подняли даже те, кто работал с бумагами. Девочка посмотрела на мой палец, выставленный в ее сторону, и призналась — это она. Прищурив правый глаз, я продолжил гнать дуру:

— А не вы ли в мае принимали под роспись утратившие силу договора из отдела рекламы дочернего предприятия СОС в Питере «СОС-медиум»?

Поскольку разговор шел уже не о марках, и я не улыбался, девушке сразу тоже перестало быть весело. Сейчас я был не своим парнем, а юристом Чекалиным, о независимости которого в СОС разговоры уже, я знаю, пошли.

— Я не помню… тысячи бумаг… если бы знать номер входящего…

Я нахмурил лоб.

— Семьсот сорок пять… Нет, семьсот сорок… Где Виктория Марковна? — Я точно знаю, что Виктория Марковна, сорокапятилетняя старая дева, или, как выразились бы на совещании, «лицо женского пола, не практикующее половые отношения с лицами противоположного пола», сидит у окна и точит меня красноватым взглядом с желтушного лица, как проголодавшийся вампир. Она в отделе второй год за начальника, прибытие в отдел ловеласа ее напрягает, и я так неожиданно перешел с забавного на деловое, потому что понял — этот взгляд сквозь линзы очков в мою сторону — последний. Уже в обед Виктория Марковна расскажет Раисемаксимовне о том, что юрист Чекалин приходил и отвлекал от работы не имеющими к службе отношения разговорами штат СОС. Сдаст просто потому, что здесь это норма жизни. Но теперь-то Раисамаксимовна будет знать, что Чекалин интересовался утратившими силу договорами из отдела рекламы дочернего предприятия СОС в Питере «СОС-медиум». — Вы не будете против, если я заберу Кристину с собой на четверть часа?

Старая дева наверняка догадывается, что четверть часа для тертого калача — целая вечность, но она отпускает Кристину по двум причинам. Во-первых, я тоже могу на нее настучать и сказать, что она отказывалась взаимодействовать в интересах компании, а во-вторых, она сомневается, что я могу совратить невинное дитя в офисе со стеклянными стенами. Эх, старые девы, старые девы… Да разве стеклянные стены при правильном подходе помеха?

Через десять минут, покатавшись на лифте, мы зашли в мой офис.

Глава 18

Уверен, что в адженде Кристины пункт о его посещении не значился ни разу за все месяцы работы. Для отделов подобных статистическому юридический отдел — своебразный аутсорсер. Белье можно стирать самому, а можно отдать аутсорсеру, машину тоже можно мыть лично, а можно предоставить это аутсорсеру. Такие экзекьютивы, как финансовый директор или тот же Молчанов, в состоянии лично проконтролировать ход дел и сопроводить их личным участием, но СОС не та компания, чтобы грузить людей этого уровня лишними проблемами. В серьезной «семье» принято делегировать полномочия, это гарантирует приличный заработок и получение бонусов по итогам кварталов и года. Экономия на штате юристов принесла бы некоторый доход, но СОС обязан иметь аутсорсеров типа меня. И будет иметь, хотя точно знает, что это дорого. Кристина же сшивала бумаги и кабинеты выше рассматривала как самостоятельно живущие, совершенно не интересующиеся ею и ее коллегами организации. Гигант СОС устроен таким образом, что две трети сотрудников никогда не сталкиваются друг с другом, даже проработав в одной компании несколько лет. Эта схема, очень похожая на принцип деятельности серьезного преступного сообщества, хороша тем, что когда наступает момент приема двигающихся по ее направлениям людишек в органы типа УБОП, никто не может показать пальцем на следующее звено. Есть президент, и это бог, и в дела его лезть не стоит, экзекьютив под ним знает только свой пул, те щупают своих подчиненных и так далее. И потому, когда такой крендель, как я, то есть фактически экзекьютив, начинает трогать за интимные места сотрудницу статистического отдела, то есть низовку, то есть брать не по чину, это в любом случае вызовет кривотолки. Однако у меня есть железная отмазка. Тот договор, о котором я повел речь в статистическом, сдала в архив креативный директор СОС Гала Большакова (никакая не Гала, мать ее, конечно, а Галя, но ей так лучше, потому как креативный). А с Галой Большаковой у меня вчера случился полный афронт. Мы сказали друг другу все, что друг о друге думаем. На конфликт я пошел специально, ради сегодняшнего разговора с Кристиной, и ничуть об этом не жалею. Усваивая корпоративный сленг, мало-помалу я пришел к выводу, что все употребляемые стадом, к которому отношусь и я, словечки, от звучания которых у Ожегова непременно случился бы инфаркт, помимо остальных градаций делятся еще на две категории. Это слова, которые можно перевести и наделить смыслом хотя бы каким-то образом, и слова-обозначения, которые только обозначают. Можно найти объяснение даже символам на двери туалета — если треугольник самым острым концом направлен вниз — сортир мужской, вверх — женский. Понятию «креативный директор» определения и перевода нет, а если какой филолог и раскопает действительные корни этого определения — креативный, то ему, верно, как и Старостину, отольют золотую статую перед зданием ЮНЕСКО. Чтобы понять, что такое «креативный директор», нужно обращаться не к словарям, а к внутренним ассоциациям. Так вот, после знакомства с Галой (Галей, мать ее!..) я уже на имеющихся впечатлениях вывел для себя следующее. Представим наше стадо как клетку с хомячками Менялова. Чтобы специалистам эйчара быстро разыскать среди них креативного директора, нужно всыпать в клетку килограмм перловки. Все начнут быстро набивать ею щеки, но найдется один, который отгонит всех от харча и скажет, как сделать это правильно, чтобы от этого наступили несомненные благоприятные последствия. Один из хомяков построит остальных и начнет показывать: жонглируя и забрасывая в пасть то по два зерна, то по три, а то и по одному, затрачивая на это уйму времени и пользуясь только ему одному известными принципами приема пищи, он будет задыхаться от удовольствия выполняемой работы. Когда щеки его распухнут от перловки, он начнет плеваться ею в рядом стоящих и истерично орать: «Ничтожные личности! Суки бездарные! Ваш удел — БиТиЭль! Я не могу работать в такой обстановке!» Вот это и будет креативный директор.

И вот теперь, когда я прикрыт со всех сторон, можно усадить Кристину в кресло и поговорить о мелочах.

Увидев номер договора, она пообещала найти его среди бумаг и принести, а я между тем закидывал удочку ближе к омуту, чтобы проапдейтить полученную информацию сразу, как она появится. Прошу прощения за падонкоффский базар, но я уже в работе, а здесь иначе нельзя, иначе девочка меня не поймет или, чего доброго, вообще заподозрит…

— Говорят, у вас неприятность какая-то в отделе случилась?

— Вы о Марине? Да, это было неприятно…

— Я все думаю, что она должна была сделать, чтобы ее уволили? — такие вопросы в отличие от курильщиков я имею право задавать. Я юрист. — По идее, не должны были уволить. Нельзя.

Она посмотрела на меня с грустной благодарностью. В глазах ее читалось: «Да, жаль, что ты пришел так поздно».

— Она что-то там неправильно заархивировала, — и Кристина вдруг засуетилась.

Не желая пользоваться услугами совершенно лишней сейчас аутсорсингерши Вики, исполняющей на нашем этаже роль не секретаря, а барменши, я лично налил девочке чаю и сел в кресло напротив нее со своей чашкой в руке.

— Кристина, неправильное архивирование — не причина для увольнения. Что случилось-то? — и я, придавая обстановке демократическую атмосферу, громко отхлебнул.

Она верила в честность человека, подсказавшего способ получения иностранных марок, а я хотел получить максимальный фидбэк, по-английски — дивиденды, по-русски — выгоду. Вместе с этим она боялась неизвестного ей ловкача, помнила, чем закончила свой трудовой стаж в СОС Маринка, и идти по тому же пути не хотела.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла, как Крюгер, белая от злости Гала Большакова. Невероятно, сутки прошли, а она все не успокаивается.

— Вы не хотите извиниться, Чекалин? — почти прокричала она.

— А вы больше не будете в моем присутствии прибыль называть «ебидтой», а покупку акций с целью перепродажи «отфронтариванием»?

— Да поймите же, Чекалин! — хлопнув дверью, она вошла и оперлась на мой стол. — Это профессиональные термины! Я ничем не задела ваше юридическое эго! Вы же с этими своими хомячками… в присутствии человека из департамента здравоохранения мэрии!..

От меня не укрылось, что перед тем, как войти, Гала провела взглядом по Кристине. Так проводят декодером по штрих-коду в супермаркете. Оценив дресс-код, она быстро вычислила, что со вкусом, но не в бутике одетая девушка всего лишь представитель «стафа» и более внимания на нее не обращала. Общение со стафом — обоснованное должностными полномочиями и потому обыденное дело для юристов и СБ, но контакт с ними такого экзекьютива, как креативный директор, граничит с репутационным риском.

Поскольку цель намеренного конфликта уже была достигнута, я уже сейчас мог бы рассмеяться, встать и, положив руку на плечо Гале, я знаю, она не воспротивилась бы этому, конфликт уладить. Если таким нервным девочкам не говорить, что они безвкусны и глупы, то в кратчайшие сроки можно добиться даже секса. Но присутствие в офисе Кристины поставило передо мной новую цель. Я знаю, что экзекьютив не считает стаф за людей точно так же, как стаф не считает за людей экзекьютив, хотя и по другим причинам. Сыграй я сейчас отходную — и девушка поймет, что я такой же, как Гала, я из ее стана, а значит, недостоин откровений. А откровения девочки, с которой уже начала налаживаться связь, мне нужны были сейчас. Как воздух. Я быстро обучающийся человек. Поперев однажды с открытым забралом, я тут же получил по носу от Молчанова. Слишком долгий путь я проделал к этой Кристине, чтобы теперь за одну минуту подпилить собственный сук.

— А что это вы покрикиваете на меня, мэм? — с холодком в голосе спросил я. — Целим на стул вице-президента?

Несчастная Гала побелела так, что казалось, сейчас из-под ногтей ее хлынет кровь.

— Я засужу вас!..

— Придется встать в очередь. Крайний в ней — наш главный по эйчару.

Через минуту начальник отдела кадров, услышав эту новость, страшно удивится, поскольку пока это единственный человек, который видел меня всего один раз, и мы показались друг другу милыми людьми. Через часок-другой нужно будет вызвать его под каким-нибудь предлогом в курилку и затеять грошовый разговор, в ходе которого прокинуть словцо о странном поведении креативного директора, которая была у меня и плела про него всякую всячину.

Мысль о том, что целый час он будет тонуть в неприятных чувствах, меня немного расстроила, но то восхищение, что полилось на меня с лица Кристины, окупило все расходы сполна. Упомянув в неприязненном контексте имя начальника HR-менеджмента, человека, подписавшего сволочной приказ об увольнении одинокой беременной женщины, я укрепил колышущееся на ветру Кристинино доверие. А разве не это сейчас мне было нужно?

— Я сейчас выясняю обстоятельства незаконных увольнений в СОС, — с напряженной миной, словно бы нехотя выдавил я. — Я заапрувил мероприятие у Старостина…

Последнее было уже чересчур, так как стафу вовсе необязательно знать, на что дает ОК президент компании. Но зато теперь Кристина знает, что мое общение с богом носит вполне простецкий характер, и полномочий у меня, судя по разговору с Галой, немеряно. Апрувить можно все. Посылаешь из соседнего кабинета в кабинет босса письмо по электронке, где в подробном виде излагаешь концепцию идеи. Например: «Необходимо заказать четыре канцелярских набора для организации рабочего места стажеров. В соответствии с п. 32 инструкции каждое место практиканта, подготавливаемого к рекрутской вербовке в качестве будущего штатного сотрудника, необходимо оборудовать стандартным набором необходимых канцелярских принадлежностей. В данный момент в офисе PR-менеджеров отсутствуют вакантные наборы, в этой связи прошу вас дать разрешение финансовому отделу выдать отделу доставки необходимую сумму для приобретения четырех наборов». Прийти и сказать: «Надо четыре вертушки» вышло бы вчетверо быстрее, но зато по e-mail не получишь ничего не значащего «Я тебя услышал». Едва в мои уши попадает «Я тебя услышал», я быстро перевожу: «Пошел на хер». А по электронке получишь либо ОК, либо — «Нецелесообразно». Ждать ответа придется вдесятеро дольше, чем при личном разговоре, зато все ясно и понятно, и у босса нет возможности договориться с тобой таким образом, что в случае краха идеи ответственность пришлось бы делить поровну.

— А что на самом-то деле произошло?

Кристина распахивает в мою сторону глаза и, хотя в них еще дрожит слеза страха, говорит:

— Она не заметила красный треугольник.

Политкорректностью дышит каждая фраза любого из «семьи». «Не заметить» красный треугольник невозможно априори, поскольку любой канал, перекрываемый топ-менеджментом, визуально оформляется очень четко. Пропустить мимо внимания условный сигнал, запрещающий доступ к информации, будь то треугольник на дверях или папке, или файле, или просто теме разговора, нет никакой возможности. Однако дабы не травмировать слух стада, к которому принадлежу в полной мере и я, и не напрягать его воображение, вместо «внедрения в запрещенную зону» употребляют «не заметил красный треугольник». Так незаметно явное стремление лица нарушить корпоративные правила компании и намеренность выдается за ошибку. Но для эйчара это — условный сигнал, ибо его представителям хорошо известно, что страшнее преступления только ошибка. Выходит, девочка, желая того или не желая, вторглась в зону сокровенных интересов СОС.

— Это она неправильно сделала. Но как это было?

— Марина говорит, что перепутала шкафы. Ей следовало найти документы о продвижении «Убийцы рака» за 2005 год, за январь месяц, а она подошла к стеллажу с красным треугольником и начала искать там. А в это время в архив вошла Виктория Марковна и сразу подняла крик. Судя по всему, Марина не просто перепутала шкафы, а зачиталась чем-то, и Виктория Марковна не просто заметила, а длительное время наблюдала за ней… Хотя это только слова и ничего больше…

Сунув руку в карман, я вынул телефон и нажал кнопку быстрого вызова.

— Как ты, малыш? — как можно мягче спросил я, услышав голос Ирины.

Она держалась после криза бодрячком и даже засобиралась на работу, но я запретил ей даже подниматься с постели.

— И что было дальше? — я переключился на Кристину.

— Дальше Марину долго трясли в СБ, это продолжалось три дня, а после ей было объявлено, что проведена служебная проверка, что в работе ее обнаружено много огрехов и что если она хочет получить выходное пособие и «чистую» трудовую книжку, ей следует немедленно написать заявление об увольнении. Она отказалась, потому что через неделю она должна была уйти в отпуск по беременности и родам, и написала другое заявление. С просьбой ей такой отпуск предоставить, но… Но вы же сами понимаете, что было дальше…

— Да, конечно, эти сведения будут очень интересны Сергею Олеговичу, который о ситуации просто не знает. А Марина так и живет на Волочаевской?

Если хочешь встретить честную реакцию, вопросы нужно задавать неожиданно. Кристина машинально убрала с лица прядь волос и похлопала ресницами.

— Почему на Волочаевской? Она никогда на Волочаевской не жила. Она на Тополевой аллее в Кузьминках…

— Как так! — я рассердился, встал и направился к столу. Пошевелив в ящике бумаги, я выдернул «нужную» и устремил в нее тревожный взгляд.

— Волочаевская, восемь, квартира пятнадцать.

— Ерунда какая-то, — решительно возразила Кристина. — Она на Тополевой всю жизнь прожила! Дом сороковой, квартиру не помню, но она на втором этаже второго подъезда. Девятиэтажка серая такая, мы с девчонками после увольнения Марины каберне у нее пили. Маринка не пьет, у нее роды скоро, а мы…

— Ладно, это все вопрос второй, с Мариной. Меня сейчас больше интересуют утратившие силу договора из отдела рекламы дочернего предприятия СОС в Питере «СОС-медиум». Когда мне зайти?

Распрощавшись, я швырнул в стол надоевший мне в руке лист — ксерокопию договора с ОАО «Миллениум» об обследовании его руководителей.

Очень странно это. Странно, что в документах эйчара я не обнаружил никаких сведений о Марине. Словно и не работала такая девушка в СОС. Исчезла, в списках не значится. Единственный источник информации о ней — Кристина. Для того чтобы выудить из нее правду длиною в сантиметр — подробность об истинной причине увольнения девушки, мне понадобилось потратить немало сил. В любом другом случае я услышал бы: «Халатное исполнение служебных обязанностей. Пожалели, хотели по собственному уволить, а она на рожон полезла». Все правильно, пусть сейчас судится… в судах Сергея Олеговича.

Рабочий день заканчивался под грустное оседание дня за горизонт. В восемь часов, поднявшись на второй этаж, я позвонил в дверь сороковой квартиры сорокового дома по улице Тополевая аллея. Пять минут назад я припарковал «пятисотый» на небольшой площадке перед домом и, репетируя предстоящий разговор, незаметно для себя выкурил две сигареты. Не помню, как дошел до подъезда — настолько был погружен в еще не начавшуюся беседу, что не заметил и того, как на самом выходе меня толкнул плечом какой-то малый и тут же за это извинился.

«На артиста похож», — успел лишь подумать я, заметив гладко выбритое лицо, и тут же изменил мнение, потому что в следующее мгновение увидел плохо выбритый кадык.

Глава 19

Здесь в отличие от предыдущего инспектируемого мною дома пахло так, как должно пахнуть в хорошо обслуживаемых ТСЖ. Картошке и минтаю здесь предпочитали что-то другое, что-то, что при приготовлении не пахло.

Позвонив и сжав зубами готовую сорваться с языка отрепетированную фразу, я сжимал ее достаточно долго для того, чтобы начать подозревать отсутствие дома хозяев. Позвонил еще и, уже собираясь уходить, качнул ручку. И что вы думаете — дверь послушно открылась, словно я еще в машине позвонил Маринке и сказал: «Привет, любопытная, открывай, я приехал».

Я вошел и сказал то, что обычно говорят в чужой квартире посторонние, не желающие, чтобы кто-то подумал, что дверь не сама открылась, а они открыли:

— Эй, тут есть кто-нибудь?

Это очень глупый вопрос, я знаю. На что надеется тот, кто его задает? На то, что рядом раздастся голос: «Да, здесь я»? Или, следуя логике вопроса, стоит предположить еще один вариант ответа: «Нет, здесь нет никого»?

Миновав прихожую, я вошел в комнату. Без вычурности, все просто и сарайно, умиляет стерильная чистота. Женщина, наводящая такой лоск, должна быть невероятно придирчива к себе и окружающим. Впереди была еще спальня, вход в которую преграждала дверь, и я пошел не туда, а в кухню. Черт его знает почему. Быть может, хотелось дать шанс Маринке, если она меня слышит и сейчас лихорадочно одевается, сохранить заспанное лицо.

Но в кухне мне позволено было полюбоваться такой же чистотой, как в комнате. Лишь на столе стояла чашка чая, и я машинально потрогал ее. Она была теплой, почти горячей, и недоумение вползло в меня, как ящерица. Чай горячий, дома никого нет, дверь открыта. Сразу стало неловко — вот сейчас вернется Маринка от соседей с солонкой, в которую горкой насыпана соль, и заорет так, что милицию вызовут все без исключения.

На ходу дернув дверь в смежный санузел, я поспешил в спальню. Если она пуста, то будет лучше, если я выйду и подожду снаружи.

Осторожно, словно подглядывая из-за кустов за берегом, где разделись купальщицы, я толкнул дверь, и когда она открылась полностью, из моей руки выпал портфель.

Маринка была дома. Если это, конечно, Маринка лежала в спальне на полу, неловко подогнув под себя обе ноги. Откинувшийся подол ее шелкового халатика был отброшен в сторону. Большой обнаженный живот высился над ней крутым холмом, и живот этот…

Он жил сам по себе несмотря на то, что горло девушки было перерезано и слева, где слоем кожи должна была быть скрыта сонная артерия, зияла открытая рана.

В животе кто-то толкался и требовал немедленно сменить позу. Крохотный бугорок на холме появлялся и исчезал то справа, то слева, то сверху.

— Боже мой…

Я не узнал собственного голоса. Это говорил не я. Это молвил ужас, обретший во мне дар речи.

— Боже мой!!

И руки мои затряслись точно так же, как сутки назад.

Я видел смерть и жизнь одновременно. И смерть, недовольная тем, что я пришел в такой неподходящий момент, торопилась. Черная лужа крови уже не разливалась, а покоилась в своих берегах, хищно и сонно поблескивая. И Маринкин ребенок, требуя кислорода, торопил маму дышать.

Бросившись к телефону в прихожей, я набрал 03, сказал, что умирает беременная женщина, и бросил трубку.

Мне было так душно, что хотелось разорвать на себе одежду и голым вырваться на балкон. И дышать, дышать за себя и за малютку…

В такие минуты сожалеешь, что не врач. Знал бы я латынь с другого боку, я бы сейчас обязательно что-нибудь придумал.

И я почему-то впервые подумал о том, что сожалею, что не врач, находясь рядом с телом совершенно незнакомого мне человека.

Ума хватило лишь на то, чтобы выхватить из портфеля чистый лист, скрутить зубами с «паркера» колпачок и быстро написать, посмотрев на часы: 20:25. Уложив лист у входа в спальню, я попытался закрыть замок на портфеле. У меня не получалось. Операция, которая обычно занимала сотые доли секунды, упрямо не хотела заканчиваться. И я с размаху врезал портфелем о стерильно чистые, крашеные доски пола.

— Сволочи! — прокричал мой гнев, оттолкнув страх. — Твари!!

И, сжав голову руками, я упал на колени. Мой рев пронесся по квартире, вылетел на площадку и заторопился куда-то наверх, к чердачному люку. Застывшие, бесчувственные лица стада из СОС мелькали передо мной, не соблюдая требований иерархической лестницы: сначала появилась мордашка Кристины, потом сальная харя директора финансового департамента, потом белое лицо креативного директора… Стадо металось в чреве пожирающего самого себя мутанта, но торопилось не покинуть опасную зону, а поскорее закончить запланированную на сегодня работу.

Мне наконец-то пришло в голову, что пора бы и убраться.

Посмотрев туда, где все тише и реже требовал мать не жадничать и дать ему воздуха ребенок, я через силу поднялся и быстро спустился во двор.

Не знаю, что на меня нашло. Но едва дверца моего джипа отворилась, я развернулся к дому и, подняв руки над головой, словно старался вцепиться солнцу в загривок, закричал что было сил:

— Ну, где ты, подонок?!! Снимай меня, скотина!! Снимай, тебе это пригодится!..

Окна гасли одно за другим, всем хотелось посмотреть на пьяного идиота, орущего на улице псалмы дьяволу, оставаясь при этом невидимыми. Глупцы, они тушили свет, и я точно знал, кто эти трусы…

Только сейчас, задыхаясь от собственного бессилия и чувства невероятной, сумасшедшей вины, я понял до конца, что обратной дороги нет. Иначе меня просто не поймут, встретив на том свете, ни Менялов, ни Маринка, ни Гореглядов.

А ведь это только те, смерть которых я видел. Сколько еще их было — маринок, гореглядовых и невиновных в том, что они сумасшедшие, лифтеров?

Ну, что, Молчанов, до завтра?

О плохом я подумаю, как говорила Скарлетт, завтра, потому что сегодня думать не хочу.

И тут же подумал: «Что же ты могла рассказать мне такого, Маринка, если они, не задумываясь, убили тебя и твоего ребенка?»

Видимо, ничего хорошего в моей жизни уже и не осталось, если я думаю только о плохом. Смешно, но до этого вечера я думал, что Менялова заставили под объектив сыграть роль покойника, заплатили за фотосессию и попросили на эту работу больше не приходить. Отвели куда-нибудь в другое место, в другую компанию с лифтами, на другую квартиру вместе с рекомендациями по использованию. За один бестолковый разговор со мной убивать нельзя — я знал это точно и без студенческих конспектов. Есть черта, которую не перешагивают даже отморозки, хотя бы из чувства собственной безопасности. Намазали горло кетчупом, попросили потерпеть и десять секунд не дышать, а потом ну кошмарить меня фасом и профилем… Но теперь я знаю, что это был не грязный приемчик из арсенала опытного пенсионера спецслужбы Молчанова, а самое настоящее убийство. Марина-то точно не дышала. Беременная женщина не может не дышать несколько минут и не шевелиться, тем более когда дитя родное пяточкой в печень бьет.

Я опомнился, когда вдруг понял, что слушаю в трубке, прижатой к уху, гудки.

— Да, милый!

— Ирочка, милая, не выходи из дома, положи рядом телефон и не подходи к окнам.

— Что случилось? — спросила она звенящим голосом.

— Пока ничего. Но я тебя прошу…

— Ладно, ладно… ты когда дома будешь?

— Через полчаса.

Ох, хорош я. Всем бы такого гражданского мужа. Ничего не случилось, все нормально, но ты, дорогая, все равно шкаф к дверям придвинь и свет потуши. Все в порядке, но 02 набери, а вызов пока не включай…

Ирина со своей болью, сейчас и в будущем, всегда теперь будет ассоциироваться с Маринкой, в животе которой бьется, задыхаясь, ребенок. Что бы ни случилось, порежет ли Ирочка палец или ударит приоткрытой дверцей шифоньера лоб, моя память услужливо нарисует картину: блестящий от крови пол, лежащая на нем женщина, а в животе ее, жалобно постукивая и моля о помощи, трепещет дитя.

Если бы Молчанов и Старостин знали этим вечером, на что я готов и как их ненавижу, они решили бы подумать об этом завтра, потому что сегодня думать об этом им вряд ли бы захотелось.

Глава 20

С Ириной действительно было все в порядке. Она накормила меня и мы вместе отправились спать. «Что случилось?» — спросила она, заметив, что я подрагиваю. Полстакана коньяка ситуацию не поправили, меня потряхивало, как при малярии. «Переутомление», — ответил я, хотел добавить, что пора съездить к морю, но тут же осекся, потому что какое уж тут может быть море…

Утром, сразу после часового заседания в конференц-зале, я сгреб со стола портфель и направился в офис Молчанова. Мое появление он воспринял спокойно, хотя в глазах его появилось то выражение удивления, какое появляется у людей, увидевших в окне вагона между тысячным и тысяча первым мелькнувшим столбом корову.

Ему нужно отдать должное. Отреагировал он достойно — тут же показал на стул и кнопкой вызвал Леонидаса. Эту невозмутимость я тут же отнес на счет его удовлетворения: наверное, он только что хотел идти за мной, а тут вдруг такая необходимость отпала.

— Ну? — выдавил я.

Молчанов вскинул удивленные брови и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Что «ну», Герман?

— Хорош дурака валять. Давай, показывай снимки.

Посмотрев по стенам, словно ища у них поддержки, он пожал плечами и полез в ящик стола. Вот, сука…

Поиграв с колодой цветных фото, я бросил их на стол.

— Эти я уже видел. Давай, показывай новые. С Тополевой.

Почесав кончик носа всеми пальцами правой руки по очереди, он покачал головой.

— Что случилось, Герман? Вы на себя не похожи. Какие снимки, с какой Тополевой?

Расхохотавшись, я бросил портфель на стол и посмотрел на немого Леонидоса, вносящего паривший поднос.

— Молчанов, снимки, где я стою в квартире Марины, где я сотрясаю проклятьями двор, где я ступаю по луже крови…

Начальник СБ поиграл щекой и кивнул Леонидосу, чтобы тот пропал.

— Какая Марина, Чекалин?

С отвращением чувствуя, что меня снова начинает трясти, я уложил руки на стол и с ожесточением заговорил:

— В квартире Марины, бывшей сотрудницы статистического, которую вы вчера прирезали за минуту до того, я вошел. Хватит играть со мной в подкидного, Молчанов! — кровь отхлынула от моего лица. — Скоты, она же на сносях была!.. Тебе я нужен?! Почему же ты других режешь?!

Он долго смотрел на меня, и со стороны, не зная Молчанова, могло показаться, что он пытается что-то сообразить или вспоминает номер телефона срочной психиатрической помощи. Чтобы картина не выглядела однобоко и неубедительно, он добавил следующий набор действий: откинулся на спинку кресла, снова вернулся, провел рукой по лбу и только потом покачал головой:

— Ты был в квартире Зигмунтович и видел ее мертвой?

В меня вселился бес. Я рассмеялся:

— Нехорошо! Нехорошо, Молчанов! Разве можно юриста за идиота выставлять!

Он поморщился и потряс кистями, как если бы играл на пианино.

— Черт возьми! Я на самом деле ничего об этом не знаю! — повысил он голос. — Тебе не пришло в голову, что после Менялова мне что-то скрывать от тебя как бы глупо?

На меня вылили ведро воды. Меня не нужно выставлять за идиота, потому что я и есть тот идиот. Побывав в квартире Маринки, я там натоптал, позвонил в «Скорую», оставил свой почерк и как минимум двадцати ее соседям предложил принять участие в конкурсе на составление фоторобота на приз начальника МУРа.

— Но она мертва… — хрипло проговорил я, не догадываясь, что выгляжу глупо.

— Наследил? — тревожно полюбопытствовал Молчанов.

Мне не хочется говорить то, о чем я только что подумал. А Молчанов поднял брови и покачал головой.

— Что за время… — прошептал он и вздохнул. — В жестокие времена живем, Герман. Но вы тоже хороши. Кстати, почему вы оказались в той квартире?

Если бы он не задал этот вопрос, я бы восхитился его предыдущей реакцией. Но он был встревожен не менее меня. Действительно, что я делал в той квартире?

— Я раскопал бумаги, которые были переданы ей на хранение. Сегодня пытался найти через… — язык уже собрался плести чушь дальше, но на имени «Кристина» я ударил по тормозам. — Через статотдел. Ничего не вышло.

Молчанов тут же подтянул к себе малахитовый прибор с откидным календарем, выдернул из него ручку и занес ее над одним из листиков.

— Номер документа, дата?

— Я не помню… Молчанов, какой номер, какая дата, когда я вам говорю об убитой женщине?!

— В Москве ежедневно происходит семнадцать убийств. Треть жертв — женщины. Если я буду реагировать на смерть каждой, меня надолго не хватит. Но вы не можете не помнить содержания документа, верно? — и он потряс пером.

— Я могу не помнить номера документа, — упрямо пробормотал я, глядя ему прямо в глаза.

— Ладно, я спрошу в статотделе, — и он невозмутимо воткнул ручку на место и взялся за телефон. — Они же искали. Значит, помнят.

Через минуту кто-то, я понял, что это была Виктория Марковна, сообщил ему, что Чекалин приходил и искал утратившие силу договора из отдела рекламы дочернего предприятия СОС в Питере «СОС-медиум».

Если бы я сказал ему это сразу, он вряд ли бы выдохнул с таким облегчением.

— Герман, я желаю вам только добра. Перестаньте резать свою жизнь на части. Я не помню, спрашивал ли вас о том, чего вам не хватает?

— Спрашивал, — я ответил машинально, потому что мозг мой кипел. Если бы Молчанов имел отношение к убийству Маринки, то ему представился бы еще один шанс доказать, что он всесилен. И что мне дешевле выйдет поджать хвост. В его ситуации трупом больше, трупом меньше… Все равно никто ничего не докажет, а заикнись я где, что людей убивают, дабы я не нарушал свои служебные обязанности, меня тут же примут за сумасшедшего. Лично я, приди ко мне на прием такой фрик, принял бы сразу и безоговорочно. Примут и тут же направят в институт психиатрии имени Сербского для выяснения моей адекватности. Поскольку выяснится, что здоров, меня преспокойно этапируют куда-нибудь в Мордовию, где и двигает идеи СОС мой начальник. Разница лишь в том, что он скоро вернется, а я не вернусь уже никогда.

— Так я еще раз спрошу. Быть может, денег платят маловато? Ну, давай, решим вопрос. Я формально делегирую тебе часть обязанностей и сообщу об этом Старостину. Тебе добавят. Я человек, я пойму. У меня у самого родители старые, их поддерживать нужно. Ребенок опять же болеет… Если разобраться, то добавлять нужно мне, а не тебе. Но я люблю тебя, Герман, ты тот малый, с каким можно делать большие дела. Плохо лишь то, что из-за твоих дурных привычек, — он полез в стол и вытащил какую-то кипу бумаг, я не видел какую, я смотрел ему в глаза, — приходится вечно натягивать твои поводья. Вот, смотри…

И он, словно в голодный год делясь хлебом, доверительно склонился ко мне и выложил на стол… конечно, фотографии. Сердце мое взвыло, потому что на них я ожидал увидеть себя, стоящего над телом Маринки. Свой оскал, трактовать который можно как ненависть к ней, да мало ли чего мог поймать объектив, когда меня накрыл амок!

Однако когда я разглядел, идентифицировал время и факты на этих фото, в глазах моих поплыли темные круги. Я посмотрел на Молчанова — лицо его от этих кругов казалось разукрашенным, как у шахтера…

Когда я доверчиво склонялся к голове начальника СБ, я ожидал увидеть вещи страшные, но мне и в голову не приходило, что от них земля уйдет у меня из-под ног…

— Признаюсь, Герман, я уже не знаю, как тебя оберегать. Ты ходишь по темной дороге, беззащитный, с одним портфелем… В Москве семнадцать убийств за сутки… Ну, плюс-минус одно-два. В столице девять миллионов плюс приезжие, кто же заметит в такой суете исчезновение одного? — он поморщился. — Кажется, это я тоже уже говорил. Но что еще мне сделать, чтобы мы наконец-то стали добрыми приятелями? На дружбу я уж и не рассчитываю…

Вчера он говорил, что меня ненавидит, и если бы не настойчивость Старостина, меня бы в СОС не было. Сегодня он уверяет в своих симпатиях, и из этого следует, что он прав. Молчанов действительно не знает, что со мной делать. Кажется, он исчерпал все средства. Остается только разящий меч, но слишком уж много на меня потрачено, чтобы прирезать, как Менялова, слишком много…

— Что нам делать с этими фотографиями? Поверь, я не могу сжечь их и карту памяти, не могу переодеться ламой и уйти в Тибет. Я должен работать здесь, для компании. Тем же должен заниматься и ты. Как ты думаешь, эти фотографии образумят тебя, или… Или, черт возьми, прости, что говорю об этом, после того, как говорил о дружбе, но — или тебя придется вразумить другим способом?

Кофе тут совершенно ни при чем. Причина того, что кровь прилила к голове и сердце сейчас стучит, как поршень, — фотографии. Я ожидал всего. Наверное, многое я смог бы вынести. Мог бы и дальше ходить по темному лесу с одним лишь портфелем в руке. Пока есть здоровье, портфель не хуже ножа. Есть ум, что тоже важно. Да мало ли чем я могу отбиться от Молчановых и им подобных?

— Леонидас, кофе остыл. Замени чашки, — услышал я рядом, и это помогло лучше любой таблетки. Кровь сошла вниз, мозг освободился от ее избытка и сердчишко заколотилось в привычном ритме. — Вам же было сказано: в течение шести последних месяцев каждый ваш шаг был под контролем СОС. Уже из этого следовало сделать вывод о том, что нужно быть предельно лояльным организации, которая знает столько ваших секретов, сколько неизвестно, пожалуй, вам самому. Что-то вы забываете за минованием надобности помнить, а компания не забывает ничего.

Лакей вошел снова с подносом, и тот снова дымил. Зайдя слева, он наклонился и поставил поднос на стол. Меня обдало ароматом цветочного лосьона после бритья, и я невольно повернул в сторону Леонидоса голову. И подумал о том, что, окажись он в другом месте в другое время, мог бы стать героем какого-нибудь сериального мыла. Но секунду спустя изменил свое мнение, потому что увидел плохо выбритый кадык.

Вряд ли такой чистоплотный снаружи и невнимательный к себе внутри молодой человек мог заинтересовать приемную комиссию ГИТИСА…

Немой Леонидас, виновато улыбаясь, чувствуя, видимо, свою лакейскую вину за то, что кофе остыл, суетливо расставлял блюдца и цокал по ним чашками.

Я сгреб со стола лежащее рядом с бумагами Молчанова шило и с размаху всадил его в бедро не подозревающего о таком коварстве Леонидоса.

От боли и ужаса он открыл рот, но не издал ни звука. Лишь руки его тряслись от неожиданности и зрачки разошлись от болевого шока.

— Немой, немой, — подтвердил Молчанов, и я вгляделся в его зрачки…

В них, как на экране кинотеатра, демонстрировался жуткий фильм. Вот у подъезда серого, неприметного здания в девять этажей останавливается машина. Из нее выходит очень похожий на Леонидаса человек, говорит тому, кто остался в машине: «Я понял, понял»… Поднимается на второй этаж, звонит в дверь и говорит хозяйке: «Здравствуйте, я из СОС. Руководство пересмотрело свое решение о вашем увольнении». Так он оказывается в квартире. А через несколько секунд, захватив голову женщины, вонзает ей в шею лезвие. Кровь хлещет из разверстой раны, но человек бросает тело на пол и выходит. На выходе он сталкивается плечо в плечо с кем-то, вошедшим в подъезд, извиняется и садится в машину. Кроме молодого человека в дверях подъезда, его никто не видел, но этот свидетель не страшен, потому что свидетель скоро сделает все возможное для того, чтобы стать подозреваемым.

Вырвав из раны шило, Леонидас морщится, бросает на меня не очень теплый взгляд и уходит, бренча подносом.

Я глупец. Я слабак. Мне противостоят гении. И им ничего не стоило убедить меня в том, что к убийству Марины из статистического я имею отношения больше, чем кто-то другой. И даже теперь. Когда не сказано ни слова, но ясно, что преподан еще один урок, Молчанов не выдал себя ни словом, ни жестом. А я — дурак, оставшийся наедине с трупом женщины.

Они убрали из-под моего носа человека, единственного, пожалуй, человека, который мог бы указать юристу Чекалину правильную дорогу.

И я вспомнил красивую, славную девушку Кристину, имя которой не произнес, потому что не желал ей беды…

Глава 21

Так закройте же рты все, кто заявлял о ненужности главы девятой второй части этой книги моей жизни!

Первая часть не представляет для описания никакого интереса, в ней были велосипед, «удовлетворительно» за поведение (я помню, как сжимала челюсти моя классная руководительница, выводя это в ведомости), игра в «чику» на деньги и первый секс с пионервожатой в пионерском лагере. О последнем, как начале второй части романа моей жизни, я не упоминаю сознательно, поскольку он не вписывается в острый сюжет повествования. После контакта с вожатой моего отряда в лагере «Юный ленинец» во мне родилось убеждение, просуществовавшее до тех пор, пока СССР не превратился в Россию и секс не был легализован: женщину можно либо любить, либо заниматься с ней любовью.

Я не могу не думать о проституции и часа, и не потому я так озабочен ею, что во мне пылает неуемный сексуальный пожар! Я вспоминаю и вспоминаю о продажности, потому что, едва делаю шаг, как тут же встречаю любезно предлагаемые мне услуги различного характера. И не только гетеросексуального. Видел ли я в СОС кого-то, кто не был бы предан компании, как «мамке»? Отдавая себя целиком и душой и телом, работники и работницы этой компании-монстра готовы на все. Зачем девочке Кристине сразу после нашего разговора идти к Молчанову и передавать содержание нашего разговора? Она внештатный сотрудник СБ? Тогда следует заподозрить, что СОС — это филиал СБ СОС. Милая, душевная девушка, от которой пахнет и невинным цветением яблони, и свежестью весеннего ручейка, девушка, которую возможно заподозрить лишь в убийстве подснежника, впервые, наверное, за все время своей работы встретив порядочные настроения, встает со стула в моем офисе и, ничуть не сомневаясь, идет к человеку, который был первопричиной увольнения ее бывшей сослуживицы — Марины. Появление креативной Галы едва не смело ее на пол от ужаса, и я видел, как она снова превратилась в человека, когда Гала была с позором выставлена. Но едва Кристина вышла за дверь, она тут же почувствовала непреодолимое желание торопиться на этаж, где расположен офис Молчанова.

И теперь я с чистой совестью могу дать Кристине такую характеристику, если в будущем, конечно, меня кто попросит это сделать: «Проститутка экономкласса. В общении с сослуживцами отзывчива, правильно реагирует на критику. Руководству отдается без тени сомнения. Беспощадна к врагам компании, хотя не понимает этого. Возможен выезд к клиенту». В принципе, эту характеристику можно распечатать на принтере в количестве нескольких тысяч штук, оставив чистой графу для имени и фамилии. При необходимости в чистое поле можно вписать имя многих, кто проработал в СОС больше трех месяцев, потому что три месяца — это тот испытательный срок, на который принимается новый сотрудник. Если СБ во главе с Молчановым и директор департамента по истечении девяноста дней разглядят в работнике правильный стерженек, они поставят визу, и эйчар заключит с работником новый трудовой контракт. Мне следовало принять это во внимание, перед тем как демонстрировать Кристине правильные человеческие устремления.

В этой компании знают, чем увлечь сотрудника. Безошибочность выбора подходов к слабостям каждого отдельно взятого фигуранта гарантирует его повиновение. И ассортимент способов давления неисчерпаем. Не подошел один — всегда есть под рукой другой. Тот не заработал, найдется третий. Я не самый лучший объект для давления. Но меня сделали в лучших традициях СОС. Я получил все, о чем даже мечтать не может среднестатистический москвич: квартира и т. д. Но новый работник не понял смысла подарков, и СОС вынуждена была ему разъяснить. Казалось бы, достаточно было одних фотографий с лифтером. Под прессом такого компромата не устоит даже убежденный стоик. Но невероятно тупой Чекалин продолжил поиск правды в чужом монастыре. И тогда его повели в квартиру Маринки, чтобы он смог почувствовать запах крови в реальном формате. Раз уж этот запашок он не смог почуять с фотографий…

И когда стало ясно, что Чекалин не просто упрям, а чудовищно упрям, перед его носом на стол выложили другие карточки.

Я привязан к СОС кровью, как привязан лилипутами к земле Гулливер. А последний аргумент был колом, который всадили мне в сердце.

Отработав день так, чтобы никто не мог упрекнуть меня в неумении держать удар, я вернулся домой. Слушая щебетание Ирины, молча поставил портфель в прихожей и, как был, в костюме и туфлях, прошел в комнату. Мне не хотелось переодеваться в домашнее, потому что не хотелось выглядеть для Ирины привычным. Слова, которые я обязан буду сейчас говорить, должен произнести не близкий, а далекий. Поэтому будет лучше, если это будет выглядеть официально. Так ей легче будет понять меня, если она, конечно, поймет. Я бы на ее месте не понял.

— Ты чего это как в офисе? — удивилась она, со смехом бросив мне в лицо кухонное полотенце.

Она рада, что я пришел, и эмоции свои выражает по-девичьи глупо.

— Нам нужно поговорить, Ира…

Она послушно уселась напротив и положила руки на колени. В глазах ее испуг. Она только что разглядела, что лицо мое серо, а глаза — как у уснувшего окуня.

— Что случилось?

Вот именно сейчас нужно говорить, и я репетировал объяснения всю дорогу. Но едва прозвучал этот вопрос, я забыл текст. И даже обрадовался этому. У меня была еще секунда, чтобы принять условия Молчанова. Но я их не принял.

— Чего бы ты не простила мне никогда в жизни, Ира?

С изумлением я понял, что несу отсебятину. Утвержденный мною сценарий куда-то затерялся, и теперь я говорю с чистого листа. И это, наверное, куда лучше…

— Что… случилось… Герман?

Я не видел ее такой встревоженной даже тогда, когда она хваталась руками за горло. В больнице ей сказали — никаких стрессов. Только покой и положительные эмоции. Полгода — только свежий просоленный воздух моря и любовь близких.

Я растер лицо, и мне показалось, что оно стало от этого похожим на печеное яблоко.

— Я люблю тебя больше жизни, Ирочка, — сипло прохрипел я, — и это верно, поскольку жизнь без тебя потеряла бы для меня всякий смысл. Но когда бы ты совершила поступок, разубедивший меня в необходимости ценить тебя больше жизни, я бы, наверное, это мнение переменил. Близкий мне человек должен понимать, что его цена зависит от любви, которую он источает. Эта любовь должна быть безошибочно чистой. Да и хватит обо мне, пожалуй. Чтобы не затруднять тебя с ответом, я объяснил тебе свою позицию. А теперь, когда ясно, что я такой же человек, как и ты, я хочу услышать твой ответ.

Она помяла в руках полотенце, и оно было ничуть не белее ее лица.

— Странно все это… Но если ты так настаиваешь… Чего бы я не простила… — Она подняла глаза вверх, и я в очередной раз, а быть может, только сейчас увидел, как они прекрасны. — Если бы у нас были дети, и ты их не любил… Я не простила бы этого. Если бы я умирала в больнице, а ты пошел пить с друзьями пиво… Я бы тоже, наверное, не простила. Если бы ты переспал с другой женщиной. Не простила бы, — и она невольно улыбнулась, представляя, наверно, насколько нелепо звучит это из ее уст. — Мне трудно говорить, Герман. Наверное, мне лучше все-таки выяснить, что случилось, а не отвечать на вопросы, которые бросают меня в дрожь.

— Один раз, Ира… — сказал кто-то, не я. — И не в нашем доме. Я противен сам себе…

Она смотрела на меня, и я не мог понять, о чем она сейчас думает. Поняла ли, что я ей только что сказал?

Она поняла. По-старчески поднявшись, с каким-то изломом в пояснице, она подержалась рукой за косяк и ушла в кухню.

Некоторое время там стучал о разделочную доску нож, а потом все стихло. Жжение в груди я попытался потушить водой. Но вода была на кухне. Туда я пойти не мог. Ванная по пути на кухню, а это значит, что я опять-таки стану свидетелем ее горя.

Оглянувшись, я увидел бар и меня повело к нему. Выдернув из початой бутылки с «Хеннесси» пробку, я выплюнул ее на пол и поискал глазами стакан. Стакана не было. Стаканы на кухне. Перевернув бутылку вверх дном, я осушил ее на треть.

Только не заходить в кухню… Только не начинать ее успокаивать… если бы сейчас строгал лук я, и она после такого признания вошла и стала меня обнимать, и говорить, что это была ошибка, я обязательно проклял бы ее и она стала бы мне омерзительна. О какой ошибке речь? Как посредством ошибочных рассуждений можно вынуть из ширинки член, вставить его в женщину и начать фрикционные движения?

С бутылкой в руке и галстуком, висящим на шее, как змея, я осторожно появился в дверях кухни. Она сидела за столом спиной ко мне и смотрела в черное окно.

— Кто она? — донесся до меня ее слабый голос.

— Римма.

Ира опустила голову. Наверное, мне нужно было расценить это как «Я так и думала». Как она услышала мое появление? Все нейроны оскорбленной женщины воспалены, и она чувствует появление предателя кожей? Я посмотрел туда, куда смотрела она, и увидел в отражении стекла свою кривую фигуру. Нейроны здесь ни при чем…

Повернувшись, она посмотрела на меня красными, мокрыми глазами. Слезы никогда не лились из ее глаз, когда она резала лук, а эта недорезанная луковица, что лежала перед ней на доске, оказалась чересчур ядовитой…

— Зачем ты мне это рассказал?

Плевать она хотела, что стресс может быть чересчур силен для ее здоровья. Она на самом деле хочет знать, зачем я причинил ей боль, хотя мог бы этого не делать.

— Это было в том кафе, где мы пили после выпуска. Я был пьян, но это не оправдание. Я изменил тебе. Это факт. И все, что ты скажешь, я восприму как должное. В любом случае я противен себе и поэтому хочу выглядеть еще хуже, — и, приставив ко рту горлышко, я продолжил пить.

— Все это время ты приходил домой… мы занимались любовью… планировали будущее… И все эти дни я жила в роли глупой женщины, позволившей себя обокрасть…

Она поднялась и прошла мимо меня в спальню.

Будь я проклят. Ублюдок Молчанов с фотографиями, на которых я совокупляюсь с Риммочкой в коридоре кабака, тут ни при чем. Они сняли меня за день до того, как я пришел в СОС, чтобы иметь на руках гарантии моей лояльности в будущем. Но они не имели бы таковых, если бы я оставался человеком.

Подняв крышку, я опустил бутылку в ведро. Пошарив нетвердым взглядом по шкафам, я распахнул один из них и вытянул за горло на свет божий бутылку армянского. Интересно, когда наступит долгожданное опьянение? Что будет завтра, я не знаю. Но сейчас я хочу быть тупым и легковесным.

Ира вошла в кухню, когда я, вцепившись зубами в пробку, стоял и смотрел в стену остервенелым взглядом.

— Ты… скажи мне, зачем рассказал все это? Ты все-таки скажи.

Вслед за пробкой вылетела волна едкой жидкости и залила мне всю рубашку.

— Это тяжкий груз…

Она покачала головой.

— Если она тебя шантажирует, эта сука, это одно… Если же ты решил развлечь меня своими признаниями просто так, это другое! — как настоящая женщина, Ира не могла закончить разговор безмолвным уходом. Это не по-женски. Она ушла, чтобы поднакопить сил для контратаки с более тяжкими последствиями для меня.

— Она меня не шантажирует… — пригубив «Арарата», я нашел его вкуснее «Хеннесси». Лучшее подтверждение тому, что пьянку нужно начинать с лучшего. Потом можно заливать хоть керосин — с каждым стаканом будет все слаще и слаще.

Покачнувшись, я посмотрел в эти бездонные глаза, в которых царила скорбь.

— Меня вообще никто не шантажирует. Просто такому подонку, как я, изредка необходимо выговариваться, чтобы перевесить рюкзак со своей спины на чужую.

Поморщившись, она закрыла глаза, казалось, навсегда.

— Это компания…

Будь проклята эта женская догадливость!

— Причем здесь компания? — возразил я. — Компания здесь ни при чем.

Я, кажется, пьян. В противном случае я не стал бы повторять одно и то же дважды. Осталось только добавить: «Это не компания виновата».

— Просто… я не могу больше… Я больше не могу. Я запутался в собственной лжи… И не хочу, чтобы ты меня такого любила…

— Немыслимо… — прошептала Ирина и ушла куда-то в глубь квартиры.

— Чего тут немыслимого… — бормотал я, набирая номер и сверяясь с записной книжкой в руке. Теперь мое королевство — кухня. Выходить отсюда я не намерен, даже если Ирина застучит дверными замками с чемоданами в руках. Я заслужил это. — Все мыслимо и логично…

Наконец-то мне ответили, и голос этот впервые меня не напряг. «Хеннесси» + «Арарат» = «Я на всех положил с прибором».

— Молчанов, привет! Здравствуй, дерьмо собачье!

— Вы пьяны, Чекалин?

Я чмокнул и провел большим пальцем по горлу.

— Баки под завязку… Заправлены в планшеты космические карты… И этот… штурман уточняет в последний раз маршрут…

— Что случилось, Герман?

— У меня только один вопрос, Молчанов. Есть вокруг меня кто-то, кого вы не отымели?

Начальник СБ прокашлялся и сказал:

— Быть может, мы об этом завтра поговорим? В связи с нелетной погодой в вашей голове?

— Ничего подобного. Только попробуй повесить трубку. Я буду звонить каждые пять минут. Отключишь телефон — буду звонить на сотовый. Сотовый ты не отключишь, потому что тебе нужно знать, кто еще из нормальных людей выявлен в компании. Введешь запрет на мой номер — буду звонить в СОС и сообщать, что у тебя пожар в квартире. В общем, если мы не поболтаем сейчас, ночь у тебя будет еще та.

— Герман, вы, наверное, переживаете насчет снимков? Не стоит этого делать. Вы умный человек, а потому быть благоразумным вам не составит труда. Вам труднее выглядеть идиотом, под которого вы косили с первого дня, так чего же переживать? Будьте самим собой, и Ирина ничего не узнает.

Я шумно выдохнул через сжатые губы.

— Я вот все думаю, Молчанов… Да, охрана у тебя хороша. Жену твою и детей твоих провожает и встречает целая рота специалистов… А если непредвиденное? Положим, идет твоя жена, а ей на голову летающая тарелка приземляется?

— Мне даже думать не хочется о том, что тогда случится с зелеными человечками. Успокойтесь, Герман… Жизнь продолжается, все в порядке. У меня на вас гора компромата, способного переломить вашу жизнь о колено, но я ведь до сих пор не пустил его в ход? — Молчанов был, как всегда, безупречно логичен.

— Риммочка на вас давно работает?

— Она не штатный сотрудник. Просто в ходе работы мы выяснили, кто к вам неровно дышит. Римма для работы подошла как нельзя лучше. Она корыстна, любвеобильна и мстительна. Это лучшие качества для агента, состоящего на корпоративной службе.

— Ты только не говори, что Кристина тоже корыстна и мстительна. Она боится саму себя!

Молчанов расхохотался.

— А это еще одна особенность человека, позволяющая держать его в безусловном подчинении! Вас окружают преданные делу люди, Чекалин. И разница в их преданности заключается лишь в том, что они мотивированы по-разному. Каждому человеку от этой жизни что-то надо. Мы можем дать каждому по потребностям, получив от каждого по его труду. Коммунистические принципы строительства общества не так уж мертвы, как постарались представить это демократы. На этом и закончим. Если вы будете беспокоить меня звонками, я обращусь в милицию, и вас слотошат как телефонного хулигана.

В трубке раздались короткие гудки, позволяющие судить о том, что начальник СБ СОС — самый уверенный человек в стране.

Бросив трубку на разделочную доску, я сделал большой глоток и поставил бутылку на стол.

Славный вечерок.

Но не успел я еще раз приложиться к бутылке, как трубка сыграла марш Мендельсона. Ирина зачем-то установила эту мелодию неделю назад. Видимо, для тренинга.

Молчанов хочет озвучить для меня еще один принцип строительства общества , — подумал я, схватил нетвердой рукой трубку и тут же понял, что ошибся.

Глава 22

— Герман Чекалин?

— Так точно, — отчеканил я. Выглядеть чересчур пьяным мне нравилось. Никакой ответственности.

— Нам нужно встретиться.

Я рассмеялся и скорчил саркастическую рожу.

— Что еще, говорил Молчанов, нам нужно сделать?

— Герман, у нас не так много времени. До того момента, как Ирина войдет в кухню, осталось чуть менее трех минут. Как только это произойдет, наша встреча потеряет всякий смысл.

Хмель выдуло из моей головы, как выдувает сквозняк паутину из углов запущенной комнаты. У меня очень хорошая память, но вспомнить, кому принадлежит этот голос, сейчас невозможно. Коньячок плещется и размывает строки на страницах воспоминаний. Текст с этих страниц уже почти вывелся, словно он был написан симпатическими чернилами, и жизнь уже взялась за страницы рукой, чтобы с корнем выдрать.

— Откуда вы знаете, где я нахожусь и кто куда должен войти?

— У вас осталось две минуты. Потом пожалеете, но будет поздно.

— Вы меня пугаете?

— А разве вас можно напугать? Кажется, вас даже уход любимой женщины не вразумит. Не для того ли вы признались ей в самом страшном, чтобы завтра чувствовать себя защищенным? Спускайтесь вниз и садитесь в черный «Ауди». И поторапливайтесь, черт вас возьми, у нас совсем нет времени. Кажется, у вас и двух минут нет.

— Но я не…

— Быстрее, идиот. Иначе никогда не узнаете, кто такая Милорадова. А ведь вы быстрее с близкой женщиной расстанетесь, чем откажетесь удовлетворить свое любопытство!

Отключив связь, я осторожно положил трубку на стол и вышел из кухни. До прихожей — десять метров. Преодолев половину этого расстояния, я услышал торопливые шаги Ирины…

Нет сомнений, что человек в «Ауди» видит каждое движение всех, кто находится в квартире, и я думаю, он не хочет, чтобы Иринка остановила меня плачем. Он видит, как она заходится в рыданиях, и понимает, что в такой ситуации, если она выйдет и устроит мне истерику, я скорее останусь с ней, чем уйду. Да и кто бы на моем месте ушел? Истерика — предтеча покоя. В момент возненавидевшая женщина мгновенно уходит, точно зная, что вернуться за вещами и разделить имущество не составит труда. Когда же она начинает биться в истерике, сердце ее разрывается от боли, но она точно знает, что простит. Мужчина понимает это, и в эту минуту вытянуть его на улицу для разговора не представляется возможным. Мой собеседник — умный человек.

В тот момент, когда я осторожно прикрыл за собой дверь, из коридора, направляясь в кухню, показалась Ирина. Она не заметила щель в двери. И теперь, когда меня было уже не остановить, я позволил итальянскому «Чиза» бесшумно сработать язычком и запереть дверь.

С меня сейчас можно рисовать картину «Возвращение блудного сына». Налицо все признаки опущения — расстегнутая, помятая рубаха, подол которой выпростался наружу, болтающийся дохлой гадюкой галстук и вывернутые в поисках сигарет карманы. Разница меж мною и тем несчастным лишь в том, что приголубить некому, да и раскаяния во мне ни на грош.

Спустившись вниз и немного смутив своим видом охрану, я вышел на улицу и сразу увидел черный «Ауди» представительского класса без номеров. Что-то новенькое. Молчанов и его присные номера снимать не будут. Они им выданы тем, кем надо.

Дверца начала движение в мою сторону, я запрыгнул на переднее сиденье и тотчас ее захлопнул.

— Я говорил вам, Чекалин: Cave! Но где был ваш слух?

Как следует разглядев странного мужчину, я наконец-то вспомнил и голос его, и лицо. Это он невозмутимо листал «Коммерсантъ» в темноте бара, где мы пили горькую, которая казалась нам сладкой.

— Кто вы?

— Мне думается, что вы и на йоту не имеете представления о том, насколько были сейчас близки к смерти, мой мальчик.

Привычно полапав себя по груди, я вспомнил, что сигареты, равно как и бумажник, остались в пиджаке, а пиджак — в квартире.

— Сигареты в ящике для перчаток.

Редкий фраер назовет «бардачок» ящиком для перчаток. Самое удивительное, что это и есть ящик для перчаток.

Затянувшись, я повторил вопрос. И снова услышал в ответ другое.

— Через десять минут вы были бы мертвы.

— В каком смысле? — уточнил я, плохо представляя, как мне удалось бы помереть в собственной квартире.

— За дни работы в компании вы нажили себе массу врагов, не завели ни одного знакомства и поставили под угрозу жизни многих людей. Остановить вас не представляется возможным, поскольку не только я убежден в том, что останавливаться вы не собираетесь. — Мой новый знакомый говорил голосом человека, с уст которого вот-вот должен сорваться приговор. — Это очевидно для всех. Ваше устремление — это только вопрос времени. Вы из тех корпоративных заключенных, кто долбит лбом стену, чтобы оказаться в соседней камере. Но вы не тупой. Вы просто не любите, когда вокруг вас хлюпает грязь. Удивительно, просто невероятно, как такой человек мог приглянуться Старостину! — так подумал бы любой, кто не знает Старостина. Я же сужу по фактам, эмоции презираю, а потому ничуть не удивлен странной привязанностью одного из самых страшных убийц современности к милому молодому человеку, практикующему порядочность.

— Вы о Старостине или Молчанове?

Немного помолчав, он решил, что разговор об этом требует менее раскованной обстановки, и остановил машину. Заглушив двигатель, он развернулся ко мне всем телом и облокотился на спинку.

— Вы услышите много удивительных вещей, Чекалин. Я уверяю вас, что те из них, которые вас просто шокируют, будут самыми легкими для восприятия. Вы крепкий человек, а потому прошу вас собраться с мыслями. Мне известно, что вы не пьяны. Все, что вы выпивали, через минуту вы сбрасывали в унитаз. Обстоятельства заставили вас быть внимательным и держать ухо востро. В квартире, узнав, что она под контролем, вы стали настолько осторожны, что момент перехода от беспечного существования к бдительному проживанию было нетрудно заметить даже неспециалисту.

— Это меня уже должно шокировать?

— Как хотите. В туалете вы перестали играть в тетрис, в спальне исключили из реестра любовных утех многие пункты. Выключать свет в квартире стали, едва наступали сумерки, словно это могло бы помешать видеонаблюдению… Что же касается службы, тут вы повели себя так, что мне поначалу показалось, будто эти хитроумные ходы для получения информации вы выставляете для усыпления бдительности наблюдателей. Смотрите, как я плету сети! — казалось, говорите вы. — Давайте, начинайте меня разрабатывать! И когда разработаете до конца, выяснится, что я просто балагур, и это моему таланту юриста ничуть не мешает. Клянусь богом, я поначалу так и подумал! Но вскоре понял, что ваши хитроумные ходы и есть хитроумные ходы, которые, как вы считаете, должны обеспечить прикрытие вашей подпольной деятельности. Вас не ведет никакая организация, вами никто не управляет. Ваши попытки проникновения в тайны СОС — не более чем желание до конца познать работодателя, увериться в его чистоплотности и отдаться ему всей душой.

Я молчал, посасывая фильтр.

— Ваша вина в том, Герман, что вы молоды и не могли стоять у истоков корпоративной культуры в России. Эпидемия пришла предсказуемо, но никто не ждал от нее таких разрушительных результатов. Все думали, что ураган «Катрина» смоет пляжи, а он унес жизни пятидесяти тысяч человек.

Опустив стекло, я вышвырнул окурок. Полюбовавшись, как я молчу и тем обеспечиваю себе право потом сказать: «Я был категорически с этим не согласен», мужчина продолжил:

— Вас потрясает способность людей продавать всех вокруг себя. Вы поболтали с Говорковым, и тут же это стало достоянием руководства. Выискивая выход на уволенную девушку, вы сработали многоходовую комбинацию и разговорили Кристину, думая, что добились своего. На самом деле она сразу, едва вышла от вас, направилась к Молчанову и передала ему содержание разговора. А вы в это время праздновали победу…

— Я не праздновал победу.

— Праздновали, праздновали. И чтобы продолжить дело, направились к Марине. Вас там едва не утопили в крови, и после этого на вашем личном деле, находящемся у Молчанова, был выведен красный треугольник.

— Что это значит? «Вход воспрещен»?

— «Вход воспрещен» — это для стафа. Для руководителей этот знак означает приговор человеку. Ты вошел в дверь с красным треугольником — ты умрешь. Тебя пометили этим знаком — ты умрешь. Сразу после вашего визита в квартиру на Волочаевскую вы были помечены. После неудачной шутки с Говорковым ваше досье было украшено голубым треугольником. Такие метки на трех четвертях сотрудников, но это не означает подозрений. Подозрения появляются, когда возникает нужда голубой цвет сменить на желтый. Так вот, желтый треугольник на вашем деле поменял цвет на красный после разговора с Кристиной. Вы уже подписаны и скоро будете стерты. Так что сейчас вам лучше вообще забыть и о СОС, и о квартире, и о джипе. У вас нет документов, денег, круга знакомых, к которым вы могли бы обратиться за помощью, и слава богу, поскольку теперь вы можете уехать, сменить имя и не показываться в этой части страны до конца жизни. Быть может, тогда вы умрете от того, посредством чего господь собирается вас забрать к себе. Простые и честные люди ему милы, а потому он не церемонится, когда речь идет об увеличении своего пула за счет смертных.

— Все это, конечно, очень интересно… — пробормотал я. — Много того, в чем не приходится сомневаться, факты есть, но они… какие-то бесцветные. Нет ни одного, который приоткрыл бы мне тайны СОС. А это значит, что доверять мне вам не следует.

— Я вас понимаю. Что вы хотите услышать?

Подумав, я улыбнулся. Этот вопрос не имел конкретного ответа. Он должен смутить моего нового знакомого.

— Я не верю в то, что всех без исключения сотрудников СОС можно подчинить дисциплине. В любой компании лояльным можно быть лишь до тех пор, пока не выявится возможность быть лояльным другой компании.

— Как звучит вопрос? — спросил он.

— Почему все в СОС сливают друг друга без опасения получить реноме сволочи?

— Еще не догадались?

— Это ваш ответ?

Он не отрывал от меня взгляда.

— Что же вы молчите, таинственный незнакомец? Это деньги? Скажите — это деньги? Зеленые бумажки, гарантированные в огромных количествах тому, кто сдаст ближнего? Или все в СОС ходят под страхом распрощаться с жизнью? — и я рассмеялся.

— Деньги, как и жизнь, понятия неконкретные, — заговорил наконец он. — Одни живут, чтобы зарабатывать деньги, другие зарабатывают, чтобы жить. Отсюда следует бесспорный вывод, что цель и средства иногда меняются местами без видимых изменений для общества в целом. Прежде чем ответить на ваш вопрос, позвольте спросить вас: вы не замечали одного признака, который бы зримо объединял добрую половину всех сотрудников компании в одну категорию?

Напрягши память, я быстро прокрутил в голове лица всех, с кем мне пришлось столкнуться в СОС. Их было несколько сотен, и я пытался найти в них что-то единое. Ответ должен был быть прост, поскольку мне задавался вопрос, ориентированный не на мою сообразительность, а на мою память.

И вдруг внутри меня зашевелилось неприятное чувство, обещающее скоро усилиться.

— Многие из тех, с кем я общался…

— Ну, ну? — помог мне он.

Нет, я боюсь ошибиться. Это слишком просто…

— Раисамаксимовна кашляет… Гореглядова тошнит кровью… Мила нервна, лифтер синюшный, кто-то желтушный…

— Герман Чекалин, около половины сотрудников компании больны, — перебил меня собеседник. — Их поразила болезнь, имя которой — рак. Это не компания, это раковый корпус, и вторая новость покажется вам еще более неприятной, чем первая. Оставшаяся половина сотрудников здорова, но больны их близкие. Раком поражены либо теща, либо дети, либо жена, либо брат… Я могу перечислять до бесконечности родственные узы, но вы человек сообразительный, поймете. Как поймете и главный принцип исполнительности и преданности сотрудников, о чем вы, собственно, и спрашивали у меня. Это первая тайна из тех, которые вы, верно, хотели бы знать.

Ошеломленный, я сидел и смотрел ему в лицо.

— Операция в клинике Старостина стоит порядка двухсот тысяч долларов. Будьте добры, ответьте: много ли в Москве секретарш, медсестер, креативных директоров и статистов, имеющих двести тысяч, чтобы избавить себя от рака? Не трудитесь тратить время на ответ…

На подбор кадров для HR-менеджмента тратятся космические суммы. Миллионы долларов. Вас удивит, если я скажу, что на поиск и вербовку сотрудницы на должность секретарши уходит как раз около двухсот тысяч долларов? Вы возразите, что это глупо, что за три тысячи долларов пойдет любая, но я успокою вас: не любая подойдет для СОС. Она должна либо болеть раком, либо больным должен быть кто-то, кто ей дороже всех на свете. У нее не должно быть принципов, а если такие и обнаруживаются, то полгода СОС выясняет, нельзя ли их подавить. За это время собирается компромат, если нужно, искусственно ухудшается состояние претендента или его близкого, в общем, создаются все предпосылки, чтобы человек сломался. Если это происходит — он человек компании. Ему гарантируются операция, лечение препаратом «Убийца рака» и будущее. И весь парадокс заключается в том, что для излечения человек должен заболеть. Чтобы избавиться от онкологии, он обязан потерять душу. Тот, кто соглашается на это без колебаний — человек компании. СОС — самый яркий образец вовлечения в корпоративную структуру преданных кадров. От жизни, молодой человек, никто не отказывается… Даже во имя справедливости.

— Значит, Старостин, Молчанов… — заговорил я глухим голосом.

— Забудьте о них, — решительно приказал незнакомец. — Это — пешки. Они так же зависимы, как и остальные. Старостин сам на волоске от смерти. Едва двигатель компании забарахлит, его сотрут и его место займет другой. То же и с Молчановым, у его ребенка в голове опухоль размером с теннисный мяч. Эти люди не остановятся ни перед чем в угоду лицу, контролирующему процесс.

— Кто же это лицо?! — крик вырвался из меня, как после удара плеткой.

Мужчина отвернулся и включил двигатель.

— Я не знаю. Кажется, этого никто не знает.

Он попросил меня некоторое время помолчать, и около двадцати минут мы петляли по центру Москвы. Когда дело стало близиться к полуночи, он остановился на Маросейке, неподалеку от Армянского переулка, и снова повернулся ко мне.

— Я знаю, что вы хотите спросить, Герман… логические процессы протекают в вашей голове невероятно быстро… Да, вы тоже больны. Рак крови у вас в том состоянии, когда избавиться от него медикаментозно уже невозможно. Это имело смысл шесть месяцев назад, когда специалисты СОС заприметили вас в числе выпускников МГУ и взяли образцы вашей крови для анализов.

Раздавлен. Подходит ли здесь такое определение?.. Наверное, не подходит. Меня просто нет… Я стерт. Я — тень того Германа Чекалина, который шесть месяцев назад обследовался на предмет пригодности в качестве донора. Отдав четыреста миллилитров своей редкой четвертой группы крови с отрицательным резус-фактором, я был доволен, что помог кому-то выбраться из сложной ситуации. Оказывается, моя кровь всего лишь была куплена сволочами из эйчар для исследования.

Глава 23

— Почему же они берут меня не этим, а девчонкой из статистического, липовыми фото из квартиры лифтера?.. — Вот и голос уже не мой, наверное, моим уже завладели люди из СОС. Он им нужен для опытов.

Мужчина мягко улыбнулся. Он знает латынь, но не доктор. Если бы он был доктором, он ни за что не сказал бы мне до самого последнего момента, что я раковый. Но он знает латынь. Он — юрист, если только не специалист по истории Древнего Рима.

— Если Старостин устами любого из своих мерзавцев откроет вам этот секрет, то на вашу привязанность они более могут не рассчитывать. Вы из тех, кто тратить оставшиеся дни своей жизни начнет с наибольшей пользой. Поэтому вас лучше всего брать страхом не короткой жизни, а ответственностью за длинную жизнь. Рак был просто принципом поиска. Так они на вас натолкнулись. Но потом быстро сообразили, что общая концепция вербовки для вас не годится. Я же говорил вам, cave, в СОС работают умные люди, а вы ко мне не прислушались…

Мы снова ехали, и если раньше маршрут выбирался случайно, в зависимости от загоревшегося на перекрестке сигнала, то теперь хозяин «Ауди» сознательно перестраивался в нужные ему ряды.

— Куда мы едем?

Он облизнул сухие губы и улыбнулся.

— Скажите, Чекалин, вам хотелось сделать что-то большое в этой жизни? Я не имею в виду заработать много денег, переспать с тысячей красавиц. Сделать просто так, бесплатно, чтобы потом вспоминать это с удовлетворением?

Кажется, я догадался, куда мы едем. Мы медленно, но уверенно приближаемся к территории СОС.

— Если вы о Молчанове и Старостине, я с удовольствием свернул бы им шею.

«Ауди» налетел на выступающий из асфальта колодец, и нас подбросило.

— Не жалко машину? — спросил я, когда то же самое повторилось через сотню метров.

— Скоро она мне не понадобится, приятель.

Когда до СОС оставалось не более двадцати минут, он глухо и быстро заговорил. Видимо, сказать нужно было много, а из-за моей задержки в квартире на минуту у него совсем не осталось времени.

— Повторяю: Старостин и Молчанов — наемники. Старостин не хозяин компании. Если хотите, он исполняющий директор. В СОС находится человек, который контролирует весь ход событий, и искать его следует среди тех, кто абсолютно здоров и не имеет больных родственников.

— Раисамаксимовна не подходит для этой роли?

— Она больна, — возразил он. — Впрочем, мое расследование показало, что у нее запущенная форма бронхита… Не знаю, Чекалин… Мои принципы поиска позволили понять, что лиц, подходящих на роль «серого генерала», немного, но все-таки достаточно, чтобы потерять уйму времени на их установление. У меня времени нет, — последние слова он произнес с тоской. — Нет у меня этого времени… Через месяц я слягу, и никакое мужество не поднимет меня с постели. Не знаю, насколько далеко вы продвинулись за это время в познаниях медицинского характера, но что рак — это патологическое разрастание ткани, вам, должно быть, известно. Онкологическое заболевание — это длительный, хронический процесс, развивающийся в организме десятки лет. При своем росте опухоль не сопровождается никакими болезненными ощущениями. Человек многие годы не считает себя больным в связи с полным отсутствием симптомов. Клиническая картина становится ясной лишь в финальной стадии, и прогрессирование опухолевого роста, как правило, наступает при резком снижении уровня иммунитета. Так вот, если взять работоспособность иммунной системы за математическую величину, то у меня она имеет значение нуля. В любой момент со мной может случиться криз, и тогда я больше не ваш ведущий, а вы не мой ведомый. Компания продолжит существование и еще тысячи людей уйдут из жизни, оказавшись раздавлены этой машиной. СОС лечит рак, но убивает людей больше, чем умерло бы от рака.

Я резко дернул плечом. Мой тик не укрылся от его внимания.

— Да, да, парень. Я не оговорился. «Убийца рака» — сенсационный препарат, и он на самом деле уничтожает болезнь века. Он стоит дорого, очень дорого… Он гарантирует здоровую жизнь… Но когда один встает с больничной койки совершенно здоровым человеком, сотни людей ломают себе кости и судьбу меж шестеренок СОС.

Внезапно машина свернула с направления, ведущего к СОС, и я понял, что мы следуем в Серебряный Бор.

— Мы сбились с курса?

— Черта с два, — невозмутимо отреагировал незнакомец. — Скоро ты увидишь дом, от порога которого Сергей Олегович Старостин начал свой славный путь.

Еще четверть часа мы молчали, думая каждый о своем. Я, например, уверен, что об одном мы думать не могли, потому что я думал об Ирине. Мое признание и исчезновение — это как раз то самое, от чего врачи рекомендовали беречь мою девочку. Однако сейчас речь шла не о стрессах, а о банальном ноже. Когда я спросил, не угрожает ли Ирине та опасность, что угрожала мне в квартире, он со свойственной ему невозмутимостью ответил:

— Ни в коем случае. СОС убивает только по необходимости. Ирина не вписывается в круг их интересов. Если бы Молчанов убивал всех, с кем живут или жили интересные ему фигуранты, пол-Москвы было бы вырезано.

— Что это за развалюха?

— Это приют для бездомных… — выключив двигатель, он распахнул дверцу, и я последовал за ним.

Дверь была открыта, что неудивительно для такого заведения. Красть тут, конечно, нечего, зато любой страждущий может беспрепятственно войти.

— История началась отсюда, в тот год, когда тебе только-только исполнилось четырнадцать… — говорил он почему-то шепотом. За одной дверью последовала вторая, а после и третья. — Старостин пришел в этот приют в сентябре 95-го, и он умирал от рака. Ночью в приюте объявился мужчина, и он был встречен двумя сиделками. Старостин умирал, а незнакомец утверждал, что ему оставлено от Сергея Олеговича некое имущество. Сиделки пропустили его наверх, а через полчаса незнакомец спустился и уехал. После его ухода на полу приюта остались лежать две старушки и сторож…

— И что было дальше?

Мой спутник остановился посреди скверно освещенного холла, и глаза его блеснули нездоровым огнем.

— О! Это целая история!.. Мне пришлось потратить пять месяцев, чтобы реконструировать события, случившиеся двенадцать лет назад. В то утро больной нищий бродяга Старостин проснулся совершенно здоровым человеком…

Наступил рассвет, и мученик Сергей проснулся…

…в ожидании страшной боли. Боль отступала под утро, но набрасывалась с новой силой всякий раз, когда он в полузабытьи открывал глаза. Он приготовился встретить ее, но она не возвращалась. Поняв, что случилось странное, он вдруг с изумлением понял, что вместе с болью из груди ушла и та трепетная любовь, которая позволяла терпеть страдания и превозмогать спазмы.

Не на том ли он свете?

Но нет, в царствие Его не бывает зловонных матрасов, наполненных нечистотами ведер и скрипучих полов. А здесь доски скрипели с такой силой, что, казалось, это ступени в ад.

Опустив ноги на прохладный пол, Старостин прислушался к звукам на первом этаже. Десятки голосов скрежетали, сливаясь в единый гул, и это было удивительно. В приюте еще никогда не было так шумно.

Опираясь на всякий случай на перила, хотя никакой нужды в этом не было, Старостин спустился по лестнице и увидел, что весь первый этаж заполнен людьми в форме. Десять или двенадцать милиционеров и столько же остроглазых людей в штатском бродили по приюту, бубня что-то себе под нос и друг другу.

— Что здесь происходит? — привычно больным голосом, хотя в этом уже не было никакой необходимости, спросил Старостин у седовласого полковника, стоящего посреди залы с заведенными за спину руками.

— Кто вы? — услышал вопрос Сергей Олегович и тут же ответил:

— Я постоялец…

— Беднягу месяц назад начали отпаивать, он не ходячий совсем, ссыт под себя, товарищ генерал, — просвистел беззубым ртом убогий Федька, житель пятой палаты. — А Антонину-то и Ангелину, того, прикончили, Сергий… И Макарке хрипатку перерезали…

Старостин сглотнул слюну и посмотрел на пол. Там, под вспышками фотоаппаратов, лежала сиделка Ангелина. Крови из сухого тела вышло немного, но положения вещей это не меняло: старуха лежала на полу, а рядом красовался нож с бурым от застывшей крови лезвием.

— Антонину-то уже увезли, — сообщил Федька, довольный, что знает больше, чем кто-то из больных. Он так хотел выглядеть сведущим, что, казалось, еще немного, и признается в убийстве. Но кто ему поверит, безрукому? — А Макарка на входе, уже прибирают. Что теперича с приютом будет, как думаешь, Сергей?

Старостин пытался хоть немного напрячь память. Но ничего не вспоминалось, да и кто мог услышать, что происходит на первом этаже, если ночью была такая гроза, что не приведи господи!

— А вы ничего не слышали? — не глядя на Старостина, поинтересовался майор так, что Старостин сначала и не понял, что это к нему обращаются.

— Я вас спрашиваю, — уточнил полковник, пригладив выбивающиеся из-под фуражки волосы.

— Меня? Нет, не слышал.

— И никаких гостей не было?

Старостин решительно покачал головой и даже выпятил вперед нижнюю челюсть, настолько несуразным ему показался вопрос. Какие гости могут быть у него, Старостина?

Ни слова не говоря, полковник зевнул и стал подниматься на второй этаж. Старостин поплелся за ним.

— Ваша палата?

— Моя комната.

Полковник толкнул дверь и принюхался.

— Никого, значит, не было?

— Да что вы в самом деле! — огорчился Старостин. — Кто у меня может быть?! Меня всю ночь ломало, я месяц не вставал, а нынче что-то невероятное…

Полковник тупо смотрел в комнатное окно из коридора и покачивался с пяток на носки.

— Немыслимо, чтобы старух убили, — прошептал ссохшимися губами Старостин. — Невинные, обязательные…

— Мне кажется, что у вас куда больше обязательств, чем у них.

Старостин обмер и посмотрел на полковника. Взгляд полковника был уже не столь равнодушен. Казалось, что хлопающая форточка не случайность, а следствие этого взгляда. Ветер гнал створку к раме, а взгляд седовласого милиционера давил ее обратно.

— Или вас вернуть в то состояние, в котором вы пребывали ночью?

И черные, как угли, глаза его посмотрели в лицо Старостина.

Вчерашний больной качнулся и пошел спиной в комнату. Странный милиционер последовал за ним. Дойдя до кровати, Старостин почувствовал, как ноги уперлись в кровать, и сел на зловонный матрас. События воскресли и стали прокручиваться в его голове старой, посеченной временем кинопленкой…

— Так приходил ли кто к вам, и разговаривали ли вы о чем?

— Я помню… — просвистел воздух из губ недавнего боголюбца. — Я все вспомнил…

— Тогда спускайтесь вниз. Там стоит белый микроавтобус. Вы сядете в него и там вам расскажут о вашей дальнейшей судьбе. Поверьте мне, она покажется вам щедрой…

Глава 24

— Мне удалось реконструировать события той ночи до момента, когда незнакомый гость свернул шею сиделке Антонине. Точнее, он думал, что свернул. Прибывшая по вызову одного из постояльцев «Скорая помощь» увезла старуху в Склиф и там ее привели в чувство. — Закончив на этом свой короткий рассказ, мой спутник вежливо поздоровался с вышедшей навстречу старушкой, назвав ее при этом Венерой Милославовной, и, вынув из кармана узкий конверт, сказал: «Как и обещал».

Конверт утонул в переднике сиделки, и мы двинулись дальше. По первому этажу мы шли недолго. Венера Милославовна показала нам на дверь и молвила:

— Бабушке уже под восемьдесят, так что я вас очень прошу…

Мой спутник скрестил ладони:

— Пять минут, честное слово.

Чтобы не будоражить общественность и не вызывать кривотолков, свет мы решили не включать.

Подтянув в темной комнате к кровати табурет, он шепотом сказал:

— Ее так и не смогли найти. После Склифа старуху увезли родственники, куда-то в Тмутаракань тамбовскую. А потом вдруг та им приелась, и они выбросили ее на улицу. Она вернулась сюда, только уже в качестве пациентки… СОС дала бы большие деньги тому, кто указал бы на место ее нахождения… Не хотите немного заработать, Герман?

— Тьфу на вас!

— Баба Тоня! — тихо позвал мой подельник. — Баба Тоня!

Глаза мои стали постепенно привыкать к темноте, и вскоре я стал хорошо видеть и орлиный профиль, и выступающие скулы старухи. Немало повидала старая на своем веку. Война, Сталин, ночные гости, сворачивающие шею… Любимые родственники… Но до чего же живуч этот народ, эти наши советские старушки!..

— Пресвятая богородица… — отрывисто прошептал мужчина, медленно стягивая одеяло с подбородка бабки. — Они опередили нас…

Невольно наклонившись, я увидел, что на шее прочерчена черная полоса. Уже догадываясь, что это может быть, я зажал пальцами нос и почти уткнулся лицом в ее подбородок.

Из огромной раны на горле пахло сырым мясом… Я так думаю, а не чую, потому что обоняние мое благоразумно блокировано — я быстро учусь.

— Остается пойти к Венере Милославовне и сказать, что убили не мы.

— Вы не лучшее место для шуток нашли! — обиделся спутник. — Впрочем, нас все равно выставят подозреваемыми номер один. Вы боитесь тюремного заключения, Чекалин?

— А сколько мне осталось?

— Год-два.

— Попробую протянуть. А вам?

— Неделя-другая. Мне суда вообще не стоит бояться.

— Хорошая у нас компания, дружище, — согласился я. — Как погода в Саранске?

— Сыро, — не задержавшись с ответом, посетовал он. — Вы смотрели наш фильм о Красной Шапочке с Поплавской в главной роли? — спросил вдруг начальник юротдела СОС, посмотрев на меня глазами, в которых мерцали бесовские огоньки.

— Я же дитя восьмидесятых!

— Тогда, как студент, изучивший уголовное право на «отлично», озвучьте мне фразу, которая в данной ситуации является актуальной!

– Господа волки, нам пора.

Глава 25

Мы бежали через сад, оставив за спиной распахнутое окно и отмахиваясь от хлещущих нас по лицу веток. Это был риск, но мы вернулись к «Ауди». Двигатель взревел, и А6 рванул с места, оставляя за собой клубы пыли.

— Как успевают, как вычисляют?! — почти заглушая мотор, кричал мой босс. — Черт возьми, похоже, моя конспирация полетела к черту! Они выяснили, что я не в Мордовии! Теперь надо торопиться!

— Торопиться куда, если не секрет?!

— А вы еще не догадались, мой друг?

Он посмотрел на меня, убедился, что это так, и снова вернул взгляд на дорогу.

— Нам нужны два комплекта «Убийцы рака», Герман! А после того, как препарат уничтожит опухоли, мы исчезнем из этого города! Активы СОС в Мордовии под моим контролем, это около двадцати миллионов долларов! Мы вернем себе жизнь и через три дня будем на Гавайских островах! Девочки, море, хомуты из цветов, секс без остановки и красивые виллы! — он задыхался от восторга. — Этот город не для нас…

Я слушал его со странным чувством. Кажется, он забыл о деталях.

— Вы забыли, что дома меня ждет Ирина.

— Да, да, я помню, — потухшим голосом вдруг сказал он. — Ваше право принимать решение в отношении себя. Я просто объяснил вам суть, Герман… — и он снова посмотрел на меня. — Но изъять из сейфа СОС «Убийцу рака» вы, надеюсь, не против?

Я глупо рассмеялся. Нет, я не был против…

Миновав центральные ворота без особых хлопот, мы проехали через второй КПП и загнали «Ауди» на общую парковку. Мой босс все рассчитал правильно. Старостину и Молчанову вряд ли придет в голову, что предатель начальник юротдела продвинулся так далеко, что уже сейчас готов приступить к активным действиям.

— Жизнь подобает кончать, дорогой Герман, в мирном и благочестивом покое, — говорил он, минуя последний пост охраны и пряча удостоверение в карман, — и далеко за семьдесят, а не в судорогах, и не в сорок. И уж тем паче не в двадцать шесть. Но вас, вероятно, беспокоит мысль о том, почему Старостин и тот человек, что над ним верховодит, имеет причины опасаться вас. Это потому, что вы своей ослиной настойчивостью отнимаете у него средств больше, чем он тратит на вербовку новых сотрудников.

— Но почему они меня просто не убьют? Зачем им меня держать под контролем при таком риске?

Он пожал плечами и шумно выдохнул.

— Вот это для меня, пожалуй, единственная тайна. Ответа нет. Быть может, вы в своих догадках окажетесь удачливее… Вот дверь, — и он указал на бронированную створку весом около тонны. — Как только мы зайдем внутрь, жизнь потеряет для нас всякий смысл. Я думаю, у нас не больше четверти часа. Через пятнадцать минут сработает система оповещения, и нам крышка. По мнению руководства компании, тот, кто находится в блоке готовых препаратов, имеет пятнадцать минут, чтобы приблизиться к сейфу, набрать правильный код и вынуть снадобье. После этого он обязан ввести дублирующий код. Если первая его попытка не удается, система срабатывает.

Не дожидаясь моего ответа, поскольку и без того было ясно, что я готов рискнуть четвертью часа, чтобы спасти лет пятьдесят жизни, он быстро кликнул набором цифр на панели, и створка щелкнула. Дверь подалась вперед, и мы оказались в узком коридоре, освещенном ровным рядом люминесцентных ламп.

— Поспешим же…

Задыхаясь на бегу, он сунул руку в карман и вынул какой-то пузырек.

— Вот же, ей-богу, шарлатаны… Уверяют, что эти пилюли тормозят канцерогенез… Вы понимаете что-нибудь в канцерогенезе, Чекалин?

— Нет, наверное…

— Это оттого, что вам жить еще целый месяц! — с понятной для меня досадой прорычал начальник юротдела.

— Почему нас везде пропускают? — спросил я, ожидая, пока он наберет другой код у другой двери.

— Это все пустынная территория, которая не контролируется априори. Не окошмаривай компания жизнь «натемпила»[3] ненужными запретами, СОС немало бы выиграла на сокращении охраны и дорогостоящих охранных устройств. Главное препятствие впереди…

Коридор закончился, начался другой. Здесь пространство простреливали камеры, тенькали какие-то датчики, и охранник за столом у дверей в конце прохода казался выше.

Сунув ему под нос удостоверение, мой босс сухо обронил:

— Задание Старостина, время не терпит.

— Но в корпус в ночное время вход запрещен, — возразил детина под два метра ростом, и по взгляду его я понял, что нам крышка. Он не впустит, даже если стоять перед ним будет не мой начальник, но и сам Старостин, отдавший приказ о запрете.

— А вы не ослышались? — угрюмо процедил начальник юротдела.

Охранник с полным безразличием протянул руку к стене и, не глядя, сорвал с аппарата трубку.

И тут случилось то, что немного изменило мое отношение к происходящему… Яхты, голые гавайки и коктейли — это все хорошо, но мне было бы достаточным и деревеньки под Псковом, знай я заранее то, о чем не был предупрежден.

Слева от меня что-то хлопнуло, потом еще раз, и я с удивлением увидел, как изо рта гигантского охранника начинает течь кровь. Вокруг распространялся кислый и сладкий запах. Так ароматизирует воздух сгоревший порох.

Невольно подавшись в сторону, я развернулся к своему начальнику…

— Осуждаешь? — деловито спросил он, пряча за пояс «вальтер» с прибором для бесшумной стрельбы. — А я себя не осуждаю. Этому человеку все равно осталось недолго. Год-два, не больше…

Зайдя за стол, он несколькими движениями выключил все рубильники на блоке управления. Я не слишком силен в электрике, тем более в системах сигнализации, но, кажется, нашего дальнейшего пути в чрево СОС уже никто не заметит.

Дверь тяжело отъехала в сторону. И первое, что я увидел, — пластиковая табличка, предупреждающая о необходимости тут же покинуть зону всем, кто не имеет статуса «А». Статус «А» — это около трети руководящего персонала СОС…

Я послушно ступал за быком по мраморному полу. Это он очень вовремя сказал: «Год-два». Что взять с этого трупа? Все равно сдохнет. В пылу мой босс совершенно позабыл о том, что мне тоже осталось год или два, а это значит, что в случае необходимости любящий жизнь начальник сольет меня точно так же, как и этого гиганта.

— Я все думаю, шеф… — и я прокашлялся, чтобы голос мой не хрипел и не казался взволнованным. — Я все думаю, почему вдруг Старостин, богомолец и бессребреник, человек, любивший бога и почитавший людское милосердие, вдруг стал тем, кто он сейчас?

Ответа не последовало. Торопясь, мой начальник вытряхивал из прорехи своей жизни минуты и часы. Насилие над организмом и стрессы сокращали оставшиеся дни его существования в этом мире в геометрической прогрессии. Он уже не был рассудительным дядькой, он торопился взять свое. Он хотел сохранить жизнь.

— И вдруг я понял, босс, понял… Где-то глубоко внутри каждого из нас живет маленькая, доброкачественная, но все-таки опухоль… Со временем, под воздействием дурной экологии, неправильного питания, клеветы и тупого пресса она превращается в злокачественную… Человек, вместо того чтобы понять себя, подчиняется чужому интересу, пытается перестроиться на чужую волну, но в силу уникальности каждого организма это удается не всем, — я смотрел, как ловко он взламывает последнюю преграду на нашем пути и открывает дверь. — И рак начинает пожирать человека. Он уверяет живой мозг, что ему крышка, и в этот момент человек встает перед выбором. И каждый делает этот выбор, верно, коллега?..

Он не слышал меня. Его интересовал сейф. Где-то вдали гудел сигнал, я понял, — что пятнадцать минут истекли, что служба безопасности уже на ногах и все, что нам остается, это несколько минут для того, чтобы ввести себе в кровь «Убийцу рака», две ампулы которого мой босс уже держит в руках, и уйти. Куда уйти — вопрос второй. Его решать нужно потом, когда рак сдохнет.

— Чекалин! — заорал он. — Здесь всего два комплекта «Убийцы»!

Я не сразу понял, что он хочет сделать. Когда же догадался, почувствовал непреодолимое желание ему помочь. Рядом с сейфом располагалась установка, которую я сначала принял за гигантский компьютер.

— Это и есть компьютер! — рычал босс, подключая систему к питанию. — В него заложена информация о составе «Убийцы», и каждый день в этой лаборатории готовится порядка десятка ампул. Это счастье, что мы нашли остаток! Боже правый, я боялся, что сейф пуст!..

Это красиво прозвучало. Ему следовало бы сообщить о своих опасениях, когда он вербовал меня в качестве подельника. Вместе с этим я не совсем понимаю, зачем нужен ему. До сих пор я держался рядом и ничего не делал. Не желание ли это иметь неподалеку на кресте еще кого-то, чтобы умирать было не так скучно?

— Все данные о препарате находятся в сейфе Старостина, но на воспроизводство устройства для его изготовления уйдут годы! Годы, Чекалин! Мы успеем что-нибудь придумать!..

Включив систему, он выхватил из кармана какой-то листок и принялся вводить код. Получив пароль, он открыл доступ к жесткому диску и принялся выворачивать его из сотен плат и микросхем.

— Уничтожить, уничтожить, Герман!

— А как же здоровье миллионов больных?

Он устремил на меня хищный взгляд.

— Да знаешь ли ты, что такое СОС?!

О чем это он?

— Ты просто не представляешь, сколько людей умирают, чтобы поддерживать жизнь в одной полудохлой суке!!

— О чем ты, мать твою?! — взревел я, каждой клеткой ощущая приближение неприятностей. Очень больших неприятностей.

Выломав, наконец, устройство, он бросил его на пол и принялся крушить каблуком, с каждым предложением нанося удар:

— В Москве, Чекалин, есть неприметный дом, а в нем — четырнадцатая квартира! В квартире этой лежит двадцатисемилетняя женщина, похожая на пятнадцатилетнюю девочку! Ее охраняет столько людей, сколько не присматривают даже за президентом страны! Весь подъезд заселен дежурными сменами и медиками. Когда одни несут службу, другие спят или смотрят телевизор! Потом они меняются местами, и со стороны кажется, что все пятнадцать квартир подъезда живут своей жизнью! Снаружи все серо и сарайно. Но стоит войти внутрь квартиры, где лежит так и не ставшая женщиной девочка, как фантазия отказывает! Для того чтобы вся эта схема аппаратов работала и теплила никому не нужную жизнь, тратится триста тысяч долларов в месяц или три с половиной миллиона долларов в год. СОС — компания, созданная исключительно для того, чтобы выручать чистой прибыли на три с половиной миллиона плюс зарплата персоналу и содержание территории со всем оборудованием! Никакой суперприбыли, Чекалин, ни цента навару! Все уходит на поиск кадров, на их дрессировку и уничтожение! Компания не имеет права ошибиться! Ей необходимы лучшие доктора, лучшие юристы, лучшие топ-менеджеры! И когда становится ясно, что сотрудник выдохся или ведет себя неадекватно, его уничтожают, чтобы найти и отдрессировать другого! Корпоративная система в идеале — вот что такое СОС, Чекалин!.. Уничтожив устройство, мы остановим производство «Убийцы» на несколько лет! За это время умрут тысячи больных онкологическими заболеваниями, но спасутся сотни тысяч будущих сотрудников! Если не жизни, то души их!..

— А приконченный охранник на входе?! — белея, прокричал я.

— Что одна-две жизни, когда речь идет о спасении миллионов?!

Его логика безупречна. С такой философией он мог бы работать не в СОС, а в администрации президента какой-нибудь страны.

— Девочка… — прошептал я, вспоминая главное в монологе начальника, то главное, что едва не замазалось в моей памяти штрихами его последующих откровений. — Двадцатисемилетняя девочка… Что же это за девочка такая, когда на поддержание ее жизни тратится триста тысяч в месяц, из чего следует, что эта жизнь кому-то не так уж безразлична?..

Он оторвал взгляд от манящих его предметов в несгораемом сейфе и посмотрел на меня с недоумением. «Как? — спрашивал его взгляд. — Разве за всем этим я упустил самое главное?..»

Два комплекта спасительного препарата так и остались лежать в открытом сейфе.

Дверь, с таким трудом открывавшаяся в сторону, поднялась вверх, как невесомые жалюзи.

Я увидел искаженное от гнева лицо Молчанова, а за ним — серое, как пепел, лицо Старостина. Вперед них в помещение успели вбежать трое или четверо охранников.

Раздались два выстрела.

Куда поразили моего босса, я не видел. Мне же пуля перебила кость выше колена, и я повалился на мрамор. Потеряв сознание от болевого шока за секунду до того, как мой затылок коснулся пола, я услышал, как голова тупо стукнула плиту. Но боли я уже не почувствовал…

Глава 26

В СОС работают лучшие доктора. В этом нет сомнений. Очнувшись на металлическом стуле и подняв глаза, первое, что я увидел, было мутное пятно, из-за окружности которого выступали части чьих-то силуэтов. Мгновенно вспомнив, что случилось, — впрочем, скорее всего, я и не забывал этого, — я усилием воли разогнал туман перед глазами и осмотрелся.

Доктора в СОС знают свое дело. Нога моя была тщательно перевязана, правда, для этого им пришлось распороть мою левую штанину почти до ширинки. Думаю, они не слишком от этого переживали. В остальном был полный порядок.

Решив не смотреть перед собой, где в удобных позах на стульях расселись участники спектакля, я повернул голову и убедился, что начальник юротдела жив. Он уже пришел в себя и разглядывал свое нагое по пояс тело. Пуля вошла ему под ключицу, но теперь, судя по инструментам, лежащим рядом с ним на столике, ее там уже не было. Мой босс был так же заботливо перевязан и сейчас занимался тем же, чем был занят секунду назад я — разгонял дымку перед глазами.

— Если я предположу, что вы перепутали корпуса и офисы, я не слишком глупо буду выглядеть? — без тени иронии спросил Старостин, и я разглядел над его головой поднимающийся вверх сигаретный дымок.

— Нет, конечно, — процедил я, пробуя шевельнуть простреленной ногой. К сожалению, или к счастью, сделать этого мне не удалось. Я был привязан к стулу.

Старостин вздохнул.

— Но какой ущерб причинили делу — это-то вы понимаете?

— Да, конечно.

Старостин расчесал голову руками и тяжко выдохнул.

— Ну, сволочи… Ну, сволочи…

Молчанов приблизился и изо всех сил врезал мне в челюсть. Кровь вылетела изо рта, в голове запел цыганский табор. Мне не кажется удивительным, что главным в нашей банде он считает меня, а не начальника отдела. Со мной Молчанов провел, наверное, куда больше времени.

— Да не бей ты его! — взревел Сергей Олегович. — Что изменится от этого?.. Ну, сволочи… Господин Чекалин, не откажите мне в удовольствии потолковать со мной. Я неплохой логик. Тот, с кем вы сюда пришли, знает это.

Босс, стиснув зубы, сидел неподвижно, я же крутнул затекшей шеей.

— Почему бы нет.

— Вам известно, что вы больны раком?

— Мне известно это. В этой компании, кажется, все больны. И не только раком.

— М-да, — сказал Старостин и откинулся на спинку, — вы далеко зашли в своих изысканиях, — и президент многозначительно посмотрел на начальника СБ.

— А разве я не говорил, что эту тварь нужно останавливать без сложных комбинаций?! — вскипел Молчанов. — Разве я не был против его принятия на службу?! Кажется, это вы и этот деятель, — он кивнул на неподвижного начальника юротдела, — уверили меня в том, что он нужен компании, как воздух!

— Не ори, поц.

Эта короткая и смачная, как щелчок бича, фраза заставила Молчанова съежиться и заткнуться. В глазах Старостина, которые разглядывали Молчанова, я увидел стальной блеск. Раньше я его не видел.

— Если вам известно, что вы больны, тогда, должно быть, вам известно и то, что имели возможность победить болезнь, — Старостин посмотрел на два лежащих на столе в углу комнаты набора. — И нет никаких сомнений в том, что я вылечил бы вас. Тогда странно все это, — и он указал мне пальцем на моего босса. — Зачем вы с ним пошли? Почему не предупредили меня?

— Потому, быть может, что о моей болезни сообщил мне он, а не вы. Вы неплохой логик. Так раскиньте мозгами.

Старостин выбрался из кресла и сделал два круга вокруг стульев.

— Вы правы. Но зачем вы уничтожили устройство? Вы хотели забрать шприцы и смыться?

— Да, вы неплохой логик.

— А вы не боитесь последствий?

— Смерти, что ли? — уточнил я, сплевывая накопившуюся во рту кровь. Какая-то часть ее не долетела до пола и окрасила мою рубашку. — Мне два месяца осталось, так что рискнуть стоило.

— Два месяца! — тихим шепотом вскричал Старостин. — Да знаешь ли ты, сопляк, что значит один день боли?! Один час ее?! Мгновения, тянущиеся, как годы, разрезающие мозг тупым ножом!..

Глаза его вращались, как у сумасшедшего, который узнал, что он сумасшедший.

— Заприте дверь! — вскричал он.

— Тут все равно никого, кроме нас, нет, — огрызнулся Молчанов, и я стал догадываться, что эти двое стоят на одной ступени иерархической лестницы, да только не всем позволено знать это.

— Я объясню тебе, негодяй, что значит боль!

Он завел руку за спину и щелкнул пальцем. И один из присутствующих докторов протянул ему новенький несессер. Вжикнув молнией, Старостин обнажил содержимое, и я увидел несколько заполненных шприцев. Хорошее окончание дня… Подумав об этом, я машинально посмотрел на настенные часы над дверью. Я оказался не прав. День новый только начался. Было три минуты второго. Смертников колоний особого режима выводили на казнь в три часа. Со мной что-то торопятся.

— Сначала ты посмотришь на это со стороны, — подумав надо мной со шприцем в руке, проговорил вдруг Сергей Олегович и двинулся к помертвевшему от ужаса начальнику юротдела.

Нам, и мне и ему, ввели какое-то обезболивающее, и теперь мне стала понятна такая гуманность. Нужно, чтобы побочные болевые ощущения не мешали чувствовать главное.

Игла впилась в плечо моего босса, и он еще до того, как Старостин отошел от него, выгнулся дугой и закричал…

Я смотрел на муки своего подельника, стараясь не пропустить ни единой судороги. Через некоторое время игла корпоративного наказания войдет в меня, и мне хотелось быть готовым к тому, что чувствовал сейчас он. Пена валила из его рта, радужные оболочки съехали куда-то в сторону, так что глаза выглядели как два бельма. Он кричал что-то нечленораздельное, извивался всем телом, и испытал бы, наверное, невероятное облегчение, если бы был развязан. Выгнись он колесом, ему было бы куда лучше…

Вдоволь насладившись зрелищем, Старостин щелкнул пальцами, распухшими от хорошей жизни и ставшими похожими на сардельки, и в его руку лег новый шприц. Я стал беспокоиться, не задержался ли Сергей Олегович с антидотом. Пока тот войдет в кровь, пока нейтрализует отраву…

Через минуту мой спутник, мокрый от пота, обезвоженный и одуревший, сидел на стуле и стонал, как компьютер со сломанным вентилятором.

— Вы увидели, что чувствует человек, пораженный раком. Такие же боли вы стали бы ощущать через месяц.

— Это что, лекция по общей медицине?

Молчанов усмехнулся, Старостин, надев очки, посмотрел на меня пристальным взглядом.

— Боитесь, оттого и дерзите?

Я проглотил слюну. Старостин очень правильно угадал мое состояние.

— Говорят, — оттягивая момент укола, прохрипел я, — боятся, когда ненавидят. Готов поспорить с этим утверждением, однако если оно верно, то я вас действительно боюсь.

Покусав нижнюю губу — и я не сомневался, что он обдумывает, чем еще помимо своей отравы усилить мою боль — Старостин обернулся и кивнул Молчанову. На лицо начальника СБ заползла хориная улыбка, он поднялся и вышел вон.

— Инъекцию от руки врага… Я ведь враг вам?

Я кивнул.

— Инъекцию от руки врага вы примете, как должное. Но интересно будет посмотреть, как вы будете выглядеть, когда иголочку вам вставит близкий человек…

Подняв глаза, которые уже заливал пот, я увидел…

Она вошла, глядя перед собой просто и непринужденно. Так входят в палаты медсестры. Приблизившись, она наклонилась и убрала мне взмокшую прядь за ухо. Она была одета в тот костюм, что я купил ей в «Третьяковке»: шикарные пиджак и брюки от Версаче.

— Почему ты ушел? — шептала она, и я чувствовал, как сладко пахнут ее губы. — И ты, кажется, не удивлен? Прости, но это работа. Риммочка не в штате, но я, извини, сотрудница с безупречной репутацией.

Я рассмеялся, чувствуя, что мне нехорошо уже просто от того, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— Вот же сука-любовь… — я смеялся, потому что мне было на самом деле смешно. — Черт знает, что сказать тебе… Все как в дурном сне. Так вот, значит, каких салатов ты переела…

— Рак, Герман, это рак, — успокоила меня она. — На тот момент у меня было в копилке сто двадцать тысяч. Сейчас мы расстанемся, и у меня будет двести. Я хочу жить сильнее, чем ты, милый… И вот ведь в чем вся прелесть нашего с тобой общения… Окажись ты правильным парнем и выбери между мною и жаждой правды, мне бы еще долго пришлось ждать пополнения счета. И кто знает, успела ли бы я…

— Восемьдесят тысяч за иуцию… — пробормотал я и посмотрел на начальника юротдела. — Ты был прав. При таких окладах персоналу маржа невелика!

— Я тебе ничего не говорил!..

Я с изумлением и еще пристальнее посмотрел на него. Это был уже не тот правдолюб. Один укол — и передо мной на стуле сидит совершенно другой человек. Показалось мне или это было на самом деле так, но он и внешне, кажется, изменился.

— Ну что, Старостин… — дотянувшись зубами до вздыбленного рукава рубашки, я рванул его и обнажил плечо. — Приступай к оптимизации.

Ирине очень не нравилось мое поведение. Гораздо легче ей было бы сейчас казнить человека, с которым прожила полгода, если бы он оказался мразью. Другого способа наказать эту женщину я не знаю.

— Коли, коли, Иринка, — разрешил я, глядя на сияющее искоркой острие иглы. — То, что ты увидишь, далеко не те оргазмы, которые я испытывал, но, согласись, и ты не эта «клубничка»… За последние две недели я дважды получил невероятный кайф. Это трах с Риммочкой у сортира и участие в разрушении этой Приблуды, — я посмотрел на машину. — Доктор Старостин, неужели нельзя никак исправить?

— Вводи! — взревел он и побагровел явно не от удовольствия…

Я пропущу пару абзацев. Мне не хочется, чтобы кто-то стал свидетелем тому, что со мной происходило. Это очень неприятное зрелище… Хуже мне не было никогда. Пусть это умрет вместе со мной, а для красного словца я скажу лишь, что это были страницы книги моей жизни, вырванные рукой времени и позабытые. Быть может, потом, спустя годы, когда мне посчастливится встретиться с теми, кто был участником этих событий, мне удастся вставить чистые листы и со слов очевидцев реконструировать прошлое… Я пришел в себя, когда часы на стене показывали пять минут четвертого. Мое удовольствие Старостин продлил на час больше, чем…

Глава 27

…удовольствие моего бывшего босса. И я знаю, почему он это сделал.

Пока меня трясло и ломало, изменилось не только положение стрелок на циферблате. Начальник юротдела сидел с уже освобожденными ногами и курил. Ноги его, впрочем, были по-прежнему привязаны к ножкам стула.

— Вот это и есть боль, мой мальчик, — убедившись, что я обрел способность соображать, подсказал мне Старостин. Кажется, придя в чувство, я оторвал его от плотного разговора. На щеках его пролегли красные морщины, появляющиеся у людей, которые долго говорили или смеялись.

Виват Чекалин! Ты снова в теме…

— Да, это не порубка костов с отъятием халявного абонемента на фитнес, — прохрипел я, сплевывая с губ все лишнее.

Несколько секунд в комнате висела гробовая тишина. Я даже услышал, как над дверью дважды клацнула стрелка на входящих в моду в крупных корпорациях часах «Стрела». А потом Старостин искренне расхохотался, после чего засмеялись охранники и так далее. Не выдержал и улыбнулся даже Молчанов. Если бы не лежащие на столиках шприцы, можно было подумать, что Чекалин только что рассказал прикольный анекдот. Этот смех Старостина — дань моему поступку. Кажется, он уважает наглых типов. Вот ты посмотри, его и так предупреждали, и эдак, и кололи, а он снова за свое, и при этом имеет справку, что с головой у него полный порядок.

Но главной наградой за быкование мне стало покрасневшее лицо Ирины. Слезы выступили на ее глазах. Восемьдесят тысяч долларов и вся жизнь впереди за приступы, подобные моему. Вот цена иуции любимой женщины.

Я поддержал общее веселье. Хохотнул, как идиот, потом второй раз, а на третий раз не рассмеялся, а бросил:

— Я знаю, Старостин, что с тобой.

Смех прекратился, наступила тишина, и в этой тишине мои слова прозвучали так ясно, что не расслышать их было невозможно.

— Я понимаю, что с тобой, Старостин. Однажды в приют пришел милосердный, богобоязненный человек. В душе его была несгибаемая вера в воскресение, и переполнен он был не корпоративным дерьмом, а любовью к человекам и богу. Но случилась беда. Он заболел. Страшной болезнью, неизлечимой, беспощадной… И не видели бы мы Сергея Олеговича в добром здравии, когда бы не нашел его человек, подаривший ему здоровье и жизнь… Но человек запросил за лечение чрезмерную цену. Слишком уж непосильной она была для богобоязненного… И тогда он наплевал на бога. Но зато стал здоровым и богатым…

На лице Старостина можно было морозить кубики для напитков. Он слушал то, чего не хотел слушать.

— Ты давно бы уже убил меня, скот, но тебе не дает покоя мысль о том, что я оказался лучше… Ты продал дьяволу все, что у тебя осталось — душу. Болезнь сломала тебя, и от благочестия твоего не осталось и следа! Ты увидел смерть и отпраздновал труса! Трус в тебе крепче бога, сукин ты сын!.. И ты хочешь, Сергей Олегович, чтобы я тоже сдался… Чтобы мольбами и низостью выпросил пощаду…

Вытянув голову так далеко, насколько позволяли путы, я собрал в кучу всю слюну и что было сил плюнул. Кровавая масса не долетела до лакированных туфель президента СОС нескольких сантиметров.

— Как ты думаешь, Старостин, не имея никакой возможности отомстить тебе, буду ли я плакать и молить о пощаде, когда твоя корпоративная машина наедет на меня еще раз? Пена — да, будет. Кровь — обязательно… Но ты не заставишь меня плакать и выпрашивать жизнь, как делал этот парень, — и я дернул головой в сторону главного юриста СОС. — Он ведь, пребывая в кошмаре, не соображает, что кончина его неизбежна, что клятвами в верности он всего лишь доставляет тебе удовольствие! Идиот! Вы оба идиоты! Вы все здесь сошли с ума… Так что долби меня, Старостин, до смерти, доведи свой венчурный проект до конца. Ведь трусу, чтобы понять, что он был не прав, обязательно нужно добиться своего.

И я, изнемогая от усталости, откинул голову на подголовник. Зачем здесь подголовник, спрашивается?.. Неужели для того, чтобы удобно было?

Выслушав это яркое выступление, Старостин приблизился к столику и взял в руки комплекты «Убийцы».

— Два. Всего два. А желающих хоть отбавляй. Что же мне с ними делать…

— Сергей Олегович…

Повернув голову туда, откуда донесся этот взволнованный голос, я увидел Молчанова. От слов президента компании ему стало нехорошо. Я его понимаю. Если предположить, что у его сына состояние тяжелое, то ему некогда ждать восстановления производства «Убийцы». На это уйдет не менее двух лет, а там счет идет, видимо, на недели…

— Вы обещали!

— Заткнись, подложка!..

Это напомнила о себе Ирина и прозвучал ответ Молчанова. Сложная, очень сложная у нас тут складывается ситуация…

Старостин, поигрывая заряженными шприцами, развернулся и направился к ним походкой Авиценны. Я не знаю, какая была походка у Авиценны, но, думается, именно так, вразвалочку и словно нехотя, он подходил к больным бубонной чумой, чтобы пустить им кровь.

Дело сделано. Пробил час расплаты. Глаза Молчанова и моей любимой девушки горели огнем надежды. Мавры сделали свое дело, мавры могут получить то, ради чего из людей превратились в скотов…

— Одну минуту, господа!

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Вздрогнул даже Старостин, а предполагать, что этот самодержец способен так реагировать, было просто невозможно.

У меня тоже сыграла бровь, я тоже не остался равнодушен к этому голосу, донесшемуся из настежь распахнутых, точнее — настежь поднятых дверей. Но испугала меня не неуместность постороннего приказного тона, а до боли знакомый тембр.

Играя желваками и посматривая в сторону побледневшего начальника юротдела, я терпеливо дождался, когда в комнату войдет…

Глава 28

…Володя Говорков.

Занеся ногу над высоким стальным порогом, он перешагнул через него и обвел взглядом помещение. Можно было не говорить, что обвел он взглядом, потому как понятно, что в данном случае можно использовать только взгляд, однако я не случайно заострил на этом внимание. Это был взгляд не Володи Говоркова, мужичка неопределенного возраста, падающего под стол при первых признаках опасности. На меня и других смотрели глаза человека, разжалобить которого нельзя. И куда-то словно подевались эти уши-локаторы, и пропала синева с лица. Перед нами был высокий, худой мужчина, и теперь я уже приблизительно могу определить его возраст — что-то около сорока. Глаза уже не царапали поверхность, а проникали лазером внутрь, и даже руки, эти руки, которые еще день назад казались мне щупальцами, были сжаты в кулаки.

— Остановитесь, Старостин…

Молчанов переводил взгляд с него на президента СОС, силясь понять, что вообще происходит. Тем же самым занимался и начальник юротдела. Я же просто не сводил с Говоркова глаз, потому что понимал: неожиданности не кончились.

— Какого черта… — начал Молчанов, хрустнув костяшками, но был тут же осажен:

— Молчать!.. Все молчать. Я не слышу больше ни звука. Старостин, дайте мне лекарство.

— Нет! — проорал Молчанов, рванувшись к Сергею Олеговичу.

И тут же остановился, потому что увидел прямо перед своими глазами дульный срез карманного пистолета.

— Я же сказал — молчать. Теперь, видимо, придется еще приказать — не шевелиться!

— Приказать? — взревел начальник СБ. — Кто это?! — И он, почти прикасаясь пальцем к груди юриста, выпуклыми от изумления глазами посмотрел на Старостина.

— Делайте, что вам велят, если хотите жить, — был ответ.

Мне даже показалось, что Старостин слегка наклонил голову, когда подавал Говоркову два прозрачных цилиндра.

Но до чего же легкомысленно тот стал с ними обращаться! Он вдруг переложил их в одну руку и стал ими жонглировать, подбрасывая один за другим в воздухе. Я слышал тяжелое дыхание Молчанова, который выполнял распоряжение и не шевелился только потому, что в другой руке Говоркова был пистолет. Ирина плакала, и мне не было жаль ее. Это была другая Ирина. Впрочем, здесь все изменились. И начальник юротдела перестал революционерить сразу после инъекции, и Старостин стал смиренным, и Говорков оказался не тем доходягой лузером, которого я встретил в первый день работы, а уверенным в себе малым. Все поменялось местами, и так должно было случиться обязательно, поскольку я точно знаю, что все в этом мире не то, чем кажется.

— Два человека, окрыленных одной идеей, — произнес Говорков, закончив демонстрировать навыки циркового артиста. — Они смелы, безусловно благородны и помыслы их чисты…

Он сунул шприцы в карман и остановился так, чтобы мы с начальником юротдела оказались по обеим его сторонам.

— Их ведет идея. Они должны уничтожить аппарат, производящий лекарство и превративший СОС в идеал компании. Эти двое не любят идеалы. Они противники лекал и известных фабул. Они творцы, адепты чистой воли… — Говорков положил мне руку на плечо, значит, он то же самое сделал и с моим неудачливым подельником. — И надо сказать, что задачу они свою выполнили. Аппарат уничтожен. Осталось всего две дозы лекарства, названного «Убийцей рака». Две порции, могущие спасти две человеческие жизни. И сейчас меня мучит неразрешимая дилемма…

Выйдя передо мной, он подумал и вдруг быстро вынул из кармана истрепанную книжицу.

— Вам известно, Чекалин, что это?

Я посмотрел на переплет и поднял глаза.

— Это Библия, если только вы внутрь не напихали порнографических фотографий.

Говорков пролистнул листы и вытер уголки губ.

— Вы читаете эту книгу?

— Было дело.

— Что значит — «было дело»? — он слегка прищурился, так как не понял, что я имел в виду.

— Это значит, что я заглядывал в нее пару раз. Нужно было выдернуть пару фраз для курсовой работы.

Он так удивился, что даже склонил набок голову.

— И что выдернули, если не секрет?

Интересный у нас разговор. Впрочем, тороплюсь ли я куда? Закрыв глаза, чтобы быть наиболее точным, я прочитал:

— «Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его, но что исходит из него, то оскверняет человека».

Говорков покачал головой и поджал узкие губы.

— Евангелие от Марка. Неплохо подмечено. Для курсовой работы… Но читали ли вы все целиком?

— Я похож на человека, у которого есть время читать Библию?

— Невероятно… — прошептали губы Говоркова. — Тогда ради чего все это? — и я заметил, как засветились в его глазах странные огоньки.

— Сколько это будет продолжаться?! — услышал я голос Ирины, у которой началась истерика.

Я снова посмотрел на Говоркова.

— Я не читал этой книги, потому и не могу ответить на этот вопрос. Так, может быть, вы мне ответите, ради чего нужно собирать такое количество помеченных смертью людей в одном месте? Ради чего? Ради спасения одной, никак не могущей оторваться от тельца души?

На лице Володи (я все-таки буду звать его так, поскольку уже не имеет смысла выяснять его настоящее имя) засветилась странная улыбка. Я впервые вижу на этом лице улыбку. Странно все это… Слишком много потрясений для одной ночи.

— Что же, господин Чекалин… Давайте посмотрим, чего стоят ваши слова.

И Говорков, положив книжицу на стол, сунул руку в карман и вынул два шприца.

— Стоять!..

Голос его сорвался так резко, что несколько охранников, которые, клянусь, были столь же ошеломлены появлением тщедушного юриста, как и все остальные, тотчас преградили путь рвущимся к лекарству Молчанову и Ирине.

Когда я увидел перед собой шприц, я не сразу понял, что происходит. Еще меньше я поверил себе, когда второй шприц он отдал моему боссу…

— Ах да, у вас же заняты руки, — и, наклонившись, он уже свободной второй рукой дернул за конец связавшей мне руки веревки.

Неимоверное это счастье — чувствовать свои руки! Ими снова можно брать, отдавать, и если я захочу, то могу прямо сейчас подозвать Ирину и потрогать ее за лицо. Оно по-прежнему красиво, хотя и искажено страхом.

— Лекарство ваше.

Медленно повернув голову, я увидел, как начальник юротдела, торопясь и ежесекундно бросая взгляды на Говоркова — как бы не передумал, — заворачивает себе рукав рубашки и зубами сдергивает с иглы колпачок. Не сомневаюсь, он знает, что делает…

Через минуту под истеричный крик Иринки и выдох Молчанова, который потерял интерес к тому шприцу и теперь смотрел на мой, бывший босс ввел себе в вену «Убийцу».

Я смотрел, как меняется его лицо. Сначала он не поверил, что успел. Изо рта его вырвался то ли кашель, то ли хохоток, похожий на крик гиены, а потом он вдруг понял, что если его что и убьет в ближайшем будущем, то не проклятый рак, и расхохотался так, словно и не было больше причин, по которым он мог умереть…

— Чего же вы ждете? — не сводя с меня глаз, поинтересовался Говорков. — Это единственная доза, господин Чекалин. Вы просили у меня формулу, я отдал вам готовый продукт. И я не причиню вам зла, клянусь. Примите лекарство и закончим на этом…

— Это мое лекарство?

— Верно, верно, — поторопил меня Володя.

— И я могу распоряжаться им, как сочту нужным?

— Это так, — поняв, что добился-таки своего, улыбнулся он.

— Тогда подойди сюда, Молчанов.

Говорков испугался… Я видел это. Он отшатнулся, словно его ударили по лицу!

— Подойди, подойди, Молчанов… — я протянул ему шприц и быстро убрал руку. Маленькая тварь, доселе мне неизвестная, вдруг стала царапать меня изнутри и требовать шприц обратно. Чтобы не осрамить себя в последний момент, я принялся тереть ладони. — Если бы был болен ты, я растоптал бы его. Но твой ребенок не знает, какая ты мразь, и он слишком мал для того, чтобы понять это. Надеюсь, он никогда не станет членом ничьей команды. Такие дела, хозяин…

Мне не стало легче. Мне стало куда хуже. Но одно я знаю наверное. Если кто-нибудь на пороге смерти спросит меня, совершал ли я хоть раз скотский поступок, я отвечу отказом и не солгу.

— Невероятно, — снова услышал я, но восторженных ноток в голосе Говоркова уже не слышалось. — Ты хочешь сказать, что выиграл?

— Какой смысл играть со смертью?

— Герман! — взорвалась, наконец, в истерике Ирина. — Как ты мог?! Как мог?! Я не верю!..

И вскоре голос этот стих, потому что охранникам слушать его в замкнутом пространстве стало невмоготу. Удаляясь, Ирочка кричала так, что, казалось, разорвутся ее легкие. Я не знал, что она так меня ненавидит…

— Я все-таки спрошу напоследок, — не выдержал Говорков. — Ответ на этот вопрос у меня имеется достоверный, но все-таки… На всякий случай… Вам известно, что вы больны?

— А разве есть здесь кто-то, кто не болен? Посмотри на себя, Вова… Разве ты здоров? Неужели лучше выглядит Старостин? А Молчанов?

Я только сейчас заметил, что начальник СБ СОС исчез. И я понимаю его. Он получил то, ради чего был животным все эти годы…

— Я ответил на твой последний вопрос, — тихо пробормотал я. — Могу ли надеяться, что и ты окажешь услугу?

Говорков посмотрел на ногти — я снова подивился тому, насколько безжизненны его пальцы — и кивнул.

— Кто такая Милорадова? Мой босс уже открыл было рот, чтобы просветить меня на сей счет, но ваше феерическое появление заставило его забыть русский язык.

Говорков похлопал ресницами и удовлетворенно поджал губы. Качество полировки ногтей его устроило. Скрипнув ножками стула, подтянул его ко мне и уселся верхом. Теперь он напоминал ковбоя, которого полгода вместе с конем морили голодом апачи.

— Вы когда-нибудь страдали от того, что не врач?

— О да, — мрачно выдавил я, стараясь не смотреть в ту сторону, где находилась безмолвная публика.

— Вы, верно, проклинали себя за то, что пяток лет назад зашли с документами не в медицинский институт, а в юридический, — продолжал раскрывать суть давно настежь для меня распахнутой проблемы Говорков. — Вы казнили себя, что не в силах взять с полки нужный пузырек, чтобы вынуть из него ту таблетку, которая нужна. Тогда вы, быть может, представите состояние гения фармакологии, который, находясь над телом умирающей дочери, испытывает то же самое?

— О чем вы? — я впервые посмотрел на него искренне.

— Человек, создавший лекарство от рака, плачет над телом единственной дочери и проклинает себя за то, что не нашел решения годом раньше… — Говорков поднялся и обошел стул. — Ужасно, верно?

Я беспомощно водил по нему взглядом.

— У Старостина есть дочь?..

Говорков сыграл желваками, было видно, что он хочет сдержаться, но он не сдержался.

— Какая дочь может быть у этого морального урода, Чекалин?! Надутый индюк, которого вы видите сейчас перед собой, гений медицины, ради обожествления которого пришлось искать две тонны золота — никчемный бездарь!..

Проведя пальцами по лбу, Говорков успокоился. Наверное, прочел «Отче наш» наоборот…

— Лазарь Милорадов нашел формулу в начале сентября девяносто пятого, а Карина Милорадова уже год как перешагнула черту, шагнуть через которую обратно не дано никому. Можно создать лекарство от рака, но лекарство от смерти вряд ли кто отыщет… Каждый из тех, кого вы видите перед собой сейчас, еще не дошел до черты, а потому живет надеждой. Карина Милорадова, дочь человека, который поздним вечером пятнадцатого сентября девяносто пятого года вошел в приют, уже была почти мертва. Но отдавать ее он не хотел… Он не мог этого сделать… Он, человек, создавший лекарство от рака, не имел на это права… И тогда он придумал другую формулу. Эта формула позволила его дочери дышать, по-прежнему числиться среди живых, и если бы не вы, Чекалин… — Он посмотрел на меня взглядом, который позволил мне безошибочно понять — у него комплект «Убийцы» есть. — Если бы не вы, то она жила бы, наверное, вечно. Вечно, потому что на поддержание в ней жизни работали тысячи людей… Это было завещание Милорадова, который как врач безошибочно выбрал из тысяч людей того, кто способен принять это безумие лишь ради того, чтобы жить. То есть, подобно этой девочке, дышать, гонять в себе кровь и поддерживать давление… А разве ваша жизнь служит для чего-то другого, Старостин? — резко прикрикнул Говорков и исподлобья посмотрел на президента.

— Неужели Старостин организовал эту корпорацию-монстра только для того, чтобы поддерживать иллюзорную жизнь в теле дочери человека, который давно сгнил в могиле?! — последний раз такие длинные фразы я произносил при сдаче экзамена по конституционному праву.

Я не понял, как он оказался рядом со мной. Лишь треск воротника моей рубашки убедил меня в том, что Говорков способен перемещаться в пространстве стремительно, как вампир. Он душил меня моим же воротником и кричал, брызжа слюной:

— Ты не будешь так говорить!.. Ты замолчишь, или, клянусь богом, я задавлю тебя!..

Особенно бояться было нечего, если он и мог кого задавить, так в лучшем случае дождевого червя, и только с напряжением всех мышц спины, но, буду честен, мне стало страшно.

— Она должна была жить, мерзавец, она должна была дышать, и я верил, что она откроет глаза! Но ты…

Он отпустил меня и шагнул назад.

— Ты ее убил… — вытянув руку, похожую на сук, в сторону центрального компьютера, имеющего вид выпотрошенного робота, он зашептал, почти засвистел: — Идиот проклятый… Без сырья формула мертва! Чтобы воспроизвести один комплект «Убийцы», нужно взять материал у десяти больных раком!..

Он кричал с такой натугой, что, казалось, кости черепа проступают сквозь кожу лица. Кажется, он сошел с ума. Это я его довел.

Снова выбросив руку, на этот раз в сторону замершего персонала, Говорков закричал. И голос его был звонок и мелодичен.

— Спроси у них, что с ними происходило сразу после того, как их принимали на работу! — наклонившись, он обдал меня жаром дыхания. — Да зачем приводить в пример других? Разве у вас не брали пункцию?

Почувствовав боль в районе восьмого позвонка, я облизал сухие губы. Говоркову это понравилось. Я уже успел заметить, что ему нравится, когда люди его понимают.

— Тысячи человек, Чекалин… Их нужно постоянно менять, чтобы обеспечить поступление нового материала. Персонал нужно увольнять и набирать новые пробы. Жестокая дисциплина в сочетании с традиционным русским разгильдяйством позволяет работать без сбоев. Нет ни одного, кто не совершил бы ошибки из-за лени или глупости. Так устроен мир.

— Не для вас ли скромный ученый из Питера продвинул формулу строения мира Пуанкаре, Говорков? — просто так спросил я, точно зная, что ответа не получу. — Не потому ли он отказался от миллиона долларов, что получил сто от вас?

Ответа не было. Скорее всего, ученый из Питера тут ни при чем. По Земле и без него бродит достаточное количество гениев.

— Глупцы… — прохрипел Говорков, ощупав взглядом всех, кто попадался ему на глаза. — Любили ли вы когда? Знаете ли вы, что такое любовь? Сырье!.. Травяные сборы!..

Вид его был ужасен. Мне казалось, что сил у него осталось ровно столько, сколько необходимо, чтобы договорить.

— Мне недолго восстановить машину. Через двадцать минут компьютер снова подключит систему. Но в этом нет больше нужды…

Я повернул голову, потому что Старостин бросился к Говоркову.

— Послушайте, не упрекайте меня в том, что я упустил этого типа! Он здесь, перед нами! Никто не заинтересуется делами компании, если он отсюда не выйдет!

Говорков поднял на него глаза и с изумлением увидел в них слезы.

— Старый идиот… Ты клялся, что его удержит труп лифтера… Потом заверял, что смерть девки из статотдела повяжет ему руки… А потом, когда и здесь не вышло, трясся от удовольствия, показывая мне фотографии. Я проводил у кровати своей девочки долгие часы, будучи уверенным, что все под контролем… И я тоже совершил ошибку. И я тоже буду наказан…

— Послушайте, Говорков, — вмешался я в этот монолог, — зачем вы меня пригласили на работу и почему не уволили сразу, едва я показался вам подозрителен?

Клянусь, сейчас это было все, что меня интересовало…

Слезы сохли на этом лице так же быстро, как появлялись. Поигрывая пистолетом, он подошел ко мне. Черви червями, но нажать на спуск сил у него хватит…

— Вы не представляете, Чекалин, как трудно найти в Москве хорошего юриста. Вас крутили в мясорубке полгода, и каждый день вы демонстрировали железную хватку. Все, что от вас требовалось, это чтобы бумаги с перечислением средств на имя Карины были освобождены от претензий госструктур…

— А сотни папок… — начал было я, но вынужден был замолчать.

— Сотни папок, боже мой! — расхохотался Говорков и запрокинул голову. — Вам сунули сотни папок с договорами ценою в тысячу долларов, и вы не поняли, что главной является пакет с документами Милорадовой? Не смешите меня. Вы поняли это, поняли! — и для того чтобы убедиться в этом, я вынужден был несколько дней сидеть в одном офисе с вами! Но зачем вы поняли все не так? Разве вам было мало квартиры, машины?.. Что еще вам нужно было для того, чтобы тупо делать свое дело и не совать нос, мать вашу, в чужие дела?! Разве вам не предоставляли свободу действий? Разве от вас не убрали непосредственного руководителя, озаботив пустыми хлопотами в долбаном Саранске? Он, наверное, и сейчас уверен, что в его руках активы на двадцать миллионов! Он не предлагал вам обчистить компанию? — и Говорков снова захохотал. — Я же говорю — идиоты… Никому не нужный начальник юридического отдела… И выпускник юридического вуза…

Выпучив глаза, Говорков выставил руки перед собой и покачал головой:

— Два человека, которые менее всего были приближены к истине! И ты посмотри, что из этого вышло!..

— Вы правы, вы совершили ошибку, Говорков, — Я не хотел больше открытий. Они мне были ни к чему. — В первую очередь вам следовало позаботиться именно о юристах. Pisces natare oportet…

— Что он сказал?! — взревел Говорков, метнувшись к моему никому не нужному начальнику.

— Рыбе нужно плавать… — прошептал тот.

Говорков нахмурился и вернулся к моему стулу.

— Что вы имеете в виду? — схватив меня за волосы, он задрал мое лицо вверх.

— Вы ошиблись, Говорков. Вам не нужно было искать хороших юристов. Вы даже не представляете, как крепко ошиблись… Потому что… Потому что вам нужно было искать преступника, а вы полгода и кучу бабла спустили на поиск порядочного человека.

Глянув не на меня, а на начальника юротдела, и глянув как-то странно, почти убежденно, он приказал:

— А теперь освободите их.

— Владимир… — двинулся в его сторону Старостин.

— Отпустите, отпустите… Теперь все неважно.

Старостин безжизненным движением головы кивнул охране, и вскоре мы стояли на ногах.

И когда было объявлено, что мы уволены и можем идти на все четыре стороны, командированный в Мордовию вдруг сломался пополам и ухватился за край стола. Через мгновение он с недоумением на лице выпрямился, но тут же его снова согнула неведомая сила. Пав на колени, он пополз к выходу, словно там было свежего воздуха больше, чем здесь.

— Гад… — прохрипел он, вращая выпученными глазными яблоками, начавшими терять цвет. — Тварь…

Удивительно, что не удивился происходящему только Говорков. Он почесал висок мизинцем, обернулся и сел на край столика напротив начальника юротдела.

— Вы не справились, Старостин.

Президент дернулся к Говоркову всем телом, пробормотал заготовленное: «Молчанов…», но тот остановил его жестом руки.

— Мне неинтересен Молчанов. Это вы не справились, Старостин. Вам было вверено бесценное, вы держали под контролем тысячи человек, но прокараулили одного сукина сына. И вы будете наказаны, Старостин. Приблизительно так же, — и он кивнул на извивающегося в судорогах старшего из юристов. — Вы все будете наказаны. Идеальная корпоративная система не терпит ошибок.

— Молчанов сказал, что…

— Мне неинтересен Молчанов. Потому что он уже наказан.

Мне пришлось еще дважды прокрутить эти слова в голове, чтобы до конца понять их смысл. Когда же понял, перед моими глазами поплыли круги.

— Мерзавец! — выбросив вперед руки, я постарался вцепиться ему в горло, по которому вверх-вниз ходил острый, как кукиш, кадык. — Чтоб ты сдох!..

После инъекции мне хватило одного удара. Стоявший рядом с Говорковым охранник выбросил вперед руку, и я, дернув головой, рухнул на пол. Меня душило бессилие.

— Остановите его!.. Остановите!

Но меня никто не слышал. Я уволен, а голос отработанного натемпила никого не интересует.

Посмотрев на пистолет, Говорков тряхнул его, словно собирался выбить патрон.

— Чекалин обречен. Все эти месяцы он будет думать только о смерти.

— Но Карина! — вскричал Старостин, который сходил с ума, не понимая поступков человека, без которого не мог ступить и шага.

— Какой-то благодетель позвонил в милицию и сказал, что в четырнадцатой квартире умирает женщина. Что ее держат в качестве заложницы. Карина перевезена в Склиф и скоро умрет. Вы все будете за это наказаны. Наказан буду и я. И теперь мне наплевать на все, что будет с вами, этой компанией и этим миром…

Я бы не смотрел на это, если бы знал наверняка, что он на это способен. Но именно оттого, что мне и в голову не могло прийти, что Говорков на это способен, я досмотрел сценку до конца.

Ствол пистолета погрузился в его рот до самой спусковой скобы, после чего грянул выстрел.

С каким-то спокойствием, даже равнодушием, я посмотрел, как мозги Говоркова влипли в стену и стали сползать по ней, как улитки, и только потом взглянул на лица присутствующих.

Больной раком безработный Герман Чекалин прошел мимо всех и вышел на улицу.

Она встретила меня гарью. Мне было душно.

Глава 29

Вчера случилось забавное событие, разбавившее мою пресную жизнь. Я шел по улице, поглядывая на то, как небольшой, почти карманный кобелек пытается взобраться на гигантскую, ленивую от жары суку. Асфальт парил, а солнце палило так, словно отыгрывалось за неудачи весны. Заниматься любовью в такую погоду, да еще в шубе, на мой взгляд, несерьезно. Но кобелек так истосковался по ласке, словно час назад прибыл со своим капитаном из дальнего плавания. Он выловил где-то кавказскую овчарку смешанных кровей, и теперь привел ее на Союзный проспект, чтобы на фоне музея Наивного искусства реализовать свои фантазии на практике. Не знаю, как он ее убалтывал и что при этом обещал, но овчарка согласилась и теперь смотрела на мир уставшими от возражений глазами, словно лаяла: «На, подавись!» Кобелек прыгал и прыгал, было очевидно, что если бы это продолжалось еще часа два, он приловчился бы и свой план претворил в жизнь. Но овчарке это надоело. И тогда кобелек сделал невозможное. Запрыгнув овчарке на спину, он принялся за то, за чем, собственно, ее сюда и заманил. Под аплодисменты нескольких стоящих на остановке мужиков овчарка убежала вместе с любовником.

Месяц назад передо мной встал выбор: либо юристом в банк, либо юристом в совместное предприятие по производству кисломолочных продуктов. Я выбрал второе. Дело не в моей любви к кефиру или сметане, просто в банк, хотя там и зарплата больше, дольше ехать, а мне с палочкой преодолевать дальние расстояния не с руки. Не с ноги — так будет вернее. Быть может, если нога заживет окончательно и вместо сомнений на лице хирурга появится надежда, я выброшу палку и снова пойду на своих двоих. Но пока об этом не может быть и речи.

Эта страна проклята, вне всяких сомнений. Сразу после того, как очнулся на Ленинградском проспекте, неподалеку от остановки, с вывернутыми карманами и снятой обувью, я поспешил делать все возможное для того, чтобы Старостин и его коллеги не ушли далеко. Но в милиции надо мной посмеялись, а в прокуратуре после третьего визита взяли письменную расписку — больше этой темой их не тревожить. Как юристу, мне было трудно придумать правильный текст, но мне подсказали. Мое обращение в аппарат уполномоченного по правам человека обещали направить в независимый экспертный совет. Надо понимать, что когда придет результат, Старостин и остальные умрут от старости. Потом я долго искал в Москве разрекламированный по всей стране Совет по борьбе с коррупцией. Несмотря на несомненные навыки, мне это не удалось. Потом была Общественная палата, при входе в которую стоял здоровенный охранник с коровьими глазами, он-то и сказал, что если я хочу правовой защиты, мне следует поднакопить денег. Поскольку хорошие адвокаты, к коим, несомненно, относятся и те, что заседают в палате, стоят дорого. И теперь я понимаю, почему меня не убили. Живой дурак лучше мертвого умника.

Через неделю мытарств я услышал, что в СОС объявлен локаут и прежнее руководство куда-то бесследно исчезло. Приставы арестовали за долги территорию компании, и теперь ходят слухи, что она будет выставлена на торги. Уже есть покупатель, пожелавший остаться неизвестным.

Через три недели я успокоился. Да и из-за чего, спрашивается, мне было волноваться? У меня остались квартира на Кутузовском, машина, немного денег из тех, что выдали мне в качестве подъемных. Ирина не успела их все истратить на вещи и утварь, и теперь у меня прекрасная возможность подлечить ногу за рубежом. Но чем чаще я ходил на прием в клинику, тем сильнее убеждался, что наши доктора — лучшие. Всякий раз мне удавалось встретить в клинике кого-то, кто подсказывал мне правильные адреса и категорически не рекомендовал ехать за границу. И теперь я ношу в портмоне несколько бумажных обрывков с номерами телефонов клиник, где за две недели лечат любые травмы. В том числе и перебитые кости. Правда, операция стоит дорого, что-то около 50 тысяч долларов. И очередь большая. Записывали аж на февраль следующего года.

Уже не в силах терпеть боль и свои кривляния с палочкой, я приехал в одну из клиник, и меня тут же встретило сияющее лицо секретарши на этаже. Лицо ослепило меня перспективами, гарантировало лечение по новым методикам, лицензию на использование которой теперь пытаются перекупить едва ли не все клиники мира, а я стоял и смотрел, как по этажу, торопясь и держа что-то в руках, передвигается персонал. Это был очень странный персонал. У одного сотрудника отсутствовала по локоть рука, второй прихрамывал, а когда секретарша сказала: «Сейчас я вас запишу» и встала, я увидел, как из-под стойки появились ее костыли.

— Я зайду попозже, — пообещал я, вышел и прикурил. Наверное, благодаря таким вот клиникам, как эта, и теплится в людях надежда на спасение. Сколько уважаемых людей, сколько крупных руководителей, сколько голов администрации и сколько раненных в боях прокуроров и начальников ГУВД поставлено на ноги скромными работниками таких вот клиник. Пусть дорого, но что нынче дешево?

В обед я не хожу в столовую совместного предприятия. Там фри и гамбургеры, жаренные на отработанном машинном масле гипертрофированные цыплята и котлеты с нитратами из клонированного китайского мяса. Приобщаться к корпоративной системе питания я не хочу, а потому, выбравшись на свежий воздух, плетусь через Союзный до Свободного. На углу есть пельменная, где повара еще не знают, что в мясо можно добавлять стрихнин, картон и неудобоваримые части коров. Проглотив на уличном столике порцию, я иду обратно.

Так происходит и сейчас.

— Чекалин!

Чтобы убедиться, не ослышался ли я, мне приходится сначала остановиться, а потом развернуться на месте.

— Чекалин, милый мой!

Расхохотавшись, я подставляю объятия, и мне на грудь, едва не валя с ног, обрушивается клубок веселья, счастья и задора. Это не пустые слова, я хочу, чтобы тот, кто читает эти сроки, удивился так же, как я.

— Господи, дружок, что с тобой?! — кричит Таня из статистического, привлекая к нам взгляды прохожих, и меня утешает только то, что из всех находящихся сейчас вокруг только мы двое знаем кое-что, что не касается остальных.

— Неудачный прыжок из «Геленвагена», — объясняю я, и она чмокает меня в щеку, позабыв о своем вопросе и вселяя в меня подозрения по поводу моего собственного пола.

— Чекалин, я долго тебя искала, чтобы расцеловать и пожать руку!

Вот это уже серьезно. Пожатие убежденной лесбиянки от руки гетеросексуально ориентированного мужика может означать только предложение крепкой мужской дружбы.

— Ты знал, знал, знал! — оглушает она меня восторгом и жмет, жмет, жмет мою натруженную тростью ладонь.

Мне так смешно, что я не выдерживаю и начинаю пожимать плечами и гримасничать, не желая переубеждать ее в том, что я, действительно, знал то, о чем и сейчас не имею ни малейшего представления.

— Я же получила письмо из Штатов, Чекалин!

А!.. Видимо, последний удар охранника выбил из меня некоторые эпизоды службы в СОС. Марки! Конечно, я должен был догадаться… Она получила превосходные, почти не испачканные почтовыми жителями экземпляры. Поздравляю.

— Ты сумасшедший, Чекалин! Такой такт, такое понимание человеческой души… — Таня просто не знает, что душа бывает только у людей, а потому вовсе не обязательно называть ее человеческой. — В США на самом деле есть город Одесса! И в городе этом живет Луиза Пойндекстер! Правда, не в сотом доме, а 32, Линкольн-драйв, но я тебя понимаю, — и она зашептала мне на ухо: — Луиза возглавляет там комитет за права женщин, я понимаю твой такт, и потому почтальоны принесли письмо ей! И я завтра уезжаю в Штаты!

— Зачем? — спросил я, потому что мне на самом деле стало интересно.

— Мы понимаем друг друга, разве этого мало? Это прекрасная… Это замечательный человек.

Если бы она сейчас не осеклась, я бы никогда так и не догадался, зачем Таня летит в американскую Одессу, США.

— Ну, бывай! — она машет мне сумочкой и убегает прочь.

Как мало нужно человеку для счастья. Всего-то: чтобы тебя кто-то ждал, любил и терпел.

Каждый день, не спеша следуя от «Новогиреево» в компанию, на обед и с обеда домой, я смотрю вверх и на минуту забываю о том, что мои анализы, взятые полгода назад, дали положительный результат. Те несколько месяцев, которые любезно предоставил мне для ожидания смерти Говорков, давно миновали. Мне уже давно пора побывать в онкологическом центре имени Герцена, но меня не несут туда ноги. Я живу и смерти, хотя и помню о ней, не жду. Я пока живу. Кто-то хранит меня, а кто — не знаю. Наверное, есть книга, которая объяснила бы мне эту тайну и которую мне следовало бы прочесть, несмотря на нехватку времени. Где-то в ней, в какой-то из глав, должно быть написано о том, кто и как исцеляет безнадежных больных, хранящих надежду.

Я смотрю и замираю в надежде, что, быть может, откуда-то сверху, из тех пределов, где витают тени покинувших больные тела душ, на меня смотрят сын Молчанова, неродившееся дитя Маринки. Я пытаюсь найти в пустоте их глаза и увидеть в них прощение.

Это прощение необходимо мне, как вода и сон. Я не могу разглядеть глаза детей, это за пределами моих возможностей, но, если бы прощения не было, я бы, наверное, уже давно умер. В нас есть что-то сильнее нас самих, и я испытываю к этой невидимой силе уважение. И думаю о том, что, раз есть чувство уважения, значит, существует и объект уважения. Наверное, это и есть то, что меня хранит.

Примечания

1

Девственность — роскошь! (лат .)

2

Будь осторожен… (лат .)

3

Временный персонал (сленг ).

Content

Макс Нарышкин
Про зло и бабло

Пролог За 12 лет до описанных ниже событий

Наговорил земле недобрую весть…

Но минуло пять минут, и с тринадцатым…

Мучения его подходили к концу, и были они сильнее оттого…

Беседы при полной луне…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания