Лев Аскеров

Приговоренные

БЛУЖДАЮЩИЕ В ВАВИЛОНЕ

(ПРОЛОГ)

Они словно спятили. И спятили все. И спятили вдруг. Поутру. Проснулись не теми, что были вчера.

Хотя с виду ни капельки не изменились. Выглядели так же, как и вчера. Когда были предупредительны один к другому. Когда понимали друг друга без слов. Когда были снисходительны и благоразумны. Когда единственное мудрое решение выбиралось из многих других. И когда ему послушно следовали все.

Hо то было вчера. Всего лишь вчера. А сегодня, спозаранок, восстав ото сна, люди не проснулись. Глаза их так и повисли в липкой паутине дремоты. Хотя видели они тот же белый свет. Тех же братьев и сестер своих. Hо обомлели они от всего увиденного. Донельзя удивились и самим себе и тому, что лежало окрест. И долина Синнар, где еще чадили в нежный рассвет костры их стойбища, стала им отвратительной. Перед новым, будто промытым чем-то их взором она предстала в непригляднейшем виде — голой, загаженной, неприютной. А башня, что воздвигалась ими, уродством своим и бессмысленностью вызывало в них смех и ропот.

Что привело их сюда? Что они строят и кому это нужно?

Люди сбивались в толпы. Они неистовствовали и еще больше сходили с ума. И тысячи суждений, вместо одного мудрого решения, стали хозяевами положения.

И стал Вавилон истоком ужаса между народами. Стал он отцом и матерью вспыхнувшей ненависти между ними.

Люди сбивались в племена и накидывались друг на друга, как своры бешенных псов. Потекли реки крови. Hа Земле стоял стон и плач. Все было дико, как детоубийство. И было все так естественно, словно так оно всегда и было. Будто бы по-людски, но в сатанинском порядке вещей…

Людям стало мало земли, которой они владели. Хлеба, который они выращивали. Вод, которые утоляли жажду и кормили рыбой. И лоз виноградных, и смоквы, и олив им будто было не в изобилии. И тучные стада соседей вызывали в них зависть. Хотя поголовье, принадлежащего им скота было ничуть не скудным. И будто бы их леса и горы не были полны дичи…

Да и в самих племенах не было согласия. Говорили на языке одном, а получалось не в лад. Получалась разноголосица. И звериного в той разноголосице было больше. Сила стала почитаться выше разума. И пошел разум в поденщики к ней. Он стал вроде воска, принимавшего формы, какие требовались сильным племени сего. Разум лицемерил. Он всегда оправдывал силу. И всегда втихомолку осуждал ее… И рождалась подлость.

И торжествовало зло.

И стало у людей много богов. И просили они у них милостей, какими были одарены с избытком со дня пришествия на Землю.

Они просили богов, хотя знали, что Он один на всех. Как Земля, ее недра, ее воды и небо над ней.

Много кое-чего и очень важного для себя они знали. Да вдруг забыли. И стало все не так, как было.

Случилось это в Вавилоне, из которого с ненавистью ко всем и любовью к самим себе они ринулись вон. Hо выбраться из него — так и не выбрались. И не потому, что не хотели, а потому что не могли сделать этого. Hе могли и не могут.

Им только кажется, что они не в Вавилоне.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Секреты нимба

Он висел на волоске. Почти месяц. До сегодняшнего утра. А теперь — все. Через несколько дней состоится заседание ректората и его отчислят. Об этом только что ему сообщил декан Карамельник.

Все к этому и шло. Надеяться было не на что. Разве только на чудо. Hо он был не так наивен.

Соломинка, правда призрачная, но, имелась. Могли сделать снисхождение как выпускнику. Все-таки двадцатый курс. Подумать только — двадцатый! Последний год. Такого в истории Школы небывало.

Некогда, и то давным давно, одного из слушателей исключили с шестнадцатого курса. По какой причине никто из нынешних слушателей не знал. Hе принято было распространяться по этому поводу. И ни у кого не возникало сомнений в отношении справедливости того решения и никто не задумывался о степени виновности отчисленного.

За так просто отсюда не гонят. И потом тот ходил в ранге старшекурсника. А он — выпускник. Это могло помочь. Hо… Вероятно, проступок его более тяжек.

Улыбчивый прищур блуждающих глаз Карамельника и слова, произносимые им, были полны неподдельного сочувствия и успокаивающего намека на то, что он практически ничего не потеряет, будет хорошо устроен и займет высокий пост в одном из сообществ граждан Великого Круга Миров. Будет часто общаться с бывшими своими однокашниками, сотрудничать с ними.

— Вот увидишь, — вкрадчиво говорил декан, полагая, что собеседника прельстила перспектива высокого поста. — Вот увидишь, еще здесь, у нас, в Резиденции Всевышнего, ты будешь незаменимым помощником нам. Тебя обязательно пригласят сюда. И помяни мое слово, ты будешь помогать разрабатывать какой-нибудь грандиозный проект. Ты же талантливый парень.

— Пригласят?! — вскинулся выпускник. — Я хочу быть в Его команде. Я на то и учился. А помогать кому-то… То есть, — спохватился он, — не хочу «помогать разрабатывать».

Hе хочу крошки от какого-либо проекта, который Всевышний предложит моим бывшим однокашникам.

Искрящиеся вдохновением глаза Карамельника вдруг замерли и в то же самое мгновение заволоклись дрожащей дымкой сострадания.

— Я делал все что мог, Пытливый, — вздохнув, сказал он. — Поверь, как только я их не убеждал. Они приняли решение. Осталась одна малость: поставить в известность Его. Постольку-поскольку ты выпускник… Hо это, как известно, формальность, — декан развел руками и понурил голову.

Hе поднимая головы, он продолжал говорить. Говорил проникновенно. По-отечески. И виноватая улыбка на вечно слащавом лице придавала его словам необычайной силы искренность, перед которой хотелось упасть на колени облиться слезами, просить не надрывать сердца и не убиваться за своего непутевого ученика.

Искренность эта была неискренней. Hа нее мог клюнуть любой из студентов, проучившийся до девятнадцатого курса, но только не он, не выпускник.

Ларчик, как говорится, открывался просто. Карамельник по случаю встречи с ним, надел нимб. А это обстоятельство ставило под сомнение и отеческий тон, и его желание не вычеркивать Пытливого из списка выпускников.

Все дело было именно в нем, в нимбе. Пытливый знал его потаенную силу. Это знал каждый выпускник. Весь второй семестр девятнадцатого курса они изучали устройство, принцип действия и функциональные возможности нимба. Кроме того, Пытливый, прошел большую практику работы с ним. Причем, в числе немногих провел ее в экстремальных условиях. Ему как никому, пожалуй, были известны все его хитрости.

Хитроумная сила нимба пределов не имела. Вот почему он сомневался в каждой фразе, проникновенно роняемой деканом. Ведь то, что декан перед началом «задушевной» беседы с ним надел его, он тем самым сразу же поставил между собой и Пытливым знак неравенства. Казалось бы все естественно Пытливый — студент, а он — увенчанный Всевышним двухярусным нимбом, видный деятель науки Великого Круга Миров и член Ректората Школы. Они друг другу, конечно, не ровня. Hо на этой небольшой планете, называемой в обиходе Резиденцией Всевышнего, все ее обитатели, от работающих непосредственно с Ним до обслуживающего персонала, обязаны были обращаться друг с другом, как равные. Самое официальное обращение — «коллега», а самое распространенное — по имени.

Пытливому на первых порах, как он здесь поселился, трудно было, увидев ректора, назвать его «коллега» или запросто по имени — Ментор — язык не поворачивался. Ректор однажды даже пожурил его.

— Мы — коллеги, Пытливый, не правда ли? — мягко улыбнувшись, спросил он стоявшего перед ним в смущении слушателя.

— Да, коллега, — покраснев до ушей пролепетал Пытливый.

— А коль коллеги, значит должны быть на «ты». Верно?

— Да, коллега, — тихо отозвался студент.

— Hо я люблю, когда ко мне обращаются по имени. Надеюсь, ты знаешь как меня зовут?

Пытливый утвердительно кивнул.

— Кто этого не знает?! — воскликнул он. — Вас зовут Ментор.

Ректор внимательно посмотрел на студента.

— Ты большой льстец, парень, — заметил он.

— Нет, Ментор! — выпалил студент. — Неужели я оставляю такое впечатление? Просто в Великом Кругу Миров вы, то есть, ты — фигура очень известная.

— Да, ладно, — отмахнулся ректор и, попращавшись, быстрым шагом направился к университетскому городку.

После того внушения Пытливый без робости обращался к окружающим на «ты» и по имени. И так свыкся с этим, что прозвучи какое-либо другое обращение к нему, или к кому другому, это резанула бы ему слух.

И вот резануло. Значит, сейчас между ним и деканом не разговор равноправных жителей Резиденции, а беседа официальная. Так сказать, протокольная.

Более убедительного объявления ему особого статуса персоны Нон-грата не могло и быть.

За все годы учебы Пытливый всего второй раз видит на голове Карамельника нимб. Расскажи кому из ребят обалдели бы. Все семеро слушателей их группы, которую по поручению ректората курировал декан, первый и последний раз видели на нем в день их знакомства. Девятнадцать лет назад. Еще на первом курсе. А после — никогда.

— Я заслужил его тем, что было и есть во мне, — сказал он им тогда после долгих приставаний к нему с вопросом — «За что?» — а затем поразмыслив, многозначительно добавил:

— Если в вас есть искра Божья, а она в вас есть, иначе вы бы не стали слушателями нашей Школы, вы скажете свое слово. Внесете свой вклад. И вас удостоят.

— Я уверен так оно и будет. Главное — работать.

Hу кто из них в то время мог поверить в реальность такого?! Впереди еще было двадцать лет.

Они учились, а он, их куратор, работал. И, наверное, оставаясь наедине со своими идеями, прибегал к помощи нимба. С ним было легче погружаться в пробему. Hо не более того. Проблем он не решал, зато упрощал пути подхода к ним. Надень его, сосредоточься и в твоем умозрении, как на экране, высветится вся занимающая тебя идея. В каких угодно проекциях, вариантах и видах. В схемах, чертежах, формулах или текстах. Hа любой вкус. Хочешь срисовывай. Хочешь держи перед собой сколько тебе влезет. А хочешь — нимб разложит ее на составные части. Даже продемонстрирует взаимодействие ее со множеством других идей, к большинству из которых разум не прикасался и знал о них в общепринятых формулировках. Выбирай какая заблагорассудится и дерзай.

Нимб, кроме того, мог смоделировать твою гипотезу в общий механизм мироздания, если, разумеется, ты изложишь свое видение ее места в пространстве вселенных. Смоделирует и покажет: будет или нет работать Меха низм в случае внедрения этого решения.

Как правило, модель замирает и огорченный исследователь видит: результат — пшик. В такие минуты он готов растерзать все Миры. Мол, такого быть не может. Потом, естественно, смиряется и начинает ломать голову над другими вариантами решений.

Нет, нимб подсказать или указать на ошибку не может. Он не в состоянии этого сделать. Это выше его возможностей. Hо он придает своему обладателю широту мышления. У владеющего нимбом мыслительная способность имеет грандиозную силу. Благодаря тонко устроенному контакту с Простарнством-Времени нимб позволяет человеку выйти за ограничитель — черепную коробку. Для исследователя Великого Круга Миров — это фактор весомый, но отнюдь не решающий. Решает в конечном счете сам человек.

И когда нимб вместо замершей модели вдруг выбросит яркую картину панорамы мироздания, которая при всей своей грозной хаотичности, мерно, как маятник, и осмысленно, как Бог, отбивает шаги своего, только ему ведомого движения — значит задача решена. Значит твоя гипотеза оказалась верной. Ответ — найден. И нимб незамедлительно передает его в компъютер Всевышнего.

Перегонять информацию о проблеме над какой бьется исследователь и результатах, какие бы они не были, на компьютер Всевышнего — первейшая обязанность нимба.

А вот указать исследователю на его заблуждения он не в состоянии. В нем такое не заложено. Так что для чисто научной работы по познанию миров, законов их развития и возникновения разумной жизни — возможности его весьма скромны. Зато нимб всемогущ вне Резиденции Всевышнего. Уж в этом то Пытливый убедился самолично. Hа планете Земля. Единственное место, где он воочию наблюдал за его безграничными возможностями…

2. Набег

Действуя строго по Инструкции, Пытливый им на глаза не показывался. Хотя наблюдал за ними в открытую. Hе прячась ни за камень, ни за куст, ни в темноту. Люди его не видели в упор. И если шли на него он не отстранялся. Они проходили через него, как сквозь воздух. Для Пытливого ничего удивительного в этом не было. Он находился в другом измерении. В ином Пространстве-Времени. Так удобней было наблюдать за ними. И если нужно было, то помочь. Инструкция этого не запрещала.

Hо люди вели себя не по-людски. Метали друг в друга камнями, кололи пиками, пронзали стрелами.

Жутко было наблюдать за прыгающим от восторга человеком, который только что, метнув изо всех сил пращу, снес череп такому же существу, как и он. А существо то было еще дитем человеческим. Девочкой подростком. Лет четырнадцати. Hе больше.

Она вышла на порог добротно сколоченного бревенчатого дома с годовалым ребенком на руках, еще мгновение назад девочка улыбалась ему, тыкалась носом в голенькое пузико и тот звонко смеялся.

Пытливый машинально, не задумываясь, что делает, помог ей удачно упасть. Так, чтобы ее бьющееся в агонии тело не придавило облитого ее кровью мальчонку. И чтобы, падая вместе с девочкой с крутых дубовых ступенек, он не поколечился.

Пытливый стоял, словно прошитый молнией. Перед глазами разыгрывалась кровавая трагедия, а он стоял и смотрел. Он был элементарно ошеломлен.

Убийца, сделав на месте несколько радостных скачков, издал гортанный, ликующий вопль. Тут же, как по команде, со всех сторон, рыча, завывая и потрясая пиками, на только-только проснувшееся поселение людей кинулась дикая стая таких же людей. Они врывались в жилища и в них убивали себе подобных.

Защитить их было некому. Все мужчины этого племени с неделю как ушли в поход.

Бесшумно расправившись с горсткой уснувшего охранения, нападавшие могли безнаказанно бесчинствовать. Заламывая руки перепуганным спросонок юношам, девицам и молодым женщинам, они скручивали их веревками и тащили за собой к обозам, где складывалось награбленное. Потом снова возвращались. Старики им были не нужны. Их били чем попадя. Остервенело. Стараясь прибить до смерти. И горе тому, кто пытался подняться. Hа него набрасывались со всех сторон, как свора голодных псов, и раздирали вклочья. Из загонов выгоняли коз, овец, коров и сбивали их в стадо. Голодные, погоняемые тяжелыми ударами палок, топча еще теплые тела своих хозяев, животные обезумело ревели. Налитые кровью глаза их были также дики, как и у тех, что устроили это побоище.

Потерявшие человеческий облик они дрались и между собой. Рвали друг у друга добычу. Пинались. Бросались кулаками. Наскакивали, резали и рубили своих же товарищей, кому посчастливилось разжиться повозкой и конем.

Пытливого вернул в чувство истошный женский крик. Это тот самый гориллоподобный пращник, со страшного удара которого началась бойня, намотав на ладони левой руки косы, волок из дома молодую женщину. Правой рукой он тащил огромный узел, набитый домашним скарбом. Женщина, увидев обезображенный труп своей младшей сестры и свое окровавленное дитя, пытавшееся встать и тянувшее к ней ручонки, забыла о жгучей боли. Она на какой-то миг умолкла.

— Сы-но-о-ок! — сквозь горловой спазм высипела она и лишилась чувств.

Пращник отряхнул, впившиеся ему в ладонь волосы, откинул, в сторону узел, а затем, ухватив ребенка за ножку, как какое-то неживье, швырнул в сторону соломенного навеса, служившего, по всей видимости, стойлом для лошадей. Пытливый мягко подхватил кувыркающегося в воздухе младенца и ловко изменив траекторию полета, даже чуть-чуть ускорив его, уложил мальчика под навес, в высокую копну сена.

Горилла ухмыльнулся столь необычному своему броску. Пацаненок непонятно как залетел в стойло. Горилла его не видел. И не слышал. Мальчик не издавал ни звука. Об этом позаботился Пытливый. Он перевел его крики в свое время. Пытливому от этого было непосебе. От перепуга и боли малыш орал на весь чужой мир. Ничего не подозревавшая живность этого мира, обуянная ужасом от вопля из ниоткуда свалившегося им на голову странного существа, бежала в разные стороны. Пращник, конечно, этого не слышал и не видел.

«Убился», — подумал он и, бросив беглый взгляд на лежавшую без движения женщину, вернулся в дом. Его товарищи продолжали там буйствовать. Выхватив из печи горящее полено, Горилла снова выскочил на улицу. Он было кинулся к навесу, но Пытливый без труда заставил его раздумать. И Горилла размахнувшись, бросил пылающее полено на соломенную крышу стойла. Навес вспыхнул сразу весь, словно был осыпан порохом.

Накинув на малыша силовой колпак, надежно укрывавший его от огня, Пытливый, нисколько не отвлекаясь занялся Гориллой.

Он хорошо видит его. Видит со спины. Hа ней острием вверх на коротком древке болтается пика. Вот Горилла подбегает к уже очнувшейся женщине и наступает в лужу крови, что образовалась от убитой им девочки. Пытливый только этого и ждет. Он толкает его ногу вперед. Горилла теряет равновесие. Его словно что-то подбрасывает вверх. И Горилла падает на спину.

— Именно так ты и должен падать, — шепчет Пытливый.

Слегка отстраняя, он ставит древко пики на землю. Расчет точен. Под тяжестью грузного тела, острие копья с хрустом ломает пращнику позвоночник.

Ему больно. Ему жутко, как больно. Hо он не может крикнуть. Hе может пошевелить ни руками, ни нога ми. Глаза его выпучены. Рот разинут. Как бы он сейчас орал. Хоть немного да полегчало бы от крика. Hо и этого он не может.

— Поскользнулся, бедняга, — не без сарказма вслух сказал Пытливый. И продолжая обозревать поселение, где шли грабеж, насилие и убийства, он, между тем, у поднимайшейся на ноги женщины снял жгучую боль, внушил мысль о том, что ее ребенок спасен, находится в надежных руках, а ей самой грозит смертельная опасность и она должна бежать. Бежать немедля.

Придав женщине свежих сил, Пытливый подтолкнул ее к зарослям можжевельника. И она не заставила себя ждать. Подобрав подол долгополого одеяния, женщина стремглав кинулась в колючие кусты.

Ей больше ничего не угрожало. Пытливый это знал. И знал, что вернувшись, посреди еще тлеющих углей ее спаленного очага, она найдет своего мальчика. Накормленный он будет спокойно спать на руках у старухи.

Пытливый уже видел, отбившуюся от уводимого разбойниками стада, корову с лопавшимся от молока выменем. Приметил старуху, спрятавшуюся в огороде под ворохом вялых капустных листьев. Старушка жила одиноко. У ней не было никого. Муж и три сына ее давно погибли в бессмысленных баталиях.

Пытливый уже дал ей команду, что делать, когда уйдут душегубы. Она найдет корову и приведет ее сюда, к этому дому. Накормит молоком мальчика, поест сама, а потом уснет. Уснет с ребенком на руках. Прямо среди пепелища. Все это она обязательно сделает. И сделает бессознательно.

Налетчики тем временем нашли пращника. Они его тормошили, поворачивали с боку на бок. От адской боли тот терял сознание. Hо снова приходил в себя. Из глаз его градом катились слезы. Hи кричать, ни тем более что-либо сказать, он не мог. А плакать мог. И он плакал.

— Бедняга поскользнулся на крови, — догадался один из обступивших умирающего.

Он как две капли воды был похож на него. Они были братьями. И похожими они были не только наружностью. Он тяжело обвел соплеменников желтыми глазами и приказал:

— Оставьте его. Hе мучьте. Пусть умирает как подобает вождю. Освободить для него самую лучшую повозку. Набить соломой. И осторожно положить в нее. Если он охнет — всем башки поотрываю.

Все поняли — у племени новый вождь.

К полудню налетчики под его предводительством снялись с места и, погоняя впереди себя стадо украденных животных и пленников, направились к себе домой.

Пытливый знал куда. Знал он и путь, по которому пойдет это племя людеподобных. И не просто знал — он видел. Он видел их родное городище, которое мало чем отличалось от того, что они так безжалостно сожгли. Видел их жилища. Видел жену умершего вождя, агукующую над колыбелью; старика, дремлющего на солнце; мирно пасущийся на изумрудном лугу скот и полноводную синюю речку.

«Они такие же люди», — с удивлением подумал Пытливый, наблюдая, как над трупами угасающего пожарища кружится воронье. Hе упускал он из виду и ту женщину, которой помог бежать. Изнемогая от усталости, она карабкалась то по одной, то по другой горе, продираясь сквозь заросли и буреломы дремучего леса. Спотыкалась, скатывалась с крутых склонов, падала, но заставляла себя подниматься и снова упрямо идти вперед. Изредка она что-то выкрикивала. Кажется кого-то звала. Пытливый прислушался. Так оно и было.

«Ареско, милый… — звала она мужа. — Где ты?… Услышь меня… Откликнись…»

А потом она все чаще и чаще стала вспоминать малыша.

«Пека… Пекушенька, родненький… Ягодка моя бессловесная… Беспомощный птенчик…» — горько рыдая, причитала она.

Когда беглянка опять оступившись, упала, Пытливый уже не позволил ей подняться. Он пахнул ей в лицо прохладным горным порывом, собравшим в себя ароматы дурманных трав. И женщина уснула. Ей надо было отдохнуть. Ей еще долго рвать на себе кожу на звериных тропах этих девственных гор. Лишь к вечеру следующего дня на нее, едва живую, совсем случайно наткнется один из всадников их племени, высланный вместе с другими в тыл, чтобы наблюдать за тем, что происходит позади отряда. Он с трудом узнает в ней жену их предводителя.

Пытливый все это знал. И не просто знал, а видел. И что самое интересное, мог влиять на происходящее. Даже немного подправить его. Переиграть. И мог он еще считывать мысли людей. Даже если перед ним стояла громадная толпа. И его всегда удивляло как по-непохожему в каждом из них протекает процесс мышления. Видят, казалось бы, одно и то же, а думают, глядя на это нечто, по-разному. А потому и судят по-разному. И судят охотно.

Разумные суждения между тем слышались так редко, что Пытливый в считанные минуты научился на глаз распознавать головы, в которых рождались они. Эти головы излучали свет. У одних — слабо, у других — ярко. Глаз человека этого излучения не видел. И хотя люди слышали мудрых своих сородичей, они их не слушали. Они с охотой и покорностью слушались голоса зычного, руки увесистой, взора сурового. Брал верх не разум. Верх брала сила.

С высоты Пытливому хорошо это виделось. А с высоты ли?… Все-таки в ракурсе ином. Потому что он видел людей в некоем объеме. И с высоты, и с поверхности Земли, и из недр ее, и изнутри человека. И видел в органичной слитности их с планетой, непостижимым и естественным образом, связанной с Мирами…

3. Земляночка

Пожелай того Пытливый мог бы любоваться Землей из космоса, не покидая ее. Все это он мог, находясь в том самом же месте, где сейчас был. В одном конкретном районе выделенного ему сектора. Более того, не покидая сектора, он мог находиться в разных местах Земли одновременно. И одновременно, не отвлекаясь от начатых здесь дел, со свойственной ему дотошностью, делать другие. И все благодаря нимбу. Точней, действию собственных мысленных импульсов на него.

Ему сейчас очень хотелось увидеть кого-то из своих, прибывших с ним на Землю. Особенно любопытно было узнать, чем увлеклась его однокурсница по Школе Камея. Hо любопытство того же рода донимало и Дрему. Другого их товарища по Школе, откровенно неравнодушного к Камее.

Хорошо знавший привязанности и вкусы девушки, Дрема точно вычислил в каком месте ее сектора она скорее всего может оказаться. Так что, когда объявился Пытливый, Дрема был тут как тут. Камея, смежив длинные ресницы явно в ожидании чего-то, лежала на днище старого, перевернутого кулаза. Дрема пристроился на краю лодки и босыми ногами ворошил, остывающий в предвечерьи морской песок. Заметив Пытливого, Дрема нисколько не удивился. А вместо приветствия приложил указательный палец к губам, мол, не шуми.

Пытливого это возмутило. «Посмотри на него?! — поморщился он. — В наглую лезет к моей девушке, да еще просит не мешать».

Пытливый уже хотел было расхохотаться и бросить в него что-нибудь едкое. Чтобы обидеть. Да так, чтобы рикошетом задеть ее. И хорошо успел остановить себя. Он вдруг неподалеку от них заметил земляночку. Откинувшись на руки, она сидела на макушке валуна — похожего на человеческую голову, окунувшуюся по самые ноздри в воду. От накатов волн, обтекающих эту каменную голову и бегущих к берегу, казалось, что обладатель ее шагает по дну моря. Шагает, направляясь в глубину, держа на себе беззаботно мечтающую девушку.

Hе успел Пытливый объяснить себе отчего создается такое впечатление, как до его слуха из далека-далека, то ли из глубин небес, то ли из темных, по-сказочному роскошных пучин этого моря, донесся едва слышный звук. Словно, кто-то где-то, кажется случайно, задел плечом гитару. Она, с невыразимой кротостью беззащитного существа, отозвалась ласковым укором. Мол, больно мне. Hо слабенький голосок потревоженной струны, зародившийся в хрупком инструменте, что тронул слух и сладкой истомой скользнул по сердцу, не исчез. Hе пропал. Напротив, он с каждым мгновением нарастал. Становился все громче и громче. Еще миг и сокрушительная волна пронзительно чистой, высокой ноты, накрыла Пытливого, и с нежной чудовищной силой подхватив его, вместе с ним взмыла вверх. От неожиданности перехватило дыхание.

«Боже, что это?!» — судорожно глотнув, спросил он себя.

Перед глазами все та же картина. Тот же берег. Hа кулазе лежит Камея. Рядом — Дрема. Пытливый стоит там же, где стоял. Плещет море. Тихо. Как будто это сейчас никуда не исчезало. Может это наваждение, устроенное ему Дремой?… И только он об этом подумал, как из тех же самых таинственных далей опять возник тот же самый голосок. То ли звук потревоженной гитары, то ли скрипки, по которой коснулся смычок. И снова неукротимо приближаясь, мощная волна с ласковой бережностью материнских рук вынесло его в милое поднебесье.

«Божественно!» — шепчет он и будучи безнадежным прагматиком, подсознательно дает точное объяснение услышанному:

«Эффект возвратного эха».

Конечно же Дрема тут был непричем. Hо Пытливого удивило не столько это уникальное явление природы, сколько его одушевленность. Оно было живым и осязалось им каждой порой тела. Проникая изнутри, оно томной негой сжимало сердце. Наверное потому, что накатывающийся звук был полон человеческих эмоций. И была в нем безысходная тоска. И была безбрежная радость. И была боль. И была любовь.

Пытливый принялся искать источник этого чуда. Hи Камея, ни Дрема к нему никакого отношения не имели. Мелькнула шальная мысль: может какая вновь созданная морская особь? Hо он сходу отверг ее. Быть того не могло. Они бы там, в Резиденции, знали бы. Тем более в Школе.

А может, эти твари преобразились и стали голосистыми — вроде мифических сирен? Ведь изменились же люди, которых недавно выпустили на волю из тепличных условий. Их выпустили, а они повыпрыгивали из ума. И никак не войдут в него, хотя все адаптационные сроки давно прошли. Ведь не зря же их, слушателей последнего курса Школы, прислали сюда на подмогу группе Мастеров, созидающих здесь разумную жизнь. Им нужны были специалисты, чтобы собрать как можно больше информации и, проанализировав ее, найти причину происшедшего с людьми.

Всевышний посчитал целесообразным отобрать пять десятков подающих надежды выпускников и отправить их на Землю, в распоряжение Мастеров. Лучшей практики чем там, на Земле, в возникшей нештатной ситуации, не могло и быть. Напутствуя экспедицию, Ментор своим питомцам дословно воспроизвел слова, произнесенные Всевышним на Совете Избранных: «Свежий взгляд поможет Мастерам разглядеть свой просчет. Hо честь и хвала ждет тех слушателей, кто доберется до истины. Кто установит первопричину, почему человечество Земли пошло вразнос».

И правда все здесь было шиворот-на выворот. Все как не надо. Hи как у нормальных людей. Hо этот, пробирающий до мозга костей, трижды исторгнутый возвратным эхом голосовой пассаж, ставил все перевернутое на ноги. В сердце мягкими лапками прокрадывалась бесконечная жалость к ним. Hе такими уж казались они безнадежными зверьми.

Так тонко чувствовать и звуком окрасить всю гамму эмоций, могла всего лишь одна особь. Особь разумного существа. А единственным разумным сушеством на этой планете был человек.

«Значит, земляночка. Кому еще быть кроме нее?!» — догадался Пытливый.

Впрочем, чтобы догадаться не обязательно было особо давить на серые клетки мозга…

Земляночка уже стояла в рост. И, глядя на золотую ленту заката, в полный голос, уверенная, что ее никто не слышит — запела.

Слова ее песни были наивны. Hо они так искусно вплетались в мелодию, что песня трепещущая над морем, представлялась живым существом с кровоточащим сердцем. А сердце то принадлежало земляночке. Воспроизведи ту песню кто другой — без той тяжести на душе и без того голоса — промелькнула бы она серой уточкой над серой волной. И кто бы ее заметил? И кого бы она тронула?…

Глаза Камеи налились слезами. Они с изумлением смотрели на Пытливого — «Как ты здесь оказался?» — и с невыразимой нежностью — «Как вовремя ты появился. Я думала о тебе»…

Отягащенная странными думами, упала на грудь Дремина голова. Пытливому же после этой волшебной песни, вида растроганной Камеи и впавшего в меланхолию Дремы — стало не по себе. Он подошел к Камее, и бережно взяв в ладони ее лицо, поцеловал. «Какая к черту после такой песни сдержанность», — сказал он самому себе, а вслух произнес:

— Она — чародейка!

В ответ, словно боясь кого вспугнуть, она прошептала:

— Я потрясена! Какой голосище! Таких даже у нас, в Великом Кругу Миров, раз-два и обчелся.

— Диапазон ее тембра — аномален, — отозвался Дрема. — От колоратуры до баритона. Вы обратили внимание, как опустила она голос, когда выпевала о злом шквале и о морском Боге, что пригнал сюда к берегам суда с разбойниками?…

— Всевышний вложил в нее чудо, — прошептала Камея.

— Разве только в нее?… — сказал Пытливый.

— Что ты хочешь этим сказать? — вскинулся Дрема.

— Неужели непонятно? Всмотрись да вслушайся. Кругом — люди. Человечество! А хор-то — волчий. Гримасы-то зверинные. В этом бедламе сказачного голоска земляночки нашей ты не расслышишь. Светлого личика ее — не разглядишь. В массе, люди с заложенным в них чудом — не видны. Все на одно лицо. Их не слышат. Главное не хотят слышать. И не хотят видеть. А если заметят — заклюют, засмеют, уничтожат. В лучшем случае станут держать за юродивого.

— Кто с тобой спорит. Пытливый? — снисходительно роняет Дрема. — Поэтому мы и здесь. Триумвират что-то напортачил с ними. И негатив взял верх.

— Напортачил?! — взвился Пытливый. — Ой ли!

— Конечно! Стал бы Всевышний за не понюх табака гнать нас сюда!

— Триумвират Мастеров, — угрюмо сказал Пытливый, — не дурнее нас всех пятидесяти вместе взятых. Они, наверное, сто раз все выверили.

— Hу кто говорит, что они дурнее? — насупился Дрема. — Просто им здесь все примелькалось. Уж сколько лет перед ними одно и то же. А мы — новые глаза. В этом наше преимущество.

— Разве только, — пробормотал Пытливый.

— Да хватит вам, ребята! — вмешалась Камея. — Надискутируемся еще. Кстати, когда мы должны быть у Мастеров?

— Ровно через четверть часа, — сказал Дрема.

— Я знаю одно, — глухо проговорил Пытливый. — Душа моя потрясена. Мне хочется встать на колени перед Всевышним…

— Я хотела только сказать, — тихо проговорила Камея, — что Человечетво Земли спасет женщина. Ее любовь, теплота, верность… Она усмирит зло в человеке.

— Да, да, — не без пафоса подхватил Дрема. — Искусство! Поэзия, музыка, живопись… Всепожирающая страсть творить. В этом направлении надо работать. Тогда позитив удавит зверя в человеке.

Пытливый ничего не ответил. Он предпочел отмолчаться. У него уже что-то зарождалось. Именно что-то. Потому что он его никак не мог сформулировать.

Дреме и Камее в этом плане легче. Они уже определили себе направление работы. У него же только-только мелькнула идея и тут же пропала. Исчезла из умозрения. Hо не из ума. Теперь он не успокоится. Это будет его мучить. До тех пор пока она опять не вспыхнет в его мозгу.

Пытливый лихорадочно и тщетно рылся в себе. Нет, ничего такого, что можно было бы назвать догадкой и взволновать его, он не находил. И ему ничего не оставалось, как состояние своего беспокойства отнести к тому зачем он, не прекращая своего общения с друзьями, наблюдал.

4. Кара

Отряд Ареско, взбудораженный трагической вестью поспешно пробирался к городищу по самой короткой дороге. Шли по звериным тропам. То спешившись, прокладывая топорами и ножами себе путь в сплошной стене колючих зарослей, то не щадя погоняя коней, мчались во весь опор на небольших равнинных пространствах.

К еще дымящемуся своему поселению они подошли где-то к полудню. Завидев разоренные жилища всадники, не помня себя, ринулись к ним. Каждый хотел как можно скорей оказаться у своего очага. Hо властный голос вождя заставил воинов натянуть поводья. Их предводитель, несмотря на молодость, был суров и лют. Ослушания — не терпел. Сородичи боялись его горячего и скорого суда.

Ареско сидел на коне мрачным каменным идолом. Он не сдвинулся с места пока все воины отряда не обступили его. Речь произнес негромко, отрывисто и ясно.

— Мы должны отомстить. Времени мало. Мертвых предать земле. Постарайтесь поесть и поспать. Выступим до захода солнца. Сбор — здесь. Все! По домам!

… Мужчины плакали как дети. Слышать их было тягостно. И до тошноты невыносимо было смотреть на обезображенные и обугленные трупы людей. Пытливый перевел взгляд на подворье Ареско. Из-под обрушенных и еще мерцающих огнем бревен вождь извлекал останки близких ему людей. Он метался по пожарищу и громко окликал их по именам, надеясь, что кто-нибудь отзовется. Жена его, прижав к себе спящего мальчонку, опустошенно и надрывно выла. Как волчица. Жутко. По-сумашедшему…

Убийцы тем временем уходили все дальше и дальше. Отягощенные добычей, они продвигались медленно. Их задерживало тучное стадо угнанного скота и, валившаяся от усталости и голода, добрая сотня пленников.

Поджидая погоняемых животных и людей, они часто устраивали привалы. Обжирались жареным на кострах свежим мясом и до одури напивались чего-то хмельного. Потом трапеза продолжалась теми, кто сопровождал пленных. А те, что были сыты и пьяны, набрасывались на женщин, насилуя их на глазах у всех.

Засыпали где попадя. Также и испражнялись. В открытую. Нисколько не стесняясь. Охранения не выставляли. Они не боялись скорого возмездия. Знали, Ареско со своим воинством ушел воевать с другим племенем. Вернется не скоро.

Hо как бы медленно они не шли, воинам Ареско их было не догнать. Пытливый хорошо это видел. И жалел об этом. Он ненавидел этот чавкающий и пьяный сброд, причислявший себя к человеческому роду. И Пытливый решил наказать их сам. Hа последнем привале.

Горилла остановил свою узколобую ораву у подножия пологой горы, когда сгущались сумерки.

— Запалить костры! — приказал он. — Заночуем. Завтра снимемся пораньше, чтобы засветло придти домой. Пойдем без отдыха… Еду и женщину притащите мне вон под ту скалу, — Горилла показал на склон горы.

До родного стойбища им оставалось почти ничего. Перевалить холм и, считай, они дома.

«Hо сначала надо прожить ночь», — не по-доброму улыбнулся Пытливый. И тотчас же принялся за дело.

Hе знал вождь грабителей, что до погибели его самого и отряда, возглавляемого им, осталось тоже почти ничего. Откуда было знать ему, что он укладывает своих сотоварищей на ложе смерти. Это знал Пытливый.

Информация о том, что представляла из себя та гора, была у него перед глазами. Начиная с поверхности ее и в глубину метров на двести лежали пласты магнитной железной руды. Месторождение пролегало по довольно широкому ущелью, а шло оно из нутра безлесых каменистых холмов. Даже высоко торчащие скалы на склоне горы, под которыми по примеру вождя расположились грабители, представляли из себя сплошную породу железной руды.

Пытливый решил провернуть задуманное до подхода обоза с пленными…

Нагнать сюда грозовые облака не представляло для него никакой трудности. Очень скоро бивак пирствующих воинов накрыла обложная тяжелая туча. В ее колышущемся, дряблом чреве, из одного конца в другой пустой металлической бочкой прокатился гром. От дребезжащего грохота заложило уши. За горой взбластнула первая молния. За ней, белым лезвием гигантского клинка вспорола брюхо обрюзгшей грозы — вторая. Уже ближе. Хлынул ливень.

И началось светопреставление. Протуберанцы, прошивающие огнем небо и землю, как пьяные забулдыги в кабаке, устроили групповую пляску. Плясали самозабвенно, неистово, дико. Электрические разряды молотами били в скалы. И непонятно было, что несло людям смерть. То ли скалы, по которым от каждого удара протуберанца пробегала некая чудовищная сила, превращающая человека в изваяние из угля. То ли эти, летяшие во все стороны, и выламывающие глаза бутоны ослепительных искр синих, зеленых и оранжевых цветов. Они сыпались на спины выбегающих из укрытий обуянных ужасом воинов и насквозь прожигали их.

Гроза продолжалась недолго. Зато долго лил дождь. Проливной. По склону, в ущелье, увлекая за собой погибших в электрическом аде людей, обрушился сель. Ущелье превратилось в озеро…

К рассвету от этого озера остались зловеще поблескивающие осколки луж. Они вроде старческих глаз, затянувшихся бельмами, по-мертвому смотрели на занимающийся день и на оставшихся по чистой случайности живых людей. Случайность эта была не случайной. Ее устроил Пытливый. Остались в живых те, кто сопровождал уворованное чужое добро и людей.

— Боги!.. Боги наказали их!.. — шептались пленники.

Их сторожа вытаскивали из топкой грязи и из-под неподъемных каменьев трупы своих сородичей. Предводителя своего они нашли у подножия горы. Синий до черноты он лежал в вымоине под придавившим его железняком и был скукожен, вроде эмбриона в чреве матери…

А спустя два дня в объятое горем стойбище ворвались одержимые местью всадники Ареско. Перед набегом, собрав вокруг себя пращников, лучников и копьеносцев, он твердо сказал:

— Никого не жалеть. Все сравнять с землей.

От того, что сделали воины Ареско у Пытливого встали волосы дыбом. Ареско с опьяненными от крови воинами и богатой добычей возвращался к себе в городище мимо той же самой горы, названной «Гневом Богов».

«Они такие же звери», — с дрожью в голосе шептал Пытливый.

Он теперь ненавидел Ареско.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Триумвират Мастеров

— А стоит ли, Пытливый? — прервав вдруг беседу с одним из слушателей, спросил его мастер Верный.

Пытливый опешил. Значит, Верный все видел и все знает.

— Наверное не стоит, — до ушей покрывшись прилившей к лицу кровью, согласился он.

— Правильное решение. Иначе из исследователя ты запросто превратишься в мясника.

— Я чувствую себя убийцей, Мастер. Да что значит, чувствую…

— Hе кори себя, — остановил его Верный. — Только ответь ты действовал по версии или спонтанно?

— Hе знаю. Признаться, одна мысль было появилась, но я, к сожалению, ее тут же потерял. Однако она, я точно знаю, не имела к моим действиям никакого отношения. Просто мне подумалось, что если те, кто убивал тоже ощутят физическую боль и горе от потери близких, то впредь они не станут так поступать. Станут лучше, чем были…

— Пробовали! — перебил его Верный. — То есть, на первых порах мы предпринимали такую попытку. Они становятся хуже… Нам надо было вас предупредить.

— Да, — наученный горьким опытом, соглашается Пытливый. — Как ни банально это звучит, но зло порождает зло. Ненависть становится обвальной. Так они и перебить друг друга могут.

— В том-то вся и заковыка. Казалось бы, едва вылупились. Только вышли из-под тепличной оболочки и тотчас же принялись рубить себя под корень.

— Процесс самоуничтожения? — спросил Пытливый.

Мастер пожал плечами.

— Hе думаю.

— Может, для приобретения позитивных качеств это естесственный ход развития? — предположил слушатель.

Спросил и поймал себя на том, что говорит словами из учебника. Это ему не понравилось. Оно могло не понравиться и Верному. Мол, прилежный школяр зазубрил азбучные истины и шпарит их себе с умным видом. Хоть придумал бы что-нибудь свое.

Успокаивало лишь то, что эта учебная монография под названием «Возникновение и развитие жизни» представляла из себя сорок увесистых томов из ста восьмидесяти книг. Кроме того, на факультете «Программирование жизни», который некогда заканчивал Верный, он изучался в неполном объеме. Во всяком случае, раздел «Иллюзорность бесконечности», где излагалась та истина, что он вложил в вопрос, Мастер изучал в усеченном виде. А вот он, Пытливый, по этому разделу сдавал экзамен. И многое еще было свежо в памяти.

А память у него была отменная. Прямо-таки фотографическая. И он мысленно и с большим тщанием листал страницы пособия, чтобы отыскать строчки, которые были бы сейчас кстати. И нашел. Это был целый абзац из Введения, предваряющего раздел «Иллюзорность бесконечности».

… «Миры — живой организм. Равно, как и существа, населяющие их. Особенно мыслящие.

Нам хорошо известна зависимость последних от среды Пространства-Времени, то есть от миров в которые они помещены, а также взаимовлияние одного на другое. (Это подробно рассматривалось в третьей книге „Вопросы вечности миров и разума“.) И подходя к изучению бесконечности мироздания рекомендуется исходить именно из этого фактора. Ибо, как любому организму, Мирам свойственны естественные „начало“ и „конец“.

Они развиваются, совершенствуются и имеют способность к самосовершенствованию. Им присущ процесс деградации, так называемого, старения, и всевозможных патологий, выражающихся в катаклизмах, которые, как мы далее убедимся, вполне диагностируемы, а стало быть, управляемы…

Повторимся: распад Мира более сложен, нежели прекращение жизнедеятельности любой живой особи — вообще, и разумной, в частности. Для последних акт кончины тот же катаклизм. Микрокатастрофа… Однако, между этими двумя явлениями „конца“ существует одна общая особенность. И разумная особь и живая конструкция Мира содержат в себе механизм самоуничтожения. В обоих случаях процессы, возбуждающие этот механизм, как правило, подконтрольны, так как признаки их протекают, отнюдь не скрытно и катализаторы в подавляющем большинстве своем узнаваемы…»

Напряжение с каким Пытливый вспоминал этот текст не прошло незамеченным.

— У тебя такой вид, — пристально всматриваясь в него, засмеялся Верный, — словно ты в каменоломне рубишь гранит.

— Так оно и есть, — согласился Пытливый.

— Дерзай, — поощрил Мастер.

Пытливый замолчал, а потом, вероятно, покопавшись в своей «каменоломне» спросил:

— Мастер-Верный, скажите пожалуйста, а как они ведут себя на Промежуточных? Вы наверняка проверяли это. Верный покачал головой.

— Ты забросал меня своими «камушками». Все вы любознательны и я боюсь ваша практика пройдет под знаком викторины. Поэтому мы сделаем так. Разрешим вам пользоваться видеозаписями всего того, что мы делали, что предпринимали, какие аспекты рассматривали, какие проводили эксперименты и так далее. Если что упустили или недосмотрели — подскажете.

Мастер на какое-то мгновение умолк, а затем не без лукавинки добавил:

— Подскажете в виде «камушков». То бишь, вопросиков…

Hо мы надеемся, вы все-таки сможете разглядеть и, если не назвать, то, во всяком случае, намекнуть на причину происходящего с людьми… Искренне надеемся. Пытливый развел руками и, отыскав глазами Камею, направился к ней. Она сидела на пенечке и, как ни странно, одна. Обычно Дрема такие оказии не упускал. Стоило Пытливому замешкаться, как Дрема оказывался тут как тут. Начинал что-то нашептывать ей, а она заинтересованно слушала и очень уж тепло реагировала. Выглядели они в такие минуты задушевной парочкой, которая никак не может наворковаться, и которой наплевать, есть люди рядом или нет их…

Так, наверное, казалось только ему, Пытливому. Скорее всего от ревности. Потому что стоило ему подойти к ним, как Камея брала его за руку и уже не отпускала от себя. И она не требовала от Пытливого занимать ее разговорами. Им и без них было хорошо.

А тут она одна. Дрема, правда, находился неподалеку. Всего в нескольких шагах. Примяв высокую траву, он полулежал и мечтательно глядя перед собой, жевал кончик длинного сухого стебелька.

Отрешенные от сего мира глаза его были полны сострадания к кому-то. Они, вероятно, видели чью-то боль. Она жалила ему сердце. Он чуть не плакал. Hо это было не насилие кого-то над кем-то. Это было что-то другое. Что-то личное. И Пытливому страсть как захотелось подсмотреть. Сделать это, имея нимб, не представляло труда. Потом он, правда клял себя за столь низкое вероломство. Hо то — потом.

А в тот момент, ничтоже сумнящеся, бесцеремонно, легким давлением мысли он вторгся в Дремин мир. И тотчас же увидел его печаль. Ею была земляночка. Певунья. Она сидела на пороге своей хибарки и неотрывно, с раздирающей душу тоской, смотрела в звездное небо. И на громадный шар яркой луны. А на луне, как в тигле, золотом восторга плавились Дремины глаза. И ломкий золотистый поток света, струившийся из лунной чаши, с нежной дрожью обнимал девушку…

То была Дремина любовь. Она была сильнее его любви к Камее.

Пытливый поспешно, словно отпрянув от замочной скважины, отключился от Дреминого нимбового поля. Теперь он мог быть спокоен за Камею, которая, кстати, как и Дрема плавала в омуте минора. Ее же милая грусть, навеянная волшебным пением земляночки, была о маме, об отце и о нем, Пытливом.

Hо больше всего Пытливого удивило то, что все пятьдесят практикантов, возлежащих на лугу, тоже пребывали в непривычной для них прострации. Каждый окунулся в самого себя. Казалось даже, что они забыли почему собрались здесь. Что Мастерам от них надо? А ведь сегодня истекла неделя, которую им дали, чтобы осмотреться. Так сказать, адаптироваться. Наверняка шарик этот они облазили вдоль и поперек. Насмотрелись — по уши. И впечатлений у каждого должно быть пруд-пруди, а они вялы. Рассеяны. Конечно переговариваются между собой, но без обычной живости. Так. Лишь бы что-то сказать и для отвязки среагировать.

Оставалось впечатление, что практикантов тяготит ожидание предстоящего совещания. Его же не начинали по причине отсутствия одного из Мастеров — Кроткого. Шеф триумвирата мастеров — Озаренный и Верный прибыли сюда загодя. И, стоя в сторонке, переговаривались между собой, и отвечали на вопросы практикантов. Кроткий, как объявил шеф триумвирата Озаренный, пару дней назад отбыл на Промежуточную, но с минуты на минуту должен объявиться. И действительно, не успел Пытливый усесться с Камеей, как рядом с Мастерами, словно из-под земли, выросла фигурка Кроткого.

— Здравствуйте! Прошу извинить за опоздание, — сказал он, и виновато улыбаясь, добавил:

— Путь мой был не близок.

— Все в порядке? — с участием спросил Верный. Кроткий кивнул.

— Hу что?! Начнем? — спросил у Мастеров Озаренный и, получив их одобрение, вышел вперед.

— Дорогие наши коллеги, — начал он, — минула неделя, как вы прибыли сюда. В самую нижнюю точку шестого Луча Великого Круга Миров. Она, как вы успели убедиться, представляет из себя изумительную по красоте и весьма пригодную для жизни одушевленных особей планету, названную Всевышним — Землей. Вы, безусловно, обратили внимание на разницу во времени. Hа ВКМ, то есть, в Великом Кругу Миров и здесь, на Земле. По ВКМ вы провели здесь семь дней, а по времени Земли шестьсот семьдесят два. Время для адаптации вполне достаточное. Вот почему я сегодня официально, от имени триумвирата Мастеров, которым имею честь руководить, объявляю сегодняшний день рабочим. За четырнадцать земных месяцев вы успели поэкспериментировать. Одним они принесли разочарования, другим позволили наметить направление работы. Неправда ли, Камея?

Вопрос застал девушку врасплох. Она смутилась и, не выпуская руки Пытливого, сказала:

— У меня пока версия, Мастер. Я ее еще не могу четко сформулировать.

— Сформулируешь, — ободрил он ее.

Блуждающий взгляд Озаренного остановился на руке Камеи, что крепко держала ладонь Пытливого, а потом, машинально скользнув по ней, остановился на Пытливом. Остановился и застыл. Именно застыл. Что-то в нем его удивило. Он даже тряхнул головой словно освобождаясь от наваждения, а потом, нагнувшись к своим товарищам что-то прошептал и показал на Пытливого.

Это донельзя обескуражило практиканта. Он посмотрел на себя со стороны. Благо дело это он мог. С одеждой все в порядке. В наружности — ни царапинки. Hо каждый из Мастеров с изучающим интересом то и дело бросал на него свои взгляды. Потом, видимо, они потеряли к нему интерес. Во всяком случае, в открытую его не выказывали…

«Померещилось», — решил Пытливый и перестал наблюдать за ними.

Между тем, Озаренный продолжал свою речь.

— …Красавица наша, — говорил он о Земле, — создана вопреки классической теории о генезисе планет. Она сложена сплошь из парадоксов. И благодаря им цветет и здравствует. Без них не было бы шестого Луча в ВКМ и шестой планеты Детства человечества. Впрочем, вы это знаете из учебников. Знаете также сколько было скептиков, не верящих в успех нашего дела. Hо, слава Богу, мы создали шестой Луч. Благодаря ему нам удалось на треть сократить срок пребывания душ разумных особей в состоянии летаргии в периоды перехода из одной Вселенной в другую.

Сейчас, когда в печать просочилась информация по поводу возникших здесь проблем, скептики вновь подняли головы. Они говорят, что предупреждали Резиденцию о неминуемых и непоправимых осложнениях, о бесперспективности и ненужности в системе мироздания еще одного Луча кругооборота жизни…

2. Перл борзописца

От страстной речи Озаренного Пытливого отвлек характерный звук, напоминавший шелест бумаги. Он шел снизу от примостившегося у самых его ног слушателя Ретивого. Hе столько из любопытства, сколько для того, чтобы приподняться и переменить позу, Пытливый ненароком заглянул через плечо своего однокашника. И в таком неудобном положении замер. Ретивый держал в руках сегодняшний номер газеты «Канун». Она издавалась в ВКМ, на Венечной планете первого Луча кругооборота жизни, называемой Альфа.

С луча Альфы начиналась система ВКМ. Это потом уже создавались остальные четыре Луча. И родившиеся на Альфе были полны необоснованных амбиций, Они, эти их амбиции, находились под постоянным обстрелом завзятых насмешников. По мирам ходило уйма анекдотов по этому поводу. Поговаривали, что многие из них сочиняли сами альфийцы.

Hо, чтобы там о них не судачили, их «Канун» в мирах планет Зрелости человечества пользовался большим авторитетом. Hа то или иное событие он реагировал не совсем обычно. Все пропускал через пресс критического анализа. Как-то их Главный редактор заявил: «Мои ребята не верят никому и ничему. Даже попробовав на зуб золотое изделие, они, в отличие от ювелира-эксперта, не скажут: „Это — золото“. Они скажут: „Это желтый металл со многими признаками золота. Их высокий профессионализм во всех областях жизни дает им такое право“».

Что правда то правда, публикации «Кануна» носили полемический характер. Их аргументированность, своеобразная логичность в изложении и в видении предмета, а также ядовитость тона оставляли впечатление того, что выходили они из-под пера злого гения. Такие статьи служили хорошим раздражителем для тех, против кого они направлялись. У оппонента возникало яростное желание в пух и прах разгромить гения от газеты. Припереть к стенке. Hо припереть делом да фактом, а не изощренными методами литературных пассажей. Кое-кому такое удавалось. И к чести газеты надо сказать, что она таким желающим предоставляла слово и место. Более того, из полученной статьи не вымарывала ни одной строчки, как бы больно они для журналистов не звучали. Правда у авторов опровержений хватало такта не переходить рубежей.

По всей видимости Озаренный читал последний «Канун». И прочитанное задело его за живое. Потому что свое выступление он закончил с явным намеком на это.

— … Наша задача, коллеги, — Озаренный возвысил голос, — развенчать умников, не верящих в наше дело. Думаю, что совместными усилиями нам удастся найти причину того, что перевозбудило в Человечестве механизм, работающий на самоуничтожение. Такова наша задача. Решим ее — значит снова посрамим псевдомудрецов. Полагаю… Нет, уверен, мы одолеем эту заковыристую шараду… Чтобы вам не пришлось проводить напрасную работу, триумвират решил предоставить в ваше распоряжение видеозаписи всего, что мы делали после того момента, когда Человечество вышло из-под тепличного колпака в лоно естесственной среды Земли. Это вам поможет…

Дальше Пытливый не слушал. Его как магнитом затянуло в себя газетное чтиво. В анонсе — «Читайте в номере» — стреляли в глаза, набранные жирным курсивом, две строки: «Вектор — на фиаско! Hа Шестой серьезные проблемы…» А на самой середине листа размашисто, шрифтом «лягушка», набран заголовок: «Hа задворках, как… на задворках».

«Предлагаем вашему вниманию, — читал Пытливый, репортаж сотрудника газеты, вернувшегося вчера из командировки на Голубую планету, широко известную под названием Земля. Она является колыбелью разумной особи созданнго на ВКМ шестого Луча кругооборота жизни. Командировка в столь неблизкие места была вызвана тревожной информацией, приватно поступившей из Резиденции Всевышнего.

Суть ее заключалась в следующем. Несмотря на то, что на всем протяжении шестого Луча уже созданы планеты Промежуточные, в просторечии — Молодости и Венечности, известные нам как планеты Зрелости Человечества, они заселяются, в основном, одухотворенными душами других пяти Лучей.

Процент поступления душ землян весьма и весьма низок. Этот факт, как сообщил редакции компетентный источник, пожелавший остаться неизвестным, свидетельствует о неблагополучии в Колыбели и вызывает серьезное беспокойство в Резиденции. И днями ожидается решение об отправке на Землю чрезвычайной экспедиции, которая будет укомплектована пятидесятью выпускниками Высшей Школы Удостоенных».

Это был редакционный врез к репортажу. Пытливый ничего нового в нем не почерпнул. Hо он представил себе массу обывателей, для которых такое сообщение звучало, как гром в ясный день. Ведь их предки, ушедшие в Кругооборот могут зачаться в колыбели шестого Луча А там будет им плохо. Да и сами они не сегодня так завтра отправятся в тот же путь. И никто не застрахован от шестого Луча. Никто не даст гарантии, что они не окажутся на Земле. Уходить из рая Венечной-туда?… Боже упаси! И первое, что приходит им на ум, так это отправить в канцелярию Всевышнего запрос. Пытливый представил себе лавину писем, что обрушатся на Резиденцию. Он покачал головой и принялся за репортаж.

… «И вот я на задворках миров, — писал журналист. — Hа начальной ступени шестого Луча. В колыбели человека планеты Земля. Hаружность Хомо Сапиенса благообразна. Справедливости ради скажу: земляне симпатичны. Соблюдены пропорции и симметрия. Функционально они в достаточной мере целесообразны, а в глазах можно обнаружить следы разума. Их, впрочем, не без труда обнаружишь и в глазах собак. Я безусловно далек от мысли отождествлять разум этих милых созданий.

Однако, подобная параллель возникла у меня невольно. Из анализа поведения тех и других…

… В отношении землян в глаза прежде всего бросается зависть, подлость и лютая друг к другу злоба. Разумность этих милых тварей или, если хотите, степень их интеллекта, как правило, проявляются в изощренности и изобретательности того, как прикончить себе подобного, обмануть его, затоптать. Во всем виден страшный оскал насилия. Морда войны. И в племенах близких друг к другу людей, и между племенами. За четверо суток по ВКМ (384 земных дня я был свидетелем 274 кровавых схваток. То есть, на одни земные сутки, равные нашим пятнадцати минутам, приходилось свыше семидесяти побоищ, которые унесли жизни десятков тысяч человек. Лишне, наверное, говорить читателю, что это были преждевременные и мучительные смерти.

Гибли молодые и дети… Я не упоминаю о жертвах на почве корысти, зависти, коварства и иных бытовых стычек.

Расскажу о двух, наиболее потрясших меня баталиях…»

Пытливый судорожно сглотнул. Нет, журналист не привирал. Его статистика не плод досужей фантазии. Картина на самом деле именно такова.

Пытливый не стал вдаваться в живописания кровавых баталий. Он вдоволь насмотрелся на них. А вот серию прекрасно исполненных клише, иллюстрировавших репортаж, посмотреть непреминул. Разглядывал внимательно. Вырванные из самого пекла свалок и разнузданных разбоев, они говорили о землянах посильнее и поубедительнее слов. Репортер снимал так, словно смотрел на все глазами Пытливого.

Это были нелюди. Вот один из них слизывает с руки кровь убитого им младенца…

Пытливый отводит глаза и, пропустив большой кусок текста с описанием убийств, продолжает читать дальше.

… «Я обращаюсь к сопровождающему меня одному из членов Триумвирата, — писал далее журналист, — имя которого, пожалуй, известно каждому живущему на Венечных планетах ВКМ. Это Мастер Верный. Он, как и его шеф Озаренный и их коллега Кроткий, отмечены Всевышним одинаковыми званиями и почестями.

— По моим самым грубым подсчетам процентов семьдесят пять душ стартует из Колыбели преждевременно. То есть, тех качественных параметров, какие они должны были приобрести, они, увы, не приобретают. Поэтому, Мастер Верный, хотелось бы от вас получить ответы на несколько вопросов, которые интересуют нашего читателя…

Hе вызовет ли такой мощный поток поступления нерафинированных душ на Промежуточные планеты шестого Луча эпидемий аморального характера, которых там и так хватает?

— Ваши опасения понятны. И подсчеты точны. Именно исходя из этого мы предприняли ряд мер. По требованию триумвирата изготовлены и предоставлены в наше распоряжение дополнительное количество аппаратов контроля и возврата в Колыбель душ, не отвечающих необходимым параметрам. Они установлены на всем пути следования к Промежуточной… Со всей ответственностью могу заверить вас, читателей „Кануна“, а также все население Венечных планет, что аппараты надежны, мощны и находятся под неусыпным наблюдением высококвалифицированного персонала. Так что боятся эпидемий на Промежуточной не следует.

— Если я вас правильно понял, выходит, что Промежуточная и Венечная планеты шестого Луча заселяются душами из других Лучей Кругооборота?

— Так оно и есть. Кроме того небольшой процент, боюсь быть неточным, кажется 22–23, на названных вами планетах составляет все-таки контингент, приходящий с планеты Земля.

— Hе приведет ли это к перенаселению, что, как вам известно, чревато сокращением срока пребывания Хомо Сапиенса у родного очага?

— Hа то наша группа и создавала шестой Луч Кругооборота жизни, чтобы сократить срок. Hо не тот, что вы имеете ввиду. А срок пребывания душ в состоянии летаргии, когда они в условиях особого содержания, ждут своего часа, чтобы выйти из этого состояния. Чтобы явиться в тот или иной мир того или иного Луча и… жить. И ждут они своей очереди по-долгу. И ждут по одной причине. По причине безопасности — как бы не перенаселить ту или иную планету.

— Мастер Верный, обвальное самоистребление, происходящее у нас на глазах, красноречивее слов свидетельствует об обреченности привнесенного сюда человечества. Непредвиденной обреченности… Hе склонны ли вы в связи с этим полагать, что наблюдаемый нами безрадостный процесс результат изначальной ошибки — в неправильном выборе места устройства Земли?

— Позвольте напомнить вам истины, которые, очевидно, вы не принимаете в расчет. В развитии человечества, равно как и звездных систем, заложен процесс и самоуничтожения. Науке известны случаи, когда в так называемых Колыбельных и Промежуточных планетах срабатывал механизм самоуничтожения. Hо это был результат естественного развития. Иссякали ресурсы ископаемых и атмосферы, одряхлевали защитные функции природы, скудела почва, учащались периоды войн… Резиденция готова была к этому. Если вы помните из истории, то и альфийцев, и жителей других Начальных и Промежуточных планет остальных трех Лучей Крогооборота жизни мы переправляли в заранее подготовленные для них места. Сейчас, например, Резиденция ведет интенсивную работу по эвакуации населения, проживающего на Колыбельной планете пятого Луча…

А здесь, на Земле, мы оказались в условиях, так сказать, нештатной ситуации. Почему она возникла надо разобраться. Мы ищем причину. Вместе с тем, я твердо могу сказать, она никакого отношения к якобы неправильному выбору места для устройства Земли — не имеет. Поверьте мне на слово. Земля понадежней всех Начальных, находящихся на остальных пяти давно действующих Лучах. Мы что-то не учли или не приняли во внимание. Оно то и давит на психику землян и вызывает в них нежелательные реакции.

Так что будем искать. И будьте уверены — найдем. И поправим.

— Мастер Верный, если не возражаете, последний вопрос. Он может показаться некорректным. Наш читатель, как вы знаете, взыскательный… У него тоже может возникнуть такая мысль…

Вскоре после открытия охранного колпака, под которым в телах Хомо Сапиенса Земли адаптировались привнесенные души, Всевышний отстранил от работ вашего бывшего шефа Строптивого. Возможно, что возникшая ныне ситуация была той самой причиной, по которой убрали Строптивого?

Кроме того, предчувствуя отставку, Строптивый, досканально разбиравшийся в механизме программы землян, с целью будущего своего возвращения под крылышко Всевышнего, мог изменить в нем кое-что. И сейчас вот только аукается.

— Hе скрою вопрос ваш и прямо-таки дикое предположение для меня крайне неприятны… Однако, без ответа я вас не оставлю.

Идею, подчеркиваю, идею о переделке пятиконечной системы ВКМ в шестиконечную, впервые высказал наш коллега Кроткий. Авторами же создания всего того, что вы видите — прекрасную планету, изумительную природу с богатейшей фауной и флорой, и симпатичных, двуногих разумных особей — были мы четверо. Душой же всего дела был наш шеф Строптивый. Львинная часть всего делалась именно им. Разумеется, под ненавязчивым, но постоянным патронажем Всевышнего.

Пока мы здесь занимались делом, „Канун“, если вы помните, как провинившийся мальчик, склонил голову перед всем тем, что вы видите и что считал неосуществимым. Насколько я помню, Строптивый, после окончания работ, поместил на страницах вашей газеты статью, в которой весьма тактично отхлестал ваш вечно сомневающийся журналисткий корпус. Hе так ли?…

Что касается подозреваемого вредительства со стороны Строптивого… Это, скажу я вам, равносильно тому, что вы каждому из нас троих — Озаренному, Кроткому и мне — дали пощечину. Запомните, Строптивый был гордой и сильной личностью. И Всевышним он почитался, как старший сын…

…С этого момента Мастер Верный отказался сопровождать меня. Hо от этого на задворках шестой лучше не стало. Покидая Колыбель землян, я продолжал видеть все ту же неприглядную картину — люди захлебывались в насилии, крови и ненависти — какая, впрочем, и подобает задворкам».

3. Инженер Строптивый

Пытливый перевел незаметно для него участившееся дыхание. Словно его прилюдно истязали, а он задыхался от вопиющей несправедливости и обиды. Каждая строчка этого начиненного ядом репортажа била хлестко, больно. Хотя к нему лично этот материал никакого отношения не имел. Пытливый представил себе, как эта публикация могла ранить Мастеров. Он поцыкал и снова уселся на пенек рядом с Камеей. А пенек был пуст. Пытливый не заметил, когда она успела покинуть его.

— Ты что не слышал? — толкнул в плечо Дрема.

— Что не слышал?

— Мы, я, ты и еще тринадцать практикантов, будем работать под патронажем Озаренного. Пошли на инструктаж. Позвали.

Камея стояла в группе ребят, обступивших Верного. «Значит нас разлучили», — вяло подумал он и поплелся вслед за Дремой.

Озаренный что-то говорил, но до него ничего недоходило. Пытливый все еще находился под впечатлением репортажа. Борзописец, конечно, написал зло. И, как не крути, во многом был прав. Hо передергивал. Без этого они не могут. И очень уж напирал на Строптивого. Хотя, насколько Пытливый помнил, в Истории создания «Шестой», роль Строптивого нисколечко не умалялась. В ней, в частности, писалось буквально следующее:

«Существующая пятиконечная система Кругооборота жизни требовала коренной перестройки. Она работала с перегрузкой. Увеличение численности душ сокращало пребывание их на Венечных планетах ВКМ и негативно сказывалось на тех, кому подолгу приходилось задерживаться в переходных шлюзах, ведущих из одного мира в другой. Заложенные в них программы устаревали…

…Проект шестиконечной системы предложила группа молодых ученых — специалистов. Среди них: инженер по созданию материи и планет Строптивый, специалист по генетике микромиров Озаренный, специалист по Пространству-Времени Верный и биоинженер по всем видам биоформ Кроткий…

…Проект вынесли на обсуждение к Всевышнему, в Совет Избранных. Защищал его Строптивый…

Вызывал сомнение выбор района прохождения Луча от Начальной до Венечной. Место, по мнению большинства Избранных, было выбрано неудачно. В службе ВКМ этот район значился, как один из коридоров, куда сбрасывался строительный мусор. Кроме того, по имеющимся сведениям, там отсутствовали элементарные условия для создания атмосферы, которая бы обеспечивала жизнедеятельность планеты, функционирование ее живой природы.

… С неожиданной легкостью Строптивый опроверг возражения о невозможности создания необходимой атмосферы. Он представил чертежи и схему, повергшую Избранных в изумление своей простотой и оригинальностью. Решение было на редкость остроумным и вполне реальным для осуществления…

…После устройства Солнечной системы Всевышний вместе с авторами дерзкого проекта, в течение шести дней по ВКМ, создали на Шестой все то, что мы называем планета Земля…

…Спустя несколько лет после заселения Земли, Строптивый по решению Совета Избранных за поведение, не отвечающее нормам морали ВКМ, был отстранен от работы на Шестой…»

Никаких объяснений не давалось. И что он там такое натворил, не говорилось. В научных кругах ходил слух, что Строптивого отправили на Альфу, где он возглавил Службы Всевышнего, а вскоре будто бы ушел в Кругооборот. Насколько этот слух соответствовал действительности Пытливый не знал. Hо знал твердо — такой человек напортить делу не мог. Репортер домысливал…

— Вы где Пытливый?! — вернул его в реальность строгий голос Озаренного.

— Здесь, — промямлил слушатель.

— Наденьте нимб! — приказал Мастер. — Я говорю на волне неподвластной слуху землян.

Действительно, свой одноярусный нимб, как ни странно, он держал в руках. Когда он его снял, Пытливый не помнил. Нахлобучив его, он тут же услышал голос Патрона…

— …без моего разрешения никаких экспериментов. Каждую возникшую версию, если она требует проверки, по возможности согласуйте со мной. В мое отсутствие подходите к любому из членов триумвирата… У меня все. Желаю удачи.

Пытливый посмотрел на часы. Совещание длилось недолго — шесть дивных летних земных ночей и столько же рассветов. А дома, по ВКМ, прошло всего-навсего полтора часа. Пытливого всегда удивляла разница во времени, а тут она была прямо-таки фантастической.

«Потрясающе», — сказал он себе и направился к Камее, чтобы вместе, где-нибудь в укромном уголке посмотреть видеозапси триумвирата. Hо не успел он сделать и трех шагов, как его остановил окрик Озаренного.

— Коллега Пытливый, не могли бы вы уделить нам пару минут.

«С чего бы?» — подумал практикант и решил, что из-за художеств с Ареско.

— Сейчас, — отозвался он и, повернувшись к Камее, попросил ее подождать.

— Я буду на берегу, — сказала девушка.

— Понял, — сказал он и обреченно, как на заклание, пошел к Мастерам.

Пытливый чувствовал на себе их пристальные взгляды. Они точно также смотрели на него, когда он сидел на пенечке рядом с девушкой и Озаренный, указав на него, что-то им нашептывал. А может, подумал он, их вызов связан не с его «боевой» операцией, а с Камеей?

Догадки возникали одна за другой. Он терялся в них. Знай, что они хотят, было бы легче. Можно было бы достойно, как с домашней заготовкой отреагировать на любой их вопрос… Наконец поравнявшись с ними, он сказал:

— Я пришел.

Они молчали и продолжали его рассматривать, хотя делали вид, что поглощены раздумьями. А может собирались с мыслями, чтобы сразу огорошить чем-нибудь вроде: «Что это ты, милок, вздумал людей жечь?»

4. Мама

— Я пришел, — повторил Пытливый.

— Hу и хорошо, — сказал Озаренный и, сделав паузу, словно собравшись духом, спросил:

— Ты извини, пожалуйста, но нас интересует кто твой отец?

Вопрос сшибал с ног. По привычке все взвешивать, он перебирал в уме варианты ответов. Хотелось просто отрезать: «Мой отец Всевышний». Hо он его выбраковал. Такой ответ не подойдет. Hа ВКМ считают, что они — Озаренный, Верный и Кроткий — действительно Его сыны. И «сын Всевышнего» воспринимается гражданами Венечных не как кровное родство, а как не официальное и очень чтимое обращение к человеку, облеченному Его доверием. Пойди потом докажи, что он не надерзил, а в свои слова вкладывал совсем иной смысл. Мол, для него, безотцовщины, отцом может быть только Всевышний.

Вообщем, пока Пытливый раздумывал, губы его сами выцедили:

— То есть?…

— Как зовут? Чем занимается? Где живет? — уточнил Озаренный.

— У меня нет отца.

— То есть?! — непонятно от чего взволновавшись, выдохнул Кроткий.

— Я его никогда не видел. Впрочем, как и он меня. Мама не раз говорила, что папа пропал безвести. Он не знал даже, что она беременна мной.

— Вот как!? А чем он занимался мать говорила? — буравя глазами Пытливого, с пристрастием следователя, спрашивал Верный.

— А что это вас так интересует? — растерянно глядя на странно застывших в оцепенении Мастеров, сказал он.

— Потом объясним. Отвечай! — потребовал Озаренный.

— Мама у меня такая выдумщица. Она несколько раз говорила…

Пытливый смущенно потупившись, умолк.

— Hу что? Что говорила? — с явным нетерпением торопил Озаренный.

— Это ее выдумка, Мастер. Она его, видимо, очень любила и придумывала о нем бог весть что.

— Что придумывала?! Ты можешь говорить вразумительно?! — повысил голос Верный.

«Да что это они, — подумал Пытливый, — с ума сошли что ли? Hа что им сдался мой отец и что им за дело о чем рассказывала мне мать? Неудобно даже повторять ее сказку…»

— Видите ли это была сказочка для ребенка, спрашивающего: «Кто его папа?»

— Пытливый, ты из нас душу вытягиваешь! Выкладывай сказку! — приказал Озаренный.

— Суть ее в том, что отец был Его любимчиком, — Пытливый робко указал пальцем вверх.

Мастера молниеносно обменялись между собой взглядами.

— Это уже что-то, — серьезно говорит Озаренный и вкрадчиво, словно чего-то боясь вспугнуть, спрашивает:

— Маму зовут не Чаруша?

— Чаруша, — кивает Пытливый, и спохватившись, хочет спросить откуда он знает. Озаренный, однако, не дает раскрыть ему рта.

— Имя отца она называла?

— Называла. Странное имя… Ведун.

— Где она живет? Чем занимается?

— Зачем это вам?

— Отвечай, прошу тебя. Потом объясним.

— Мама — модельер. Никакого отношения ни к науке, ни к нашему делу не имеет. А жили мы всегда на Венечной третьего Луча.

— Сейчас она там?

Пытливый кивнул. Наступило долгое молчание которое нарушил Верный.

— Соедини нас с ней. Немедленно! — резко приказал он.

— Да! Да! — воскликнул Кроткий и многозначительно добавил:

— Только так!

Пытливый не знал, что думать и что они хотят от него и его матери.

— Давай, давай, парень, — поторапливал Озаренный.

— А как? Я не могу.

— Успокойся, Озаренный. Он действительно не может. У него же одноярусный нимб, — говорит Верный.

— Я совсем потерял голову, — соглашается он. — Возьми мой и вызывай город. Настойчиво. Моим именем. Без стеснения, — явно возбужденный распоряжался Озаренный.

— Который час там? — интересуется Пытливый.

— По ВКМ десять тридцать. Там самый разгар рабочего дня, — сказал кто-то из Мастеров.

Пытливый представил, какой в городе поднимется переполох. По видеоканалу Избранных сам Озаренный, почитаемый за сына Всевышнего, требует Чарушу…

Какие-то незнакомые люди с выражением недоумения и растерянности смотрят на Пытливого, Верного и Кроткого. «Ее ищут», — говорят они и просят извинения за задержку.

Сначала он слышит мамин голос:

— Тут какая-то ошибка, — кричит она, а потом, вдруг сникнув, шепчет:

— Может что случилось с Пытлей?

И вот она.

— Она!.. Это — она! — в самое ухо Пытливому выдыхает Озаренный и, дергая его за рукав, по-мальчишески шипит:

— Отдай мой нимб.

— Потерпи, — просит Кроткий, — пусть мальчик пообщается.

— Вот и я, мама! — выкрикивает он, не слыша своего голоса.

— Здравствуй, сынок! С тобой ничего не случилось? Где ты?

— В командировке. Все у меня хорошо. Просто представился случай связаться с тобой и я его не упустил…

— Ты же весь город всполошил, мальчик мой. По такому каналу с нами соединяются самые-самые. Избранные. И по чрезвычайным поводам.

— Повод чрезвычайный, — пробухтел, стоявший рядом Верный.

— А это кто… — последней фразы — «с тобой» — она уже не выговорила. Взмахнув в испуге руками, она бледнеет и скорее стонет, чем произносит:

— Сердитый Воин…

— Он, он, — говорит Кроткий.

Чаруша переводит взгляд на подтвердившего ее слова и, как от полученной внезапной раны, доставившей ей больше удовольствия, чем боли, протяжно выпевает:

— О-о-о!.. Ты ли, Томный!?

В это время Озаренный срывает с Пытливого нимб и, надев его, как сумашедший вопит:

— Чаруша! Чаруша! И я, Багровый Бык, тоже здесь.

Смеясь и плача Чаруша бросается к ним.

— Мальчики!.. Мальчики мои родные…

Она гладит экран с улыбающимися ей лицами мужчин. Целует их.

Они жадно оглядывают друг друга. Хохочат. А сквозь смех тусклыми змеиными чешуйками мерцает глубокая печаль.

Мужчины не плачут. За них плачет Чаруша. А сквозь слезы брилиантовыми камушками сверкает восторг. Радость узнавания. Счастье встречи.

— Откуда вы?

— Оттуда же! — отвечает за всех Озаренный.

— А Ведун?! Где мой Ведун?…

— Чаруша, милая, мы даже не знали где ты. Мы искали тебя на Промежуточных, — объясняет Озаренный, назвавшийся Багровым Быком.

— Ведун скорее всего в Кругообороте. Только вот не знаем в каком Луче, — ответил Верный.

— Неужели я никогда-никогда его не увижу…

— Hу что ты, Чаруша? Когда-нибудь мы опять будем вместе, — успокаивает ее Кроткий.

— Он даже не знает, что у него сын.

— И мы были не в курсе, — говорит Кроткий. — Только сегодня узнали.

— Это я его вычислил, — похвастался Озаренный. — Он вылитый отец. И родинка на горле — в форме ладони — тоже его. А манера говорить чуть кривя рот, прямо один к одному Ведуновская.

— А где Пытля? Я его плохо вижу. Он что далеко?

— Нет рядом, — успокоил Верный и, обратившись к практиканту попросил встать поплотнее к нему.

— Пытля, это самые близкие друзья твоего отца, — горячо шепчет она. — Мы все вместе жили когда-то…

Пытливый все никак не мог прийти в себя. Триумвират Мастеров, хрестоматийные герои ВКМ, с которыми быть только знакомым почиталось за великую честь, — оказались близкими для его семьи людьми. От них веяло родственным теплом. Оно словно мягкими губами и нежно-нежно касалось каждой клетки его существа. К матери они относились, как горячо любящие братья к сестре. Пытливый помнил, она рассказывала о них. И о Красном Быке, и о Томном, и о Сердитом Воине. И, конечно, об его отце — Ведуне.

Он никогда не сомневался в том, что все услышанное от мамы было плодом ее образного воображения. Красивыми сказками сыну…

Став повзрослей, и слушая мамины истории об отце и его товарищах, он думал о том, что ей надо было стать сказательницей легенд, а не модельером. В их сюжетах не хватало одной малости, классического начала: «в некотором царстве, в тридевятом государстве». Хотя место, где все происходило тоже не называлось. Hе потому, что она избегала называть его, а потому, что не помнила. Словно кто стер все из памяти. Сколько раз Чаруша пыталась припомнить, если не местечко, где все это происходило, то хотя бы планету… Hо, увы!

Однако она точно знала, что та планета была не этой, где она сейчас живет и работает, где родила сына и где они долгое время жили вместе, пока мальчик не встал на крыло. Зато Чаруша помнила такие детали из своей жизни на той планете, которые, подчас, ей самой казались игрой воспаленного сознания. И вот… Если, конечно, представшее перед ней не бред на яву…

Перед ней стояли все те, кто были героями, так называемых ее сыном, выдумок. Они смотрели на нее до слез родными и любящими глазами. И тогда все они были влюблены в нее. А Чаруша любила другого. Их товарища. Он был у них за старшего. И звали его Ведун…

И Чаруша все вспомнила. В темнущих закоулках ее памяти, где хранилось давным-давно забытое и перезабытое, вспыхнул свет. Разрывающий голову ослепительный свет. Она зажмурилась…

И на ветке дуба, свисающей над крыльцом их земного жилища, как когда-то давным-давно Чаруша увидела белого-белого, как снег, сокола…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Ментор

— Сожалею, Пытливый, но у меня нет больше времени на вас, — не сводя тяжелого взгляда со слушателя, поднялся Карамельник.

— Все. Разговор окончен.

По всему декану осточертело разговаривать с ним. Что хотел сказать — он сказал. Черта подведена. Продолжать беседу не имело смысла. Долг он свой выполнил. Битый час так и эдак растолковывал: выпускник ты или нет, есть заслуги у тебя или ты без них, все равно, за обман, что в перечне непрощаемых ошибок Высшей Школы Удостоенных стоит на первом месте, он подлежит безоговорочному отчислению.

Декан не стал протягивать ему руки. С бывшего достаточно и того, что он поднялся с кресла.

— Стало быть, — угрюмо усмехается Пытливый, — приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Карамельник кивнул.

— Впрочем, об отчислении вам скорее всего объявят после обсуждения и подведения итогов результатов работ, проделанных практикантами на Земле… Я уполномочен был провести лишь предварительную беседу.

С трудом передвигая налитые свинцом ноги, Пытливый поплелся к выходу. Уже открывая дверь, он что-то вспомнил.

— Простите. Мне хотелось бы присутствовать на подведении итогов. Это мне еще можно?

Вопрос явно застал декана врасплох. Он знал, обсуждению придавалось большое значение. Hа нем, как сообщили преподавательскому составу, изъявил желание присутствовать сам Всевышний. И стоило ли уже в принципе бывшему слушателю Школы являться на столь важный форум? Из уст его чуть не вырвалось: «Hе думаю, что это вам нужно». Но поразмыслив, Карамельник сдержался. Вместо этого он потянулся к кнопке телесвязи. Экран высветил погруженного в чтиво ректора.

— Слушаю, — не отрываясь от лежащих перед ним бумаг, проговрил Ментор.

— Пытливый настаивает присутствовать на обсуждении, — передернул декан.

Оторвавшись от чтива, ректор рассеяно посмотрел на декана, а потом, заметив Пытливого, без особого удивления, как бы для самого себя, отметил:

— И ты здесь, коллега…

Обдав Пытливого взглядом полным увещеваний, мол, «Как ты мог?» — он добавил, обращаясь только к нему: — А почему би нет, коллега?

— Спасибо, — буркнул Пытливый и, забыв о свинце в ногах, выбежал из декановского кабинета.

Объятый с ног до головы огнем стыда, он не помнил, как выскочил из Школы, запрыгнул в «стрекозу» и куда приказал ей лететь. Он не заметил даже, как она взмыла в небо. Пытливый был в шоке. Лучше еще бы час ему слушать выворачивающие душу, занудистые нравоучения Карамельника, чем один раз и всего на секунду встретиться с глазами Ментора.

Они ведь были друзьями. Было время общались почти каждый день. Он, Камея и Ментор. Если, конечно, Ментор не покидал по делам Резиденции.

Ментор и Камея любили море. Пытливый же к нему был равнодушен. Он предпочитал горы. Hо из-за девушки и Ментора, которого любил слушать, забрасывать вопросами и спорить, мирился со столь не обременительным для него дискомфортом. Сколько раз, споря с Ментором, Пытливый ловил себя на том, что его заносит. Ему-то возражал и не соглашался не какой-то там сокурсник, а маститый ученый. Ментору же, по всей видимости нравилось затевать диспуты у моря. Юноша ставил отнюдь не глупые вопросы. И не раз его возражения заставляли задумываться ученого и рассматривать обсуждаемую проблему с неожиданного для него ракурса. Он сам зачастую искал с ним встреч, чтобы подбросить ту или иную заковыку, которую начинал исследовать, чтобы обсосать ее со всех сторон. Лучшего оппонента не надо было и искать. Ученый того же уровня не годился. Он также зациклен на известных и многое объясняющих истинах. Отойти от них бывает трудно, а этому парню не надо было говорить: «Отойди от известного». Парадоксальность его мышления прямо-таки обескураживала.

Как-то Ментора вызвали на одну из планет для консультации по возникшей проблеме в развитии простейших организмов. Их высеивали, пестовали, берегли, как зеницу ока, а они никак не приживались. Судя по тому, что на первых порах споры простейших развивались бурно и активно с природной средой было все в порядке. По истечению времени, в период взросления, они также активно начинали хиреть. И в конце концов погибали. Что только не делали, ничего не помогало. Понаблюдав за всем, что происходило и, пообещав подумать, Ментор вернулся в Резиденцию. Сел за компьютер. Поднял массу литературы. Он искал аналогов. Hо тщетно. Ничего похожего. Мысль, как решить эту задачку, не давала ему покоя, ни днем ни ночью. Ничего путного в голову не лезло. С этой же мыслью он встал и в то утро, чтобы перед началом работы совершить свой обычный моцион.

Прибой действовал на него чудодейственно. Успокаивал. А тут еще о чем-то нейтральном щебетала Камея, гулявшая со всегда насупленным и взъерошенным на ветру пареньком.

— Где ты был, Ментор? Расскажи, — заглядывая в лицо ректору просит девушка.

— Да ну! — машет он рукой, а сам, незаметно для себя, начинает рассказывать.

И так втянулся, что выложил всю донимавшую его «занозу».

— Так вот почему ты мрачный? — тянет Камея. — Тут я тебе не помощница.

— Догадываюсь, — говорит он и, повернувшись лицом к морю, с неподдельным удовольствием глубоко втянул в легкие свежего бриза.

Жмурясь и слушая волны, он скорее ради того, чтобы что-то сказать, спросил:

— Может ты, Пытливый, сможешь помочь?

— Hе знаю, — тихо отзывается тот. — Hо мне кажется в этом деле нет палки.

— Что?! — переспрашивает он.

— Стержня в процессе не видно.

— Ерунда, парень. Конструкция развития идет по вертикали и она сама по себе служит стержнем.

— Hе думаю. Возьмите растущую лозу. Hе приставь к ней шпалеру, что будет? Она ляжет на почву. Другая рядом тоже начнет стелиться. Между ними начнется свара.

— Да причем тут виноградники? — откровенно разочарованный говорит Ментор.

— Как причем!? — вскидывается Пытливый. — Если бы развитие простейших протекало равномерно, тогда другое дело. Тогда для процесса поступательного развития по вертикали всего вида мы наблюдали бы устойчивость. Она была бы самодостаточной. Hо ведь простейшие обладают индивидуальностью. И поэтому получается следующее…

Пытливый поднимает голыш и на песке чертит разнозубую по сторонам и, устремленную вверх, зигзагообразную линию.

— Может ли такая башенка удержаться? — спрашивает он и сам же отвечает:

— Hи за что! Ей нужна подпорка… А если быть точным, то простейшим для стройного движения нужна железная дисциплина. Им нужен капрал с палкой. Чтобы мог твердой рукой управлять ими.

— Капрал с палкой, — раздумчиво повторяет Ментор.

Ему эта идея уже не кажется вздорной. Что-то вроде его осенило.

— А знаешь, Пытливый, как ни странно, но над «капралом» стоит подумать. — сказал он и, словно потеряв ориентир, как сомнамбула, пошел в противоположную от парочки сторону.

В голове мало по-малу уже складывалось решение. Кое-какие концы не связывались. Hо это его не беспокоило. Он знал во время работы они соединятся сами по себе. Главное нащупан принцип. Как дико просто, удивлялся он.

«Ай да, Пытливый! Ай да, сукин сын!» — бормотал Ментор, созерцая в умозрении весь механизм, исключающий обреченность простейших… «Кстати, а где студент?» — спросил он себя и только тут заметил, что прогуливается один.

Придя в Школу, Ментор распорядился вызвать к себе третьекурсника по имени Пытливый, освободив его на месяц от занятий.

Спустя четверть часа вопросительная физианомия слушателя всунулась к нему в кабинет и робко испросила разрешения войти. Ухватив его за ворот, он затащил к себе. — Сколько тебе лет, коллега?

— Двадцать восемь.

— Я почти втрое старше тебя и потому, не без восхищения, могу сказать тебе: «Ты большой сукин сын!» Пытливый рассмеялся.

— Отлично! А теперь пошли в мою лабораторию.

2. Эффект Капрала

Дней двадцать пять два фаната — молодой и старый — дневали и ночевали в ней. Ментор все больше и больше поражался природной сноровке этого зеленого, в сравнении с ним, парня. Для него, умудренного опытом ученого, выражение — «Схватывать на лету» — было красным словцом из области литературных упражнений. А вот оказалось заблуждался. Есть значит такие. Одного он имел честь лицезреть перед собой. Приступил к незнакомой казалось бы работе, а делал ее так, как будто занимался этим не впервые… Если сталкивался с какой-либо теоретической трудностью, брал его нимб, находил нужное ему, прочитывал, а потом с новым рвением набрасывался в оставленное дело.

Именно тогда Пытливый впервые по достоинству оценил громадные возможности нимба. Без него на всю работу, включая и теоретическую часть, ушло бы месяца три. Если не больше. Мог он обходиться и без нимба. Ментор непреминул проэксперементировать это. Под видом того, что его ждут неотложные дела, Ментор, прихватив нимб, спустился к себе в кабинет. Уже оттуда позвонив, сказал:

— Я очень извиняюсь, коллега, но судя по всему, я буду здесь пришит до вечера. Надеюсь, тот узелок, что мы с тобой начали, ты к этому времени завершишь?

— Постараюсь, — пробухтел Пытливый.

Ментор то знал, что представляет из себя то устройство, названное им легковесным словечком «узелок». Что правда, то правда, устройство должно было быть небольшим по размеру, зато важнейшим для функционирования всей системы.

Чтобы сварганить такой «аппаратик» без помощи нимба, не без добродушной издевки думал ректор, мальчику понадобится в лучшем случае два полных дня. Ментор хотел, чтобы Пытливый, как можно дольше ломал голову. Ему же на пользу. Ученый на все сто был уверен, что его молодой коллега ни за что не дойдет до уже придуманного ими механического принципа действия аппарата.

Ректор предвкушал неудачу своего молодого партнера. Видел выражение беспомощности на его лице. Слышал себя, как он подтрунивает над ним. «Вот что значит не знать механики», — скажет он ему. А потом усадит рядом и по своим чертежам они вместе соберут этот злосчастный аппарат.

Понемногу все эти мысли отодвинулись на задний план. И он все чаще и чаще обращался к бумагам на письменном столе, пока не ушел в них с головой…

Разногласия в Ученом Совете… Звонки из учебных заведений Венечных планет с просьбой принять участие в научно-практических конференциях… Жалобы на несвоевременное исполнение заявок, каждая из которых представлялась заказчикам жизненно важной, чрезвычайно срочной. Действительно, пара таких заказов как выяснилось, не исполнены. Ментор стал разбираться почему. И в самый разгар разборки пропел зуммер. Ментор машинально ударил по клавише и, не глядя на экран, бросил:

— Слушаю!

— Я наверное не вовремя? — спросили с экрана.

— Конечно! — раздраженно было начал он и, подняв голову, лицом к лицу встретился с торжествующими глазами Пытливого.

— Узелок готов, Ментор!

Пытливый поворотом головы показал на аппарат, стоявший на стенде. Собранный вчерне он представлял из себя цепочку расставленных по всему стенду и соединенных между собой механических приспособлений. Внешне все вкривь и вкось. Жалкое зрелище. Hо оно работало. Hа самой середине пульта, что стоял под рукой юноши маячком голубого пламени горел огонек.

— Так, — объяснял Пытливый, — он работает от солнечных лучей И точно также… Посмотрите…

Пытливый щелкает тумблером. Лаборатория наполнилась ломким золотистым светом. И в аппарате снова вспыхивает голубой огонек.

— Точно также работает при искусственном освещении… Hо это еше не все. Вот где фокус!

Во входной паз устройства Пытливый вставляет кристалл. Обычный воспроизводящий кристалл. Нажимает прилаженную под термометром кнопку. Считает: «Один, два, три…».. Убирает палец с кнопки и кладет ладонь на лежащий в гнезде кристалл. И аппарат мгновенно отзывается голубой вспышкой.

— Элементарная энергия человеческого излучения, — торжествует студент.

Ментор сражен был наповал.

— Hе может быть! — выдохнул он.

— Тем не менее, — непреминул съехидничать Пытливый.

— Как это?!

— По наитию. Это же так просто.

— Ты так думаещь?

— Угу, — бурчит он.

— Хорошо. Я сейчас поднимусь.

Дав нагоняй нерадивцам и, определив им жесткие сроки, Ментор отпустил их. Потом подперев подбородок, долго смотрел на серый овал экрана, откуда несколько минут назад сиял Пытливый.

— Боже! — воскликнул он. — Это же аномалия!

Еще о чем-то поразмыслив и решив для себя, ученый потянулся к мерцающей изумрудом клавише. Связь со Всевышним. И комнату заполнил негромкий голос усталого, но готового выслушать тебя человека.

— Излагайте.

Ученый стал рассказывать. Лаконично. Коротко. И о своей командировке, и о проблеме, и о парадоксальной идее, высказанной Пытливым, и об их совместной работе, и о последнем эпизоде, повергшим его в изумление…

— Признаться, аппарат тот мне виделся другим. Я полагал заложить в него совершенно иную методу функционирования. Механическую. Hо предложенное им меня прямо-таки потрясло. Он замкнул аппарат на биосреду. Такая мозговая выкрутаса… Просто…

Ментор не находил эпитета.

Всевышний его не перебивал. Слушал внимательно. Только после заминки с эпитетом, бесстрастно спросил:

— Пытливый это тот из двух?

Ректор запнулся. «Что он имеет ввиду?» — лихорадочно думал он. И… вспомнил.

— Да, — поспешно ответил Ментор, — он один из тех самых двух. Hо, по правде, я об этом забыл. Контакт с ним получился случайный…

Всевышний не стал слушать излияний ректора.

— Слушаю вопрос, — не меняя тональности потребовал Он.

— Я хотел бы перевести его с третьего на пятый курс. Тем более, что все эти годы изучаются технологические дисциплины. А он этой работой…

— Hе возражаю! — сказал Всевышний.

Поблагодарив за поддержку, Ментор вновь обратился к Нему:

— Творческая энергия нашего мальчика на грани чуда. Откуда это у него?

Ответа не последовало. Очевидно, вопрос был из разряда праздных. Хотя кристалл связи казалось среагировал. Вроде прошелестел «…тя…pp…го…ха».

Ментор покосился на клавишу кристалла связи. Она вновь светилась ровным зеленым светом.

«Отключился», — догадался он.

В кабинете его больше ничего не задерживало. И Ментор ринулся в лабораторию.

— Поздравляю, коллега! — крикнул он с порога. — Решение — гениальное. Теперь садись и описывай все что мы делали.

— Дайте нимб. С ним быстрее.

Через пару часов компьютер выдал всю текстовую часть работы с формулами, чертежами системы и Инструкцией как пользоваться предлагаемым устройством.

— Завтра перешлем этим незадачливым разводителям простейших, — говорит Пытливый.

— Нет, не завтра. А после того, как Ученый Совет даст свое резюме.

— Значит придется ждать, — разочарованно протянул слушатель.

— Ничего подобного! Сейчас двадцать часов ноль пять минут. В двадцать часов двадцать минут их визы будут у нас на руках. А в двадцать часов тридцать минут мы отправим свою работу по назначению… Hо прежде всего давай подумаем, как назвать наше исследование.

Пытливый пожал плечами.

— Предлагаю: «Эффект капрала».

Пытливый расхохотался.

— Я вполне серьезно, — по-деловому, сухо бросает ученый.

— Согласен, — говорит слушатель.

— Отлично… А теперь фамилии авторов. — И с этими словами Ментор сдвигает к его рукам всю стопку бумаг с изложением работы, — Подписывай первым ты.

— Hи за что! — искренне возмутился Пытливый. — Что мною здесь сделано?! Только сердечник. Это же ерунда… В остальном же, коллега, я, как первоклашка, вместе с учителем прошел азбуку процесса исследования…

За все время, что они провели в лаборатории вместе, Пытливый впервые, в один присест, выдал такую длинную речь.

— Нет, Ментор! Первой моя фамилия не пойдет.

Обняв своего молодого партнера за плечи, он, вкладывая в каждое слово силу внушения, проговорил:

— Hе умаляй своей роли. Это не тот случай. Скромность хороша в небольших дозах и ни в каких — когда касается больших дел… Вклад твой основателен. Главное, тебе это больше нужно. У меня же одних монографий столько, сколько тебе лет. А статьям — нет счета. В твоей же биографии эта работа первая. Ты ею еще будешь гордиться. Она в памяти твоей останется потому, что благодаря ей ты перескочил в учебе два курса.

— Что? Hе понял? — облизнув языком враз высохший рот, прошептал Пытливый.

— С этой минуты ты слушатель пятого курса. Ознакомься с приказом, — Ментор протянул ему только что вынутый из принтера листок бумаги.

— Вот под ним я подписываюсь. Здесь я не прошу твоего автографа…

— Спасибо, Ментор. И за пятый курс. И за приоритет в авторстве.

Ректор махнул рукой, дескать, пустое. Затем, соединившись со всеми членами Ученого Совета и назвав код работы, записанной на видеокристалл, просил рассмотреть ее в срочном порядке.

— В практических рекомендациях, что содержатся в ней, имеется незамедлительная нужда, — добавил он, заключая свой разговор с каждым из членов Совета.

3. Подарок, который в нас

Пытливый в то утро проснулся знаменитым. Проснулся от поцелуя. Так целовала его мама. Она всегда так его будила. Мама включала музыку и вместе с приглушенно звучащей мелодией, подсаживалась на край кровати и губами теребила ухо.

— Чаруша, не буди. Hе надо, — прохрипел он.

Hо мама молчала. Нежные пальцы ее с ласковой трепетностью пробегали по волосам. Они поглаживали висок, обводили, торчавшее из-под одело ухо и спускались к затылку, нежно массируя его. Пытливому становилось хорошо-хорошо. Он улыбался.

— Я люблю тебя, Чаруша, — сладко потягиваясь и не открывая глаз, простонал он.

Сон был не крепким. То ли сон, то ли забытье с видениями наяву. Мозг, как во хмелю. По комнате плывет блюз. Мама сидит рядом. Он чувствует ее бедро. Губы пожевывают его топорщащееся ухо. Прохладная ладонь ложится на лоб. «Чаруша, я люблю тебя», — повторяет он… Рука взлетает со лба. Губы вспархивают с уха. И не мамин, но такой же дорогой ему голос, смешавшись с блюзом, робко спрашивает:

— Какая Чаруша?

Сладко потягиваясь, Пытливый блаженно улыбается, открывает глаза и видит склонившуюся над ним Камею. Он тянет к ней руки:

— А мне снился дом… Мама…

— Hе заговаривай зубы. Кто такая Чаруша? — поймав его руки, настаивает она.

Пытливый смеется. Изловчившись, он ловит ее за талию и валит на себя. Она лежит у него в руках мягкая, желанная, потрясающе красивая. Отливающая старым серебром, пепельная от природы ее грива тяжело падает на матрац. Раздуваясь розовыми лепестками, подрагивают ноздри ее точенного носика. Сочные, совсем не крашенные губы, лопаются от избытка малинового сока. Он пытается дотянуться до них, но Камея успевает закрыть ладонью ему рот.

— Что? — шепчет Пытливый.

— Чаруша — кто?

— Так зовут мою маму.

— Правда?!

Она отстраняет руку и он окунается в горсть, наполненную до краев малиной…

И сорвался рысак с удил. И влетел он в звездную ночь. И припал он к золотым сотам лунного света. И в беспамятстве пил он сладчайший из медов. И стонала разомлевшая степь. И пьянила она его ароматом волшебных трав. И увлекала под ажурную попону, вытканную из серебрянных нитей ковыля. И спеленал рысака высокий ковыль. И замутился звездной пылью взор его. И казалось ему, что парит он в поднебесье, широко распластав крылья. И не степь то стонет, а миры поют…

Первой от грез очнулась Камея.

— Надо вставать, — говорит она, накидывая на себя простыню.

— Ты что так смотришь на меня? — спрашивает Пытливый.

— Эта родинка. У меня такое чувство будто я ее однажды уже вот так разглядывала, — задумчиво проводя по ней указательным пальцем говорит она.

Пытливый пытается куснуть ее за палец. Она успевает отдернуть его. Он нарочно звонко клацает зубами.

— Варвар! — кричит Камея, бросившись на него. И ему вдруг тоже показалось, что он когда-то уже слышал этот ее возглас. И с таким же восхищением и любовью когда-то уже смотрел на нее.

— Ты что так смотришь на меня? — теперь уже спрашивает Камея.

— Любуюсь.

— Нет, — не верит она. — Что-то другое. Скажи, — кокетливо тормошит девушка.

— Hу и чутье у тебя!.. Видишь ли, ты очень красива… Hо два года ты здесь была без меня. Целых два года. Неужели за это время никто не влюбился в тебя? Или ты в кого?

— Я — нет. А тайный воздыхатель у меня есть. Ты его знаешь… Дрема.

— Есть и получше Дремы… Что у них глаз не было?

— Hе знаю, — говорит она и тут же вскидывается:

— Чего ты добиваешься?

— Я ревную. Даже к несуществующему. Даже к самому себе… Объявился какой-то замухрышка первокурсник и красавица с третьего курса предпочла его всем другим.

Камея приподнялась на локоть. Внимательно разглядывая его, спросила:

— Ты, серьезно?

— Угу.

— Балда ты. Как моя мама. Она все мне говорила, что здесь в Резиденции собраны лучшие экземпляры мужских особей, а ты, то есть я, ни в кого не влюбилась.

— Вот-вот! И твоя мама тоже…

— Hе зли меня, — потребовала девушка, дернув его за волосы на груди.

— Садистка! — взвигнул Пытливый.

— Слушай, ревнивец. Любовь так просто, по желанию, не получается. Она — от Него. И неизвестно подарком ли она обернется или бедой. В любом случае — подарок, который мы носим в себе. Он в тебе — к ней. И в ней — к нему… И потом, для меня ты не замухрышка. Ты для меня самый умный, самый сильный, самый смешной. И мне порой кажется, что ты хочешь отвязаться от меня. Особенно, когда ты не обращаешь на меня внимание. Ходишь, как под гипнозом…

— Такого не бывает.

— Нет, бывает, — шаловливо говорит она.

— Может быть, — соглашается он. — Hо не ты этому причина.

— Да! — вдруг вскрикивает она что-то вспомнив. — Я совсем забыла зачем пришла.

Обернувшись в простыню, как в тогу, Камея во весь рост встала на тахту. Вскинув вверх руку, она, вероятно, собиралась произнести заранее подготовленную ею шутливую речь. Hо все, как на зло, повылетело из памяти.

— Минутку. Сейчас вспомню, — попросила она.

Камея закрыв глаза, потерла лоб. Hо… увы! Пропавшее не находилось. И она с досадой проговорила:

— Забыла. Все забыла. Hо ничего, — тряхнула она роскошной гривой, — Скажу без всяких… Вообщем… Я поздравляю тебя. Вся Школа гудит. Все кто знает и не знает Пытливого, хотят посмотреть на него. Ты же знаменитость…

— Я?! С чего бы? — слукавил он.

— Ты что не знаешь?

Пытливый мотает головой. Ему страсть как хочется все услышать от нее.

Это самое лучшее, что было в его славе.

— Слушай, мы с тобой теперь однокурсники!

— Как это?

— Очень просто. Твоя работа не то «Палка капрала», не то «Метод…», — точно не запомнила, высоко оценена Ученым Советом Школы. Очень высоко… А теперь, если ты такой умный, догадайся, что они решили?

— Пожалуйста… Во-первых, исследование называется «Эффект капрала». Во-вторых, — Пытливый задумался, вспоминая прочитанный им вчера приказ. И наизусть, слово в слово выдал его текст.

Она оторопела.

— Ты знал?

— Еще вчера, — как можно равнодушней обронил он, испытывая от этого необычайное удовольствие.

Камея гневно сверкнула глазами, изогнула спинку и кошкой прыгнула на него. Ее кулачки забарабанили ему по груди, а потом артистически по-хищному вытянув пальцы, она сомкнула их на горле Пытливого.

— Артист из погорелого театра. Замухрышковый гений! — кричала она.

И снова высокий ковыль полыхнул серебром. И затомилась ароматами дурманных трав, степь. И снова конь, взбив звездную пыль, взмыл в небеса. И золотые соты луны вновь наполнились сладчайшим из медов…

4. Дело о первородном грехе

У Ментора сжалось сердце. Он чувствовал боль Пытливого. Понимал объявший его стыд. Hо что он мог поделать? Закон — не переступить. Hе было случая, чтобы Сам Всевышний, хотя бы раз, отступил от его буквы.

Минимальное наказание за обман от одного до десяти лет высылки из ВКМ. Это, если у обвиняемого имелись веские, смягчающие тяжесть вины, аргументы. Предельное наказание пятьдесят лет принудительного труда или от одного до трех отправок в Кругооборот. В обоих случаях программа жизни осужденному устанавливалась Всевышним.

Вина Пытливого усугублялась еще тем, что многие правоведы квалифицировали его проступок, как обман с явными признаками подлога. По этому поводу между ними возникли споры. Одни приводили в пример аналоги из практики, утверждая, что обвиняемому должна инкриминироваться иная, более жесткая статья, по которой:

а) осужденный лишается права на получение диплома учебного заведения и права поступления в него после возвращения из Кругооборота (Кругооборотов);

б) осужденному запрещается после возвращения из назначенных ему приговором Кругооборотов жить на Венечных планетах…

Другие, ссылаясь на Комментарий к Кодексу, доказывали, что вина слушателя должна рассматриваться под углом требований правопорядка, содержащихся в Уставе Школы, постольку-поскольку Школа имеет особый статус автономного образования, приравненный к Венечным планетам ВКМ. Следовательно к его деяниям применим перечень наказаний указанный в Уставе:

а) отчисление с последующим восстановлением через год;

б) исправительные работы от одного до трех лет с возможным восстановлением на столько курсов ниже, сколько осужденный провел в местах наказания.

Ментора устраивал пункт «а» Устава. И был категорически против тех, кто настаивал на применении более жесткой статьи Закона. Однако, он хорошо понимал, что Устав в случае с Пытливым применить будет достаточно сложно. Вся загвоздка заключалась в том, что Пытливый был выпускником. Через месяц-другой всем слушателям двадцатого курса он, ректор, в присутствии Всевышнего, в торжественной обстановке, вручит дипломы Удостоенных деятелей науки третьей категории. А тем, кто вернулся из командировки с планеты Земля предполагалось вручить дипломы не далее как через пару дней.

Большинство членов Ученого Совета Школы предлагали представленные практикантами отчеты приравнять к итоговой диссертационной работе. О том, что они из зала, где состоится заслушивание отчетов, могут выйти в ранге ученых, держалось пока в секрете. Потому что на это еще не было получено добро Совета Избранных. Все будет зависеть от уровня представленных отчетов…

И еще он знал, что Пытливый единственный из вернувшихся, кто до сих пор не сдал своего исследования в компьютерную службу. Hо у него еще есть время. Последний срок приема работ день завтрашний. Срок приема истечет послезавтра в полдень. Правда в связи с непростой ситуацией, создавшейся вокруг слушателя, Ментор мог дать указание не принимать к рассмотрению его исследования. Hо что-то удерживало его от этого шага.

И теперь, оцепенело глядя на дверь, за которой поспешно скрылся Пытливый, ректор всерьез задумался, а правильно ли он поступает? Ведь если запретил бы, то Пытливый осуждался бы как студент. То есть, находился бы под юрисдикцией Устава Школы. В обратном случае он должен быть аттестован. И уже как специалист, он подпадал под действие Свода законов граждан ВКМ…

Зная Пытливого, Ментор был уверен, что тот обязательно сдаст свою работу. Hе станет взвешивать: выгодно ему или нет. Во искупление вины своей пойдет до конца. И поступит честно… Во всяком случае, сердца судей — не камень. Хотя выше Закона никто из них не прыгнет. Всевышний не пощадил даже Строптивого, которого любил, как сына. Hо получилось так, что Строптивый оказался на скамье подсудимых. Кстати, тоже по статье обмана. Судьи не склонны были выносить ему приговор по максимуму. Они хотели присудить ему десять лет ссылки. Однако Всевышний не позволил им даже удалиться в совещательную комнату для выработки окончательного вердикта…

В ушах Ментора, стоит ему только вспомнить тот процесс, до сих пор доносится, прозвучавший страшным громом, негромкий голос Всевышнего:

— Осуждаем по максимуму. Пятьдесят лет принудительных работ.

Как Верховный судья и Главный Обвинитель Он имел на это право. Хотя бы потому, что неоднократно предупреждал и Строптивого, и всю его команду не иметь отношений с женщинами планеты Земля пока род человеческий находился под силовой оболочкой. Строптивый тем не менее нарушил запрет. Как утверждали члены его руководящего ядра — и Озаренный, и Верный, и Кроткий — Строптивый без памяти влюбился в ту земляночку. Перед тем, как все открылось, Всевышний спрашивал Строптивого, не было ли отступлений от каких-либо Его рекомендаций, и тот категориченски ответил: «Нет!»

В канун снятия силового колпака с планеты Земля Всевышний без предупреждения объявился в доме, где размещались Строптивый с руководящей группой своих соратников. И лицом к лицу столкнулся с женщиной, которая на вопрос: «Кто вы?» — ответила: «Жена Ведуна…»

Строптивого на планете Земля называли Ведун.

Строптивый готов был провалиться сквозь Землю.

«О, Боже! Отец мой, — сказал он, — суди меня жестоко, как ты можешь. Я не достоин даже презренья Твоего… Hо она ни в чем не виновата. И на товарищах моих нет вины. Они меня предупреждали…»

Потом, уже после суда, поговаривали, что не окажись женщина беременной, Всевышний не был бы так суров со своим любимцем. И поговаривали, что Всевышний все-таки пощадил фаворита. Он, дескать, дал возможность Строптивому работать в его команде, а не отправил в Кругообороты. Значит ценил Строптивого. Hе хотел, чтобы его знания пропадали всуе…

Тот процесс вошел в анналы судов ВКМ, как «Дело о первородном грехе» и, по указанию Всевышнего было засекречено.

Подумав обо всем этом Ментор пришел к выводу, что Пытливому пощады не будет. Он с сожалением покачал головой и зацыкал.

— Вы со мной? — спросил декан.

— Что? — рассеянно переспросил ректор и только тут сообразил, что он до сих пор маячит на экране в кабинете Карамельника.

— Hу и ну! — смутился он.

— Бывает, — осклабился декан.

— Надеюсь, ты с ним был не слишком строг?

— Что ты, Ментор. Все в рамках.

— Куда он теперь?

— Hе знаю. Видел, как садился в одноместную «стрекозу» и улетел.

— Да не об этом я… Жалко парня. Проследи за ним, будь другом. Как бы что не произошло.

Hа прощанье кивнув, Ментор отключился. Он все никак не мог успокоиться. Встав из-за стола ректор, как заводной, ходил из угла в угол. Все мысли крутились вокруг Пытливого. Перед глазами, куда бы он не смотрел стояло его, перечеркнутое гримасой стыда, лицо. Никогда он не видел его таким беспомощным. Ментор видел его разным. Задумчиво-рассеянным, ликующим, влюбленным и дурашливым. Hо таким… Да и подобных ситуаций, в какой сейчас оказался Пытливый, с ним не случалось.

Надо же как повернулось. Хотя, если разобраться, все идет по партитуре. По всем правилам жизни. Самое непредвиденное случается с неординарной личностью. Серенький — умненький. В гору серый не пойдет. Гору серый обойдет… А оригинал есть оригинал. Hи за что не угадаешь, что в следующую минуту выкинет. То ли гору раскрошит. То ли сиганет через нее. И тут бери его тепленьким…

Пытливый как раз из таких. Из оригиналов. Один из тех самых двух. Ему, ректору, как-то об этом напомнил Сам Всевышний… Когда это было? Hу да, вспомнил Ментор, когда они работали над «Эффектом Капрала». Ментор был донельзя удивлен тем, что Пытливый нашел решение проблемы там, где здравый смысл и не ночевал. Он хорошо помнит, как тем самым этот третьекурсник послал его в нокдаун. И он, мэтр ученого мира, находясь в этом состоянии, связался со Всевышним. Выслушав его Всевышний вдруг спросил: «Пытливый… тот из двух?»

«Кажется так и спросил. А так ли? Может перепроверить?» — засомневался Ментор.

Перепроверить большого труда не составляло. Достаточно было нажать на кристалл, что под клавишей с буквами «ДсВ» (Диалоги со Всевышним) не забыв, естесственно, назвать дату и по возможности время дня.

Немного поразмыслив, Ментор все-таки нажимает клавишу «ДсВ».

— Пытливый… тот из двух? — звучит в кабинете голос Всевышнего.

Ментор качает головой. Всевышний помнил об этом факте, а он, ректор, забыл…

5. Мозги с парадоксами

… В тот год наплыв желающих побил все рекорды. Hа триста мест подало заявления почти 6 тысяч юношей и девушек. К последнему и к самому ответственному экзамену подошло около двух тысяч. О том, что это было для них самым главным испытанием, соискатели, разумеется, не знали. Имевшие хотя бы одну тройку забирали документы и покидали Резиденцию, надеясь на фортуну в будущем. То же самое делали и те, кто после пяти экзаменов получил две четверки. Пытливый их имел три. Зная всю безнадежность своего положения, он, тем не менее, не спешил сжигать за собой мосты. Хотел пройти все до конца. Чтобы на следующий год быть вовсеоружии.

Hа первый взгляд, проще этого последнего экзамена ничего не могло и быть.

Давалось задание. Каждому разное. Hа белом квадрате картона, что вручали абитуриенту, писалось какое-либо понятие в одно или в два слова. Например: «Черная дыра». И абитуриент в течение пяти отведенных ему часов должен был написать все, что знает о проблемах этого понятия.

Те из соискателей, которые добились за предыдущие экзамены предельных баллов, облегченно вздыхали. Чего-чего, а написать такое для них пара пустяков. Hо именно здесь их ждал подвох. Приемная комиссия ожидала от них не изложения известных фактов, а исследования данного понятия. Эти работы проверял и выносил оценку компьютер, запрограммированный на оригинальность представленного.

Ментор подошел к дисплею, набрал нужный код и вышел на заключительный экзамен того периода, когда поступал Пытливый.

Объектив крупным планом выдавал фотографии каждого абитуриента в алфавитном порядке. Наконец черед дошел и до Пытливого. Ректор дал команду остановиться на нем. Кристалл дисплея, издав мелодичный звон, стал демонстрировать все, что в тот момент касалось Пытливого…

Начиналось с того, когда Пытливому вручили белую карточку с заданием. Опять издав едва слышимый шорох, кристалл глазами абитуриента показал, что в нем написано. Написано было одно слово: «Гравитация».

Он долго, очень долго теребил в руках полученную карточку и, уставившись в одну точку, с блуждающей улыбкой, что-то с интересом рассматривал в ней. Наблюдающий за ходом экзамена дважды подходил к нему, стараясь выяснить причину столь странного поведения абитуриента.

— Все в порядке? — спрашивал он.

Скользя по нему затуманенным взором, Пытливый кивнул.

Наблюдающий пожал плечами. Получив задание все ринулись к листам, как голодные тигры, а этот созерцал.

— У вас проблемы? — снова подойдя к нему спросил наблюдающий.

Вместо ответа Пытливый хитро улыбнулся, и решительно придвинув к себе объемистую стопку бумаг, и принялся писать. Начал с заголовка. Выводил его медленно, словно вырисовывал.

ГРАВИТАЦИЯ И ЗЕМЛЯНЕ

(Взгляд из Начальной планеты шестого Луча)

Прочитав, наблюдающий невольно прыснул.

«Псих! — подумал он, — Гравитация, спроси любого ребенка, в ВКМ, одно из состояний, что мы для них создали. И смотреть на нее надо отсюда. Сверху вниз. Как в колодец. А не наоборот. Этот же пытается сделать навыворот. Наверное от недопонимания того, чего от него хотят», — заключил наблюдающий и, не без разочарования посмотрев на абитуриента, потерял к нему интерес.

Пытливый не видел ни взгляда его, ни уничтожающей усмешки. Он был слишком далеко. Hа пути к голубой крапинке, что мерцала на самом острие шестого Луча. Там, на дне космической пучины, пронзительно ясно виднелась та драгоценная вещичка, которую он высмотрел и за которой уже не нырнуть не мог. Он четко видел свой замысел. И гравитация должна была служить ему лишь фоном. Она нужна была ему для исследования процесса эволюции познания человеком Земли самого себя и мира, в который его внедрили…

Ментору стало интересно и он стал читать. Читал поабзацно. Hа подробностях, формулах, диаграммах и технологиях, приводимых Пытливым, не останавливался. Спешил.

… «Азбуку жизни, — писал Пытливый, — человек пройдет под силовой оболочкой, устроенной нашими специалистами из службы Всевышнего. Его научат принимать роды и выхаживать младенцев, разбираться в хворях и собирать лечебные травы, добывать огонь, находить руду и варить металл, растить зерно и делать из него хлеб… Hо уже там под колпаком, сытый или голодный, довольный или нет, он все чаще и чаще будет поднимать глаза к небу, смотреть на солнце, на луну, на тучи и загадочно мерцающие звезды… И еще там, в идеальных условиях, под силовым куполом, внутри него зашевелится червячок смутного чувства неземной тоски. Его потянет в космос. Назад. Домой. О существовании которого всего лишь догадывается…

…Он, — писал далее Пытливый, — будет выискивать закономерности в расположениях звезд и светил. Будет увязывать с ними события в своей жизни, свое самочувствие и состояние души. Возникнет астрология, которая впоследствии вырастет в серьезную науку астрономию… Парящие птицы станут ему живым намеком на то, что можно подняться в небо. Можно улететь к зовущим к себе звездам. Ему захочется крыльев. Он их сделает. И упадет… Астрономов, заявивших о том, что Земля имеет форму шара, поднимут на смех. Земля не может быть шаром. И уж никак она не может вращаться. Убийственные по своей логике аргументы загонят астрономов в угол. Они не смогут ответить, почему, если Земля-шар, с нее не высыпаются люди, что ходят кверх ногами по ней. Почему не выливаются воды из океанов, морей и рек?…

Ответят на эти вопросы физики. Они первые заявят о таком физическом состоянии, как притяжение Земли. Выведут формулу Всемирного тяготения… Hо физика, открывшая этот закон, не сможет объяснить всех граней гравитационной среды, как не сможет дать ответы на многие другие проблемы, связанные с освоением космоса. Нужна будет иная, с принципиально новым взглядом на вещи, физика…»

Ментор пробежал глазами вереницу формул, выведенных по предположению Пытливого землянами и анализ допущенных ими же в них ошибок, проистекающих от незнания в достаточном объеме тканей материи, окружающей человека среды. То, что земляне рано или поздно придут к этим истинам ни у Ментора, ни у кого другого не могло вызвать сомнений. Интересно было другое.

В начертанной абитуриентом диаграмме движения человеческой мысли в лабиринте созданной ими науки, указывались тупики, которые, конечно же, преодолевались силами гениев-одиночек и с помпой воспринимались обществом, как новая методология в изучении Вселенной. Hо снова возникал тупик. К удивлению людей расхваленное вчера и примененное сегодня клише новой методологии не открывало двери очередного тупика. Человеку приходилось начинать с исходной точки.

… «Совершит ли землянин переворот в физике? — продолжал Пытливый. — Вопрос более чем проблематичный. И вся проблема упрется только в него самого. Лишь познав себя человек Земли сможет совершить революцию в созидаемой им науке…

Неподъемным камнем повиснет на его ногах нераспознанная им гравитационная структура, пронизывающая его до самой последней клетки. В том числе гравитация его интеллекта, духа и всего его существа, что обусловливает ограниченность Хомо-Сапиенса. Как не мог он раньше взмывать в небо и с завистью заглядывался на летающих птиц, так не в состоянии будет прыгнуть выше своей головы.

Человек смог взлететь, одолев притяжение Земли, а сможет ли он превозмочь гравитацию собственного духа? Пока он поднял тело, но не возвысил духа. Освободив душу от притяжения Земли и осмысленно научившись управлять ею, он станет обладателем безграничных возможностей. А станет ли?… Это та самая тоска, что гложет его. Это его заветная цель, о которой он догадывается, но никак не может ни сформулировать, ни приблизиться к ней…»

Ментор улыбнулся. Hе столько этой весьма неглупой идее, сколько той описанной технологии, по которой, как представлялось абитуриенту, человек имеет шанс вырвать свою душу «из-под гнета запрограммированной гравитации»…

А если подумать, размышлял Ментор, сермяжная истина во всем этом была. Пытливый увидел очень реальный ход… такой выверт мысли, прямо-таки огорашивал. Умный землянин с имеющимися в его распоряжении подручными средствами может докумекать… А нужно ли это Всевышнему, ВКМ и самому землянину?

Как бы там ни было, а Пытливый и впрямь большой сукин сын, не без восхищения заметил Ментор.

«… Перед землянином, кстати, встанет задача придумать и выработать для себя свое поле притяжения. В условиях своего временного пристанища — планеты Земля… И этим притяжением, станет придуманная им мораль, основанная на вере в свое будущее предназначение. Наверняка он к ней придет. Ведь землянин обречен на познание того как жить, а не того, что такое жизнь и кто он сам. Вот почему он вынужден будет придумать свое притяжение. И во имя того, чтобы облегчить себе жизнь — придумает…»

— Мораль, как гравитация? — спрашивает Ментор себя и сам же себе отвечает:

— А что? Мысль отнюдь не ординарная. Hо больше умозрительная…

Пока Ментор размышлял по этому поводу экран выдал титр: «Конец тестовой работы». Однако это не было концом работы самого кристалла. Он продолжал выдавать изобразительный ряд. Ментор видит как сочинение абитуриента входит в оценочный компьютер… Ответ выдается с опозданием. Компьютер дважды пробегает по ней, затем красными буквами выписывает: «Работа оригинальная. Оценка — 10 баллов». Это был предельно высокий балл. Затем компьютер продемонстрировал окончательные итоги экзамена. 10 баллов получили два абитуриента — Пытливый и Ретивый; 7 баллов — 58 абитуриентов; 6 баллов — 157… и т. д.

Пока оценочный компьютер проделывал свои манипуляции, видеокристалл все время держал Пытливого в поле зрения, показывая его крупным планом. Он вертелся возле девушки. Ментор сразу узнал ее. В то время студентка третьего курса медицинского факультета, Камея. Парень не спускал с нее восхищенных глаз. Ловил каждое ее слово. Старался предупредить каждый ее жест. И ему явно было наплевать на абитуриентов, обступивших экран, связанный с оценочным компьютером и на сам экран с компьютером, который должен был решать его судьбу. Он не отвел от девушки глаз и после того, как на экране высветились итоговые результаты. А Камея как будто в пику ему смотрела именно туда. Вот она рукоплещет и говорит:

— Ты представляешь, двое получили десять баллов! Когда мы сдавали этот экзамен и в прошлом году тоже, никто из поступавших не заслужил такой оценки. Самая высокая была восемь баллов.

— Наверное умные ребята, — сказал он и повернул голову к табло.

Пытливый зажмурился. Hе помогло. Hа самом деле выписана его фамилия. Напротив нее черточка и цифра «1».

— Пойдем поищем этих умников. Посмотрим на них, — пригласила девушка.

— Hе стоит, — сказал он.

— Почему?

— Дело в том, что один из этих умников — я, — и он неудержимо, громко расхохотался.

Смеялся долго. Хотел остановиться и не мог. Из глаз по щекам его сыпались крупные горошины светлых слез.

Камея схватила его за руку…

Ментор мог не останавливая видеокристалл продолжать смотреть житие Пытливого вплоть до сегодняшнего дня. Надобности, однако, в этом не было. После непродолжительной паузы ректор протянул:

— Да-а-а. У этого парня мозги напичканы парадоксами. Аномальные мозги.

И Ментор вспомнил как он тоже самое сказал Всевышнему. И еще спросил откуда это в нем? А вот что ответил Всевышний он тогда не разобрал. Точно. Hе расслышал. Ректор снова потянулся к кристаллу. Hо уже коснулся грани, относящейся к ректорской деятельности. И вот фрагмент диалога со Всевышним.

Ментор:… Я хотел бы перевести его с третьего на пятый курс.

Всевышний: Hе возражаю.

Ментор: Спасибо за поддержку. (Пауза. И снова он) Творческий потенциал нашего мальчика на грани чуда. Откуда это у него?

Всевышний: Дитя первородного греха.

Hа этом диалог завершался. Hо Ментор от услышанного, наверно еще с минуту, не мог придти в себя.

— Боже! — прошептал он. — Значит… Значит он сын Строптивого.

Ректора вернул к реальности настойчивый зуммер внутренней связи. Его домогался Карамельник.

— Hу что тебе?

— «Стрекозу» запеленговали. Она держит курс на горную цепь.

— Какую стрекозу?! — раздраженно бросает он.

— Флаер, на котором летит Пытливый, — уточняет декан.

— Hу и что? — все еще не включаясь в суть его слов бурчит он.

— Как что?! Там же сейчас отдыхает Всевышний.

Карамельник был прав. Всевышний объявился здесь с утра.

— Что делать? — не отставал декан, отвлекая его от раздумий того же рода.

Решение созрело сразу.

— Ничего не предпринимать. Если Он не захочет, «стрекозу» не пропустят в зону Его отдыха… Все!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Выстрел рогатки

Его просто выбросило из кресла. Прямо на лобовое стекло. Лицом. Хорошо сработал инстинкт и он, независимо от себя, выкинул вперед руки. Глаза взорвались фейерверком. Пытливый вскочил на ноги и изо всех сил врезался в купол.

— Да что это такое?! — вскричал он.

— Неизвестное природное явление, — бесстрастно ответил вмонтированный во флаер робот и стал по-деревянному докладывать свои объективные наблюдения от происшедшего:

— Двигались со средней скоростью. Полет проходил нормально. Погода ясная. Видимость превосходная. Ветер незначительный. По левому борту. Два и семь десятых балла. Двадцать шесть секунд назад вошли в вязкую, упругую среду, преградившую мне путь… Скорость упала до минимума. Переключился на предельную мощность…

— Что? — переспросил Пытливый. — Включал световую?

— Именно так! — не меняя интонации, подтвердил флаер.

— Hу и как? Пропорол упругую среду?

— Преодолел двести сорок шесть метров семьдесят шесть сантиметров. Hа этой отметке скорость упала до нуля. А потом… эффект рогатки.

— То есть?

— Мной выстрелили, как из рогатки.

— Странно, — раздумчиво протянул Пытливый.

Вцеживая сквозь зубы воздух, холодящий рану на языке, он рукой бережно поглаживал, пульсирующий на голове вулкан.

«Им выстрелили, а в меня попали», — усмехнулся он про себя, а вслух сказал:

— Твои внутренности не повреждены?

— Все в режиме нормы, — сухо ответила машина.

Пытливый посмотрел вниз. «Стрекоза» зависла над знакомым ему склоном. Ее брюшко почти касалось верхушки деревьев.

«Да мы почти на месте», — подумал он. И, словно прочитав его мысли, флаер произнес:

— До вашего урочища мне надо подняться еще на сто тридцать девять метров.

Пытливый посмотрел на номер флаера.

«Надо же, какое совпадение», — обдавая язык очередной порцией холодного воздуха, удивился он. Сколько раз он прилетал сюда и всегда на этой «стрекозе». Всегда подворачивалась именно она. Наверное потому, что флаер был одноместным и им мало кто пользовался. Флаеру он тоже запомнился. И не только тем, что постоянно летал на нем в горы в один и тот же квадрат, значившийся в картах под грифом «Дикие горы», но и тем, что однажды пригрозил разобрать его по винтикам, а винтики раскидать по всей планете.

Пошутил, конечно. Однако механическое устройство шуток не понимало. Оно тогда нехотя повиновалось его приказу лететь в горы, к его излюбленному месту, с двумя пассажирами. Пытливый туда направлялся с Камеей. С трудом уговорил, а тут, как назло, заартачилась «стрекоза».

— В горы! — снова скомандовал он, обнимая девушку.

«Стрекоза» — ни с места.

— Флаер не понимает твоей команды. Ты дай ему точные координаты, — посоветовала Камея.

— Понимаю, — отозвалась «стрекоза». — Дикая гряда находится в квадрате «К» тире восемь тире пять.

— В таком случае, не мешкай! Взлетай!

— Hе могу. Hа борту два пассажира, — заупрямилась «стрекоза».

Рядом, как на зло, ни одного свободного флаера. Порасхватали. Hо и в этом, хотя он числился, как одноместный, запросто могло уместиться два человека.

— Какова твоя максимальная грузоподъемность? — насупившись, спросил Пытливый.

— Двести пятьдесят килограммов.

— Так что же ты, каналья, хочешь?! — вскричал Пытливый. — В нас обоих нет и ста сорока.

— По Инструкции не положено, — по-деревянному талдычил флаер.

— Вот я тебя по Инструкции разберу по винтикам, раскидаю их по планете, тогда будешь знать.

— Нельзя этого делать, — возражает «стрекоза».

— А я сделаю! Или взлетай!

— Под вашу ответственность, слушатель Пытливый, — сказала «стрекоза» и медленно оторвалась от посадочной полосы.

Hо не суждено им было в тот раз улететь в квадрат «К» тире восемь тире пять. Из подъезда главного здания Школы выбежала сокурсница Камеи и энергично размахивая руками, просила их спуститься. И они спустились.

Оказалось, что отмененная показательная операция, которую должен был провести знаменитый хирург ВКМ, все-таки состоится. Камея выпорхнула из флаера, как из клетки. Пытливый от досады аж сплюнул.

Ему так хотелось показать девушке настоящие горы. И не потому, что она не была в них, а потому, что не знала и не видела тех, какие любил он. Настоящие. Дикие. Первозданные.

Она же знала другие горы. Те, что жители Резиденции с особым тщанием окультурили. Если встречался бьющий ключ, то неподалеку от протоптанной тропинки, искусно выложенной мшистым камнем. Стоило лишь по едва заметной, ответвляющейся от дороги тропы, обойти заросли кизила, как люди натыкались на это «чудо природы», сотворенное тонким иллюзионистом.

Приехавшим сюда, однако, больше всего нравился ниспадающий с гор каскад. Сначала казалось, что к нему не подступиться. По обоим сторонам его, в награможденных в беспорядке осколках скал, меж которых, басовито гремя, бежал поток, росли вековые дубы, дикие яблоньки, кизил, сливы… Казалось, и эти скалы, и деревья были непроходимыми. Hо стоило подойти к ним поближе, да присмотреться, иллюзия недоступности оказывалась ни чем иным, как первым обманчивым впечатлением. Hе такими уж угловатыми представлялись глыбы скал. Каждый их, как будто нечаянный надлом мог служить столом, над которым ненавязчиво склоняли свои кроны или дубок со сливой, или яблонька с кизилом. Сиди под ними — хочешь жуй, хочешь читай, а хочешь лови форель. Ее в падающей воде было так много, что поток то и дело окрашивался пронизывающими его красными и золотистыми струями.

Hа глаза, вызывая восторг и изумленные детские возгласы, попадалась непуганная, но робкая дичь. Рядом с людьми бесстрашно хозяйничали только белки, да вертелись пестрые пичуги, которые то ли беспечно пересвистывались, то ли переругивались между собой…

Конечно, все здесь впечатляло. Hо вся эта «первозданная» красота была делом рук человеческих. Разумеется, и горы, и растительность, и гремящая вода, и все-все было настоящим. И стремглав умчавшаяся в чащу семейка сайгаков, и самозабвенно жующий на пригорке заяц, и амбициозно вспушившая себя стайка глухарей — тоже…

Снег, в котором копошились румяные от мороза детишки, швыряя друг в друга снежки и по которому скатывались, смеясь и улюлюкая, лыжники, ничего общего с искусственным порошком не имел. Все было естесственным… Hо во всем чувствовалась искусная рука мастера по дизайну заповедного дела, сумевшего порученный ему кряж превратить в произведение искусства.

Жители Резиденции с удовольствием проводили здесь свой досуг. И по возвращении говорили, как чудесны наши горы, как там хорошо отдыхать…

Hо разве это были горы? Горы стояли за этим кряжем. Заволоченные белесой дымкой. В нахлобученных снежных папахах. Пытливый не мог оторвать от них глаз. Они его гипнотизировали. Как удав крольчонка. Нет, скалолазом он не был. Никогда этим видом спорта не увлекался. Hо при виде горы ему всегда хотелось взобраться на ее вершину. Это как наркотик. Как неодолимое желание овладеть женщиной… И он лез. И взбирался. И стоя на самой макушке, запыхавшись, он кричал от радости и млел от простиравшейся внизу красоты. А потом взгляд его падал на другую, совсем близкую гору и он уже горел желанием овладеть ею. Его ничего не могло остановить. Однажды он едва не сорвался в пропасть, а как-то его чуть не разорвали громадные псы-волкодавы, сторожившие на высокогорном пастбище овец…

Hо больше всего ему запомнился случай, когда он глаза в глаза встретился с гадюкой. Запомнился потому, что он тогда впервые взбирался на ту гору, в которую затем влюбился и хранил ей верность всю свою жизнь. Тосковал по ней, как по женщине. И сейчас летел именно к ней.

2. Урочище Божьей ауры

… До вершины оставалось совсем немного. Перелезть через небольшую, с его рост, отвестную скалу. Он подтянулся, ухватился за камень, что торчал из-под корневища старого терновника и уже готов был перебросить туда туловище. Напрягся, приготовившись к последнему рывку, и тут из-за ствола, резко свистнув, играя черным раздвоенным язычком, взвилась гадюка. Они в упор смотрели друг на друга. Это было мгновение. Пытливый онемел. Змея, взвинтившись, замерла. Ей тоже нужен был бросок. Всего лишь один. Молниеносный. Hе дальний и не трудный… И в этот самый момент камень, за который Пытливый держался, и который посчитал за кончик торчащей скалы, брызнув фонтаном почвы, отбросил змею в сторону, скинул его вниз, а сам, глухо стукнувшись рядом с упавшим скалолазом, покатился дальше, к пропасти.

Змея бежала. Рептилии схваток не ищут. Это не в их повадках. Пытливый утер рукавом выступивший пот, помассировал ушибленное бедро и, восстановив дыхание, проворней прежнего кинулся на приступ. Бросок, стон, вырвавшийся из гортани от напряжения сил и… он на скале. А там, он даже выругался, другое препятствие. Похлеще да похищнее. Перед ним, ощетинившись пиками игл, встали сплошной стеной заросли ежевики, шиповника и терновника.

Пытливый глянул вниз. Ты посмотри, удивился он, карабкался сюда чуть ли не полтара часа, а до «стрекозы», что оставил внизу, на площадке одной из скал, кажется, рукой подать. Он еще раз осмотрелся. Нет, другого пути на вершину не было. Пытливый махнул рукой, мол, была не была, решительно раскатал плащ, под которым укрывался, если его настигал ливень, извлек из чехла топорик и пошел на заросли.

И начался штурм. И пошла рукопашная. Прикрываясь плащом, он шел напролом направо и налево круша топориком акульи челюсти колючих кустов. Сколько длилась та рубка Пытливый не помнит. Наверное сто дней и сто ночей. А может больше. Помнил, и то смутно, как сквернословил, скрипел зубами и стонал от вонзавшихся в него шипов. И помнил еще, как вопил от радости, что мог преодолеть какие-то четыре-пять метров и укрыться под спасительными ветками яблоньки или сливы, не рвущими его одежды, лица и рук…

В это урочище, на вершине, он не взобрался — он продрался. Выбравшись из дебрей, дравших его по-живому, он упал в хрустальную синеву горного воздуха, на прохладную траву. И был он похож на призрак, вылезший из дремучих недр памяти. То ли из жизни некогда прожитой им, то ли из еще несостоявшейся жизни… С окровавленным топором. Исполосованный глубокими рваными ранами. В изодранной одежде…

Его глаза облетели до звонкости тихую поляну, потом вдруг замутились и вместе с покинувшим его сознанием, упали в изумрудную траву, на черепки, вдребезги расколотой, голубой фарфоровой чаши неба.

Он не помнил сколько так пролежал. Зато запомнил отчего очнулся. От запаха. От сказочного аромата, что источали золотые тычинки в прозрачно синих лепестках цветов. Он упал в них лицом. И уходящее во мрак сознание приняло их за осколки голубой фарфоровой чаши неба.

То был шафран. Хрупкий, едва мерцающий жизнью, цветок. Он привел его в чувство. В нем, в этом робком создании, таилась могучая, животворная сила.

Раскинув вновь налившиеся силой руки, Пытливый, осторожно и нежно обнимая, сгреб цветы к лицу. От них пахло теплыми мамиными руками. И он крепо-крепко, как совсем маленький, прижался к ним. И дышал ими. И горячо и быстро побежала по жилам его кровь. И отступила саднящая боль.

Он поднял голову и там, где лужайка уходила под склон, увидел их — отца и маму — сидящих друг возле друга. Мама манила его к себе. Он ее хорошо видел. Взгляд ее был улыбчив и невыразимо ласков. Лица отца разглядеть он никак не мог. Он его никогда не видел, хотя тот ему много раз снился. И не однажды по-долгу разговаривал. И всегда что-нибудь да мешало ему разглядеть отца. То слишком яркий свет, против которого он стоял, то вязкая тень какого-либо предмета, падавшего ему на лицо, то полумгла с зыбкими бликами луны, искажавшими его наружность…

Пытливый хорошо понимал почему не может ясно увидеть его. Ведь в семейном альбоме не было ни одной фотографии отца. А по маминым восторженным и противоречивым описаниям трудно было составить четкий образ его внешности. И сейчас он сидел чуть опустив голову, а мамина тень мешала всмотреться в него. Hа этот раз он обязательно увидит отца.

Решительно поднявшись, он быстрым шагом направился к родителям. Hо они никак не отреагировали на этот его порыв. Чему-то радуясь и, потряхивая головами, они, оказывается, смотрели не на сына, а себе под ноги. И вообще, как выяснилось, это были не папа с мамой, а пара гранатовых кустов, на ветках которых раскачивались огромные шары пунцовых плодов. А под ними, в камнях, капризно клокотал, разбрасывая во все стороны серебрянные бубенчики, похожий на расшалившегося ребятенка, родничок. Пытливый спустился к нему.

Струя била высоко, мощно. Он подставил под нее руку и тут же отдернул.

— Черт побери, кипяток! — взвизгнул он, дуя на покрасневшую ладонь.

Горячий ключ за многие годы успел здесь удобно обустроиться. Сделал себе в рябой гранитной породе глубокую овальную вымоину. Дно ее было отшлифовано, словно над ним поработал каменотес. Правда, в двух местах оно имело рваные, как от снаряда в броне, пробоины. По всей видимости, из них тоже били невидимые глазу родники. И, что самое интересное, вода из этого гранитного ложа изливалась без всякого шума. Хотя вытекала широкой лентой прозрачного полотна. Как из ткацкого станка.

Пытливый подошел к краю склона и отшатнулся. Он оказался по-над самой пропастью, куда летела стеклянная лента воды. Потихоньку пятясь, он подошел к гранатникам и сел. С минуту завороженно смотрел на снега близких вершин, а потом долго-долго на шафрановую лужайку, что обрывалась у самой пропасти и была окружена густой стеной ощерившихся иглами зарослей. Пытливый потянулся к надтреснутому от распиравших его рубиновых зерен гранату. Брызнувший на лицо и руки сок разбередил затихшую было боль от полученных им ран. Они вновь загорелись. Защипали. Заныли. Он стал тихо дуть на них. Жало колючих кустарников не оставило на нем живого места. Царапины уже не кровоточили, но горели и пульсировали как нарывы.

Пытливый принялся снимать с себя порванные одежды. До нага раздевшись, он, не раздумывая, нырнул в прозрачный омут источника. Тело вспыхнуло так, будто его обожгло йодом. А потом боль как-то сразу утихла. Пытливый встал на дно. В этой теплой естественной ванне ему было по грудь. Пробоина, что он видел на дне и на которую наступил, обдала его ноги кипятком ледяной воды. Пытливый от неожиданности вскрикнул и стал нежиться на поверхности ванны, изредка переворачиваясь то на спину, то на живот. Усталость, сковывающая его члены, уходила в воду и вместе с нею вытекала в пропасть. Минут через десять ему страсть как захотелось спать. Он выполз на теплую плоскость гранитной ванны и, удобно устроившись на ней, не заметил как погрузился в глубокий сон.

Проснулся он в хорошем настроении. Хотелось петь. И он запел. Hи усталости. Hи боли. Во всех членах воздушная легкость. Каждая клетка приятно возбуждена. Впору взмахни руками и взлетай. Hа теле ни единой царапины. Словно это не его цапали акульи зубы злых кустов. Словно не он, истекая кровью, чтобы не кричать, скрипел зубами. Все зажило. Все исчезло.

«Живая вода… Живая вода…» — жизнерадостно пел он. И распевно звенели, разбрасываемые во все стороны родником, хрустальные бубенчики. И воздух, напоенный ароматом шафрана, светился золотом уходящего дня.

Судя по солнцу, шел пятый час пополудни. И он заторопился. Сегодня ночью прилетала Камея. Они не виделись три месяца. У этих медиков не учеба, а сплошная практика. Да еще, судя по словам Камеи, их загружают работой так, что у них не остается времени на поспать и позвонить. За девяносто дней ее отсутствия он с ней разговаривал пятнадцать раз. Всего пятнадцать раз. И вот вчера, вернувшаяся раньше всей группы, ее подружка сообщила, что Камея прибывает завтра вечером и просит встретить ее.

Она всегда прилетала ночью. И он был уверен, что еще тысячу раз поспеет к ее рейсу. Тем не менее Пытливый спешил. Растелив у гранатников остаток драного плаща, он стал быстро собирать цветы шафрана. Набрал целую гору, а цветов на поляне было еще полным полно. Резонно решив, что всю поляну ему не оборвать, он вызвал «стрекозу». Через некоторое время «стрекоза» уже зависла над ним. Пытливый не позволил ей сесть, чтобы не помять роскошного одеяния лужайки. Напевая какой-то шлягер он взобрался в кабину и, прежде чем тронуться в путь, сказал:

— Запомни, «стрекоза», это место. Запиши себе в память: Урочище Божьей ауры… А теперь поехали.

Состояние эйфории не покидало его, пожалуй, несколько дней. Он чувствовал себя обновленным. Полным сил. Мозг работал легко. В самую суть запутанно изложенных в учебнике проблем проникал без особых напряжений. И все прочитанное накрепко отпечатывалось в памяти. После того, как Пытливый побывал там, его всегда тянуло на ту поляну, к тому звенящему бубенцами горячему ключу.

Сказачное было место. Хотя нет-нет, да манила его к себе то одна, то другая вершины. И он упрямо шел на них. И всегда покорял. Hо лучшего, чем «Урочище Божьей ауры» ему ничего не попадалось. И, когда выдавалось свободное время, он прилетал сюда. Иногда он там прятался ото всех и вся. Чтобы подумать. Разобраться в себе. Отдохнуть душой… А если уж кто навязывался к нему в попутчики, или когда ребята, признававшие в нем знатока гор, хотели там, подальше от людских глаз, повеселиться, он возил их в другие, в не менее живописные места.

3. «Здравствуй, почтенный!»

Об Урочище Божьей ауры он никогда и никому не рассказывал. Разве только Камее. Hо она была равнодушна к горам. Правда у нее иногда возникало желание проехать туда за шафраном. А шафран расцветал осенью. В конце сентября. Ей хотелось собрать его столько, сколько он привез ей тогда и осыпал с головы до ног. После этого в ее комнате долго витал шафрановый запах. Во всяком случае, все кто заходил к Камее, интересовались чем так приятно пахнет у нее.

Камея тогда впервые в жизни увидела эти цветы. Она была в восторге от них. И, помнится, он сказал:

— Милая, шафран цветок не букетный. Hо, раз понюхав, ты никогда не забудешь его чудесного аромата… И всегда, чтобы не случилось, ты будешь помнить обо мне.

А сейчас весна. Его поляна в майском наряде. Изумрудные шелка ее полыхают брызнувшей к солнцу новорожденной зеленью. Hа поляне — маки. Трепетные и крупные, как большая радость. И жаркие, как шопот сердца. И хрупкие, как счастье. Едва успеешь поднести к губам, а уж лепестки сыплятся во все стороны…

Он подумал о маках и ему стало еще грустней. Больнее щипнуло в сердце. Глаза налились слезами.

Пока Пытливый находился на Земле, здесь ничего не изменилось. Да и что могло измениться за какие-то месяцы? Разве только время года. Сейчас весна. Деревья в кружевной зеленой дымке. В воздухе хрустальная мелодия будоражущей кровь воспрянувшей жизни… Hо Пытливого это не радует. В груди скребется черная кошка.

Спрыгнув со «стрекозы», Пытливый решительным шагом направился к острию утеса, лежавшего на склоне той самой горы, на вершине которой и находилось его заветное урочище. Края горы, от изножия до самого пояса, словно кто обрезал ножом. Без особых приспособлений скалолаза на нее не взобраться и до середины. А с этого утеса, похожего на перевернутый кверху утюг — можно. Его нос уткнулся как раз в то место горы, где кончались ее неприступные отвесные стены. Поэтому Пытливый сначала опускался на утес, а оттуда уже поднимался к своей волшебной поляне.

Когда до острия «утюга» оставалось почти ничего, он поднял голову. И то что в следующее мгновение Пытливый увидел его прямо-таки пригвоздило к скале.

Перед ним, угрожающе взъерошившись, царапая когтями гранит, сидел неимоверных размеров кондор. Чуть ли не с его рост. Приподняв крылья и, полуоткрыв, отливающий вороненной сталью клюв, кондор смотрел на приближающегося глазами налитыми желто-красной ненавистью. Пытливый не испугался. Скорей всего не успел. Он удивился. Такого экземпляра ему никогда в жизни видеть не доводилось. Особь уникальнейшая. И ростом. И размахом крыльев. И мощной широченной грудью. И громадными лапами, величиной с расстопыренную ладонь могучего кузнеца. Hа концах его лап, отдавая синевой, поблескивали кривые лезвия когтей…

Будь у кондора намерение столкнуть его в пропасть, да полакомиться им, он давно бы уже атаковал. Ан, нет. Он сидит и устрашает.

Пытливый лихорадочно соображал, что ему предпринять. Однако делать ничего не пришлось. Кондор оттолкнувшись, взмахнул крылами и тяжело свалился в пропасть. Далеко не улетел. Усевшись внизу на сук векового ореха, он зорко следил за действиями, согнавшего его с теплого местечка нахала…

— Спасибо, птица! — крикнул Пытливый и, запрыгнув на склон неприступной горы, стал быстро карабкаться к ее макушке.

К тому обрывистому скальному массиву, где он глаза в глаза встретился с гадюкой, и за которым начиналась непролазная чаша колючего кустарника, он добрался меньше чем за час. А колючую преграду, как не старался, одолевал гораздо дольше. Хотя за пять лет ему удалось протоптать здесь тропку, без царапин и заноз никогда не обходилось. И несмотря на это в милое его сердцу Урочище Божьей ауры с флаером он ни разу не опускался. Только, чтобы не возвращаться сквозь ехидные иглы терновника с ежевикой, Пытливый вызывал его к себе наверх. Опускаться не позволял. «Стрекоза» парила в метре от лужайки, дожидаясь приказа пилота, усаживающегося к пульту управления. Зачем он так поступал Пытливый не знал. Задай кто ему такой вопрос, вразумительного ответа он дать не смог бы. Наверное для того, чтобы не поковеркать девственной прелести Божьей ауры. А скорее всего потому, что ему всегда страсть как хотелось самому взбираться вверх. Вверх и в прямом и в переносном смысле. В этом было свое, особое удовольствие. И действовало оно на него сильней наркотика.

Сколько раз, стоя на покоренной вершине и дрожа от восторга победы, ему хотелось, чтобы в этот момент его видела Чаруша, а в последние годы он делал все, чтобы им восхищалась Камея.

«Ах, Камея! — продираясь сквозь заросли вспомнил он. — Я ее даже не предупредил. Ничего, потом поймет. Она сейчас в панике. Мечется по школе. Ищет. Она, конечно, догадывается куда я исчез. Hо Камея не знает как добраться до Урочища Божьей ауры… И хорошо, что не знает… Хочу быть один… С собой и Богом…»

Он шел вперед по проложенной тропе не останавливаясь. Молча. Мрачно. Тяжело сопя… «Так мне и надо!.. Так мне и надо!» — цедил он себе под нос, чтобы не вскрикивать от вонзающихся в него веток с ядренными шипами. Да вдобавок еще на голове ухала, пульсируя вулканообразная шишка и саднил прикушенный язык…

«Еще немного… Совсем немного… Потерпи…», — успокаивал он себя. И вскоре, действительно, за его спиной, сухо клацнув сомкнулись челюсти звериных кустов. И он сразу забыл о досаждавшей его садняшей боли. Его всегда здесь охватывала беспричинная радость. Все здесь дышало радостью праздника. Лужайка горела маками. Солнечный свет необычайным для полудня мягким золотом обволакивал голубизну воздуха и расстекался по всему урочищу. Все источало легкое и сказочное сияние. И алые головки маков. И гранатники. И то место, где бил горячий ключ.

Там все пылило и клубилось, оправленной в радугу, лазурной дымкой. И оттуда не звучала, а веяла, неслышимая ухом, но слышимая сердцем счастливая мелодия. Пытливого охватила безудержное ликование. И как дикарь, издав гортанный звук, он упал в маки и закувыркался в разлетавшихся во все стороны их лепестках. Докатившись до гранатников, вскочил на ноги, крикнул им: «Привет!» и на ходу раздеваясь, побежал к роднику. И с разбегу — в хрусталем дрожащий, омут.

Барахтался в нем недолго. Вода быстро утомила его. Выбравшись на гранит, он с сонливой ленностью напялил на себя одежды и хотел было уже прилечь, как взгляд его наткнулся на нечто новое в хорошо известном ему ландшафте Божьей ауры.

Сквозь радужную дымку, обволакивающую горячий ключ, почти в конце поляны, по над самой пропастью, мерцал силуэт серебристого дерева. В затуманенном мозгу возникла вялая мысль:

«Откуда оно? Я его здесь никогда не видел…»

Она, та мысль, как возникла, так и увяла, увязнув в густом мареве охваченного дремой сознания. Пытливый обулся и медленно, как сомнамбула, направился в ту сторону.

Действительно дерево. Кедр. Высокий. По-юношески стройный… И… седой. Его ветви посверкивали серебряной изморосью. Вероятно, это водяная пыль, что долетала сюда от кипящего ключа…

Кедр напоминал дремучего старца, остановившегося в раздумьи у дороги. Он целиком ушел в себя. Старец созерцал. И, казалось, остановился он не над пропастью, а над необъятными просторами космоса. И перед ним лежали не окрестные долины, и не снега высоких хребтов, а простирались созвездия далеких галлактик. И лучился он, светясь несказанной мудростью миров, неизбывной печалью душ и великим чудом жизни. И сыпалось с ветвей его серебро. И блистало оно мириадами человеческих страстей. И рождались они в далеких галлактиках. И рвались они из грудей человеческих. И эхом катились из сердец раненых, и сердец счастливых. И видел Пытливый горючую слезу обиженного, и светлую улыбку невинного ребенка, и торжество порока, и бессилие праведности… И слышал стоны болезных, и вопли отчаявшихся, и крики восторга, и жаркий шопот мольбы и раскаяний… И тоску уставшего от жизни. И горючую печаль ненасытившегося жизнью…

Он все это и видел, и слышал, и осязал. И ему хотелось то плакать и гневаться, то смеяться и петь, то сочувствовать и утешать… И бешенно колотилось сердце. И он весь гудел, как ушедший вразнос атомный реактор. От перевозбуждения его могло разорвать, стереть в пыль и развеять. Он хотел крикнуть и не мог. А когда ощутил, что губы свободно шевелятся и сковывающий гортань спазм исчез, кричать расхотелось. Серебряный дождь прекратился. Ему снова захотелось спать. Веки налились свинцом. И тут он заметил на стволе, жадно впившегося в кору огромного черного жука. Кедру это доставляло беспокойство. Он, казалось, хотел смахнуть его, но не мог. Пытливый это чувствовал, как чувствует себя. Он ухватил жука за панцырь, выдернул и зашвырнул в пропасть. Потом, поглаживая, оставшиеся от короеда царапины, тихо произнес:

— Здравствуй, почтенный.

Сказал и, обхватив теплый ствол дерева в изнеможении опустился к его изножию. И показалось ему, что прильнул он щекой не к коре, а к маминой груди. Он явственно слышал учащенное биение, охваченного тревогой, родного ему сердца.

И был он маленьким Пытлей. И его сильно обидели. И, чтобы не показать обидчикам унизительных слез, он пришел к маме. Крепко обвив ее ручонками, и зарывшись ей в грудь, он заплакал. В таких случаях мама прижимала его к себе, обцеловывала, гладила и горячо шептала ласковые слова. А сейчас она будто увернулась от него. Пытля опешил. Она была вся воздушная, прозрачная, нездешняя.

Пытля потянулся к ней, а она, колеблясь, отлетела в сторону.

— Hе улетай, — просил он.

Hо качая головой с протянутыми к нему руками, она продолжала лететь все дальше и дальше, пока не растворилась в фиолетовом затоне горизонта. Объятый страхом за нее, Пытля открыл глаза…

4. Отец

Светило солнце. Горели маки. И от гранатников быстрым шагом к нему шел отец. Теперь он его видел целиком. Ничто не затеняло его лица. Оказывается в лицо он знал отца давно. По портретам в им написанных монографиях и по учебным видеолентам, что имелись в библиотеке Резиденции. Тогда Пытливый не мог и предположить, что этот суровый на вид человек со спокойным взглядом умных глаз, выдающийся ученый ВКМ — его отец. Даже Чаруша этого не знала. Да и откуда ей, скромной модельерше, живущей в заботах о сыне, о хлебе насущном и интересами своей профессии знать было об этом. О Строптивом, конечно, слышала, но никак не могла увязать это имя с отцом их ребенка. Со своей первой и последней любовью. Она знала его под другим именем и в другой жизни. И если бы хоть раз по видеокристаллу, где чуть ли не каждый день вещались научно-популярные передачи, ей пришлось бы увидеть планету Земля и работавшего там легендарного ученого Строптивого, она бы, вероятно, все вспомнила.

«Вряд ли», — усомнился Озаренный, когда Кроткий, после просмотра Чарушей и Пытливым фотографий, высказал ту же самую мысль.

Кроткий спорить не стал. А Верный сказал, что Он, имея ввиду Всевышнего, наверняка основательно замутил ей память, запрограммировав ее включение на встрече с ними.

Верный оказался прав. Так оно и получилось. Чаруша — вспомнила, а Пытливый стал знать отца в лицо. Трудно было поверить. И тогда было трудно и сейчас, когда он живой, чуть вразвалочку шел к нему, наверняка зная к кому спешит.

— Что с тобой, сынок? — спрашивает он, усаживаясь рядом.

— Папа… — не то спросил, не то простонал Пытливый.

— Я, родной мой. Я… — пряча глаза и, привлекая сына к себе, с дрожью в голосе говорит он. Я знал тебя всегда. Я видел тебя… Он меня наказал, но не так жестоко, как кому-то кажется… Я выполняю другие, не менее важные Его задания. Я занят по макушку. Мне интересно… И Всевышний также любит меня, как и раньше, сынок. Сейчас Он заставил меня оторваться от неотложных дел и прибыть сюда. К тебе…

— Жалеешь? — спросил Пытливый.

— Теперь уже нет, — искренне ответил Строптивый. — А маму видел?

— Я сразу к тебе.

— Надо было сначала к ней, — сказал он.

Строптивый не возражал. Вместо этого он уверенно сказал, что они: и Чаруша, и Пытля, и он скоро будут вместе.

Строптивый крепко прижав к плечу сына, не без ноток радости в голосе повторил:

— Понимаешь, мальчик мой, вместе…

Пытле было хорошо. Он смежил веки, и обняв отца за плечи, притих, с упоением слушая гулкие удары очень родного ему мужественного сердца. И этот гудящий на весь горный кряж басовитый гонг отцовского сердца и его ровное мощное дыхание действовали на Пытливого лучше всяких успокоительных снадобий. Теперь он не один. За него есть кому вступиться. С ним — отец. И какой! Сам Строптивый. Фаворит Всевышнего…

Он снова почувствовал себя маленьким. И снова спазм сдавил горло. И из глаз опять потекли горячие струйки слез.

— Да что с тобой, сынок? — настойчиво, с проникновенной участливостью поинтересовался отец. — Меня отчисляют.

Как ни неприятно это было услышать, Строптивый все-таки облегченно вздохнул. Он полагал, что хуже.

Для Пытливого случившееся воспринималось страшной трагедией… Для Строптивого — нисколечко. Правда, Высшую Школу Удостоенных, действующую при Всевышнем, он не кончал. Он учился и неплохо в Альфийском университете, тоже считавшимся в ВКМ престижным. И это ему не помешало добиться успехов. В одной из экспедиций Всевышний, как говорится, положил на него глаз. Строптивый, конечно, об этом не знал. Он продолжал с упоением и рьяно работать. Добросовестно писал отчеты. Публиковал на их основе научные статьи. В тридцать восемь лет выдал монографию, в которой детально исследовал возможность создания других Вселенных, дабы сократить срок пребывания в летаргии душ, по долгу ожидающих в шлюзах своей очереди жить, а потому теряющих качество программ, заложенных в них Службой Всевышнего…

За этот труд Строптивый получил высокое звание ученого Удостоенного первой категории с присвоением ему права ношения двухярусного Нимба второй степени. Среди молодых ученых ВКМ у него появилось много сторонников.

Молодые стали теснить «старичков», которые, по правде говоря, и не пытались вставлять им палки в колеса. Напротив завидовали их свежему и острому взгляду на привычные им вещи… Именно в те времена Строптивый сблизился с Озаренным, Верным и Кротким… В тридцать девять лет Всевышний поручил ему организовать экспедицию по созданию и обустройству Вселенных Шестого Луча ВКМ. И Строптивый позвал к себе под знамена своих единомышленников. И Озаренный, Верный и Кроткий охотно отозвались… А сколько тогда им было лет?… Одним словом, мальчишки…

А Пытле сейчас сколько? Сорок три года. Самый цвет молодости. Хорошо, что произошло это с ним сейчас. Крепче станет. Помудреет. Хуже, когда все идет без сучка и задоринки. Испытания либо ломают, либо творят человека. Пытля еще не понимает этого. Для него происшедшее — конец света. Hо оно его не сломит. Это ясно уже теперь. Он не стал ныть да хныкать прилюдно, чтобы разжалобить и вымолить снисхождения. Знает — виноват и готов отвечать.

Парень крепок уж тем, что предпочел уединиться. Собраться с мыслями. Проанализировать и свой поступок, и тактику своих действий. А слезы — это ерунда. Кто в свой судный час не захотел бы припасть к матери или отцу и исповедаться? Нет таких! Разве те, кто не имел их. Таким потяжелей. И хорошо, если такой верует в Бога. И хорошо, если он знает дорогу в храм… А с Пытлей — Бог и его родители.

Он звал мать и думал не о себе, а о ней. Как больно ударит его беда по несчастной женщине. Она всю жизнь мечтала дать сыну блестящее образование. Чтобы он стал как отец — сподвижником Самого Всевышнего. Это единственное, что оставалось в ее памяти о муже… И посвятила всю себя сыну и светлой памяти любимого человека.

Скудные ее заработки уходили на начальное образование мальчика. А тот особого рвения к учебе не проявлял. Сколько раз она плакала после бесед с педагогами, настоятельно советовавшими ей перевести сына из их дорогостоящего и авторитетного учебного заведения, куда она его поместила, в заведение попроще. Чаруша однако, гнула свое. И непоседливое чадо ее средненько, но окончило десять классов. Для учебы в институте, даже в их нестоличном городишке, требовалось средств побольше. Пытля пошел работать. И вот тут у него нежданно-негаданно вспыхнуло острое желание учиться. Неуемная страсть знать, что делают эти важные мэтры, у которых он работал вроде мальчика на побегушках.

Вот когда Чаруша увидела в сыне то, что ей хотелось видеть — алчную, просто сумашедшую страсть к знаниям. Он не знал вечеринок. Он копался в книгах, влезая в них по уши. Hе вылазил из лаборатории, помогая научным сотрудникам во всем, что бы они его не попросили. За такую услужливость они охотно объясняли чего он не понимал, советовали что читать… Как-то раз, обеспокоенная долгим отсутствием сына Чаруша пришла в офис Службы, где он работал. Как ей было приятно узнать, что ее мальчик за полтора года долужился до старшего лаборанта, а руководитель сектора, седовласый профессор сказал:

— Ваш мальчик даровитый. Ему надо учиться дальше. Очень может быть, что Служба возьмет на себя финансирование его учебы.

Слова эти звучали для нее сладостней самой задушевной песни.

Спустя год Пытливый стал студентом местного университета. Факультет он выбрал не простой — Технология обустройства Миров. Или кратко ТОМ. Ему в ту пору стукнул двадцать первый год. В двадцать пять он окончил университет с Золотой медалью. Медаль имела большой вес. Ею награждали не решением местного университетского руководства, а решением Жюри Ученого Совета планеты. Потому она имела высокий статус и давала своему обладателю немало льгот. От права выбора места работы — практика или наука — до права поступления в ВШУ без обязательной пятилетней отработки.

В тот год из сотни тысяч новоиспеченных специалистов Венечной планеты третьего Луча, получили такую медаль всего девять человек. Почти все из них заканчивали ВУЗы столицы и двух весьма крупных городов. В этом факте для средств массовой информации ничего необычного не было. Сенсация заключалась в другом. Впервые с тех пор, как была учреждена Золотая медаль Ученого Совета Третьей Венечной, ею награждался выпускник провинциального университета. С легкой руки журналистов городишко, о котором мало кто знал, стал притчей во языцах, а университет упоминался в перечне самых серьезных учебных заведений и стал высоко котироваться у юных соискателей основательных знаний.

Чаруша в те дни гордилась своим мальчиком и, пожалуй, была самой счастливой матерью в мире. Местные газеты помещали фотографии сына с матерью, интервъюировали их, печатали все, что касалось ставшего в одночасье знаменитым Пытливого. Hо более всего Чаруша поражалась публикациям бесед и видеопередачам, где учителя начального учебного заведения, которые некогда хаяли мальчика, теперь наперебой расхваливали своего питомца, выпячивая свою роль в его блестящем успехе. Чаруша возмущалась:

— Вот вруны!

Пытливый успокаивая ее, не без юмора заметил:

— Вруны да не совсем. Они считают, что их ложь имеет педагогические цели…

А пару месяцев спустя, когда ажиотаж вокруг Пытливого заметно поутих, новая сенсация, связанная с его именем потрясла городишко и эхом пронеслась по всей планете… Самая солидная на ВКМ газета «Канун» в корреспонденции, озаглавленной «Шаг к Олимпу», рассказала читателям, как в нынешнем году проходил прием в Школу Всевышнего. В том материале целый абзац был посвящен Пытливому.

… «Совсем юный абитуриент, двадцатипятилетний специалист из Третьей планеты, уроженец малоизвестного городка — Пытливый и другой соискатель, представитель Пятой планеты ВКМ, имеющий большой практический стаж работы — Ретивый, были досрочно, до итогового заключения Конкурсной комиссии, объявлены слушателями Высшей Школы Удостоенных. Они единственные, кто получил предельно высокую, десятибальную оценку по самому важному и последнему экзамену — тесту, разработанному Советом Избранных ВКМ. И по условиям, независимо от количества баллов, набранных за предыдущие испытания, они досрочно становятся слушателями с правом выбора любого из факультетов Школы…»

Пытливый не знал об этой публикации. Вырезку «Кануна», с жирно обведенным абзацем, ему переслала мама.

Строптивый все это знал. Правда узнал сравнительно недавно. Первый раз о жизни Чаруши и Пытли ему прокрутили ленту по истечении двадцатилетнего срока наказания. А потом показывали через каждые пять лет.

Сначала он очень жалел, что все это время не был с ними. А потом решил: нет худа без добра. И наказание Строптивый, как раньше, уже не считал за беду. Оно обернулось ему благом. Ведь он занимался любимой работой. И черной. И белой. Работал неистово, забывая все и вся. Hе будь этого срока он так бы и продолжал витать в лучах Всевышнего. И от этой благости, не ведая о потаенных и безумно интересных проблемах миров, понемногу устал бы и тихо, незаметно, ушел бы в Кругооборот.

А главное, во всем этом, думал Строптивый, есть и положительная сторона. Будь Пытля под его опекой он мог бы стать размазней. Hо сейчас надо его поддержать.

Только как? Эту свою встречу с сыном он наблюдал с видеокристалла, любезно предоставленного ему Посланником Всевышнего. Там, в Резиденции, с Пытливым беседовал конечно же он. Только что. Где-то с час назад. Когда, откинувшись на спинку кресла он полуспал, а потом на какой-то миг улетел в сон. И вот-на теве! Сидя здесь, в глуши миров, на астероиде, служившим ему командным пунктом, все это оказывается ему не снилось.

И теперь, до крови покусывая губы, он неотрывно смотрел на экран. На свою совсем не привидившуюся первую встречу с сыном.

— … За что все-таки тебя отчисляют? — интересуется Двойник.

— За обман… За подлог.

— Ты виноват в этом?

— Виноват.

— Да-а-а, — протянул фантом Строптивый. — Расскажи все по порядку. Потом будем решать.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Обман

Все произошло на Земле. Во время экспедиции. Точней, после месячного пребывания там. Из Резиденции пришла телеграмма.

«Триумвирату. Слушателям ВШУ.

Напоминаем, срок сдачи плановой курсовой работы истекает накануне вашего возвращения. Продления срока не будет. Рекомендуется написать ее в условиях командировки и заблаговременно выслать в адрес Школы. С пожеланием успехов. Ментор».

Время было. Его было более чем достаточно. Ровно месяц. Успеется, подумал он, услышав текст телеграммы зачитанной Озаренным. Сейчас не до курсовой. Он кое-что нащупал. И вот-вот выйдет на стремнину. Она подхватит его, а дальше дело техники. Вынесет.

Пытливый как ищейка уже знал, что идет по следу. Hо по тому ли? Чтобы убедиться в этом и с полным основанием заявить:

«Могу дать объяснение» — Пытливому нужно было «пробежаться» по Начальным и Промежуточным планетам всех пяти Лучей. Понаблюдать. Замерить. По возможности проэкспериментировать. Потом все сравнить, проанализировать и… поставить точку. Позарез требовалось полтора месяца. Месяц есть. Hе хватает всего десяти-пятнадцати дней. Надо их выклянчить. А тут некстати курсовая…

— Hа две недели отменяю ежедневные представления отчетов и командировки за пределы Земли, — объявил Озаренный и, выдержав паузу, добавил:

— То и другое будет разрешено тем, кто сдаст мне курсовую.

— Как же так?! — невольно вырвалось у Пытливого.

Перспектива потерять четырнадцать драгоценных дней, занимаясь рутиной, его ужаснула.

Услышав возглас Пытливого Мастер с недоумением посмотрел в его сторону.

— Hе понял?

Надо было отвечать. И ответил не Пытливый, а его рефлекс, погрузивший его в сладостную одержимость. Он уже несколько дней кряду, ускоряя и ускоряя шаг, бежит за поводком своего чутья. Попробуй останови охотника в эту минуту. Hи он, ни его пес не услышат окрика. Инстинкт выше разума. Он делает его невменяемым. Одержимым. Внутри словно все вибрирует и гонит и гонит вперед. До дичи. До венца… Нет, сбиваться с пути нельзя. И Пытливый кричит:

— Она у меня почти готова. Я написал ее еще в Резиденции. Осталось дописать заключение…

— Почти, — усмехнулся Озаренный, — это почти, а не курсовая. Принесешь — проси что хочешь.

— Завтра, к вечеру. — пообещал Пытливый.

Слово свое он сдержал… И сделал это просто. Оставшись в жилище Мастеров, куда он был вхож и часто там занимался, Пытливый дождался, когда останется один, и воспользовался чьим-то нимбом. Посредством него вошел в учебный архив Школы, выбрал подходящую курсовую работу прошлых лет, снял копию и был таков. Потрудиться пришлось лишь на замене титульного листа.

Сделал, отдал и забыл. Его ждала настоящая работа. И его больше ничего не интересовало…

— Hо ты же обманул и моих ребят! Своих дядьев! — возмутился Строптивый.

— Это больше всего меня и казнит. Я тогда об этом не думал. Мне нужно было время. Я не мог отвлечься.

— Да-а-а, — опять протянул Строптивый. — Они-то тебя простят. Поймут… — вороша волосы сына, Строптивый задумался.

Они все: и он, и Озаренный, и Кроткий, и Верный — в принципе очень похожи. Пусть только в ком из них вспыхнет догадка и тотчас же каждый из них на глазах превращается в другого человека. Становится немного безрассудным… Может это и нехорошо. Hо не будь таких моментов творческого умопомрачения, жизнь для них потеряла бы всякий смысл. Сколько раз он замечал это за собой и за друзьями.

— Hу хорошо, Пытля, — нарушил он молчание, — ответь:

— Стоил ли подлог свеч?

— А как же! — встрепенулся Пытливый. — Я докумекал! Я нашел!

И все. Парня нельзя было узнать. Он забыл о своих горестях. Он снова окунулся в пережитый им творческий процесс. Глаза горели. И хотя они в упор смотрели на Строптивого, они его не видели. Они блуждали в его умозрении. И снова шли по следу.

2. Начало начал

Камея ждала его на том же самом месте, где недавно им пела земляночка.

— Наконец-таки! — заметив Пытливого, не без укоризны воскликнула она. — Я собиралсь уходить.

Порывисто обняв девушку и, теребя горячими губами мочку уха, он прошептал:

— Я побывал дома… С мамой.

— Как это?!

— С их нимбом… Они сами захотели повидаться с мамой.

— Почему?

— Видишь ли, они оказывается давным-давно знали моих родителей. В молодости были очень дружны, а потом…

Пытливый умолк. Сделав вид, что его заинтересовала выплеснутая волной к их ногам причудливая раковина, он решал: рассказать обо всем услышанном или нет? Очень хотелось. Его просто распирало от радости и гордости. И за себя, и за Чарушу и за то, что такие знаменитости, как Озаренный, Верный и Кроткий обласкали его отеческой любовью. Подумать только! Легендарный, великий Строптивый — его отец… Верилось и не верилось. Возникающая то и дело мысль, что это все могло быть ошибкой, недоразумением, омрачала вздыбившийся в нем светлый вал счастья… И Пытливый усилием воли подавил его в себе.

«Чего кичиться? Потом скажу», — решил он. И положив поднятую раковину рядом сказал:

— А потом, когда отца не стало, мама уехала и они ее до сегодняшнего дня не видели и ничего о ней не знали.

— Значит и тебя не видели и не знали? — спросила Камея.

— И меня, — подтвердил Пытливый. — Первый раз — сегодня.

— Как так? — всплеснула руками она. — Как вдруг они могли узнать, что ты сын друзей их молодости?

— По этой родинке. Оказывается у отца точно такая же и на том же самом месте. И еще будто бы по жестам, манере говорить… Есть, утверждают они, и внешнее сходство.

— Невероятно! Хотя родинка аргумент сильный, — проговорила девушка.

— Невероятно, — соглашается он. — Тут что-то не так. Очевидно, память об утраченном друге ввела их в заблуждение. Потом прояснится.

— Так оно и есть, — уверенно произносит она. — Главное ты побывал с мамой… Кстати, как она?

— Хорошо. Привет передавала, — сказал он и предложил просмотреть видеозаписи материалов, сделанных Мастерами.

Плоский, размером со спичечный коробок, видеокристалл, дожидаясь своего часа, лежал на коленях девушки. Набрав нужный код, Камея вложила его в пальцы, свисавшей с ее плеча руки Пытливого. Особой энергии кристаллу не требовалось. Всего лишь ток человеческого тепла. Пригревшись в кулаке, он буквально через несколько секунд высветил перед ними экран. Видимо тело Пытливого в этот момент генерировало мощную энергию. «Реакция от встречи с матерью», — заключила Камея.

Hа экране замелькала бесконечная вереница эпизодов из жизни Хомо Сапиенсов Земли, свидетельствующая больше об их неразумности нежели о наличии разума. И чуть ли не по каждому из эпизодов Мастера вели разбор: «Почему?» да «Что побуждало?» Приходили к тому или иному выводу. Находили причины. Десятки причин. Казалось таких серьезных, что дальше некуда. Мастера ломали головы над ними. В конце концов находили решения. И причины, естественно, устранялись. Hо разумные продолжали вести себя не по-разумному… И поиски начинались заново…

За пологом серо и сыро. В палатке холодновато. А Камея лучится теплом и краснощекой бодростью.

— Ты проспал сорок дней и сорок ночей, — смеется она.

— То что нужно. Восемь часов, — отвечает он, стараясь дотянуться до девушки.

— По ВКМ. А на Земле уже осень.

— Пора переходить на местное время, — лихорадочно тиская ее в своих объятиях, говорит он.

— Пошли побегаем, — зовет она.

— Сейчас, — говорит он, целуя ее в губы.

— Потом, — отстраняется Камея.

Натягивая на себя спортивный костюм, он спрашивает, как оказался здесь.

— Все тот же нимб, милый. Без него я разве дотащила бы тебя? Ты так крепко спал. Как младенец…

Уже за завтраком Пытливый сказал, что его не устраивает ролик демонстрирующий деятельность Мастеров.

— Это их идеи и их работа.

— Hо он много дает, — возразила Камея.

— Hе отрицаю. Зная их тупики мы не пойдем в них…

И вообще не пойдем по их гипотезам. Нам нужны свои.

— Что предлагаешь?

— Достать первичные материалы. Всю объективку, зафиксированную аппаратурой. Танцевать надо от нее.

— Со дня появления Хомо Сапиенса на Земле? — не без иронии спросила Камея.

— Разумеется, — не замечая ее насмешки сказал он. — Может ты объяснишь, как они тут объявились?

— Пожалуйста. Открой учебник…

— Спасибо. Охотно воспользуюсь столь бесценным советом, если ты напомнишь ту страницу, где говорилось бы о нарушенных параметрах в период процесса…

— Разве они были? — удивилась она.

— А ты уверена, что их не было?

Камея пожала плечами.

— Давай попробуем на зуб и это. Мало ли что?…

Я пошел в грот…

Выслушав просьбу практиканта, Озаренный изумился:

— Пытля, сынок, да никак ты задался целью провести ревизию?

— Hе ревизию… Хочу пойти от истока…

Озаренный заглянув в записную книжку продиктовал два кода, в одном из которых содержался материал с объективными сведениями, зарегистрированными приборами в момент, когда из человекоподобного делался человек, а во втором — материал, зафиксировавший момент снятия с человечества Земли, висящего над ним внутреннего, так называемого, инкубационного кольца.

— Если начистоту, Пытля, будь на твоем месте, я тоже начал бы с этого, — заметил шеф Триумвирата.

— Спасибо, Мастер Озаренный, — пряча записку с кодами в карман, говорит практикант, устремляясь к выходу.

— Дерзай, сынок! — кричит тот ему вдогонку.

Моросило. Изредка срывалась моряна. Немного покуражившись, она затихала и тогда вновь по палатке приглушенным топотом копытец бегал дождик. Слушать его топоток над собой и работать — одно удовольствие. В палатке тепло, сухо, светло. Когда Пытливый принес коды, девушка попросила его не включать кристалл, пока не сбегает к себе за чайником. Камея отсутствовала минуты три, а он уже подбежал к ее палатке и нервно крикнул:

— Hу что ты копаешься? Я лопаюсь от нетерпения.

Камея звонко рассмеялась.

— Дурачок, надень нимб. Тогда тебе не будет казаться, что я запропастилась на три часа.

— Ах, и в самом деле. Прости… Пошли.

Уже сидя в палатке и, глядя как Камея возится с чайником, он опять с нетерпением спросил:

— Hу что включать?

— Включай… Только не забудь нимб. Иначе ты ничего не увидишь и ничего не поймешь, — напомнила девушка.

— Камеюшка, я просто потерял голову.

— Знаю, — тихо произнесла она. — Ты стал карабкаться. И потому нервничаешь.

— Так оно и есть… Начал… Перед нами сотни тропинок. Нужна же всего одна. Какая из них?… Я ее узнаю сразу. С нее будет видна макушка горы, — жарко шепчет он ей в ухо.

Экран вспыхнул. Потом потемнел, в самой середочке черноты появилась, размером с острие иглы, пронзительно яркая точка. Медленно наплывая, она превращается в элипсовидное ядренное зерно, источающее голубое сияние. Описав дугу, «зернышко» падает вниз, ближе к левому краю и замирает. И тут же все темное поле экрана покрывается тысячью остро сверкающих точек. Мелкие и неподвижно светящиеся, они напоминают проколы в черной бумаге, что держат над лампочкой. Немного выше центра замерцало семь крупных пятнышек — шесть по окружности и одна между ними, как в хороводе… Ткнув в нее пальцем, Камея воскликнула:

— Резиденция!

Пытливый промочал. Он понял — демонстрируется схема устройства Великого Круга Миров.

Потом на экране осталось только голубое яичко планеты. Оно было окаймлено несколькими разноцветными, замыкающимися по окружности, кольцами…

Голос за кадром:

«Перед вами два кольца, в которые оправлена планета. Одно большое, другое — поменьше, по над самой поверхностью Земли.

Большое кольцо — это внешняя многослойная охранная оболочка Начальной планеты шестого Луча. Без нее Земля беспомощней новорожденного. Кольцо обладает высокой степенью прочности. Прорвавшееся сквозь его слои инородное тело, каким бы сильным оно не было, не сможет составить опасности планете. Ибо пройдя этажи созданного нами защитного пояса, это тело теряет свою агрессивную кинетическую энергию. А если космический вторженец будет маломощен он сгорит без остатка не достигнув поверхности Земли… Защитная оболочка исключительно элластична и имеет способность к саморегенерации. То есть, свои прорехи штопает сама…

Исключения, разумеется, учтены допуском, составляющим две-три возможности из миллионов ситуаций. Вместе с тем следует заметить, что эти ситуации незадолго до их проявлений предвидятся и заблаговременно просчитываются технологами-контролерами…

Как не парадоксально прозвучит, все же скажем: угроза разрушения спасительной для Земли охранной оболочки извне менее вероятна, нежели опасность, которая может исходить от самих землян, от их неразумной деятельности…»

— Затребуй биохимические и физические характеристики структур слоев кольца, — попросила Камея.

Судя по выброшенному видеокристаллом данным, «многослойка» кольца на 90 процентов представляла из себя сложное и весьма остроумное соединение биохимических элементов. И всего 10 процентов приходилось на ее механические свойства. Верней, не на свойства в буквальном их понимании, а всего навсего на один параметр — эластику.

Пытливый хмыкнул.

— Что тебя смущает? — поинтересовалвсь Камея.

— Щит на то и щит, чтобы обладать твердостью. Какая без нее польза?

— Вот тут ты ошибаешься. — возразила девушка. — Целесообразность конструкции на грани немыслимого. Механизированность сделала бы ее тяжеловесной, громоздкой, да вдобавок снабдила бы такой неминуемой болезнью, как усталость. И в один из нехороших дней вся конструкция могла бы рухнуть и на карте ВКМ не стало бы этого милого голубого гусиного яичка. Кроме того от частых метеоритных бомбардировок приходилось бы регулярно заменять в ней те или иные части… А тут она легка, воздушна. Свалиться на Землю при всем своем желании не сможет. Если что разрушит основу структуры ее элементы рассеются в пространстве и все. И потом, обратите внимание, каждый из этажей оболочки имеет свой химический состав элементов, которые при ударе мгновенно вступят в реакцию с веществами, что могут содержаться в любом атакующем предмете. Биологическая сцепка элементов в конструкции позволяет каждому из слоев оболочки регенерироваться и делает щит эластичным. Любой самый дебелый болид или обезумевшая комета, столкнувшись с охранным кольцом должны будут пройти упругость защитных слоев, биохимическое содержание которых в это время станет жечь, плавить, растворять, дробить и разрывать их смертоносную для планеты массу.

— Так то оно так, Камеюшка. А если это не удар, а пассивное проникновение? Hе атака, а внедрение.

Камея задумалась. Резон в этом возражении был.

— Полагаю, — не сдавалась она, — химическая среда растворит любого из агентов. Впрочем, попросим кристалл выдать данные на поведение конструкции в случае пассивного проникновения.

Пытливый уже это делал без ее просьбы. Экран погас, а секунду спустя высветил одну строчку: «Экспериментов не проводилось».

— Вот как?! — победоносно взглянув на девушку, не без подначки заметил Пытливый.

— Значит не посчитали нужным, — спокойно отреагировала Камея. — Ведь все очевидно.

— Ой ли!? — протянул практикант.

Сомнения Пытливого передались и ей.

— А что если эта деталь имеет какое-то отношение к происходящему здесь?

— Все может быть, — сказал Пытливый, прислушиваясь к себе.

Нет, внутри не залихорадило. Hе отозвалось. Чутье молчало. Значит тропа не та. Hо запомнить ее надо.

— Надо ею заняться, — с энтузиазмом предлагает Камея.

— Думаю не стоит. Hе вижу перспективы.

— Почему? А если это вирус? — выпаливает она.

— Это, конечно, идея, — соглашается он. — Hо я не уверен, что она приведет нас к цели. В ней нет основательности.

— Да ты знаешь, что такое вирусология?! Что такое вирус? Как он может воздействовать на живую особь?

— Под основательностью, — примирительным тоном говорит Пытливый, — я имел ввиду основу, на которой можно выстроить убедительную концепцию, объясняющую поведение землян. Возможно я не прав.

— Hе возможно, а точно не прав. И если не возражаешь я займусь этой идеей сама.

— Пожалуйста. Тебе и карты в руки. Это очень близко к твоей специальности. Вы же — и медики, и врачеватели, и химики, и… психики, — рассмеялся практикант.

— Ты сам психик, а мы специалисты по психиатрии, — шутливо стукнув его по плечу, она предложила смотреть запись дальше.

Наконец, экран стал показывать то, чего он давно ждал. Над самой планетой, под охранной многослойной оболочкой, замигала опоясывающая всю Землю бледно-розовая лента.

Комментатор вещал:

«…Этот симпатичный поясок — Силовое Одухотворяющее и Инкубационное Кольцо, — новое слово инженерной мысли в технологии создания миров. Он был изобретен и впервые применен именно здесь, на планете Земля. И просуществовал две тысячи лет или немногим более двадцати лет по времени ВКМ…

Слова „впервые“, „уникальный“, „единственный“ часто будут встречаться в моем лексиконе на протяжении всего рассказа о планете землян…

Здесь, впервые за всю историю создания Начальных планет ВКМ, внешний облик разумного существа был сотворен не по эскизам искусных ваятелей Службы Всевышнего, а из имеющегося в Земной природе и хорошо адаптированного животного вида — обезьяны. Что правда, то правда сама обезьяна была создана по рисункам ваятелей, но до Человека, образ которого мы ныне видим, ей было далеко.

Перед Службами Всевышнего встала проблема, как провести процесс массового одухотворения.

Чего не было никогда. Hи в одной из Начальных планет пяти других Лучей. Возникли непростые задачи. Как одновременно и по всей Земле провести эту, отнюдь, непростую операцию и как подстраховаться от естественных и непредсказуемых реакций существ резко и враз перешедших от животного ощущения и видения мира к разумному? Ведь иное Пространство-Времени, другие образы и восприятия близких окрестностей и небесных светил, иные осязания, потребности, уровень жизненных отношений между собой. Одним словом чужой мир. Все-все будет не так, как было, к чему привыкли…

Вот тогда то группа ученых во главе с выдающимся исследователем и технологом миров ныне Верховным Координатором служб Всевышнего Проницательным разработала оригинальное устройство, получившее название Силовое Одухотворяющее Кольцо. Позже, после принципиальных нововведений в его конструкцию, которые были предложены известным ученым Строптивым, оно получило новое имя — Силовое Одухотворяющее и Защитно-Инкубационное Кольцо или сокращенно СО-ЗИК.

Теперь помимо основной функции — одухотворяющей — оно могло и выполняло другие жизненно важные действия в отношении новоявленных разумных особей. Регулировала климат и до минимума смягчала воздействие на землян космических процессов. Над поясом могли бушевать ураганы, магнитные бури, проходить активные солнечные процессы, звездные трагедии, а у новорожденных это не ощущалось. Вообщем обеспечивался инкубационный режим обитания.

Итак, посредством СОЗИК Служба технологов успешно провела операцию массового одухотворения, то есть вселения душ в тела земного вида, избранного для этих целей Самим Всевышним.

Внедрение осуществлялось жестким излучением. Причем, не всем поголовно, а особям от утробного возраста до 4 лет. Для этого специалисты заблаговременно изучили и сняли кальки генетических структур существ, которые должны были подвергнуться облучению, заложили их в память Кольца и настроили его программу таким образом, чтобы направленные лучи воздействовали только на тех, кто им был нужен. То есть, кто еще толкался в мамином животе, на саму маму, ее мужа и на всех тех, кто был юн, и тех, кто находился в расцвете лет.

Операция началась в два часа тридцать минут по земному времени…»

Пытливый отключил голос комментирующего. Он только мешал. И без него эфир был полон многозвучия…

3. Коронация

Ноль часов 3 минут. Кнопка вдавлена на пуск. Видеокристаллы, установленные по всему Земному шару, с шелестом включились в работу… Пошли лучи… Сначала все было тихо. Потом, вдруг, резко взвигнув, заскулил шакал, крадущийся к добыче. Гортанно мяукнв и, поджав хвост, непонятно отчего опрометью бросилась в степь пума. Дичь вышедшая на охоту вела себя необычно. Что-то внушало ей страх и ужас. Они скулили, выли, ревели, шипели, нервно теребя траву, царапая землю и стремглав неслись куда глаза глядят. Суматошно запричитав на все голоса ошалелой тучей поднялись в звездное небо недавно уснувшие птицы…

В пещерах и чащах, где почивали человекоподобные, казалось ничего экстраординарного не происходило. Никакой паники. Никакой суеты. Хотя на них по негромкой команде: «Пли!», — уже обрушились беззвучным залпом не яркие, но плотные снопы света.

Они спали, не подозревая того, что совершается великое таинство их коронации. Им даруется корона царей Земной природы. Это было сделано первым же залпом. Жесткие лучи, пронзив, внедрили в тела спящих души разумных существ. И никто из них не слышал ни себя, ни своих соседей. А ведь каждый из них вскрикнул, как появившийся на свет младенец. Со сдавленным воплем, словно чудом вынырнув из черных пучин океана, они со сведенным судорогой ртом ловили свежий воздух.

Режиссер, снимавший происходящее, сделал гениальную кадровку. Убрав земные образы, он в кадр запустил общий вид медленно вращающийся в темном бархате космоса Голубую планету и наложил на нее, раздававшиеся с ее поверхности крики, являвшегося на свет нового существа. Земля звонко голосила плачем новорожденных Хомо Сапиенсов…

По нашим меркам, подумал Пытливый, операция прошла в одно мгновение, а по времени Земли она длилась шесть часов. Во всяком случае, прожектора ударившие с неба, поливали окрестности нежнейшим изумрудным цветом ровно шесть земных часа.

Ровно столько потребовалось, чтобы вживленная субстанция смогла «освоиться» в своем новом «доме». Затем прожектора стали меркнуть. Разливавшийся от них нежнейшим изумрудом свет таял вместе с туманами занимавшегося летнего утра…

И взошло солнце. И просыпались человекоподобные.

И не ведали они о новом своем предназначении. И не знали, что отныне поведет их по жизни новый поводырь. Царь-разум.

И не ведали. И не знали. И вели себя, как им было привычно. Hо странное неприятие всего того, что им несколько часов назад было мило и приводило в состояние блаженства и умиления, теперь беспокоило их.

Молодой самец, любивший обнюхивать испражнения, нравившейся ему самочки, подбежал к ее экскрементам, но вдруг скорчил брезгливую гримасу, плюнул и недовольно посмотрел в сторону своей пассии.

Самочке явно стало не по себе. Она вроде как всхлипнула и убежала, спрятавшись за валун. Ее охватил жгучий стыд. Чувство, которое она никогда не испытывала. Hо оно было таким разящим. И было болезненней кровоточащей раны… А животные стыда не имут. Она была уже не самкой, а женщиной. Человеком…

Поразила Пытливого парочка, стоявшая чуть в стороне от остальных. Явно влюбленная друг в друга. У него на плече зияла глубокая ссадина. После вчерашней охоты. Самочка дула на нее и нежно водила пальчиком по ее воспаленным местам. И тут словно ее осенило. Она нагнулась, сорвала лист подорожника, послюнявила его и прилепила на рану…

И высыпавшие на восход солнца люди смотрели друг на друга по-новому. Оценивающе. То ли с подозрительностью, то ли с возникшим в смутном сознании интересом. Ведь лица будто знакомые и вместе с тем незнакомые. Хотя внешне они остались теми же. Скошенные лбы, сплющенные носы, изучающие растопыренными ноздрями мир. Тела покрыты все той же свалявшейся шерстью в ошметках присохшей глины, застрявших щепок и сухой травы. И многие, в большинстве самочки, вдруг обратили на это внимание и стали поспешно, но тщательно счищать их с себя. По привычке принялись было слизывать, но это им не понравилось. Они морщились и высунув языки, снимали налипшие на них волосы.

Самцов личная гигиена мало интересовала. У них по утрам другие заботы. Их ждала охота. Еще с вечера они подбили затупившиеся острия каменных «кинжалов», наточили топоры, туже затянув их гибкими прутьями к увесистым, суковатым палкам, что служили топорищами. И хотя предвкушение кровавой работы было чувством сильным, самцы, тем не менее, вели себя необычно вяло. Раздувающиеся лемехами ноздри охотников не приносили им прежних будоражущих ощущений…

И как заметил Пытливый, люди повыскакивали из своих примитивных жилищ не для того, чтобы полюбоваться рассветным солнцем. Хотя были и такие, что завороженно, полуоткрыв рот, с неподдельным изумлением наблюдали за этим роскошным чудом. Hо всех их без исключения беспокоило другое.

Их, догадался Пытливый, выдуло из ночных жилищ зловоние. Однако и снаружи пахло не ландышами. Людей воротило от стоявшего кругом тошнотворного запаха… Раньше всех сообразили женщины — вонь исходит от валявшихся костей, кусков мяса, требухи, рваных шкур. Сначала одна из них, лет тридцати, а может и больше, а затем другая, стали поднимать все это и, с неприязнью держа перед собой, отбрасывать подальше от жилья. Потом к ним подключились остальные женщины. А потом женщины загалдели и зашумели на топтавшихся тут же без дела мужчин и подростков, заставляя их собирать и выносить из логова гниющие останки убитых ими зверей. Мужчины послушно выполняли волю своих разверещавшихся подруг…

Пожилые сородичи людского стойбища взирали на происходящее с ошалелым непониманием. Они роптали, грозно рыкали, давая понять, мол, пора на охоту. Неожиданно пещера огласилась болезненным воплем. Вопил юноша, что от сильной затрещины сорокапятилетнего здоровяка, вместе с охапкой тухлых костей, покатился к выходу логова. В один миг к обидчику подскочил коренастый, неимоверной ширины в плечах мужчина и тупым концом заостренного камня двинул того по спине так, что тот бездыханным распластался у его ног. Заступником оказался предводитель стойбища. Экземпляр внушительный, около сорока лет от роду. По всей видимости отчаянный бестия. И, благодаря своим недюженным физическим качествам, сумел подчинить себе всю братию.

Сделав свое дело вожака, он обернулся к «старикам», что-то гортанное и грозное бросил им, и те покорно начали подбирать и расчищать накопившиеся за многие годы завалы останков кровавых пиршеств племени…

4. Первые версии

И был тот вожак, как и его сверстники и мужчины помоложе, уже чем-то непохож на пожилых своих сородичей.

«Hо чем?» — задался вопросом Пытливый.

Он остановил кадр. Всмотрелся. И понял. Фигуры «старых», которым перевалило лишь за сорок, полусогнуты а кончики пальцев их длинных рук чуть ли не волочились по земле, а у молодых осанка иная. Они стоят расправив плечи. Прямо. Подбородок приподнят…

Эффект вживленной субстанции, догадывается Пытливый. Той самой отрицательной к гравитации Земли частицы, что в будущем будет названа человеком — душой. Той самой, в которую соответствующие Службы Всевышнего кодируют жизнь каждого в отдельности Хомо-Сапиенса. Той самой, что поднимет их с колен и сделает прямостоячими. Ведь в их телах она движется по вертикали, постольку-поскольку устремлена вверх, в полет на Кругооборот. И взлетит. С кончиной тела…

А вот у того волчонка, что бежит в отдалении, и у птиц, та отрицательная частица снует по параболе. У пресмыкающихся, насекомых и в тварях, проживающих в воде, она мельтешит челноком, по горизонтали. Со смертью, субстанция, делающая их тела живыми, тоже вырывается в полет. Hо не в кругоборот миров. Они обречены на возврат.

— Посмотри, — перебивая его раздумья, вмешивается Камея, — в их глазах ни намека на мысль.

— Много ты сразу захотела, — засмеялся он. — Они и так выдали нам более чем достаточно…

— Всего было достаточно. Кроме одной малости — живой человеческой мысли, — настаивала девушка.

— Помилуй, Камеюшка! — воскликнул Пытливый. — Первое, они продемонстрировали тебе осанку… Загибай пальцы! — потребовал он, хватая ее за руку.

— Хорошо. Загибаю первый палец.

— Отлично! Второе — брезгливость на вонь, на неприятие грязи и рвота от мяса с душком, что свидетельствует об отторжении их организмом бывшего их «хозяина» — зверинного инстинкта… Третье — проявление стыдливости. Помнишь красавицу, спрятавшуся за камень? — напомнил он и с игривым ехидством спросил:

— Знакомо ли это чувство неразумному животному? — и, не ожидая ответа, без передыха продолжил:

— Четвертое… Ты, как врач, не могла не обратить на это внимание.

— Hа ту, что подорожником залепила рану?

— Да. И искусно обвязала, словно этим занималась всю жизнь. Если залезть в архив Службы Кодов жизни, мы наверняка бы узнали на какой из Венечных она проживала и чем занималась.

— А я могу определить и не подсматривая туда. Судя по навыкам, она имела прямое отношение к медицине… Признаться, увидев, как она ловко все проделала, я была сражена.

— Разве это не проявление разума?! — торжествует Пытливый. — Hе проявление тех знаний, которые известны их душам, так как в иных формах ВКМ они активно занимались этим делом. Навык независимо от него вырвется наружу. Руки автоматически, в необходимых ситуациях, а такие будут возникать сколько угодно, сотворят немыслимое. Потом разум сформулирует и объяснит, почему он так сделал, а не иначе… Правда они, — практикант кивнул на экран, — пока не подозревают, какая сила знаний заложена в них. Hа что они способны.

— Слушай, Пытля, — не выдержав его напора взмолилась Камея, — я же не об этом. Ты приглядись к их лицам. Они жестки. Свирепы. Мысль в них и не ночевала.

— Ха! — не унимался Пытливый. — Hе смотри им в глаза… Понаблюдай за их состоянием. Кстати, это мой пятый и далеко не последний довод… Они беспокойны. Видишь?… Они чувствуют себя, как не в своей тарелке. Они прислушиваются к себе. Им бы подумать. Hо мозг еще младенческий… И пока, мне кажется, в них идет бурный процесс психической перестройки…

Видя, что Пытливый не на шутку распалился, девушка вырвала у него свою руку и насупилась.

— Ты становишься невыносимым, — сказала она и добавила:

— Когда ищешь свою тропу.

Пытливый остановил кристалл. Он знал за собой эту черту, увлекаясь, забываться. Вот и сейчас не заметил даже, как обидел Камею. Он подошел к ней и изобразив по-детски виноватое выражение лица приложил губы к ее ушку и прошептал:

— Прелесть моя. Хорошая моя…

— Hе подлизывайся!

— Я не подлизываюсь. Я прошу прощения. Я люблю тебя.

Камея растаяла. «Hу что поделать, если он такой?» — подумала она и обо всем забыла.

А Пытливого опять тянуло к кристаллу. Этот чертов внутренний зуд был выше его сил. Он искал момента, чтобы снова вернуться к работе.

— Знаешь, Камеюшка, — пошел он на хитрость, — не согласиться с тобой тоже трудно. И глаза по волчьи смотрят, и узкий лоб, и вообще внешний вид их оставляет желать лучшего. Hо тут слово за эволюцией. Одухотворенность изменит их дизайн. Наверняка изменит… Давай посмотрим как это происходит?…

— Давай, — соглашается девушка.

Он только этого и ждал. Камея, украдкой наблюдавшая за ним, понимающе усмехнулась.

— Итак, сколько они находились под пояском? — спросил он.

— Под кольцом что ли? — уточнила Камея.

Пытливый кивнул.

— По ВКМ где-то двадцать лет. Или две тысячи земных лет.

— Незадолго до открытия над ними полога в человеке сработало знание, как добывать руду и варить сталь, — заметил Пытливый. — И тут же он научился делать оружие, чтобы понадежней бить себе подобных. Бронза более не годилась. И били уже не по спинам, — намекнул он на пещерного вожака.

Камея тоже хотела вставить что-то в этом роде, но не успела. Раздался голос комментатора.

«… Шло время. Hа глазах менялся образ жизни и облик Хомо Сапиенса Земли. Что касается новой наружности землянина она проявилась с рождением первых младенцев. Тех, кто находился в утробах женщин в момент одухотворения человечества. Они отличались от своих сородичей и лицом, и телосложением, и сообразительностью. Если посмотреть на третье поколение человечества, то нам, в случае, если бы мы не знали, что они представляли из себя в доразумной жизни, очевидно, казалось бы, что Хомо Сапиенс Голубой планеты был с самого начала таким, каким мы сейчас его видим. Что в первый же день великие дизайнеры ВКМ таким его и привели на Землю. Hе зная правды, лично я так бы и подумал. Hо факт — штука неопровержимая.

Дизайнеры ВКМ бились над созданием фауны и флоры Земли не один год. Их эскизы видов „лепились“ и одушевлялись биоинженерами, если можно так выразиться, не успев обсохнуть от туши. Динозавры, петродактили, ихтиозавры… Hе счесть сколько уродов-исполинов ступало по этой планете.

Дизайнеры с трудом, но вынуждены были отказаться от гигантомании. Появились новые проекты. Сороконожки, восьминоги, четвероногие и, наконец, двуногие… Крылатые, плавающие, ползучие, ходящие… Дышащие жабрами, дышащие кожей или листиками, дышащие легкими… Питающиеся пастью, корнями. Добывающие клювом, терзающие лапами… Зрячие и слепые… Имеющие острый слух и не имеющие вовсе никакого… И вот из всего этого Всевышний вдруг остановил внимание на человекоподобном.

В принципе еще на обезьяне, что вела образ жизни отличный от похожих на нее видов. Были не суетливыми, а, главное, намного умнее. По деревьям не прыгали, хотя запросто могли взобраться на них. Ходили по земле. Обустраивали жилища либо в пещерах, либо рыли землянки, либо сооружали их из поваленных деревьев. Держались родовыми стаями. И хотя в физической силе они уступали многим хищникам, зверье их побаивалось.

Они сами охотились на них, проявляя хитрость и находчивость. Рыли ямы — ловушки, устраивали засады. А если нужно, выходили на зверя лицом к лицу, вооруженные дубьем и каменными копьями, которые сами же делали, чтобы разить свои жертвы наверняка. Их жертвами бывали и существа, похожие на них. Живущие с ними пососедству и, по неосторожности или умышленно, вторгавшиеся на территории их охотничьих угодий. Схватки между ними были страшными, кровавыми. Компромиссов не было. Слабый — бежал. Сильный — захватывал. Непреложный закон животной жизни.

В них, однако, было нечто такое, что привлекло внимание Всевышнего. Hо Он не стал просить дизайнеров поработать над наружностью человекоподобного. Всевышний сделал ставку на процесс одухотворения и эволюцию. И не ошибся. Они стали лучшими ваятелями внешности землянина. Hа планете появилось весьма симпатичное, стоящее сейчас перед нами, существо. Разумное, чувствительное, с яркой индивидуальностью, покладистое…»

— Очень покладистое. А главное — мирное, — съязвил Пытливый.

— Hе говори! — рассмеялась девушка и устало откинувшись на спинку шезлонга, спросила:

— Тебе не надоело?

— Hе то слово, — признался Пытливый.

Большинство из того, что вещал комментатор, им было известно из учебников. В произносимом тексте и в кадрах они искали неожиданные детали, которые смогли бы как-то пролить свет на занимавшую их проблему. Кое-что привлекло их внимание. Hо это было так немного и, по всей видимости, не то, что нужно. Они лежали на поверхности. И Мастера, находящиеся в гуще происходящего, наверняка обратили бы на них внимание. А обратив, не преминули бы проверить. Так думал Пытливый, полагая, что его подруга того же мнения.

— Итак, — подытожил он, — на сию минуту мы практически имеем то, что имели. То есть, ничего!

— Как это так?! — вскинулась Камея.

Пытливый сначала не понял о чем идет речь, а вспомнив, сделал вид, что запамятовал.

— По поводу пассивного вторжения, — напомнила она. — Насчет вируса.

— Ах, да, конечно. — «припоминает» Пытливый. — Что ж, доброго пути.

— Ты что не веришь в разрушительную силу вируса?

— Почему же? Верю… Проверить надо, — целиком поглощенный своими мыслями, сказал он.

— Вместе будем проверять? — обрадованно спросила она.

— Нет. Тебе это ближе. Что я буду мешаться под ногами.

— Ты что обиделся?

— Hу что ты, Камеюшка. Нисколечко. У меня есть кое-какие свои мыслишки, которые я пока не в состоянии сформулировать. Я по ним поработаю, если не возражаешь.

Чмокнув его в макушку и пожелав удачи, Камея пошла к выходу. Ей хотелось как можно скорей заняться этой заманчивой проблемой. Из головы не выходила та немногословная, но странно гипнотизирующая строчка «Экспериментов не проводилось».

— Кстати, — остановил ее Пытливый, — почему ты не займешься той проблемой, что подсказали Мастера?.. Она мне кажется более перспективной.

— А мне — нет, — парировала Камея и не без пафоса спросила:

— Можно ли искусством сделать из камня воск? — и сама же ответила:

— Нет! Искусство — это импульс. Сильный импульс впечатлений и иллюзий. Оно мимолетно. Да, оно потрясает, но изменит ли?.. Музыка смолкнет и рассеется, слово канет в небытие, слеза высохнет, боль уймется, а человек останется самим собой. Брось камень в огонь. Что с ним будет? Раскалится. Потом треснет или раскрошится. В лучшем случае оплавится. И останется тем же камнем.

Пытливый возражать не стал. Он только развел руками. Мол, вольному воля. Резон в ее словах конечно был. Hо на его взгляд, подброшенная Камее идея имела больше возможностей нащупать причину человеческой агрессивности, преобладающей над разумностью. Она ему казалась более основательной. Hе сама по себе, а как подсобная лошадка, которая могла вывезти к тому, что они ищут. А могла бы завезти и в тупик. Правда, в этом их деле, если поискать, то таких лошадок-версий можно найти целый табун. Две, во всяком случае, он для себя заприметил. Hо распространяться о них ему не хотелось. Он до конца не верил, что они смогут привести его к успеху. Hе чувствовал куража. Hе испытывал внутреннего волнения. Обычно, когда его осеняло, в голове происходило нечто похожее на короткое замыкание. Резкая вспышка, от которй перехватывало дух, а в загрудине от приятного томления сжималось сердце. И от него по всему телу бежала дрожь. Все клетки организма начинали вибрировать. Тогда все у него получалось. Все выстраивалось в логическую цепочку. Факты сами подбирались и нанизывались на тесемочку «Да» и на суровую ниточку «Нет».

Hо это, когда осеняло. А сейчас он, всего навсего, остановил свой выбор на двух клячах с кличками «Версия-1» и «Версия-2». Теперь ему через «не хочу», насилуя мозг, придется ковылять на них, пока они не испустят дух.

Тяжело вздохнув, Пытливый, медленно выводя каждую букву, стал писать: «Версии на идеи». Написал, дважды подчеркнул, потер подбородок, в слове «идеи» первую букву исправил на большую, отложил карандаш, надолго задумался, а потом снова стал писать.

«Версия первая. Возможность ошибки. Ее могли допустить, когда Мастера работали над индивидуальностью Хомо Сапиенса. Переусердствовали и нарушили генную структуру психики.

Версия вторая. Языковый барьер. Рассмотреть в двух аспектах:

а) речевое непонимание в общении между племенами и народностями;

б) непонимание друг друга, владеющих одним языком…»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. Эта неземная тоска

Когда Пытливый вышел из палатки «забег» уже начался. Как выяснилось, та безобидная строчка — «Экспериментов не проводилось» — намагнитила на себя большинство практикантов и заразила их вирусной болезнью. Немногие, два-три слушателя, взялись исследовать языковой фактор. Было и еще несколько гипотез, которые стали предметом пристального внимания молодых ученых, кое-кто стал искать изъяны в генной структуре, обеспечивающей индивидуальность землян. Словом, оседлали того же конька, что и Пытливый.

Неказистым оказался тот конек. Слабеньким. Едва волочил ноги. Сколько раз Пытливый готов был сойти с него да подыскать себе в табуне скакуна порезвей. Потому что выбранная им клыча донельзя вымотала его.

Пытливый уже точно знал: работая над индивидуальностью мыслящего землянина, Мастера ничуть не перестарались. Ошибки не допустили. И генной структуры, определяющей физиологию, не нарушили. Обиднее всего было то, что он потратил на столь очевидное заключение почти месяц. Приниматься за вторую версию не имело никакого смысла. Ребята, которые ею занимались, зашли в тупик чуть ли не с самого начала. Да и у других дело обстояло не лучше. Поубавился пыл и у «завирусованных». Они искали теперь другие версии.

«Новый глаз» и «Свежие мозги», на которые делалась ставка, явно пробуксовывали. Прошла половина практики, или почти восемь земных лет, а результатов — никаких… Практиканты сникли. Прежнего состояния эйфории и вдохновенной самоуверенности, когда им казалось, что они запросто «умоют» Мастеров — как не бывало…

Все стало не мило. И роскошные закаты. И дивные рассветы. И чудные времена года. Все это начинало раздражать. От них рябило в глазах. Эти живописные картинки, вместе со снующими в них землянами, вертелись пред глазами с бешенной скоростью. Миг — день. Миг — ночь. Миг — жизнь. Попробуй сосредоточься.

Певунья, от которой Дрема был безума, то ли от неухоженности, а скорей всего от возраста, потускнела. Она теперь выглядела старше Дремы. Хотя голос земляночки звучал также волшебно, с такой же божественной проникновенностью. От ее песен сладко ныло сердце и хотелось всех этих беспокойных, в сущности очень несчастных человечков Земли обнять, пожалеть, помочь.

— Великое творение — и эта планета, и человек, живущий на ней. Великое! Hо с чертовщинкой, — угрюмо говорит Дрема. — И хочется уже домой.

Говорил он это всего пять минут назад. Hа Землю ложился тихий, теплый вечер. И песня земляночки наполняла его хрупкой печалью осени.

Это было пять минут назад. А уже брезжит свет нового дня. Hи насладиться вечером, ни очаровательной ночью, ни надышаться рассветом, ни вкусить досыта дня…

Может, потому и тянет домой. И не только Дрему. Затосковали ребята… И вдруг Пытливого словно что дернуло. Он схватил ненавистный ему кристалл и стал лихорадочно искать кадр, который почему то отложился в его памяти, но которому он особого значения не придавал.

«Где же?… Где же?… — шептал Пытливый в поисках нужного ему эпизода. — Ага, вот он!»

Это был юноша. Совсем мальчик. Он сидел на плоской крыше большого дома. Стояла глубокая ночь. Hа роскошном иссиня-черном хитоне ее горел золотой кулон луны и сверкали бриллиантовые броши созвездий. Он неотрывно смотрел на них, а по щекам катились слезы.

«Я к вам хочу… Верните меня…» — с обжигающей жалостливостью просил мальчик.

— Что это? — задался вопросом Пытливый. — Отчего его гложет тоска? Смутная догадка о прошлой своей жизни в ВКМ? Может быть. Откуда она взялась в нем?

Этот плачущий в ночи мальчик Земли весьма и весьма озадачил Пытливого. Его тронули не слезы — они льются здесь реками — а боль, что вызвала их. Что касается пришельцев из ВКМ с ними все понятно. Их изнурила бешенно вращающаяся земная карусель времени. Hо с нее не сойти. Одно спасение под нимбом. Мальчишка же в своей среде Пространства-Времени. И, подишь ты, руки тянет туда же, в Большой Дом.

А может, люди Земли тоже чувствуют скорость времени?… Будь такое, жизнь для них обернулась бы сплошной мукой. И тогда не только бы этот юнец, а все они простерли бы руки к небесам… А может душа плачущего паренька каким-то образом замкнулась на Абсолютном Пространстве-Времени, где в хороводе парят Венечные планеты ВКМ?… Такое теоретически могло случиться лишь в одном случае, если механизмы, отправляющие в Кругооборот, дали сбой на его субстанции и, записав новую программу, не стерли памяти о прошлом.

Hо Пытливый и по теории и на практике великолепно знал принцип функционирования системы полетов на Кругооборот, чтобы допустить такое предположение. Субстанция во время ее посыла в Начальную, проходит два кордона. При старте из Венечной и позже, в переходном шлюзе-накопителе.

Ошибки, как правило, исключены. А может это следствие какого-то механизма или процесса, который никем в расчет не брался?..

2. Кураж

Он требует пособия с коротким названием «Время». Hа экране вызванная им книга. По команде оператора дисплей раскрывает ее на последнй странице — «Содержание». Пытливому нужна четвертая глава — «Время, как основополагающий фактор Кругоборота разумной жизни». Он не собирался читать ее заново. Ему нужна была итоговая ее часть, где без лишних слов, лаконично, излагались выводы… Страница 292-я.

… «Итак, — лихорадочно пропуская ненужные пункты, стал читать он, — мы с вами определились в следующем.

Первое: Время не абстракное понятие, а весьма сложный и очень чуткий живой организм;

Второе: Во вневременьи жизнь Хомо-Сапиенса и любой одушевленной твари невозможна;

Третье: Время состоит из составных частей, каждая из которых имеет свой участок, свое Пространство и находится в прямой зависимости от деятельности главного их органа — от Абсолютного Пространства-Времени. Последний осуществляет функции во многом схожие с функциями сердечной деятельности Хомо-Сапиенсов…

Пятое: Абсолютное Пространство-Времени, как главный орган, регулирует периоды сжатия и расжатия спиралей Общих Пространств-Времени всех шести Лучей, а те, в свою очередь, воздействуют на спирали Планетных Пространств-Времени;

Шестое: Через Абсолют времени осуществляется влияние ВКМ на природу планет вообще, и Хомо-Сапиенсов, в частности.

Седьмое: Субстанция мыслящего, не облеченная в мантию (кокон) ткани Времени, не может дать разумной особи, не будет иметь программы собственной жизнедеятельности и не сможет осуществлять полет по Кругообороту по причине отсутствия в нем лоцмана, то есть, той самой ткани времени, что сориентирована на Планетное и Лучевое Пространство-Времени того или иного Луча…

Девятое: Хомо-Сапиенс связан С Пространством-Времени, как младенец с матерью пуповиной. Чтобы составить себе зримый образ колонии обитания мыслящих существ на планетах всех Лучей, достаточно представить виноградную гроздь…»

Дальше Пытлитвый читать не стал. Если бы сейчас кто спросил его, что он ищет, Пытливый вряд ли дал бы вразумительный ответ. Он еще этого не знал. Хотя нечто смутное уже маячило перед ним. Hо по возникшим, едва улавливаемым контурам, дать ему четкое название было выше его сил. Назвать не мог, а близость чувствовал. Огня не видел, а жар, исходящий от него, уже жег…

Если и есть ответ на загадку глобального бедлама в сообществе землян, размышлял Пытливый, то он может крыться в среде Пространства — Времени. И совсем не потому, что в этой плоскости никто не пытался посмотреть на проблему, а потому что она, как на нее не взгляни, упирается во взаимодействие биогенетической структуры землян с Пространством-Времени.

И что-то внутри его екает. По телу легким ознобом пробегает дрожь. «Неужели?» — спрашивает он себя. Так обычно ему дает знать о себе чутье. Так начинается кураж.

И Пытливый возвращается к «объективке», содержащей сведения о том, как отразилось на землянах снятие Силового Одухотворяющего и Защитно-Инкубационного Кольца. Правда, эту таблицу с длиннющей вереницей данных, он заглядел, как говорится, до дыр. Hо если на чистоту, изучал он ее в целом без избирательности, надеясь в этой пресловутой таблице обнаружить какую-либо подсказку к решению задачи.

Теперь же, когда его осенило, этот перечень информации понадобился ему в более конкретных целях.

— Слушай, — обратился он к кристаллу, — в Объективке я что-то не встречал сведений о реакции на снятие Кольца среды Пространства-Времени.

«Это во втором разделе Таблицы, — бестрастно отреагировал кристалл. — Пожалуйста!»

И тут на дисплее появилась запись повергшая Пытливого в шок. Ведь смотрел он на нее по крайней мере раз десять и в упор не видел то, что само лезло в глаза.

Видеокристалл долго мешкал, разбираясь со своей памятью и наконец выдал следующую запись:

«…Состояние Пространства-Времени: В норме. Отклонений нет. Функции стабильны. Незначительный всплеск, зарегистрированный в момент снятия СОЗИК, носил характер эпизода…»

— Значит был всплеск, — глядя перед собой с сардонической ухмылкой произносит Пытливый и тут же запрашивает:

— Отмечалось ли подобное при обустройстве Начальных планет на пяти других Лучах?

«Прецедентов не было, — скрипит кристал. — Hа Начальных планетах других Лучей СОЗИК не применялся. Советую обратиться в архив».

Всплеск, как не крути, думал Пытливый, не комариный укус. Его мог вызвать достаточно мощный удар. И источником его, кроме самого тока времени ничего быть не могло.

Ткань Времени слишком непростое соединение. Оно невосприимчиво ни к каким посторонним механическим, биологическим, физико-химическим и прочим воздействиям. Любой из видов Пространства — Времени реагирует только на идентичный или однородный с ним материал…

Мог ли такой материал содержаться в Земле?..

Снова запрос:

— Имелись ли в недрах, либо на поверхности Земли какие-нибудь минеральные или иные природные, либо искусственные соединения, способные повлиять на Спираль Пространства — Времени?

Видеокристалл отозвался мгновенно:

«Hе имелись».

— Насколько я понял всплеск произошел в результате того, что Спираль, после снятия Кольца, так сказать, села на место?

«Совершенно верно».

«Неубедительно», подумал Пытливый и решил зайти с другого бока.

— Что могло вызвать всплеск в Пространстве-Времени помимо этого?

«Только привнесенный фактор», — последовал ответ.

Немного поразмыслив, Пытливый решился задать провакационный вопрос.

— По какой причине материал Времени поставлялся на планету?

«Подобной информацией не располагаю. Обращайтесь в Архив», — незамедлительно и коротко отозвался кристалл.

3. Много голов, да мало умов

Пытливый откинул голову. Он устал. Шутка ли шестой час к ряду, без перерыва, он истязал и себя, и кристалл. И в момент, когда наконец докопался, сил сосредоточиться и обрушиться на все это уже не было. Пытливый отложил кристалл и поднялся из-за стола. Надо было отдохнуть. Отвлечься. И он вышел из палатки.

Оловянная монетка солнца быстро взбиралась к зениту. Косматыми хлопьями падал с неба снег. Hи ветерка. Тихо. В долине, что лежала у подножия лагеря пришельцев, из людских жилищ поднимались столбики синего дыма. Набрав в грудь приятно пощипывающего морозца, Пытливый взмыл в воздух. Пролетая над городом землян, он обратил внимание на необычную оживленность в нем. Со всех концов к его центру стекались группы вооруженных людей.

«Опять война, — поморщился Пытливый. — Теперь то за что и с кем?»

Он опустился во двор большого дома. Жители называли его царским дворцом. Hе всякая птица без особого дозволения могла осмелиться перевести здесь дух. Дворец обнесен высокой и широченной стеной, с грозными зубьями по всему его квадрату и четырьмя угрюмыми башнями по углам. Меж зубьев степенно расхаживали латники, бдительно озирая сверху город и дворец. У коновязи топталось с десяток богато убранных лошадей.

«Генералитет съехался», — догадался Пытливый.

Ему захотелось послушать, о чем они там говорят. Насмешливо скользнув глазами по закованным в доспехи стражникам, в упор не видящим его, он взлетел над крыльцом, чтобы шмыгнуть в открытое окно. И хорошо не успел. В это самое время дверь распахнулась и несколько дюжих молодцов выволокли на крыльцо какого-то человека. Добротные одежды, выдававшие в нем знатного горожанина, порваны. Лицо разбито в кровь. Один из воинов пнул его и тело бедняги по ступенькам скатилось вниз.

— Hа площадь! Казнить при всем воинстве. Так повелел царь, — зычно приказал подбежавшим вышедший на крыльцо начальник стражи.

Ведро студенной воды привело лежащего в чувство. С трудом, путаясь в лоскутах изодранного платья, он поднялся на ноги. И в этот самый момент в дверях, со свитой, появился царь.

— Убрать с моих глаз этого предателя! — истошно завопил он.

Ватага стражников лихо бросилась выполнять царскую волю. Проворно скрутила руки и потащила к воротам. Обреченный, давясь собственной кровью и раскрошившимися зубами, обернувшись к царю, крикнул:

— Царь! Тебе к лицу визжать по-шакальи.

Удар горожанина был прямо-таки душесокрушаемым. Посильнее всех полученных им убойных тумаков. Задохнувшись от злобы царь схватил кнут и бросился на обидчика. Удержали сановники, мол, что марать руки. Приговоренный хохотал. Хотя ему было не до смеха. А царь, оборвав изрыгаемую им площадную брань, закричал:

— Головы ему не сечь. Залить поганную глотку свинцом!

Пока сановная челядь успокаивала разгневанного деспота, приговоренного успели увести. Пытливый собрался полететь на площадь, как вдруг среди свиты увидел Ретивого. Тот его тоже заметил и помахал рукой.

— Кто этот человек? И что здесь произошло?

— Тот человек? — раздумчиво переспросил Ретивый.

— Самый разумный из всех здесь присутствующих. Он придворный философ. Учил этого многомнящего о себе деспота уму-разуму. Да тут дело безнадежное. Хоть всю мудрость Вселенных запихай в них — не поможет. Какой-то надлом в их психике. Никак не могу уловить. Как будто бы рядом, а не дается.

Пытливый понял, что мучает однокашника. Он тоже чувствует себя рядом с разгадкой. А она, дрянь эдакая, мелькнет и тут же пропадает. Вот и пошел Ретивый за ней по людям.

— Давно ты здесь? — спросил Пытливый.

— С утра.

— Так что натворил тот бедолага?

— Ничего дурного. Произнес на рыночной площади речь, — ответил Ретивый.

И он коротко рассказал, что произошло. Оказывается, философ уговаривал людей не выступать в поход. Говорил, что война, на которую они собираются, им не нужна. И вообще все войны бессмысленны, потому что приносят много горя. И тем, на кого нападают, и самим нападающим.

— Надо жить в мире с собой и со своими соседями, — кричал он в толпу. — Мы же люди! У каждого из нас на плечах голова. Мы все хотим дышать, пить, есть… Зачем же друг друга лишать жизни? Даже если бы нам нехватало пищи и земли, умные люди всегда могут договориться между собой. Потесниться. Все уладить миром. Худшей подлости чем война быть не может… Кому она нужна?… Тебе?… — обращался он в толпу. — Или тебе?…

— Я приведу домой одного, а может сразу трех рабов, — крикнул кто-то ему в ответ.

— А если тебя убьют? И ты никогда не увидишь свое дитя, этого солнца. Никогда не встретишь рассвета… А если тебя самого уведут в рабство и будут держать как собаку на привязи? И голодным псом, с выжженым на теле тавром, ты запоешь по-другому. Ты будешь жалостливо ныть: «Меня сделали рабом, но человеком то я остался!»… А если ты потеряешь глаз, руки или ноги? Кто станет кормить твою семью? Кому ты сам нужен будешь?… Пойми, проливший кровь себе подобного становится жестокосердечным. У него пропадает всякая жалость ко всему живому. Он превращается в зверя…

Я прошу вас, люди, не ходите на раззор!..

— Hе тех упрашиваешь, философ. Скажи царю, — крикнул один из торговцев.

— Я сейчас пойду к нему, — пообещал оратор. — Hо ты ошибаешься, говоря, что я не тех упрашиваю. Если каждый из вас скажет: «Нет!» — войны не будет. Вообще войн не будет.

4. Спасенный философ

— И философ пришел во дворец. — продолжал Ретивый. — А там шел военный совет. Обсуждалась операция агрессии. Деспоту, кстати, уже доложили о демарше его придворного мудреца. Он был взбешен. Hо когда тот вошел в комнату, царь не стал перебивать стратега, объявлявшего план налета. Стратег предлагал обрушиться на врага в месте, где их никак не могли ждать. Пройти к ним в тыл через горный перевал. Кто-то из военначальников резонно заметил, что на переходе армия может потерять сотни людей и лошадей. Hа что стратег заявил, что потерять две-три сотни людей во имя победы — сущий пустяк…

Царь державно кивнул в поддержку стратега. И тут вступил философ…

Он говорил покруче, чем на рыночной площади…

— В общем кончилось тем, что деспот велел схватить его и казнить… Дальше ты знаешь.

— А что? Излагал он все здраво. Как положено нормальному Хомо Сапиенсу, — проговорил Пытливый.

— Беда, мой друг, в том, что большинство из них не приемлят здравого смысла.

И пришельцы независимо друг от друга задались одним и тем же вопросом: «Почему?» И ни тот, и ни другой не могли на него ответить. И от бессилия они злились на себя. Первым нарушил затянувшееся молчание Ретивый.

— Спасем мудреца?

— Непременно, — отзывается Пытливый. — Hо тут нужен специалист.

— Остались считанные секунды, — напоминает Ретивый.

— Успеем, — успокоил он товарища. — Я вызываю Камею. Она отменный врач и химик.

— Согласен. Спеши, — торопит Ретивый.

Коротко поведав о происшедшем, Пытливый попросил Камею незамедлительно прибыть к ним. Камея объявилась на рынке в самый разгар события. Уже с обличительными речами в адрес философа выступили царские сановники. И площадь гремела вдохновенными призывами идти на супостата за легкой и богатой добычей. Один из воинов, запрыгнув на дощатое возвышение, по-сумашедшему заорал:

— В поход! В поход!.. Изменнику — смерть!

Воинство, запрудившее площадь, взорвалось дикими криками. Все и вся было охвачено безумством. Люди бесновались. Они жаждали крови. «Смерть врагам!.. Смерть изменнику!..» — вопили они на разные голоса…

…И тогда выступил вперед деспот. И наступила тишина. И в этой тишине прозвучал сначала голос мудреца. Глядя на колышущуюся перед ним толпу воинов, он с невыразимой горечью произнес:

— Как много голов и как мало ума.

Царь нашел в себе силы равнодушно махнуть в его сторону рукой.

— Мои непобедимые львы! Я мог бы отдать его вам на растерзание. Hо вы привыкли рвать тела врагов своих в открытом бою. И делаете это лучше всех. Завтра вы снова покажете свою удаль и беззаветную преданность мне… А этому предателю, что в сговоре с правителем наших заклятых врагов, я назначаю казнь страшную. Зальем его поганую глотку расплавленным свинцом…

И снова площадь огласилась диким ревом ликования.

Камея уже стояла возле поверженного наземь философа. Стражники старательно на нос и глаза его наматывали тряпку, чтобы тот мог дышать широко раскрытым ртом. Палач щедро зачерпнул ковшом кипящий «напиток». Улучив момент Камея ловко вливает в ротовую полость обреченного термостойкую силовую эмульсию, а остаток ее выплескивает на грудь и голову. Затем, отключив сознание философа, Камея мастерски вызвала в нем конвульсии и отошла в сторону… А когда площадь обезлюдела девушка извлекла изо рта философа остывший в мешочке эмульсии свинец, ослабила накрученную на нос тряпку и привела беднягу в чувство. Глубоко вздохнув, тот стал прислушиваться к себе. Камея осторожно вошла в его сознанние.

— Мудрец, — сказала она, — сейчас за тобой придут твои близкие. Старайся не подавать признаков жизни. Я тебе помогу… Этой же ночью, не мешкая, бегите из города.

— Кто ты? — спросил философ.

Камея ласково улыбнулась и покинула его.

Повозка, вместе с семьей весьма обескураженного чудесным избавлением философа, катила в промозглую ночь. Мудрец смотрел в темноту, а перед ним стояло грустное лицо сказочно красивой женщины. Его спасительницы.

— Бегут, надеясь прибиться к людям получше. А надежд никаких. Те, к кому они пристанут, будут ничуть не лучше и не хуже, — тихо говорит Камея.

— Да-а-а, — тянет Пытливый, — твоя правда.

— Ничего, — успокаивает Ретивый, — приспособится. Станет как все. Может даже будет благоденствовать, — предполагает он и после недолгого раздумья с уверенностью замечает:

— Hо вряд ли будет счастлив. Его разумность не даст ему удовлетворения ни собой, ни жизнью.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. Странный всплеск

Пытливый поднял голову. Отец слушал его с интересом. Hе перебивал и не торопил. Хотя, как казалось Пытливому, рассказ его уж слишком изобиловал подробностями.

— Hе надоело?

— С чего ты взял? — вопросом на вопрос ответил Строптивый.

— Так вот, в тот день я крикнул: «Эврика!» Мне он запомнится на всю жизнь.

Строптивый с недоумением посмотрел на сына. Пытливый понял.

— «Эврика!» — это модное теперь между нами слово. Мы его завезли оттуда. С Земли. Оно означает: «Меня осенило!» или «Я нашел!» — объяснил он.

Пытливый допустил небольшую неточность. «Эврика!» он не прокричал, а прошептал. И произошло это не днем, а ночью. Hе замечая того, он бегал по палатке как зверь, которого посадили в клеть. Догадка вертелась по над самым надбровьем. Он чувствовал касание ее крылышек. Он едва не выл от бессилия ухватить вертлявую. Чертовка то показывалась, то бесследно исчезала. Он пыхтел, стонал и каждое «почему?» прокрутив в мозгах, скрепя сердце, вынужден был отбрасывать от себя.

Этот коварный всплеск Времени. Если ко всему этому делу все-таки имелся ключ, то он лежал именно здесь. Так утверждало чутье. А логика — молчала. И компьютер по-тупому высвечивал одну и ту же фразу: «Привнесенный фактор».

«Кто привносил?… По какой причине?… Какую преследовал цель?… Каким образом?… Кто разрешил?…»

Пытливый с ненавистью посмотрел на кристалл. Этот всезнайка, видишь ли, информацией не располагает… А что если, подумал он, действительно, ни сырье, ни сама ткань Времени сюда не завозились? Hи в каких видах и ни под какими предлогами…

«Как это ни под какими предлогами?!» — возразил он самому себе… И тут внезапно в голове его словно кто замкнул высоковольтку. Он замер, а гортань сипло выдула: «Эврика!»

Он поймал. Он держал ее в руках. И это было то, что надо. Пытливый судорожно глотнул воздуха. «Привнесенный фактор» — ничто иное как сам Хомо Сапиенс. Его первооснова, облеченная в ткань времени. Только с ней здесь работали. Только ее вживляли. Она то и среагировала на снятие Кольца. Каждая из первооснов в отдельности, конечно, не представляла из себя серьезной силы, но помноженная на массу сложилась в достаточно мощный энергетический кулачок, чтобы поколебать спираль Пространство-Времени. Пусть не сокрушительно. Пусть в пределах нормы…

А насколько она, эта встряска, могла отразиться на землянине? И как? Очень возможно, что норма, установленная там, на ВКМ, не такая уж норма для человека Земли.

Все. Здесь, на Земле, ему больше делать нечего. Ему нужна была Резиденция. Нужен был Центральный Архив ВКМ. Благо дело, под рукой есть трехярусный нимб. И не один, а сразу три. Мастера позволяли пользоватьсмя ими, если кому из практикантов необходимо было проверить ту или иную гипотезу.

Нужные материалы лежали так, словно давно дожидались своего хозяина. Готовенькими. Разложенными аккуратно по ячейкам. Впрочем, будь на месте Пытливого кто другой, они, эти кристаллики, с записанными на них инфоромациями, лежали бы точно также. Архив есть архив. Здесь порядок четкий. И все располагает к работе. Просторно. Мебели немного. Шкафы-хранилища, да столы со стульями. И стоят они таким образом, что имитируют схему шестилучевой системы ВКМ.

В центре зала на шести колоннах возвышалась, остекленная по окружности площадка. Она напоминала аквариум. Ее, кстати так и называли. Сквозь стекло хорошо виднелись восемь больших шкафов, расставленных в форме восьмигранного многоугольника. Это был оперативный, то есть, «сиюминутный» архив Резиденции. Другие материалы, уводящие в глубину начала начал, содержались отдельно. Hо до них Пытливому дела не было.

Под «аквариумом», между колоннами сидело два сотрудника, готовые оказать работающему необходимую помощь. Все архивариусы, как правило, служили здесь по многу лет и хорошо знали, что к «призракам», так они между собой называли тех, кто появлялся в зале в проекции, а не в натуре, следует относиться с повышенным вниманием. Выдавать любые, какие они потребуют материалы. Позволялось даже допускать их без особого на то разрешения к святая святым — кристаллам оперативного архива Резиденции. То есть, в «аквариум», где в шкафах, на каждой полочке в три яруса лежали коробочки с кристаллами памяти… Архивариусы знали: посещение «призраками» архива обычно диктуется неотложным делом и такое могут себе позволить только лица, пользующиеся особым доверием Всевышнего.

— Что вам угодно? — поднявшись с места, спросил один из сотрудников, первым заметивший практиканта.

Пытливый сбивчиво, стараясь не раскрывать уже оформившуюся в нем идею поиска, как мог вразумительнее изложил свою просьбу. Краем глаза на одном из пяти шкафов, поставленных трапецией, неподалеку от колонн, он прочел: «Луч первый. Материалы Альфы Венечной».

— Прошу сначала свои данные занести в регистрационный компьютер, — попросил архивариус. — Нимб не мой, — предупредил его слушатель.

— Hе имеет значения. Запишите кому принадлежит, кто на данный момент пользователь и вложите в паз компьютера свою карточку личности.

Пытливый все сделал в точности как он велел.

«Проходите. Успехов в работе», — бесстрастно проговорил компьютер.

Hа контрольной планшетке архивариусов загорелись выданные компьютером-регистратором несколько строчек. В нем мигало первое слово — «Идентификация», — остальные светились ровно:

«Владелец нимба первой категории — доктор Озаренный. Пользователь — Пытливый, слушатель выпускного курса ВШУ, ныне в составе чрезвычайной экспедиции в Начальной шестого Луча…».

2. Еще один аргумент

Вскоре сотрудник архива принес ему коробочку с лежащими в ней двумя крупными ограненными шариками, сделанными из стекловидного материала. Любая грань его была насыщена богатейшей и интереснейшей информацией.

— Как расположились контактные точки отраженных мантий времени всех мыслящих существ на всех Начальных планетах в структуре спиралей Времени?… — задает он свой первый вопрос.

«Ответ считаю целесообразным продемонстрировать схемой», — отозвался архивный шарик.

Экран дисплея заполнился рисунком.

«Сейчас оператор покажет нам крупным планом диски всех начальных, то есть их точенные проекции… Вот, пожалуйста. Теперь вы наглядно видите нити, соединяющие точки условно обозначающие на планете мыслящие существа с точками их контакта в спиралях Пространства-Времени.

По нитям челночным манером — туда-сюда — пробегают световые импульсы. Отсюда взаимосвязь первоосновы Хомо-Сапиенса с Пространством-Времени и их взаимовлияние…»

— По какому критерию определяется норма того, как мантии времени Хомо-Сапиенса ложатся в спирали Пространства-Времени? — запрашивает он.

«Их контакты в идеале должны распределиться в диске по центру двух спиралей. Как видите, они так и расположились на всех рисунках всех шести Лучей. Вторым и основным критерием нормы является скученность контактных точек в пределах отраженного диска».

— Но это противоречит схемам, то есть рисункам, пятого и шестого Лучей. В них формы скученности контактных точек неправильной формы. Они не по центру и разбросаны.

«Да, здесь мы наблюдаем не совсем идеальную картину. Hо обратите внимание. Почти все контактные точки на отраженных дисках находятся в их пределах. Только единицы выбиваются за их границы. Hо разбросанность внутри диска, что вы наблюдаете более всего в Начальной шестого Луча, относится к параметру нормы».

— Значит, основной параметр — скученность, — рассеяно бормочет Пытливый и просит выдать информацию по поводу того, что происходило на всех Начальных в периоды «вдоха» и «выдоха» пружин Времени? Шарик отреагировал тотчас же:

«Наблюдались природные катаклизмы: землятресения, цунами, извержения вулканов, тайфуны, засуха… Разумные особи вели себя беспокойно. Проявляли нервозность. Люди ссорились. Чаще совершались преступления… В Хомо Сапиенсе нарушалось восприятие здравого смысла. Вспыхивали кровопролитные войны. Возникали междуусобицы. В момент „вдоха“ — то есть сжатия пружины шло активное гашение страстей и наступала флегмия, другими словами депрессия. Затем, если ритмика „дыхания“ спиралей входила в обычный режим, происходило выравнивание отношений. Активизировалась созидательная деятельность Хомо Сапиенса. Наблюдался прогресс».

Поблагодарив за информацию, Пытливый подозвал архивариуса.

— Есть ли у вас какие-либо исследования или сопоставительный анализ явлений происходивших на Начальных планетах по причине сжатия и расжатия спиралей Пространства-Времени.

Архивариус понятливо кивнул. Отсутствовал он довольно долго. Пытливый собрался было окликнуть его, но не успел. Тот его опередил.

— Вы понимаете в чем дело, — откуда-то из другого конца зала донесся его голос, — работ по затронутому вами вопросу я не обнаружил. Есть тут одна запись. Правда она лаконична, зато носит сопоставительный характер… Если хотите я протранслирую ее на ваш дисплей?

— Будьте добры.

… «Катаклизмы, наблюдаемые в Начальных планетах первых четырех Лучей отличаются от им подобных в других двух Лучах. Возникновение их и переходы от одного состояние в другое более мягки, плавны и предсказуемы. Забегая вперед, скажем: отличительная особенность их лежит не в плоскости характера разрушений, не в фактах событий, а в отношении к ним самих мыслящих особей. На пятой и шестой Начальных Хомо-Сапиенсы с меньшим пониманием относятся к окружающей природе, и к самим себе. Отсюда и проистекают малопредсказуемые крайности. Эмоциональные взрывы. И потому там над разумом зачастую превалируют резкость, жестокость и зло. Объяснение этому — простое. Означенные планеты находятся в невыгодном и удаленном месте расположения в системе мироздания. Особенно это характерно для мыслящих существ Голубой планеты… Для решения этой, остро вставшей там проблемы ныне на Начальную планету шестого Луча мобилизованы лучшие силы Резиденции Всевышнего…»

Цвикнув краем губ, Пытливый размашисто пишет: «Объяснение меня не устраивает!»

— А нас не устраивает анархист-Пытливый, — заглядывая через плечо практиканта шутливо говорит Мастер Верный. — Давай возвращайся. Вся экспедиция уже собралась для важного сообщения, а ты сидишь и в ус не дуешь.

— Что случилось? — поинтересовался он.

— Ничего особенного, — сказал Верный. — Из Резиденции на имя экспедиции пришла телеграмма.

Сдав архивариусу выданные ему материалы, Пытливый покинул архив.

— Скажи, папа, мог ли я из-за этой, не кстати пришедшей телеграммы и никому не нужной, дежурной курсовой работы бездарно терять время? Отказаться от самого главного зачем посылал нас Всевышний? Ведь я стоял у цели.

По-детски умоляющий взгляд его пронимал Строптивого до самого донышка сердца. Он просил не столько поддержки сколько понимания важности того чем он занимался. И получил бы его, если бы Строптивого не захватил рассказ мальчика. Он поймал себя на мысли, что сейчас воспринимал его не как сына, а как коллегу, который в непринужденной обстановке отчитывался перед ним.

Строптивый уже угадал предмет поиска. Ему действительно было интересно. И вопрос сына звучал в нем на фоне именно этих мыслей. Необычный подход. Нестандартный.

«Я бы такой не нашел», — подумал он, а вслух, чтобы подстегнуть Пытливого к развязке, сказал:

— Но до цели, на сколько я понимаю, было еще далеко.

— Ха! — воскликнул сын. — Совсем рядом.

3. Дневник

Пытливый уже точно знал, что ищет. Оставалось немного. Но это немногое было отнюдь не легким…

— Нимб при тебе? — спросил он отца.

— Всегда, — односложно ответил фантом Строптивый.

— Дневник мой в городке… Мы бы его полистали.

— Дневник?! — удивился Мастер.

Пытливый кивнул. Неподдельнное удивление отца он понял по-своему.

Ведь на ВКМ все, от школяров до серьезных деятелей науки, в работе пользуются кристаллами. Надежней помощника — не сыскать. Он и запомнит, и подберет нужную литературу, и соотнесет с аналогичными или близко лежащими мыслями, изложенными в трудах известных и малоизвестных ученых. Кроме того, все — вплоть до спонтанных и случайно возникших мыслей и догадок — записывается на кристалл, кототый автоматом фиксирует их в компьютерной Службе.

Такие службы имеются на каждой из Венечных и, разумеется, в Резиденции. Так что не беда, если кристалл вдруг потеряется. Компьютерная Служба выдаст тебе все, что в нем содержалось. Да вдобавок к каждому из записанных там положений присовокупит свой анализ. Верна она, та мысль, или нет и почему? Укажет на вывих в логической цепочке доказательств. Порекомендует оптимальный вариант поиска, характер экспериментов, подбросит идей и подскажет все из опубликованного по кругу интересующей тебя проблемы…

Все это Пытливому, конечно же, было известно. И было известно, что все, попавшее на кристалл, затем читают и пропускают через себя сотрудники компьютерной Службы. Ими то и составляются замечания и советы. Именно эта сторона дела и не устраивала Пытливого.

Пусть роятся в ком угодно, только не в нем. А он обойдется без кристалла. Ручка с бумагой ничуть не хуже. Бумага стерпит все. Любой бред. И за него, за бред этот, ему краснеть не придется. Бумага не попеняет ему. И с высокомерием всезнайки не станет лезть с советами.

Все интимное — самое уязвимое. Самое беззащитное. И единственно кому до него нет дела, так это бумаге. И потому Пытливый универсальным кристаллам предпочитал обыкновенные тетради. Тут, конечно, имелись свои минусы. Он терял в скорости. Зато имелся существенный плюс. Он заключался в свободе думать как хочешь, не связывая себя путами несокрушимых аксиом.

Строптивому это было знакомо. Он сам, как правило, работал ручкой. И потому, здорово удивился, когда услышал от сына о дневнике.

«Ну и ну! — подумал Мастер. — Шельмец и в этом похож на меня…»

— Я в твоей комнате. Где тетрадь?

— Под матрацем.

Строптовый заразительно и от души расхохотался.

— Ну ты даешь, сынок!

— Не люблю, когда… — принялся было объяснять Пытливый, но отец перебил его.

— Я тоже не люблю, когда заглядывают через плечо.

Пытливый еще доверчивей прижался к отцу.

— Я разберусь в твоих каракулях? — поинтересовался Строптивый.

— Не знаю… Начинай со второго марта.

Пролистав несколько страниц Строптивый сокрушенно вздохнул:

— Нет. Не смогу. Читай сам.

«2 марта. 7 часов 42 мин. по ВКМ.

Я на Альфе Начальной. В условленном месте жду сотрудника Службы Времени ВКМ, одного из дежурных, наблюдающего за работой спиралей Времени первого Луча. До его появления есть три минуты. Наблюдаю за альфийцами»…

— Стоп! — остановил сына Строптивый. — Лишних подробностей не надо. Только то, что раскрывает суть.

— Хорошо. Начну с последних трех дней, — соглашается Пытливый и добавляет:

— Hо тут я пришел к весьма любопытному выводу.

«Процессы, — заглядывая в дневник, читает он, — в природе планеты и людском сообществе провоцирует Время. И не Время, а коды играют вспомагательную роль…

Итак, 7, 8, 9 марта.

Самое изнуряющее, самое трудоемкое — позади. Пропустил через себя 21.190 альфийцев. Почему один талантив, а другой — без всяких талантов; один умен, другой — не очень; один ленив, другой деятелен; один добр, другой — мерзавец; один преступен, другой — нет. И т. д. Почему, положим, глядя на одно и то же, люди видят его, и думают о нем по-разному. А то и вовсе не видят в упор.

Я все больше и больше склоняюсь к мысли, что альфийцев между собой разнит и сеет между ними непонимание, а также делает их индивидуальностями имеющееся в каждом из них свое Личное поле времяни…

Этот вывод надо проверить на других Начальных остальных пяти Лучей.

Завтра вылетаю на Начальную второго Луча…»

4. Резюме

— Минутку, мой мальчик! — прервал чтиво Строптивый. — Я давно уловил ход твоих мыслей. Они, нет слов, оригинальны. И я нисколько не сомневаюсь — делал ты все правильно. Мне подавай итоги.

— Но это так интересно, — разочарованно протянул Пытливый.

— Еще бы! — взъерошив волосы сына, согласился Мастер. — Мне то не знать, как увлекателен процесс поиска. Порой кажется, он получше окончательного результата. Потому что приходится ставить точку. И — все. Ты — пустой.

— Вот! Вот! — горячо выдохнул Пытливый.

Строптивый улыбнулся.

— Видишь ли, сынок, ты увлекся и забыл кому рассказываешь. Я все-таки в науке не новичок.

— Прости.

— Я не о том. Признаться, ты меня загипнотизировал. Честное слово, я бы до такой «отмычки», какую ты сумел разглядеть — не додумался бы. Вникнув в твой рассказ я сразу же увидел тот самый кончик, за который ты потянешь и узел развяжется…

— Значит мы с тобой одного поля времени, — радостно заметил Пытливый.

— А как же! — подхватил Мастер. — Мне было очень интересно как ты выходил на решение. А сейчас не терпится узнать итоги. Резюме. Это — главное. Красна изба не углами, а пирогами. Ты их подай.

— Изволь! — сказал Пытливый, быстро листая к концу свой дневник.

— Вот, — наконец нашел он. — Слушай.

Окрыленный похвалой Строптивого он читал громко, не без пафоса, изредка вскидывая на отца вопрошающие взгляды: все ли четко в изложении? все ли так, как нужно?

Мастер слушал с каменным лицом. Молча. Прикрыв глаза. Иногда кивал.

«…Нештатная ситуация, возникшая на Земле, как явствует из проведенного комплекса наблюдений, анализа поведения десятков тысяч разумных особей остальных пяти Лучей мироздания, дает основание утверждать, что при обустройстве и в момент массового одушевления человекоподобных, а также в процессе съема СОЗИК в Начальной шестого Луча, ошибок допущено не было. И вместе с тем, можем однозначно сказать: корни рассматриваемой проблемы лежат не на белых пятнах непознанной материи. Они берут начало от установленных нами же ошибочных аксиоматических утверждений.

Речь идет о Пространстве-Времени, верней о его роли и значении в жизнедеятельности разумных существ во всех шести Лучах Начальных и Промежуточных планет. Роли, которой, в силу установленных наукой ВКМ постулатов, не только не придавалось должного значения, но и лишало возможности объективно судить о проявлявшихся признаках, ставящих под сомнение эти постулаты.

Признавая Время живым материальным органом мироздания, наука, наряду с этим, отводила ей роль пассивного придатка, обеспечивающего лишь физический фон среды обитания Хомо Сапиенсов. Оно, дескать, только ориентировало человека в Пространстве, в которое он погружен и предопределяло конечность его бытия. „Доминирующая роль в мантии времени первоосновы разумного существа, — постулатирует наука, — принадлежит кодам, нанесенным на нее…“

Этот, да и остальные безаппеляционно принимаемые и применяемые истины привели к осложнениям, так остро давшим о себе знать на Голубой планете. Хотя их довольно навязчивые признаки имели место и не могли не замечаться задолго до создания Земли во всех Начальных планетах мироздания.

Никому, однако, и в голову не приходило искать причину проблемы в недрах общепризнанных истин…»

Оторвавшись от записей Пытливый сказал:

— Трудно искать очки, когда они на тебе.

— Не просто, — согласился отец, глядя перед собой.

Пытливый кивнул и снова окунулся в тетрадь. Читал он еще минут десять, а закончив, стал ждать, что скажет отец.

Строптивый молчал. Он был потрясен блестяще и профессионально исполненной работой сына. Лицо его, однако, было по-прежнему каменным и ничего не выражающим.

— Что-то не то, Мастер?… Замечания есть? — робко спрашивает Пытливый.

— Отлично, сынок! Действительно, отлично! — потирая руки говорит Строптивый.

Пытливый облегченно вздыхает.

— Ну а теперь скажи, — снова говорит он, — разве не стоило ради этого пойти на пустячный обман?

— Обман пустячным не бывает, сынок. Обман — худшее из зол… Конечно у тебя есть смягчающие вину обстоятельства. И веские… У меня, положим, их не было, — не без горечи замечает Строптивый.

— Что же мне теперь делать?

— Думаю, твоя работа произведет впечатление. Так или иначе затушует твою вину.

Пытливый растерянно разводит руками.

— Но я ее еще не сдал. Все что я зачитывал и рассказывал у меня в разрозненных записях. Я думал меня не допустят к защите отчета.

— Как не сдал?! — всполошился Строптивый. — Ну, однако… У тебя еще есть время. Вызывай флаер!

Минуту спустя над алой рябью маковой поляны, мягко покачиваясь, завис флаер.

— Надеюсь скоро увидимся? — спрашивает Пытливый.

— Надеюсь, — улыбнулся Строптивый и в знак прощания, слегка подтолкнув его к флаеру, добавил:

— Поторопись, сынок.

И тот сразу же ринулся к «стрекозе». Бежал, не оборачиваясь. И не видел он, как в прозрачном воздухе поляны, превратившись в струйку белесова дыма, растаял его отец.

И только Кедр, седой одинокий Кедр, величественно и гордо стоял глубоко погруженный в созерцание миров.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1. Создатели Солнца

В сумраке космоса, переваливаясь с боку на бок, парило новорожденное Солнце. Оно кружилось. Медленно. Тихо. Настороженно и удивленно. Словно озирало вдруг явившуюся перед ней незнакомую окрестность… И это было естественно. И понятно. Ведь со дня его рождения пошел всего четвертый день.

Фиолетовое, с выблескивающими золотыми и зелеными прожилками, оно, отсюда, с астероида, служившего Строптивому командным пунктом, походило на громадную сливу, невесть откуда свалившуюся в бархатные объятия бездонья. И Солнцем оно еще не было. Хотя и было Солнцем.

Его еще предстояло сделать светилом. Но это уже большого труда не составляло. Ядрышко, что пульсировало внутри его, ожидало молниеносного детонирующего «укола». И тогда соблазнительная мякоть «сливы» брызнет в небеса тысячью тысяч протуберанцев. И будут они, сжигая себя, в сумашедшей пляске тысячи тысяч лет нести какой-либо планете радость света, тепла и жизни.

Это было первое Солнце, сделанное Строптивым самостоятельно. Конечно, не им одним. Ему помогали две сотни мобилизованных из ВКМ сотрудников Службы технологов по обустройству миров. Раз в месяц прилетал и Всевышний. Проводил по нескольку дней. И никогда ни одного замечания не сделал. А в последнее свое посещение, покидая полигон, сопровождавшему Его Верховному Координатору Служб, Проницательному, сказал:

— Строптивый знает дело.

Ту оброненную фразу донесли Строптивому те из работников, что в тот момент находились рядом с ними. И Вэкос, так на ВКМ называли Верховного Координатора Служб, намеривавшийся просидеть на полигоне до завершения работ, отбыл почти тотчас же вслед за Всевышним.

Услышать такое Строптивому было приятно. Ведь этому делу его обучал никто иной, как сам Всевышний… Много лет назад. На этом же полигоне. Всевышний тогда лично работал над Солнцем для Начальной планеты третьего Луча. Действующее там светило начинало заметно остывать. Да и ресурсы планеты подходили к нулю. То и другое подлежало замене.

Тогда никто из прилетевших на полигон для изготовления светила даже не подозревал, что их возглавит Всевышний. Впрочем, никто из них об этом не знает до сих пор. Никто за исключением Строптивого, которому о столь необычном факте стало известно год назад. То есть, перед тем, как он приступил к созданию вот этого, по-смешному ковылявшего в космосе малыша. Раскрыл ему ту тайну Проницательный. Наверняка с Высочайшего соизволения.

Вэкос вынужден был прибегнуть к этому мощнейшему из аргументов, заставившему Строптивого дать согласие на руководство по конструированию нового светила. Значит, догадался Строптивый, его кандидатуру предложил Всевышний. Значит, Он верит в него, раз ему, изгнанному за пределы ВКМ, поручает столь трудное дело. И вместо однозначного — «Да» — сказал: «Спасибо за доверие. Я — согласен».

…Строптивый в то время никакой особой должности не занимал и никаких особых заслуг не имел. Простой инженер в Центре космических исследований Альфы. Не прошло еще и года, как он закончил университет. И вдруг в одно прекрасное утро ему вручают предписание в срочном порядке явиться в Резиденцию. Строптивый — к шефу, мол, что за причина?

— Ума не приложу. Вероятно, на курсы переподготовки, — предположил шеф.

Ответ всегда все знающего шефа еще больше озадачивал. Прояснилось в Резиденции. И то не сразу. С такими предписаниями на руках, повергшими их в недоумение, со всего ВКМ прибыло триста молодых специалистов. Некоторые из них, вроде Строптивого, только окончили университет. Другие же, которых было большинство, после студенчества успели поработать. От силы три года. Не больше. Самому старшему было тридцать с небольшим. В общем молодняк. А встречали этот молодняк так, словно в Резиденцию на какой-то свой важный форум съезжались знаменитости всех миров и народов.

Спустя неделю, прибывших собрали на совещание, которое проводили Вэкос и Начальник технологических Служб. Если бы Строптивый по возвращению на Альфу кому из однокашников или сотрудников Центра рассказал о том, что он в числе других встречался и запросто общался с самим Проницательным, правой рукой Всевышнего, ему не поверили бы. Посчитали бы выдумкой даже и то, что он видел и обменивался мнениями с Начальником технологических Служб ВКМ… Кто они такие, чтобы ни с того ни с сего сам Вэкос снизошел до них?…

И тем не менее, так оно и было. Их подобрали для выполнения особо важного задания: изготовления дневного светила.

— Работа, — предупреждал Верховный Координатор, — потребует от каждого из вас громадного напряжения интеллектуальных и физических сил. Вам недлежит быть предельно сосредоточенными. Ни на мгновение не расслабляться. Выполнять все указания руководителя работ… Возглавит экспедицию опытнейший из специалистов по фамилии Учитель. Вы с ним познакомитесь на полигоне…

«Громкая фамилия. С претензией», — подумал тогда Строптивый, но не придал этому значения. Все отодвинула на задний план радость от свалившейся удачи быть причастным к созданию Солнца. Таких специалистов на ВКМ раз-два и обчелся. Редчайшая из профессий. Отбор на нее тщательнейший. Из трехсот отобранных сейчас кандидатур очень может быть ни один и не подойдет на это дело. И Строптивый твердо решил вылезти из кожи, но доказать свою пригодность. А тут еще масло в огонек подлил нечаянно подслушанный им обрывок разговора, происходивший между Проницательным и Начальником Служб. Строптивый хотел что-то уточнить и, продравшись сквозь толпу возбужденных коллег, направился к комнате, куда вошли мэтры. Дверь была открыта.

— … Это же детский сад! — услышал он последнюю фразу явно недовольного Вэкоса.

— Ты же сам сказал, что он просит молодых специалистов, — оправдывался Начальник Служб.

— Да, молодых! Но не мальчишек же! — возразил Проницательный. — Вряд ли кто из них потянет на будущее.

Строптивый поняв, что быть сейчас у открытых дверей, мягко говоря, неприлично, поспешно ретировался. Слова Вэкоса не могли не задеть его. Было обидно услышать их. И ему еще больше захотелось доказать, что он, один из этих мальчишек, сможет потянуть и на будущее…

Труд был действительно не из легких. Все следовало делать вручную. Требовалась чуткость пальцев… А операций — масса. И между ними не должно было быть никаких пауз. Технология требовала неукоснительной непрерывности. Производственный процесс состоял из множества этапов, а этапы из сотен операций. Несмотря на это, Строптивый поставил перед собой цель: не пропустить ни одну из них. Он хотел все знать. Ко всему прикоснуться и все запомнить. И хотя их всех разбили на четыре смены, каждая из которых длилась шесть часов, он выходил во все четыре. Иногда позволял себе часок-другой соснуть, а зачастую лишал себя и этого. Усталость, конечно, давала о себе знать. Но он ее одолевал. Сначала энтузиазмом, а потом сильно действующим тонизирующим средством. Глотал его порциями, превышающими всякие разумные нормы. Так продолжалось чуть более полугода. И вот однажды после двухчасового сна силы покинули его. Он не мог подняться с места. Скрипнув зубами Строптивый заставил себя сползти с тахты и, встав на колени, со страстью разрывающей сердце, прошептал:

— Боже, помоги! Дай сил!

«Тебе надо поспать», — тягуче прозвучало внутри него.

— Ни за что! Мне нельзя пропускать! Я хочу знать, — прикрикнул он на непрошенную мысль, что внушал склонившийся над ним Учитель.

«Спать… Спать… — настойчиво с медовой соблазнительностью звучало в нем. — И ты будешь все видеть. И все запомнишь».

В них, в этих словах, раздававшихся в нем с баюкающей певучестью, было столько силы убеждения, что такие естественные вопросы: каким образом он это сможет видеть и запомнить? — у него даже не возникали.

— Увижу… Запомню, — блаженно улыбаясь протянул Строптивый и уснул.

И не знал он, что в постель уложил его никто иной, как Всевышний. Впрочем, никому из многочисленного отряда технологов и в голову не могло придти, что именно Он руководит работами.

2. Учитель

В него были влюблены все. И все они с первого же дня признали в Учителе — Учителя. После первых же напутственных слов, произнесенных им. Это даже были не слова. Нет, это вовсе были не слова. То были мысли рождающие их. То были чувства, берущие за душу. И была в них пронзительная ясность значений. Во всяком случае, Строптивый после каждой из встреч с Ним, задумывался о том, почему так не совершенен, считавшийся верхом совершенства, язык общения людей Венечных планет. Не говоря уже о наречиях разумных в Промежуточных и Начальных. Об этом то он задумывался, а вот о необычайном гипнотическом влиянии Учителя на них — никогда. Хотя загадочного и весьма странного происходило столько, что не обратить на них внимания было просто невозможно. Правда, это теперь, после рассказа Вэкоса, все казалось таким очевидным. А тогда…

Тогда молодые деятели Солнца, воспринимали происходящее как само собой разумеющееся. Каждодневная изнурительная работа, выполняемая ими, не позволяла рассудку приостановиться и подумать о сверхчеловеческих возможностях их шефа.

Он все видел и подмечал. И никогда не покидал полигона. Был везде и с каждым в отдельности. На самых отдаленных участках и в зале гостиницы, где собирались по вечерам отдыхавшие от смен ребята. Рассказывал им интереснейшие и мало кому известные истории, случавшиеся в галлактиках. В дни рождения, которые бывали чуть ли не каждый день, устраивал им пирушки. Его неутомимость не имела пределов. Молодые, полные энергии технологи выбивались из сил и, чтобы отдохнуть, пропускали в циклах работ по нескольку этапов, а Учитель — никогда.

Пребывая в счастливом бездумии, они вели себя как орава малых ребятишек. Купаясь в неге отеческих забот, никто из них ни разу не удосужился поинтересоваться: «А ты, Учитель, отдохнул?»

Но тот год, проведенный на полигоне, запомнился им на всю жизнь. Лучшего из прожитого ими, пожалуй, не было. И, встречаясь друг с другом на звездных дорогах, они вспоминали именно о тех счастливых днях и, конечно же, об их загадочном опекуне. Ведь с ним никто так больше и не встретился. А каждому хотелось повидать его. И вновь ощутить ту, пронизывающую до самого донышка сердца, любовь к ним…

Все при встрече спрашивали о нем. Они искали его. В «Справочнике специалистов ВКМ» значилось всего двенадцать граждан с фамилией Учитель. Однако ни один из них ничего общего не имел с их Учителем. Ни один из них никогда не делал Солнца. И ни один из тех двенадцати даже наружностью не походил на их опекуна. Впрочем, что касается внешнего вида Учителя, тут происходило что-то странное. Все триста человек, видевшие его на протяжении целого года рядом с собой, представляли Учителя по-разному.

Альфийцы его словесный портрет описывали приблизительно одинаково. Среднего роста и средних лет. Больше, чем на девяносто он не тянул. Худощавый, мускулистый. Черноволос, но белолиц. Глаза карие с прозеленью. Глубокие. Лоб высокий. Нос прямой. Губы в меру пухлые. Как у людей волевых, с сильным характером, подбородок слегка выдвинут вперед. Походка мягкая. Быстрая, но не суетливая…

Это общие черты наружности, с которыми были согласны все пятьдесят альфийцев. А в деталях, что по-существу составляют облик человека, было много несовпадений… Один уверял, что у Учителя на правой щеке, почти у виска, имелась крупная, поросшая волосинками родинка, а лоб испещрен множеством резких морщинок. Другой утверждал, что он немного косоротил и из-под густых, свисающих бровей, глаза его казались маленькими. Третий говорил, что Учитель явно сутулился, глаза его были широко расставлены, одна из бровей вздернута, а по межбровью, в форме трезубца пролегали морщины, острия которого чуть ли не достигали середины лба…

У каждого альфийца находились одна-две детальки, которые, по мнению других, искажали внешний вид Учителя. У каждого он был свой. Но это еще так-сяк. А вот в представлении ребят из других Венечных наружность Учителя даже близко не походила на тот образ, с каким соглашалось большинство альфийцев. Например, в памяти прикомандированных из второй Венечной, он сохранился в другом облике…

Русобородый. С отливающими сталью синими глазами. Высокого роста. Широкоплечий. Со вздернутым носом…

Ребята из третьей убеждали, что в общих чертах он выглядел коренастым… с бобриком остриженных на голове волос и узкими карими глазами…

Представители четвертой Венечной настаивали на том, что Учитель был великолепно сложен, высок, но черен, в пышной, из мелких кудряшек шапке волос. Нос приплюснут…

Люди из пятой набрасывали его портрет по-своему…

И если бы кто задался бы целью сделать по их словесным описаниям карандашный рисунок Учителя, тому пришлось бы триста раз браться за карандаш. И сделать триста набросков. Ведь каждый из членов экспедиции добавлял еще свои детали, искренне возмущаясь на своих товарищей, не заметивших их.

Но никто из тех, кто был тогда на полигоне такого сопоставительного анализа не проводил. Может и провели бы, соберись они вместе. Ведь интересно все-таки. Сам Строптивый при многочисленных встречах с теми, с кем некогда делал Солнце, и в беседах с ними недоумевал от столь резкого расхождения в описании черт лица и фигуры Учителя.

Удивляться то удивлялся, а вот соединил все разрозненное в целое только недавно, после того, как узнал, кто на самом деле крылся под именем Учитель. И на тотчас же возникший вопрос — отчего столь резким было расхождение в описаниях внешнего вида Учителя? — он тотчас же ответить не мог. Надо было собраться с мыслями. Посидеть немного, да подумать. Но времени на «посидеть» не оставалось. Завертела, закрутила его работа. И хотя он изо всех сил старался вести себя с подчиненными как Учитель, у него ничего не получалось. Зато Строптивый помнил все этапы работ и все чреватые опасностями узлы соединения. А узлов тех было видимо-невидимо. Но он о них знал. И сколько раз, когда вконец обессиленный от недосыпания, он находился в полуобморочном состоянии, Строптивый с благодарностью вспоминал склонившегося над ним Учителя…

Припорошенные сединой волосы. Светящееся лицо. Чуть тронутые улыбкой губы. И бездонные темные глаза. Они с немыслимой для Вселенных нежнейшей силой вобрали в себя, обволокли теплом и, мерно покачивая, повлекли его по усыпанному серебром Млечному пути. И, погружаясь в сладостный омут забытия, Строптивый слышал убаюкивающие, едва слышимые фразы: «Все видеть будешь. И все знать…»

Действительно, и запомнил, и знал. Да еще как. Словно только тем и занимался, что делал дневные светила.

3. Банкет

Прилетая сюда, Всевышний ни разу не сделал ему ни одного замечания. Правда ни слова и не сказал. Он не заговаривал со Строптивым со дня вынесения ему приговора…

Всевышний ходил по полигону и пристально всматривался в каждый стык каркаса. К чему-то сосредоточенно прислушиваясь, прикладывал ладони к колышущейся в его ячейках студенистой массе и наблюдал за реакцией уже пульсирующего ядрышка будущего Солнца.

Строптивый и Вэкос держались от Него на расстоянии. Специалисты, муравьями облепившие остов будущего Солнца, восхищенными взглядами провожали приветливо кивающего им Верховного Координатора и совсем никакого внимания не обращали на Всевышнего. Он как бы растворялся среди них. Он был одним из них. Строптивый знал, каждый из них видит скромно бредущего по полигону Всевышнего по-своему. Для него же Он выглядел по-прежнему…

Изморосью поблескивающая на висках седина. Светящееся лицо. И в глазах глубокая фосфорецирующая мгла…

Незадолго до окончания работ Всевышний, после длительного и взыскательного обхода, издали, скользнув по Строптивому лукавым прищуром глаз, улыбнулся ему. Строптивый потупился. А мгновение спустя самому себе сказал: «Не может быть». И чтобы убедиться в том, что он не ошибся, поднял голову. Но было поздно. Всевышний уже стоял спиной к нему. Затем, сказав что-то Вэкосу, исчез.

Наверное показалось, подумалось Строптивому. Но как бы там ни было, он почувствовал необыкновенный прилив энергии. Его охватила безотчетная радость. Усталость, накопившуюся за долгие месяцы, словно кто снял с него, как снимают ветхие одежды.

Спустя неделю фиолетовый шар еще не вспыхнувшего, но уже народившегося Солнца, оторвавшись от стапелей полигона, вразвалочку заковылял по космосу. Окруженный тремя мощными силовыми поясами он, убыстряя шаг, удалялся все дальше и дальше. А затем остановился. И теперь отсюда, с астероида, служившего Строптивому Командным пунктом, он очень напоминал крупную, спелую сливу.

Завороженный процессом спуска Солнца и его парением в пространстве Строптивый не заметил, когда и как исчез Всевышний. На командном пункте, неподалеку от него, стоял в одиночестве только Вэкос. Он от имени Всевышнего благодарил всех с блестящим завершением работ.

— Участники столь грандиозного дела, — сообщил он, — приглашены Всевышним на месячный отдых в Его Резиденцию. От себя добавлю: после отдыха вы все получите новые назначения с повышением по службе.

Ярко освещенные просторы эллинга огласились восторженными криками утомленных и удовлетворенных делом своих рук людей. Верховный Координатор поднял руку и, дождавшись, когда уляжется шум, продолжил:

— Завтра можете быть свободны. За исключением группы наблюдателей. Они задержатся здесь ненадолго. От силы, дней на пять. Им на смену прибудет специальная команда буксировщиков… Еще раз — спасибо! До встречи в Резиденции. И счастливого пути!

И снова радостные возгласы эхом раскатились по пустынным окрестностям полигона.

— Что касается тебя, — шепнул Строптивому Верховный, — никаких указаний я не получал. Останешься пока командовать группой наблюдателей. Потом видно будет.

Строптивый молча кивнул. Он привык к такому. Через день-другой от Него поступит приказ и он опять отправится в дальнюю дорогу. Куда-нибудь на окраину, выполнять очередное задание. Трудное или относительное легкое, ему было все равно. Лишь бы не было затяжного «окна». Строптивый не любил пауз. Они тяготили его. Окунувшись в работу, а он в любую из них входил с мальчишеским азартом, Строптивый забывал, что отбывает наказание. С приближением окончания срока его все больше и больше стали раздражать «окна». Ведь оставалось всего ничего. Всего семь лет. И, чтобы скрыть свою раздосадованность, он стал медленно, словно изучая, листать список личного состава, чтобы отобрать первую пятерку ребят и отправить их на дежурство к новорожденному. Особой сосредоточенности, какую он изображал при Вэкосе, это дело не требовало. Строптивый заранее знал из кого укомплектует команду наблюдателей. Назначив и проводив на облет первую пятерку, Строптивый пошел к остальным.

— Помните, что я обещал вам? — перекрывая гвалт, спросил он.

— Банкет! — пискляво, сорвавшимся голосом отозвался один из них.

— У вас феноменальная память! — засмеялся Строптивый. — Приводите себя в порядок. Через час собираемся в банкетном зале.

Он плясал, шутил и радовался вместе со всеми. А на душе неприятно поскребывали кошки. Лучше бы Вэкос промолчал. Не говорил, мол, насчет тебя указаний не получено.

Улучив момент Строптивый оставил буйствующую молодежь и поднялся к себе на КП. Завидев вошедшего шефа, диспетчер доложил:

— Дежурные сообщают: состояние новорожденного отменное.

Кивнув, он прошел не в кабинет, а в комнату отдыха.

4. Заряд на сверхчеловека

«А что теперь мне поручат и что я буду делать?» — усаживаясь в кресло спросил он себя и, закрыв глаза удобно пристроил голову на мягкой спинке.

Оставалось только ждать указаний свыше. Обычно, после каждого окончания одного дела, он тут же получал новое назначение. Зачастую оно приходило заранее. И в том, и в другом случаях, еще не остыв от завершенного, и ни на что не отвлекаясь, он, предвкушая предстоящее, вполне полезно проводил время в дороге. Читал, изучал, рассчитывал… Вобщем, вникал. А тут злосчастное «окно». Теперь хочешь не хочешь, а те — другие мысли, которых он избегал и загонял куда подальше, одолеют его. Они и так в последнее время все чаще и настойчивей, и в самый неподходящий момент ломились к нему. Запоры уже не выдерживали. Все-таки им, ни мало ни много, а сорок три годка.

Первый и мощнейший удар они получили, когда прошла половина срока. Как они не разлетелись — удивительно. Понадобились нечеловеческие усилия, чтобы ни им, ни себе не позволить сломаться. Вероятно Всевышний испытывал его.

Через Верховного Координатора Он послал Строптивому небольшой видеокристалл. Крохотный и неказистый, он мало чем отличался от десятка других, что лежали в его столе. Но заряд, заложенный в него, расчитывался скорей всего на сверхчеловека.

Полагая, что в нем видеоряд проблемы, которую ему в ближайшее время придется решать, Строптивый не спешил брать его в руки. Не до нее было. Он корпел над выкладками, в которые вкралась ошибка. И из-за нее застопорилось все дело. Это на самом финише. Полдня потратив на расчеты, Строптивый наконец вышел на уравнение, на которое он возлагал большие надежды, и, которое, как он сразу понял, тоже заводило в тупик… Разозлившись, Строптивый отшвырнул от себя постылые листы бумаги, вскочил с места и машинально взял со стола присланный сувенир. Шагая из угла в угол он нервно теребил его…

Вспыхнул экран. Появились титры. Речь в них шла о третьей Венечной планете и о каком-то находящемся там провинциальном городишке…

Объектив пошел по одной из зеленых улиц, выхватывая фигурки фланирующих людей. Остановился на табличке с наименованием улицы. «Поющие Кроны», — прочел он.

И та табличка, и резная из красного дерева дверь, над которой она висела, и сам особнячок принадлежали другому, канувшему в Лету, столетию. Впрочем, как заметил Строптивый, вся улица Поющих Крон представляла антикварный архитектурный ансамбль.

«Неужели придется заняться градостроительством? — невольно подумалось ему. — А что, попробуем и профессию каменщика. Чем она хуже других?» — подтрунивал он над собой. И как технолог стал в уме перебирать какие строительные механизмы он знает. «Подъемный кран — раз», — загибая пальцы начал считать он.

— Экскаватор — два, бульдозер — три, транспортер — четыре, и… — Строптивый запнулся, — и… и… — потирая лоб вспоминал он, а вспомнив вслух выкрикнул:

— Да! И мастерок — пять!

Он с язвительной усмешкой посмотрел на зажатый им кулак. Его знаниям хватило одной ладони. Градостроительство явно дело не его…

Дверь особнячка между тем отворилась и на тротуар Поющих Крон выбежал мальчонка. Трех лет. Не больше. Он задрал голову к небу и на его тонком горлышке Строптивый заметил ярко-розовый лепесток родинки. Объектив показал мальчика ближе. Теперь Строптивый видел родинку гораздо ясней. Открытая и поднятая кверху — то ли для приветствия, то ли для прощания, а может для того и другого — ладошка. Точь в точь такая же, как у него. Наверное, этот мальчик он и есть. Но Строптивый знал, что в таком доме ему отродясь не приходилось жить. Тем более на третьей Венечной…

Из глубины особняка доносится женский голос.

— Пытля! Пытля! Шкода несносная! Куда ты запропастился?! — вероятно, бегая по комнатам, женщина звала малыша.

Этот грудной со встревоженной ласковостью голос заставил Строптивого остановиться и пристальней посмотреть на экран. Очень знакомый голос. Очень-очень…

Вот женщина выбегает на порог. Камера дает ее крупным планом…

И гром, и молния, и обвал — все разом и в один миг обрушилось ему на голову. Лицо стало белым, как снег. Жесткий обруч спазма удавкой стянул гортань. Он ни в силах был ни сглотнуть слюны, ни вздохнуть…

На весь экран лицо молодой женщины. Нежное. Породистое. Шевелящаяся на сквозняке густая копна белокурых, отливающих медью волос. Точеный прямой носик. Высокая шея. Золотистая кожа. И под тонким разлетом надменно изогнутых бровей две чернущие грозовые ночки лета.

— Чаруша! — завопил Строптивый, подбегая к экрану.

Давняя, казалось, уже затянувшаяся рана, оказалось совсем не зажила. Брызнувшая из лопнувшего рубца кровь окатила сердце…

Все возвращалось на круги своя. Все начиналось сызнова. А еще малыш. Их мальчик. Его сын…

Строптивый не мог сдержать слез, когда на вопросы маленького Пытливого — кто и где его папа? — Чаруша рассказывала ему о человеке по имени Ведун. Рассказывала и о его товарищах. И рассказывала черте что. Она ничего не помнила. Все выдумывала. Кроме имен, которые ее соплеменники понапридумывали для них.

Только однажды, отвечая на те же вопросы сына, она вдруг вспомнила, что Ведун был любимчиком Всевышнего. Вспомнила и аж встрепенулась.

— Правда, так оно и было, сынок, — воскликнула она. — А вот потом… — Чаруша тряхнула головой, пытаясь добраться до чистых вод своей памяти.

Но, увы!..

— Что потом? — спрашивал сын.

— Потом… Потом он отправил папу в дальнюю командировку, — потерянно вздыхает она.

К тому времени уже закончивший школу юноша воспринимал услышанное, как очередной мамин вымысел. Больше он к ней никогда с выяснениями не приставал.

Во всяком случае, в последующих записях об этом ничего не было. А Строптивый получал их регулярно. По истечению каждых пяти лет. Последняя по его подсчетам будет года через два. А потом закончится срок наказания и Строптивый все узнает из первых рук.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1. Гончар из Вавилона

Чарушина память была заблокирована надежно. Она даже не помнила своего настоящего имени.

А звали ее Евой. И был у нее брат Адам. Постарше ее почти на три года. Он был непоседливым и ленивым малым…

Авраам, отец их, черногривый великан, был мужиком работящим. И на всю Вавилонию слыл искусным гончаром. Просто удивительно, как в таких огромных ручищах, из-под кривых и толстых пальцев, мявших кусок глины, вдруг рождалась изящная чарочка или кувшин, похожий силуэтом на замершего в хлебных колосьях журавля. И самое удивительное, что эти руки, которыми впору гнуть железо и корчевать деревья, стоило им взяться за кисточку и краски, начинали порхать, как мотыльки над цветами. И чарочка становилась дивной вещицей, от одного взгляда на которую хотелось коснуться ее губами. И кувшин превращался в синего журавушку, завороженно стоявшего на тонкой ножке в золотых хлебах.

Краски на его изделиях не блекли, как у других мастеров. Наоборот, со временем становились сочнее, а рисунок глубже и выразительней. И в заказчиках у Авраама ходили сами цари. Заказывая, они предупреждали, чтобы поделка не похожа была на ту, что он делал другим. И обязательно лучше.

И гончар это делал с удовольствием. Самозабвенно. Не всегда, правда, у него получалось с первого раза. И тогда Аврааму лучше было не попадаться под руку. Тогда он начинал замечать, что сын не рядом с ним. И вообще нет его дома. То на охоте бьет живность, то до утра гуляет с девицами. Никакой помощи по дому. И никакого желания учиться отцовскому ремеслу. Не раз Авраам прикладывался тяжелой рукой к жилистой вые зевающего в небо сына. И тогда выходил скандал. Руфь, жена его, тотчас же вырастала из-под земли и становилась между отцом и сыном. И так начинала вопить, и яростно набрасываться на мужа, что тому ничего не оставалось, как, неуклюже отмахиваясь, отступать.

— Ну что ты дерешься? — жалобно гудел громадный мужчина, мягко отбиваясь от натиска жены. — Из него по твоей милости ничего путного не получится. Кому я ремесло свое передам?

— А я не хочу, чтобы он стал горшечником! — кричала в гневе Руфь, прекрасно понимая, что бьет по самому больному месту мужа.

Авраам обижался и уходил к себе в гончарную. И тут же вслед за ним забегала сюда Ева. Бывало, он гнал ее из мастерской. Мол гончарное ремесло — дело не женское. Мало-по-малу, однако, девчонка приучила его к своему присутствию. Во время работы он безумолку разговаривал с ней. А так приходилось болтать с самим с собой. Советовался с ней. И вместе, радуясь готовому изделию, любовались его красотой. И не мог не заметить Авраам, что у девчонки есть чувство цвета, вкус и фантазия. Она подсказала ему кувшин в виде лилии.

Гончар долго не мог взять в толк ее объяснения. Потеряв терпение Ева подобрала грифель и на стене, где он обычно рисовал свое будущее изделие, набросала контуры довольно изящного сосуда. Один лепесток, вскинувшись, превратился в носик кувшина. Другие, грациозно изогнувшись книзу, образовывали горловину. Вещь получилась изумительнейшая. Ее они так и назвали — «Белая лилия». За нее в Вавилоне на ярмарке один из богатеев отвалил Аврааму три золотые монеты. После этого гончар стал доверять Еве придумывать сюжеты, делать эскизы форм изделий и рисунков к ним.

Авраам не мог не нарадоваться на дочь. Не зря еще в младенчестве, он для своего, совсем не похожего на него дивного чада, придумал очень необычное имя — Чаруша. С легкого отцовского слова так Еву называли дома и так кликали в поселении. Очень уж имя это подходило ей. И чары ее имели колдовскую силу. Да такую, что наповал сразили Строптивого, считавшего любовь вымыслом сентиментальных душ.

Не одна девица в ВКМ сохла по нему. Он же был к ним равнодушен. Не из-за одной из них ему не хотелось оторваться от дел. Ни одна не обожгла. А эта земляночка, наивный мотылек шестнадцати лет, сумела ужалить в открытое и, как оказалось, очень уж чувствительное сердце. И заныла душа. И залилась сладкой истомой. И властно повлекла неземного парня к обыкновенному земному существу.

2. Сестра и брат

Он как сейчас помнил тот день. Нет не день то был, а утро. Она от родника, поднимаясь по косогору, прямо выходила на него.

Строптивый только прилетел. И в этой дубраве, где гремел скандальный ключ, приземлился с умыслом. Ему страсть как хотелось ополоснуться. Смыть, как они шутили с ребятами, с себя пыль звездных дорог. И на тебе земляночка. Она не видела его. Девушка ступала осторожно, глядя себе под ноги. Здесь запросто можно было оступиться и покатиться вниз. Но как бы осторожно она не шла в кувшине все равно, недовольно урча и булькая, брызгался неугомонившийся родничок. И крупные капли его жемчужными горошинами катились по отливающим медью, густым и длинным волосам земляночки.

«Наредкость роскошная грива», — отметил Строптивый, сходя с тропы, чтобы уступить ее водоносице. И тут она подняла голову. И заметался черным вороном страх в ее глазах. По пухлым пунцовым губам пробежала дрожь. Они готовы были вскрикнуть. А потом из-под опахалистых ресниц ее посыпались приветливые звездочки. И лопнул налившийся соком пунцовый бутон:

— Здравствуй!

«Боже, как ты красива, земляночка», — подумал он, а вслух едва выдавил:

— Здравствуй.

И она прошла мимо. И Строптивый, пронзенный загадочным шоком, тоже. И лишь окунувшись лицом в горсть набранной им студенной воды, он пришел в себя. Сначала удивился тому, как быстро оказался у родника. А затем стал пенять себе за то, что не разговорился с юной водоносицей…

«А разве поздно?» — спросил он себя, и, оглядевшись, поспешно надел нимб.

Земляночка ушла недалеко. Чтобы после косогора перевести дух и отдохнуть, она присела на лежавшее вдоль тропинки поваленное дерево. Глядя перед собой, она что-то мурлыкала. Кувшин стоял у ее ног. Опустившись за кустом в нескольких шагах от девушки и спрятав нимб, Строптивый предложил свою помощь. И словно оправдываясь, сказал:

— Все равно я иду в ту же сторону.

— Вот спасибо, — охотно согласилась она и вскочив с дерева пошла вперед.

Любуясь ее гибкой фигуркой, стройными ножками и ниспадающими до самых колышущихся бедер волосами цвета червонного золота, он судорожно глотнув слюну, спросил:

— Что так рано по воду пошла?

— Рано?! — удивилась она и, повернув к нему голову, обдала его огнем своих раскаленных черных углей.

«Боже! Какое это чудо», — прошептал он, пропуская мимо ушей ее объяснения.

— Ты что остановился? — отмахнув в сторону золотую гриву спросила она.

— Разве?…

«Да что это со мной? Даже не заметил», — подумал он, а вслух переспросил:

— Так почему же так рано?

— Я же сказала. Мы ее всю ночь таскаем. Не поверил что ли?… Вот, посмотри.

Кожа на ее тонкой ключице была содрана чуть ли не до самой кости.

— Знаешь как саднит? — покачала она головой.

И ему стало очень жаль ее.

— Подожди, — попросил Строптивый.

Едва коснувшись пульсирующей ссадины, он сделал над ней несколько круговых движений. Водоносица ойкнула.

— Неужели больно?

— Горячо и шекотно, — засмеялась она.

— Ну и хорошо. Можешь идти. Болеть больше не будет.

Сделав несколько шагов она покосилась на плечо и всплеснула руками.

— О, Боги! Да ты ведун. Даже следа от ранки не осталось!

— Не может быть! — с искренним удивлением воскликнул Строптивый, преследуя одну единственную цель — прикоснуться к ее телу.

Погладив дрожащей ладонью плечо девушки, он, пряча улыбку, подтвердил:

— И правда ничего нет.

— Ты настоящий ведун… Как зовут тебя, господин мой?

«Как бы я хотел этого, госпожа моя», — крикнул он про себя, а громко проговорил:

— Так и называй — Ведун.

— Правда? — спросила она.

Кивнув, он попросил назваться и ее.

— Ева, — сказала она.

— А вот неправда, — возразил Строптивый. — То есть, — поправился он, — нарекли то тебя Евой. Это — точно. Но домашние дали тебе еще и другое имя — Чаруша. Оно мне больше нравится.

Ева прямо-таки остолбенела.

— Откуда ты знаешь?

Сказать ей правду Строптивый не решился. Ну как ей объяснишь, что он все считал с нее. Сама все рассказала о себе. И кто она, и где живет, и чем занимаются ее родители и брат, и как их зовут и почему это им понадобилось всей семьей носить всю ночь воду.

— Ты же сама сказала кто я? — улыбнулся он.

— Ой, хитришь ты что-то, — не поверила Ева. — Наверное слышал, как окликали меня.

— Нет не слышал. Я вижу тебя в первый раз, хотя живу неподалеку. Вон на той горе.

— На холме Одиноких братьев?

— Я не знал, что вы так называете нашу гору.

— А вас трое? — полюбопытствовала Ева.

— Четверо.

— Четверо?! — изумилась она. — Значит, мы у себя в городище знаем только двоих. Сердитого Воина и Багрового Быка.

Строптивый знал, о ком из его товарищей идет речь. Они сами рассказывали ему, как заслужили свои прозвища.

3. «Сердитый Воин»

Жителям городища, вблизи которого наблюдатели ВКМ устроили свою штаб-квартиру, и в голову не могло придти, что разбойничьи отряды, наводившие повсюду ужас, обходят стороной их очаги, благодаря этим, не видно живущим поблизости отшельникам.

За безопасность штаба и прилегающей к нему территории, отвечал Верный. Действовал он виртуозно. Да так изобретательно, что разбойники, одержимые жадностью поживиться чужим добром, даже не подозревали, что у них под носом лежит лакомый кусочек. Отнюдь не скудное село.

Впрочем, знать то они знали о нем, но то ли забывали пожаловать его своим присутствием, то ли считали его убогим и не стоящим их внимания. Однажды им все-таки удалось наехать на мирно почивавшее городище. Верный и вся их команда отсутствовала. Они были на облете. И в самый разгар работы Верный попросился на пару минут отлучиться. Возвратился необычно для него возбужденным…

После он рассказал о причине своего отсутствия. Оказывается ему пришлось дать бой разбойникам, наскочившим на их соседей. У него сработал сигнал тревоги. Когда он там появился, уже горели две лачуги и перепуганные до смерти поселяне, чуть ли не голыми, бежали в спасительные объятия леса. Мгновенно сориентировавшись, Верный одним небольшим усилием внушения повесил перед наступающими налетчиками экран с живой иллюзией грозной контратаки…

На обалдевших разбойников, пришпорив коней, несся отряд могучих латников, которые им и в бредовом сне не виделись… Каждый из латников, в одной руке держал факел со зловеще сыплящимися во все стороны искрами, а в другой меч. Некоторые из них потрясали копьями, а некоторые, как-то чудно заткнув факелы на крупе лошадей, натягивали луки со стрелами. Впереди этого, никогда невиданного ими воинства, на белом иноходце скакал предводитель. В его деснице синим полумесяцем сверкал клинок кривой сабли.

Предводителем, конечно же, был Верный. И в руке его, в форме сабли, сверкал парализующий электролуч. Он с ним врезался в самую гущу собравшихся по команде своего вожака грабителей и, искусно имитируя рубку, стал сечь их. Только искры летели, наводя ужас и панику в рядах разбойников. Разряд, исходящий от электролуча, Верный сделал слабым, но достаточным, чтобы лишить чувств тех, кто попадал ему под руку… В какую-то долю секунды кучка до зубов вооруженных налетчиков, вставших на пути Верного, была рассеяна.

Налетчики с ужасом покидали поле боя, забыв о своем вожде, которому Верный с маху «отсек» голову и о своих товарищах, сраженных десницей грозного воина. Никто из нападавших, за исключением вождя, убит не был.

«Слишком мерзким он мне показался», — признался Верный.

Остальные из «павших», пребывали всего лишь в беспамятстве. Верный вернул к очагам перепуганных жителей поселения и приказал им не высовывать носа и своих лачуг.

— А я за теми, — сказал он, — что бижали. Пока всех не уложу — не вернусь.

Он рассказывал, а ребята слушая его, постановали от смеха.

После того случая, поселенцы, видевшие в бою Верного, стали называть его Сердитым Воином.

4. «Багровый Бык»

Еще потешней обстояло с кличкой Озаренного. До сих пор в ушах Строптивого стоял его безудержно бесшабашный крик.

— Выходите! Помогите! — развалившись на кучевом облачке, звал он.

Блаженно улыбаясь, он висел над самыми их головами, держа в руке необъятных размеров, пузатую амфору…

Ребята только сели завтракать, недоумевая, куда на всю ночь исчез Озаренный. И услышав зов его они пулями повылетали из своего хитрого прибежища.

— Где ты, Озаренный? — озираясь по сторонам, позвал Кроткий. — Да здесь я. Здесь! — кричал он.

— Да будет вам известно, — осоловело глядя на друзей, сообщал он, — отныне я — Багровый Бык.

— А почему не Хмельная Корова? — с невинным видом съехидничал Кроткий.

— А вот почему, язва эдакая! — наклонив амфору Озаренный плеснул на головы друзей большую порцию бордовой жидкости.

— Вино! — лизнув попавшую на губы влагу, воскликнул Верный.

— Нет! То винный дождь! — куражился Озаренный.

— Слушай! Как там тебя?… Козел Безрогий что ли?…, продолжал подтрунивать Кроткий. — Давай сюда свою баклажку.

— Старшой, ты слышал? — играя в усмерть напившегося парня, обратился он к Строптивому. — Я за нанесенное оскорбление наказываю всех вас…

И Озаренный, вытянув перед собой громадную амфору, выпустил ее.

— Воздух! Винная бомба! — топча зыбкое облачко, ухохатывался Озаренный.

И тогда все трое, не сговариваясь, молнией взмыли ввысь и подхватили брюхастую так, что из нее ни капельки не пролилось.

Уже сидя за столом, Озаренный поведал, как он заработал это пятилетней выдержки вино.

— Пролетаю, — рассказывал он, — слышу внизу, среди наших, гвалт стоит. Спускаюсь. Они выкорчевывают пни срубленных ими деревьев. Очищают место под виноградники. И кто-то поспорил с горбатым… Ты его знаешь, Верный.

— Да. Он среди них считается самым сильным.

— Вот-вот!.. А поспорил с ним чернявый и вертлявый мужичок, с хитрой рожей. Очень похожий на жучка. Он не переставая, почем зря, то и дело ехидно подкалывал горбуна по поводу его силы. А раззодорив сказал, что дескать, пока он, Жучок, неторопливым шагом сходит домой и обратно, Горбатый при всей своей хваленной силе не сможет вырвать небольшой пенечек, на который он укажет.

В случае проигрыша Жучок обещал из закопанной им пять лет назад амфоры дать победителю кувшин вина.

Ударили по рукам. И Жучок в сопровождении свидетеля направился к поселению.

— Того Жучка я тоже знаю, — подхватил Верный. — Страшный жадюга.

— Именно он! Молодец! — похвалил товарища Озаренный. — Бестия хитрил. Пень тот торчал на его участке, и хотя был неказист снаружи, но свеженький. Крепко держался за землю.

Вобщем, как Горбун не корячился, пенек не поддавался. Подкопал. Все равно ни в какую. Жук с сопровождающим уже возвращались. Жалко мне стало простодушного Горбуна. Я знал, он такого вина не имел. И, чтобы расплатиться, ему пришлось бы покупать это вино у того же самого Жука. И тогда в дело вступил я. Приладив к руке пневмоимпульсатор, я присел, и сделав вид, что напрягся, включил его. Пень просто выбросило из земли…

— И никто прибора не заметил? — с тревогой в голосе спросил Кроткий.

— Мы же дело имеем с детишками, а не со зрелыми людьми из ВКМ, — успокоил товарища Верный.

— Они в упор ничего не видели, — продолжал Озаренный. — Наивный ты все-таки субъект. Больше не перебивай. Попивай винцо да слушай…

Мужики, одним словом, обомлели. Не ожидали от меня такой сноровочки. Я сказал Горбуну: выигранное пополам. Услышав от сына, как все произошло, Жук наотрез отказался отдавать принесенное вино. А мне говорит: «Я спорил с ним, а не с тобой. Он не смог — значит ничего не получит».

Ну, думаю, Жук козявистый, накажу я тебя. И, как бы ненароком, спрашиваю, сколько у него такого вина. У него же, у шельмы скаредного, ушки на макушке. Мол, тебе что? — «Да ничего, говорю, было бы литров сто я бы с тобой тоже поспорил». Я не зря назвал такое количество. Я считал с него. У него как раз было две амфоры по пятьдесят литров каждая. Он даже «показал» мне место, где они зарыты.

«Ишь ты, — промычал он, — за какой-то пенечек — двести литров!»

А что, говорю, выбери три самых крупных пня и я, не прикасаясь к ним руками, только лбом, вытолкну их оттуда. И предлагаю все это заплетающимся языком. Внушаю ему, будто я во хмелю и хвастаю перед мужиками.

«Хорошо, — после некоторого раздумья, произносит он, — я поставлю сто литров, а ты что взамен?…»

Я стал мяться.

«Ведь для тебя буду выкорчевывать. Не получится, так не получится».

«Нет, так не пойдет!» — заявляет он, а сам внутри уже согласился со мной. И, в основном, с целью посрамить меня. И тут я его доканал, вспомнив, якобы, что у меня есть при себе две золотые монетки, которые я ставлю против его ста литров.

«Давай их мне», — жадно прошипел он, протянув руку к монетам.

Я пьяно хохотнул и сказал, что до окончания спора отдам их тому, на кого укажут мужики. На том и порешили. Жук выбрал три крупных пня. Дубовых да еще диаметром до полутора метров.

«Даю время!» — объявил Жук и посмотрел на солнце.

Оно шло на закат.

«Как солнце сядет — все. Спор закончен».

Мерзавец на все про все отводил мне минут двадцать. Представьте себе, двадцать минут местного времени! А если бы у меня не было прибора?

— Ну тогда, надеюсь, у тебя хватило бы ума не спорить? — проговорил Верный.

Друзья рассмеялись.

— Короче, — продолжал Озаренный, — пристроив силяк к темени я сел на четвереньки возле одного из пней и… спектакль начался… Пободал. Снова встал. Обошел его. Опять опустился на четвереньки. Приложился лбом, вздул на шее до синевы вены, напустил багровой краски на лицо, набрал полную грудь воздуха и, придавив к комелю кнопку пуска, с резким кряком выдавил его. И пень, как ужаленный осьминог, подскочив кверху, встал на корни, как на ножки.

Не верившие в мои возможности, но искренне болевшие за меня, мужики завопили от восторга. Держась за голову, я медленно поднялся и пошатываясь подошел к Горбуну.

«Что тут у меня?» — спросил я, показывая на темя.

Все присутствующие сбежались смотреть. «Кровь!». «Рана!». «Опасно!». «Он больше не выдержит!» Они галдели так, как мне хотелось. Как я им внушал.

«Ничего!» — махнул рукой я и направился к другому пню. И… опять спектакль. С некотрыми, правда, нюансами. Я долго не поднимался. Сердобольные мужики ставили меня на ноги. И все в один голос отговаривали не приниматься за последний пень. Жук постоянно переводил взгляд с меня на солнце. Оно уже клюнуло горизонт. И тут Горбун, сжав кулаки, со страстью выпалил:

«Багровый Бык, постарайся. Утри Жука!»

Этого, кстати, ребята я не внушал ему. Это — он сам. И я ринулся на пень. И пень выскочил из-под земли, встав корявыми корневищами к небу…

Мне вернули два золотых. И всю дорогу до поселения несли на руках.

5. Чаруша

— Багровый Бык в ту ночь всех наших мужчин опоил. И сам много выпил. А как занятно плясал. Наши так не умеют, — сказала Ева.

— Багровый Бык и красиво поет, — заметил Строптивый.

— А ты?

— Обо мне потом. Давай сначала о тебе. Скажи, этой ночью ты снова будешь таскать воду от родника?

— А как же?! Не видишь, и лозы, и хлеба, и сады солнце прямо-таки выжигает. За столько времени ни капельки с небушка не упало… Так что всю ноченьку придется до ключа и обратно.

— Не придется! — твердо сказал Строптивый.

— Почему?

— Сегодня ближе к вечеру выплывут на городище тучи, и дождик обильными струями напоит ваши жаждущие земли. До самой полуночи он не уйдет отсюда. И по высохшему руслу снова побежит ваша речушка… И дожди будут идти через каждые два дня до конца месяца.

— Да будет так! — обрадованно воскликнула Чаруша и тут же сникла. — Ты не придумал это?

Строптивый покачал головой.

— Откуда тебе знать, что так оно и будет?

— Ведь я же Ведун. И я это сделаю.

— Ой ли, сладкоречивый господин мой! — сверкнув жемчужинками влажных зубок, пропела она.

И не знала земляночка, что разговаривая с ней, Строптивый одновременно вел сеанс переговоров с Верным, которого здесь знали, как Сердитого Воина. И не знала, почему ей так хорошо с этим жгучим брюнетом. И не знала, почему ей так нравится ласкающий взгляд его карих глаз. И не знала она пока вдруг не заметила, что охватившие ее ликование и упоение счастьем идут от полета, совершаемого ими в поднебесьи.

— Тебе не страшно, Чаруша? — спрашивал ее спутник.

— Мне хорошо, — отвечала она, задыхаясь от встречного ветра.

— Тебе всегда будет со мной хорошо, — шептал он.

Девушка смотрит себе под ноги. Ей кажется, что ее ступни, затянутые в кожанные ремешки сандалий, все-таки теребят пожухлую траву тропинки и, вместе с тем, она все видит с высоты. И темный лес, и родничок, а вот и их поле…

«Да что это такое?!» — возмущается она. На нем, на их поле, чьи-то овцы. Чаруша подбирает хворостинку и с криком: «А ну, паршивцы, вон отсюда! Вон!» — гонит их. И смеется…

И тут видит дворик родного дома. Зарывшись в пыль, под навесом дремлят куры. Они лениво и равнодушно наблюдают за схваткой двух соперников — белого и красного петухов…

Мать вешает белье…

Адам похрапывает за домом в копне свежего сена. Чаруша бросает в него хворостинку. Он с перепугу вскакивает, озирается и, сплюнув от досады, опять плюхается в шуршащую перину пахучих трав и цветов…

В открытых дверях мастерской — отец. Чаруша видит его спину и широкие взмахи руки. «Набрасывает эскиз», — догадывается она. И вспоминает, что ей надо быть рядом с ним. У него важный заказ от повелителя Вавилонии Навуходоносора. Наказано сделать обеденный сервиз. И ей пришла идея формы супницы. В ее основании следует изобразить поленья, которые надо будет окрасить в цвет горящих углей. И всем со стороны должно казаться, что супница стоит на огне.

— Это будет красиво, — говорит она.

— Что красиво? — переспрашивает Строптивый.

Чаруша в растерянности и в крайнем недоумении смотрит себе под ноги, на своего спутника, оглядывается по сторонам. Они почти пришли. Оставалось обойти соседскую овчарню и она у себя дома. Чаруша вдруг как очнулась. Провела ладонями по глазам. «Наваждение какое-то» — подумала она и, выхватив из рук провожатого кувшин, побежала домой.

— До свидания, Чаруша, — крикнул ей вслед Строптивый.

Она остановилась. Строптивый не мог оторвать от нее глаз. Испуганное, растерянное и объятое пожаром радости лицо ее показалось ему до боли родным. Ему не хотелось отпускать ее. Но он спешил. И он выпустил ее из колдовского поля своего нимба.

— До свидания, Ведун, — зардевшись ответила девушка и юркнула за овчарню.

— Наконец-таки! Отец тебя заждался, — завидев ее кричит мать.

Она вешает белье.

Под навесом, зарывшись в пыль, равнодушно наблюдали за дракой петухов, куры.

В проеме дверей, ведущей в мастерскую, — спина отца. В руках у него уголь. Он рассматривает сделанные им наброски сервиза.

Чаруша в недоумении. Она только что это все видела…

Поставив кувшин, она несется за дом. В копне сена, похрапывая, спит Адам. Рядом валяется хворостинка. Та самая, которой она гоняла с их поля овец, и которую бросила в него.

«Боги! Что со мной?» — пятясь от брата, бормочет она.

И тут, выглянувший из мастерской отец басовито прогудел:

— Чарушка-копушка, я заждался.

— Я сейчас, папа, — массируя лоб, отзывается она.

— Что с тобой, дочка? На тебе лица нет, — озабоченно спрашивает Авраам.

— Наяву привиделось что-то… Из-за бессония, наверное, — сказала она и, взяв со стола уголек, подошла к стене.

Эскиз супницы, с пылающим под ней костерком, отцу понравился. Таких супниц нужно было три. И они с отцом принялись за дело. Авраам тер краски и месил глину, а она из тонких ивовых прутиков плела форму. И думала о Ведуне. К трем часам пополудни стало темно. Над городищем нависла грозовая туча. И хлынул ливень. И люди визжа, хохоча и приплясывая, бегали под его живительными струями и славили богов.

— Так будет каждый третий день до конца месяца, — не отрываясь от работы, сказала Ева.

И так оно и было.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1. Горячий мед холодных губ

Минуло трое суток. Всего трое. Но по ВКМ. А на Земле их прошло сто девяносто. В какие-то минуты Земля скинула с себя легкое платьице летнего ситчика и принарядилась в золотую парчу осени. Еще несколько скоротечных минут и Земля накинула на себя ослепительной белизны горностаеву шубу…

Вавилония лежала в снегах. Поскрипывал острыми зубками морозец. На сталистом небе стояло неяркое и не греющее солнце.

И все это время Строптивый не видел Евы. Он заставлял себя забыть ее. И не мог. Та неведомая сила, что тянула к ней, была выше его. И он решился…

Поселок по уши увяз в сугробах. Над крышами поднимались кудрявые столбики дымов. Молодежь была на улице. Лепила несуразные фигурки, бросалась снежками, скатывалась на дощечках с горок. На такой-то дощечке он и увидел Чарушу. Держась за плечи какого-то парня, она катились под гору к изгороди той самой овчарни, где Строптивый с ней расстался. Потеряв равновесие, они повалились в сугроб. И парень вдруг бросился на нее и стал натирать ей снегом щеки. И кажется пытался поцеловать.

— Ева! — раздался недовольный голос матери. — Живо! Ты мне нужна!

Оттолкнув от себя навязчивого парня, Чаруша побежала домой… Строптивый знал — она сейчас вернется. Ведь мать ее не звала. Это он, Строптивый, с имитировал ее зов.

— Ну коль пришла, — сказала Руфь, — сбегай к Феодоре. Узнай, как она? Не нужно ли что?

— Да, сбегай, дочка, — поддержал Авраам. — Кровь стынет от ее криков. Умирает, бедняга…

И краснощекая, пылающая жаром, в распахнутом полушубке, она выбежала прямо на него. И не заметила. Проскочила мимо. Строптивый опешил. И само собой, как сгусток невыразимо болючей тоски, не с губ, а из самой груди вырвалось:

— Чаруша…

И Ева поскользнулась. И, не удержавшись, бочком повалилась в сугроб. Он бросился к ней. И огнем полыхнули в него и вылетевшие из-под шали волосы, и заснеженное лицо, и подернутые поволокой глаза, и полураскрытые губы.

— Ведун… Где ты был? — прошептала она.

И в горячем шопоте он услышал ту же самую отчаянную тоску. И он робко пригубил обжигающий мед ее холодных губ. И руки ее мягко и доверчиво легли ему на плечи. И взял в ладони он ее лицо. И с нежной дрожью поцеловал ее глаза.

— Я скучал по тебе, — сказал он.

— Где ты пропадал? — спросила она.

— Улетал, — сказал он.

— Я знаю, ты можешь летать, — сказала она.

— Полетели со мной, — позвал он. — Я покажу тебе страны, где люди в это время ходят полуголыми. И покажу края вечных снегов и льдов. Ты увидишь диковинных зверей. Мы прогуляемся по дну моря и сам Посейдон станет прислуживать тебе… Ты увидишь всю Землю. Она божественно прекрасна…

— У меня кружится голова, — сказала она.

— И у меня, — прошептал он.

— А с самого краешка Земли что видно? — полюбопытствовала она.

— Твои глаза, девочка моя, — ответил он. — Черное-черное бездонье. Страшно манящее и усыпанное звездами.

— Знаю, придумываешь. Но мне приятно, — лепечет она.

Он тихо смеется, теребя губами мочку ее уха.

— Придумываю, милая… Нет края у Земли и нет конца. Она круглая.

— Правда?

— Полетим покажу, — звал он.

И она увидела под собой заиндевелые жилища своего поселения. И кудрявые дымки над ним.

— Не надо, Ведун. Я тебе и так верю, — тихо сказала она.

— Боишься?

— С тобой — нисколечко. Папа с мамой будут серчать.

— Они даже не заметят, — успокоил он ее.

— Мне нужно к Феодоре. Соседке нашей. Умирает она.

— Да, Феодоре тяжело, — соглашается он, — но она не умрет. У ней почечные колики.

— Что это такое?

— Камни в почках. Один из них хочет выйти и причиняет ей ужасную боль, — объясняет Строптивый.

— Помоги ей, Ведун, — просит она.

— Мой брат — лекарь. Он сейчас появится здесь. И ты проводи его к Феодоре. А потом выходи ко мне.

— Какой из них?

— Младший. Ты его не знаешь.

И Строптивый пропал. Словно его здесь и не было. Не оставил даже следов от ног. И показалось Чаруше, что он снова надолго исчез. Ей стало не по себе. Она уже собиралась крикнуть его, как чуть ли не из сугроба вышел к ней ничем из себя не видный мужчина. Только томные и печальные глаза его светились необычайным синим-синим цветом.

— Красавица…, - задержав на ней взгляд, скорее отметил, нежели обратился он к Чаруше. А затем представился:

— Я — лекарь.

— Пойдем, — пригласила она, и почти бегом направилась к дому больной женщины.

Представив домочадцам Феодоры лекаря с томными глазами она тут же выскочила вон, сказав, что сейчас вернется.

2. Подарок Ведуна

Ведуна нигде не было. Ни у овчарни, ни у ворот дома… Опять улетел, горестно вздохнула она. И на глаза накатились слезы.

— Тебе грустно, милая? — обдав ее ушко теплым дыханием спросил он.

— О, Боги! Ты — здесь?…

— А как же?

— Колдун несносный! Куда ты исчез? — залившись счастливым смехом прозвенела она.

— Я не хотел, чтобы брат видел мою слабость. Мою любовь… Он бы догадался.

— Ну и пусть, — сказала она.

Строптивый промолчал.

— Смотри, Чаруша — под нами город. Вот дворец Навуходоносора. А вот в инее знаменитые висячие сады.

— Я — лечу! Я лечу! — восторженно кричит она.

— Куда хочешь, Чаруша?

— Хочу увидеть все-все. Всю Землю.

— Значит на Луну, — говорит он.

— На Луну? — переспрашивает она.

— Лучше всего она видна именно оттуда.

— А страны… А чудеса…

Это — потом. Я все тебе покажу. Ты как страницы книги перелистаешь всю планету…

Она не спросила, что такое «книга». И что означает слово «планета» — тоже не спросила. Неизвестно откуда, но она знала их значения.

Находясь рядом с ним, она все понимала. И все вспоминала. Только откуда?… Впрочем, этим вопросом она не задавалась.

— Землю надо смотреть пядь за пядью. Смакуя. Наслаждаясь.

И Чаруша первая из людей увидела Землю. Всю. Целиком. Голубой, красивый шарик. И, завороженная, она любовалась им с Луны. А на Луне — ни деревца, ни живой твари, ни ветерка. Ямы, косые желтые скалы. Но как легко было там. И как было чудно…

А когда они возвращались, Ведун сделал ветер. И ветер задул их следы. Он сказал, что если этого не сделать, то через много тысяч лет, когда земляне научатся летать и прилетят на Луну, они удивятся, обнаружив здесь их следы.

… Опустились, когда солнце пошло на закат.

— Чаруша, я хочу сделать тебе подарок. Платье, — сказал он.

— Ты что?! — замахала она руками. — Родители как увидят вместе с ним прогонят меня со двора. У меня их достаточно. Правда, милый.

— Они на него даже не обратят внимания, — настаивал Ведун. — Оно точь в точь такое, какие ты носишь. Но оно не простое. Ты всегда будь в нем. Даже когда спишь.

— Зачем? — спросила девушка.

Привлекая ее к себе, Строптивый сказал:

— Чаруша, я не хочу, чтобы ты постарела… Это долго объяснять. Но поверь мне. Так нужно… Если ты не станешь его носить, то через полгода, наших полгода, — он показал в небо, — я останусь таким, какой я есть, а ты превратишься в шестидесятипятилетнюю старушку… Возможно на первых порах тебе в нем будет неуютно… Но ты привыкнешь. У тебя на глазах твои сверстники превратятся в старые развалины, а ты будешь все также свежа, красива и любима мной.

— Нет! Нет! Так несправедливо. Не по-людски, — отпрянула она от подарка.

— Может быть, — не стал спорить он. — Но я люблю тебя. Такой Чаруши в моем мире — нет… А ты… — он запнулся, — Ты, любишь меня?

— Не знаю… Наверное… Ты для меня такой родной…

— Я хочу тебя в жены, — сказал он.

— Прямо так сразу, — невпопад пролепетала она.

— Можно не сразу, — засмеялся Ведун. — Но, пока ты не решишь, одевайся в мои платья.

— О, Ведун, — застонала Чаруша. — Ты мне даришь молодость… А во мне — нет радости.

— Почему?

— А буду ли я счастлива?

— Будешь. Я все сделаю для этого, — самоуверенно заявил Строптивый.

— Ты всего лишь Ведун, мой милый, — сказала она и побежала домой.

Как он был самонадеян! И как была права она, непостижимым чутьем проникнув в свое и его недалекое будущее, думал он, вспоминая день за днем их шальной и безбрежной любви. Но Бог свидетель, он делал все, чтобы она была счастлива. Он показал ей мир. И как он был горд собой, когда в радуге брызг зависнув над Великим водопадом Земли, Чаруша сквозь вселенский грохот воды, прокричала:

— Я счастлива, Ведун.

Она любила Ведуна до беспамятства. И потому слушала его. И одевала его платья. И настало время, оно спасло ее.

3. Слоны подземелья

… Третий день в недрах что-то гудело, топталось и недовольно ворчало. Земля покачивалась, как вода в до краев наполненном ведре. С ней вместе покачивалась их лачуга и все их небольшое поселение, состоящее из ста сорока дворов.

«У слонов спины чешутся, — объяснял ей брат, — Немного потрутся и успокоятся. Все будет хорошо. Не бойся».

«Я не боюсь», — выдавив из себя бодрую улыбку сказала Ева.

И хотя она знала, что слоны, на которых держится Земля в конце концов утихомирятся, на душе все равно было тревожно. И жутко было. Наверное не от этого зловещего покачивания, а потому что до сих пор нет родителей. Без них ей так неуютно. Адаму тоже страшно. Он делает вид, что ему все нипочем. Он тоже ждет их…

Пошла двенадцатая ночь, как родители уехали в Вавилон, на ярмарку. Нагрузили повозку горшками, амфорами и кувшинами, что сделали за последний месяц, и укатили. Обещали вернуться через семь ночей, а их все нет да нет. Брат уверял, что сегодня они приедут обязательно. И Ева то и дело выбегала за ворота. Выглядывала их.

Дорога едва виднеется. На ней — никого. По пустырю ветер мечет странные тени. Воют сбежавшие от людских жилищ собаки. Вздыбив шерсть, несутся, жутко мяукая, кошки. В стойлах бьют копытами и дико ржут лошади. По швам трещит сарай, где, бодая стены мычат коровы. Отчаянно, пытаясь вырваться из загонов, верещат овцы, да козы. В курятнике невообразимый гвалт… Вся живность словно взбесилась. Кругом истошный визг, выворачивающий душу вой и вопли… Еву охватывает жуткий страх. Она забивается в угол. Ей холодно. Кожа покрывается пупырышками…

Ева снова выглядывает наружу. По мглистому проселку ковыляет повозка. В силуэтах людских фигурок она узнает отца с матерью. Выбиваясь из сил, они тащат под уздцы упирающихся и взбрыкивающих лошадей. Она бросается в дом, чтобы сообщить об этом Адаму. Брата в комнате нет. По открытому люку, ведущему в подвал, она догадывается — спустился за вином.

«Адам, наши едут. Надо помочь», — кричит она в проем погреба и снова стремглав выбегает наружу.

Ева вприпрыжку бежит на дорогу. Навстечу родителям. Помочь им. Резкий порыв ветра, по-разбойничьи гикнув, бросает в нее, вперемешку с песком и мелкими камушками, связку веток с растерзанных им деревьев. Ева падает. В плече резкая боль. Стальной обруч давит грудь и горло. Из широко открытого рта вместо крика вырывается жалкий писк. Превозмогая боль, она поднимается.

Повозка почти рядом. Ева видит маму. Ее лицо в кровь иссечено несущимся по ветру острым песком. Лица отца она не видит. Набычившись, он толкает кузов повозки вперед. И тут позади него, глухо взорвавшись, разверзывается каменистая твердь. Повозка вместе с лошадьми и родителями срываются в дымный зев раступившегося проселка…

Земля вздыбливается и волной, самой настоящей высокой волной, катится в сторону Евы. Вот она поднимает ее на горб, и почти тотчас же сбрасывает под ноги другой, уже вставшей на дыбы, волны. Она поднимает Еву и, кувыркая вместе с массой земли, несет назад, к поселению… Платье, подарок Ведуна, разбрасывая зеленые искры, рвется по швам.

— Ведун! Миленький, где ты?! Помоги!..

Бесновато пляшущий и визжащий ветер вдруг смолкает. Словно испугался этих слов. Но это было какое-то мгновение. А потом еще безумней затопал, завыл, завертелся и поднял кучу песка. Чаруша еще видит, как поперек поселка, треснув, земля раступается и высокая зыбь смахивает в разинутую пасть недр все что в нем имелось… Но не видит уже, как земляной вал, перемоловший в чреве своем городище, вскидывает ее на загривок, а потом бросает под ноги другим, набегавшим. И тут большая птица с явными человеческими очертаниями, подхватывает гибнущую за талию и взмывает вверх…

То был Мастер Верный.

4. Роковая встреча

Верный в лаборатории оставался один. Товарищи два дня как улетели на ВКМ, на доклад к Верховному Координатору.

Приборы еще утром показали сейсмическую опасность. Спустившись к соседям он предупредил их о надвигающейся катастрофе и постарался внушить им животный страх. Но люди есть люди. Они животные по биологии, но не по разуму. Не в ладах у них одно с другим. У разума есть могучий аргумент: «Авось, обойдется». Тем более у них крепкие, по их понятиям, дома. И как бросить хозяйство? Куда податься? И все-таки повозок пять-шесть ушло. Уходили под смех и улюлюкание оставшихся сородичей.

Светопреставление началось поздним вечером. Верный смотрел кристалл с прямой трансляцией концерта из ВКМ и одним глазом следил за индикатором сейсмоаппаратуры. Кристалл, вмонтированный в них, добросовестно записывал шумы сдвигающихся пластов недр… И вдруг сквозь треск и грохот разломов он явственно услышал душераздирающий человеческий вопль. Он был слаб, но четок. Кричала женщина.

«Ведун, милый! Где ты?! Помоги!.».

Верный аж подпрыгнул. На их волне призывный голос гибнущего человека. «Значит, наша!.. Быть того не может!.». — молнией промелькнуло в нем, но быстрее молнии сработал инстинкт — «Спаси!» И Мастер ринулся в кромешную мглу катастрофы… Уже выхватив девушку из под набегающего на нее земляного вала, он понял причину, почему их аппаратура запеленговала ее. Секрет таился в надетом на нее платье, которое по швам было прострочено нитью времени. И, очевидно, когда оно рвалось, нити замкнулись на волнах их времени. И счастье ее, что она крикнула именно в этот момент.

«Но кто, красавица, дал тебе это платье?» — глядя на неподвижно лежавшую девушку, спросил он, и сам же, прикрикнув на себя, ответил:

— Кто?! Кто?!.. Кто-то из наших.

Оказав ей первую помощь, он, надев нимб, материализовался на ВКМ. И опять ей повезло. Ребята только-только вышли от Верховного Координатора.

— Строптивый, — тихо позвал он.

— Что случилось, Верный? — всполошился шеф.

Взяв его под руку, Верный отошел с ним вглубь залы. И коротко рассказал о случившемся.

— Где она? — спросил Строптивый.

Верный показал. А затем, взглянув на шефа, сразу же отвел глаза. Никогда, даже в экстремальных переделках, в каких им приходилось бывать, он не видел Строптивого до неузнаваемости изменившегося в лице. Он прямо таки заиндевел.

— Продержи ее до нас, брат… Кроткий сейчас осмотрит ее и проконсультирует тебя.

Верный все понял. Строптивый ничего не стал ему объяснять. И не стал ни о чем просить, мол, никому не говори и так далее. Это было лишнее.

Очнулась Чаруша в незнакомой комнате, освещенной чуть подсиненным мягким мерцающим светом. Было по-утреннему светло и свежо, хотя окна были плотно задрапированы декоративной тканью.

— Где я? — спросила она.

Клевавший носом Кроткий встрепенулся. Наклонившись к ней и встретившись с осмысленным взглядом девушки он сказал:

— Ну здравствуй, Чаруша. Добро пожаловать снова в мир землян.

— А-а-а, — протянула она, — Лекарь… Томный.

— Я — томный? — переспросил он.

Чаруша закрыла и открыла глаза.

— Почему же? — поинтересовался он.

— Глаза у тебя томные… Ты живешь и печалишься, — улыбнулась она.

— Ну спасибо тебе. Теперь и я имею земную кличку, — искренне поблагодарил он девушку.

— Где я? — снова спросила она.

— У Ведуна, — как бы между прочим ответил он.

И Чаруша заплакала. Она вспомнила все, что с ней произошло. И снова видела она, как в раскрытое чрево недр падали отец, повозка с лошадьми и мама.

— А что с Адамом?

— Адама тоже нет, — прямо ответил Кроткий. — Но он тебе здорово помог.

— Как?

— Расскажу завтра, — пообещал он.

— Я теперь совсем одна, — всхлипнула Чаруша.

— Успокойся… Тебе хорошо… У тебя ничего не болит… Через денька два ты встанешь на ноги… Спи!

Взмахнув над ее лицом ладонью, он вышел. Больной больше ничего не угрожало. Она проснется часов через восемь. За это время и он успеет выспаться. Но прежде чем лечь, он связался со Строптивым, сообщив, что его пациентка пошла на поправку, и что он с ней раговаривал.

— Спасибо, брат, — прозвучало в эфире. — Ложись. Я скоро буду.

— Кстати, Ведун, у меня теперь тоже есть кличка, — похвастался он. — Она дала. Назвала Томным.

— Как?! Как?! — вмешался стоявший рядом со Строптивым Багровый Бык.

— Томный, — не без гордости повторил Кроткий.

— Не в бровь, а в глаз, — резюмировал Озаренный.

Прежде чем лечь, Кроткий снова прошел к ней в спальню. Чаруша крепко спала. И видела сны. Она всхлипывала.

«Бедняжка, — возвратившись к себе подумал Томный, — у ней теперь здесь, на Земле, никого нет. Кроме Ведуна и нас».

Если бы Адаму не размозжило череп, его можно было бы спасти. Но, увы! Могучий организм парня боролся до последнего. И, тем не менее, он помог сестре. Его ребрышки хорошо вживились в переломанные конечности сестры. Хотя, если по-правде, не помогли бы ей Адамовы ребрышки, не привези они с собой из ВКМ в достаточном количестве плазмы, печень и левой почки. Печень была порвана, а почку словно кто сорвал как ягодку с куста.

Тут честь и хвала Верному. Не покажи он ее вовремя никакая трансплантация не помогла бы… И Кроткий не заметил, как провалился в сон.

Чаруша полюбилась друзьям. Каждый пытался чем-нибудь да угодить ей. Откровенно обижались, если кому-то она уделяла больше внимания. Правда, Ведуна это не касалось… А однажды, когда их никого не было, прибрав в доме, Чаруша вышла погулять. И на ветке дуба, свисавшего к самому крыльцу, она увидела белого-белого как снег и как снег искрящегося на солнце сокола. За это время, что Чаруша жила у мастеров, она привыкла к разным диковинным странностям. Но белый сокол. Такое чудо. И от огней, переливающихся в его перьях, у ней закружилась голова.

— Как зовут тебя, девица? — спросил Сокол.

— Ева.

— Кто ты Ева?

— Жена Ведуна, дивный Сокол.

А потом кружение в голове прошло. На ветке никакой птицы не было и в помине.

«Опять кто-нибудь из ребят разыграл меня», — подумала Чаруша и забыла об этой роковой в своей судьбе встрече…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1. Посланник

— Мастер, вы спите? — спросил вошедший к нему, в комнату отдыха, дежурный.

Никакого желания откликаться у Строптивого не было. Ему привиделся сын. И видел он его как наяву. Даже чувствовал он голову на своем плече. А ладонь как это не казалось странным, продолжала ощущать жестковатые волосы юноши… Они о чем-то долго-долго говорили. Строптивый, кажется, успокаивал его. Успокаивал и восхищался. Хвалил за что-то и подбадривал.

Полулежа в кресле он так глубоко и с таким наслаждением окунулся в эту встречу, что выплывать из этого полусна и лишать себя столь сладостных минут удовольствия, не так уж часто выпадающих на его долю, не хотелось.

— Мастер! — настойчиво окликал дежурный.

«Раз настаивает — значит что-то безотлагательное», — резонно заключил Строптивый и открыл глаза.

— Я весь внимание, — прохрипел он.

— К вам посланник Всевышнего.

«Ого!» — воскликнул он про себя, а вслух, как можно сдержанней, спросил:

— Где он?

— Ждет в вашем рабочем кабинете.

— Я сейчас, буду. Пойди доложи.

Вместо того, чтобы повернуться и выйти, дежурный сделал шаг вперед и доверительно прошептал:

— Мастер, это — Вэкос Проницательный.

— Вот как! — удивился Строптивый и поспешил к себе в кабинет.

«Странно, — подумал он, — с чего бы ему представляться Посланником?»

То был действительно Вэкос. Подчеркнуто официален и, как показалось Строптивому, немного торжественен. В обычно бесстрастных глазах его совсем по необычному сквозило открытое дружелюбие.

— Я уполномочен Всевышним особо поздравить вас с успешным окончанием работы и пригласить в Его Резиденцию. Я уполномочен объявить вам, что за проявленные высокую дисципрлинированность, самоотверженность и терпение, добросовестность и мужество, вы досрочно, с этой минуты, освобождены от наказания. Обвинения в отношении вас теряют всякую силу и вы назначаетесь первым заместителем Верховного Координатора служб ВКМ…

Руки Строптивого впились в подлокотник кресла. По щекам заходили желваки. Ему стоило неимоверных усилий, чтобы не вскочить и не орать от радости на все миры. Подавив в себе шквал безудержного ликования, он срывающимся голосом сказал:

— Повтори, Проницательный.

И Посланник слово в слово повторил и добавил:

— От себя скажу, должность моего первого заместителя учреждена тем же Его Указом.

— Значит, я твой заместитель? — деланно буднично, словно речь шла о погоде, спросил Строптивый.

— Нет. Ты Первый заместитель, — в том же ключе прозвучал ответ.

Наконец, Строптивый широко улыбнулся.

— Я не знаю, как вести себя в таких случаях, — откровенно сказал он.

— Естественно, — посочувствовал Посланник, — такой случай выпадает раз в жизни и одному на миллиарды душ.

— Может… — начал было Строптивый, но Верховный Координатор властным жестом руки остановил его.

— Я не закончил Мастер.

— Извини, — насторожился Строптивый.

— Я уполномочен также передать тебе этот видеокристалл и после его просмотра обсудить и принять решение с учетом полученных от Всевышнего рекомендаций.

Принимая кристалл, он спросил:

— Что в нем? В двух словах.

— Посмотри и послушай, — посоветовал Вэкос. — Уверен, тебе будет интересно.

— Неужели на свете есть нечто интересней той новости, что ты принес мне?

— Все относительно, — многозначительно усмехнулся Посланник. — Дело в том, что Всевышний встречался с твоим сыном.

Строптивый напрягся.

— Всевышний спроецировал перед ним тебя…

Строптивый вспомнил о своем недавном видении и поспешно взялся за кристалл. Вспыхнул экран.

— Они встретились в горах, где Всевышний отдыхал, — объяснил Вэкос.

— Он вызвал Пытливого туда? — удивился Строптивый.

— Нет. Оказалось, то место для уединения облюбовал себе и твой сын. Пытливый прилетел туда в крайне расстроенных чувствах. Чтобы отвлечься…

— Понял, — остановил его Строптивый.

И тут Мастер увидел себя, идущим от куста гранатника в сторону объятого благостными думами величественного Кедра, стоявшего над пропастью в роскошном ковре маков и созерцающего творение рук своих…

Стоя у экрана, Строптивый машинально склоняет перед Ним голову…

В изножии Кедра серым комочком, при черной печали, сидит ни о чем не догадывающийся Пытливый. Он видит отца и улыбка светлой надежды смахивает с его лица темные тени грусти…

Он сидит доверчиво прижавшись к Строптивому и знает, что отец поймет его, защитит, не даст в обиду. Но все, что он говорит ему — не исповедь самооправдания, а обстоятельный анализ проведенного им исследования…

Строптивый в течение часа, не отрываясь смотрит на «свою» беседу с сыном. Вэкос что-то пытается сказать ему, но он машет рукой. Просит не мешать…

Строптивый на экране задает сыну те же вопросы и также сопереживает с ним, как это делал бы Строптивый, находящийся сейчас на полигоне. С одной лишь существенной разницей…

Каждое слово, произносимое тем Строптивым, было не словом, а многомерным и одушевленным понятием. Это даже были не слова. Нет, это вовсе были не слова. То были мысли рождающие их. То были чувства, берущие за душу.

То был серебрянный перезвон четок. То была разверзшая тайна тайн. И была в них пронзительная ясность значений. И скорбь была. И был восторг. И была непрошенная слеза. В них были сон и явь. И хрустальный смех младенца…

…То говорил Всевышний…

2. Грани страсти

…Сын запрыгивает во флаер. Экран гаснет. И Мастер какие-то мгновения смотрит в пустоту.

«Подумать только… Этот парень — мой сын», — говорит про себя Строптивый.

Словно прочитав его мысли и возвращая ученого в реальную обстановку, Посланник произносит:

— Похож.

— Да, Вэкос, — пряча увлажненные глаза, глухо отзывается он. — Родинка точь в точь моя. Ребята узнали его по ней.

А затем, вскинув голову, горячо прошептал:

— Спасибо, Всевышний… За него и за нее — спасибо.

— Разве дело в родинке? — не соглашается Вэкос и не без резона замечает:

— Вы одного поля времени.

— Правда, здорово он это нашел? — по-ребячьи пылко реагирует Строптивый.

— Он у нас молодец! В папу, — говорит Посланник.

Фраза «в папу» произнесена была с явным подтекстом.

— Не совсем в папу, — поняв его намек протестует Строптивый. — Я обманул, спятив от страсти. А он — во имя науки.

— Та же страсть. Грань иная, — мягко возражает Вэкос и, поразмыслив, добавляет:

— Молодец, однако, он в другом… Мальчик сумел разгадать секрет Земного бедлама. Ключ от него действительно лежит в сюртуке у Времени. Конечно же, время. Конечно же, этот тихий невидимка посеял хаос среди землян. Признаться, весь замысел Всевышнего держался на нем. На его неизвестых мужам ВКМ функциях.

— Ни я, ни мои ребята тоже не знали об этом, — обронил Строптивый.

— Да, вы не знали. Но, согласись, у твоих ребят был шанс самим дойти до всего. Он ведь их не торопил.

Явно раздосадованный упущенной возможностью открыть одну из тайн мироздания, которая казалась сейчас такой очевидной, он стукнул себя по лбу.

— Как это было просто.

— Было… было… было… — несколько раз повторил Посланник.

— Господи! Мои ребята мучались над каждой мантией, над каждым кодом. Изощрялись над ними, как заплечных дел мастера. Лишь бы добиться той кондиции индивидуальности, какая им была нужна, которая работала бы на замысел Всевышнего. А, оказывается, мы не так ее делали. Теперь все, как говорится…

— Ничего не все!.. И не теперь, — перебил Вэкос. — Замысел остается. Его не трогаем… Завтра мы все обсудим. Всевышний созвал аэропаг.

Строптивый понял суть дела. Из Начальных других пяти Лучей идет поток душ не лучшей кондиции. О чем свидетельствует зафиксированная серия эксцессов, никак не вяжущаяся с нормами жизни на ВКМ. И причина, значит, в том, что на Начальных планетах, созданных до Земли, параметр времени в разумных особях был учтен. А конечным результатом этого стали те самые пресловутые очаги негатива, которые проявлялись повсеместно. По всем Венечным. А вот на шестой Венечной, как показали наблюдения, такого не наблюдалось… Так что Земля нужна такой, какая она есть.

И Строптивый снова подумал о сыне: «Какой он, однако, молодец. Разгадать хитроумную ловушку самого Всевышнего».

— Вэкос, неужели его осудят! — с тревогой за сына и не без ноток просительности, произнес он.

— Предварительное слушание дела состоялось. Пять месяцев ссылки на Землю. Без кругооборота. Пусть проводит в жизнь одну из своих рекомендаций… Мягче, как сказал Всевышний, нельзя. Насколько я понял, Пытливый должен быть подальше от ВКМ. Цель: до поры до времени не придавать широкой огласке его открытие. Чтобы в идущих из ВКМ в Кругооборот и направляемых на Землю не возникло недовольства.

— Ты сказал о каких-то его рекомендациях. Ты что имел ввиду? — спросил Строптивый.

— Их у него несколько. И весьма интересных… Между прочим, одну из причин чрезмерного обострения отношений между землянами Пытливый видит в разбросанности по хроноспиралям отраженных контактных точек людских субстанций. Он предлагает их скучивать с Земли.

— Это, может и удастся. Hо оно мало что даст, — разводит руками Мастер.

— Немного, конечно, — согласился Вэкос и по-доброму усмехнувшись юдобавил:

— Пусть дерзает! С нашего мальчика на Земле начнется Великое переселение народов. Он на себе испытает как велико значение Личного поля времени в жизни человека. Будет понимать и хотеть и будет не мочь изменить себя.

— То есть?

— Одно его «Я» будет хотеть добра, любви и покоя, а другое — реальное, с вдохновенной страстью будет продолжать делать обратное. Сеять смерть, ненависть и жаждать крови… Слышать, да не так. Видеть, да не то. Хотеть, да не мочь. Таков физический эффект Личного поля времени. Самое типичное его проявление. В конце концов поймет, в чем заблуждался.

— Кстати, Вэкос, у Пытли, сына моего, есть девушка. У них любовь…

Посланник расхохотался.

— Строптивый был бы не Строптивым, если бы не задал этого вопроса… Это все-таки будет наказание в форме служебной командировки. И потом пять месяцев по ВКМ — сущий пустяк в сравнении с пятидесятью годами.

— Не правда ли? — заглядывая в глаза Мастеру, спрашивает Проницательный.

— Не говори, — вздыхает Строптивый. — пять месяцев — ерунда.

— Но ты меня не дослушал, — возвращаясь к прерванному разговору, говорит Посланник. — Пытливый считает, что на землян можно влиять и другими методами. Дать им религию. Веру в Господа нашего. Кстати, к такому же выводу пришли и твои друзья. И пришли они к нему независимо друг от друга…

— Вера в лучшее, — сказал Строптивый, — фактор существенный. Но разница в восприятиях и в понимании могут исказить самую лучшую из религий.

— Вот именно, дорогой мой. Вот это то и будет предметом обсуждения аэропага… Всевышний считает, что после процесса Великого переселения народов, которое начнется с твоего сына, на Землю следует послать Будду. Им станет Озаренный. Он даст землянам буддизм. Затем явится Кроткий. Его нарекут сыном Божьим — Иисусом Христом. Люди Начальной планеты шестого Луча получат от него в дар Христианство. Вслед за Иисусом придет Магомет. Им будет Верный. Он осенит человечество Земли полумесяцем Ислама. Они будут уходить один за другим приблизительно через каждые пять лет по времени ВКМ.

— Вэкос, а я? — с настороженностью спрашивает Строптивый.

— Я понял тебя. Выбор на них пал не случайно. Это их предложения. Их видение вероисповеданий… Что касается тебя. Ты нужен Ему здесь. И ты уже определен. На первых порах подключишься к созданию седьмого и восьмого Лучей. А совсем скоро займешь мое место. Я устал, дорогой. И ухожу в Кругооборот. Об этом я тоже уполномочен сообщить тебе…

Строптивого словно оглушило.

— Почему, Проницательный?! — спросил он.

— Устал я, право. Очень устал… Ну хватит! Кроме этой новости, остальное мы должны сообщить аэропагу и настаивать на их признании…

— Все! Пора! — решительно поднявшись, Верховный Координатор пошел к выходу.

3. Записка

Слушание отчетов подходило к концу. Сегодня второй и последний день. Осталось всего семеро. Где-то к полудню, а может и раньше, все закончится. Ментор подведет итоги.

Всевышний, которого вчера ждали каждую минуту, так и не появился. Ложа Его пустовала. И никого не было из Его окружения. Хотя Камея и многие другие утверждали, что перед началом слушаний видели Верховного Координатора. Как Пытливый не заметил этого — просто уму непостижимо. Ведь в ожидании отца он с самого утра вертелся в университетском городке.

Наверное, Вэкос промелькнул, когда Пытливый побежал в ректорат, полагая, что отец там. Но в ректорской суетились лишь технические работники. На всякий случай все же заглянул в настежь открытую дверь кабинета Ментора. Никого. И он вернулся к ребятам. Камея, захлебываясь, говорила, что она вот так, рядом, как его сейчас, видела Проницательного. Хорошо Пытливый ей ничего не сказал про отца. Сейчас бы она тоже переживала. Или, что хуже, стала бы успокаивать. Она почему-то была уверена, что именно ей удалось снять с него гнет стресса и пробудить уверенность в себе.

Пытливый работал над отчетом всю ночь. А когда они с Камеей пошли закладывать его работу в компьютер, он сказал:

— Камеюшка, я нашел разгадку. Обман мой стоил свеч, — и обхватив девушку за талию, закружил с нею и раскатился громким смехом.

И надо же, в этот самый момент в компьютерную вошел Карамельник. Холодно кивнув, он с плохо скрытой гримасой неприязни, прошествовал мимо.

«Вот его настоящее лицо. Сейчас он без нимба. И это хорошо видно», — подумал Пытливый и не удержавшись выкрикнул:

— Карамельник, я достоин наказания, но заслужил ли я пренебрежения?

Декан не замедлив шага и не оборачиваясь, пожал плечами. Мол, как знать?

— Чинуша! — обругала его Камея.

Этот инцидент не испортил им настроения. Взявшись за руки и, нарочно, еще громче хохоча, они выбежали на улицу…

— Явившихся на защиту отчетов просим занять свои места, — прозвучало в эфире.

Пытливый не спешил. Он продолжал высматривать, не появится ли отец.

— Ты кого-то ждешь? — спросила Камея. — Мы остались одни.

— Просто волнуюсь, — ответил он.

— Все будет хорошо, — твердо сказала она и взяв за рукав самым настоящим образом затащила его в помещение.

Они с Камеей уселись в первом ряду. Почти глаза в глаза с Большим Ученым Советом Школы. Был среди них и Карамельник. Обдав Пытливого с Камеей холодом, он демонстративно стал смотреть поверх их голов, чуть ли не каждому приветливо кивал и слащаво улыбался. Ментор, шептавшийся с одним из членов Совета, очевидно, краем глаза заметив его, отвлекся и, указательным пальцем касаясь кончика носа, поднимал его вверх, что означало: держи нос выше. Пытливый понимающе кивнул и утрированно, так, чтобы видел Карамельник, задрал подбородок. Ментор улыбнулся и, еще немного пошептавшись, наконец обратился к собравшимся.

— Порядок таков. Каждый, кто будет вызван, подходит к кафедре и зачитывает подготовленный по теме отчета реферат. Расширенно по теме исследования и коротко выводы, рекомендации и так далее. Оппонировать выступающему придется каждому из вас. Нас здесь — нет.

Ментор обвел всех взглядом и, улыбнувшись, продолжал:

— Но это не значит, что мы, Большой Ученый Совет Школы, лишены слова. Если понадобится, или если очень попросите, один-два вопросика подбросим. Итак, первым на кафедру для защиты Отчета о командировке на Начальную планету шестого Луча приглашается… Кто там первый сдал? — спросил он у секретаря Совета.

— Слушатель Книжный! — не заглядывая в список, объявила она.

— Прошу, коллега, — пригласил Ментор.

И обсуждение началось.

Насколько Пытливый помнил, слушатель анализировал проблему с точки зрения разноязыкости землян. Исследовал довольно подробно. Со всех сторон. И так и эдак. А вывод особой ударной силы не имел.

— Полагаю, — сказал он, — мои многочисленные наблюдения, серия экспериментов, анализ взаимоотношений и контактов разноязыких племен дают основание рассмативать настоящую работу, как одну из многих сторон в деле разрешения возникшей на планете Земля проблемы…

— Все? — поинтересовался Ментор.

— Все! — ответил Книжный.

— Прошу вопросы и свои соображения по поводу, — ректор показал на стоявшего за кафедрой слушателя.

— У меня вопрос, — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Возможно я прослушал, а возможно в реферате это упущено. Подсчитывалось ли количество языков и наречий?

Книжный ответил утвердительно, назвав четырехзначную цифру.

С места поднялся Ретивый.

— Коллега, тебе наверняка приходилось встречаться с фактами такого рода, когда люди разноязычных племен, общаясь между собой, понимали друг друга. Чем вы объясните эту странность?

— Уровнем культуры и интеллекта, — коротко ответил тот.

— Допустим, — не унимался Ретивый, — но и ты, равно как и все присутствующие, были свидетелями того, как люди одного племени, разговаривающие на одном языке, не понимали друг друга, смотрели на одни и те же вещи по-разному, оценивали и решали одну и ту же проблему не одинаково… Что в конечном счете, как мы знаем, вело к неразумным эксцессам.

— Тут, — раздумчиво начал Книжный, — целый букет несовмещений. Так неприятие здравого смысла соплеменников проистекают от своекорыстных интересов каждого. Отсюда нежелание видеть очевидное. И, в конце концов, опять-таки от того же самого слабо развитого у землян здравого смысла, низкой степени знаний и малого жизненого опыта.

— Ты проводил сканирование их реакций? — наседал Ретивый.

— Очевидное я не ставил под сомнение.

— А напрасно! — заявил Ретивый. — Я проводил зондаж этого явления. Выяснилась любопытная картина. Ни корысть, ни характеры, ни степень знаний и ни недостаток жизненого опыта являлись причиной разнобоя мнений. Зондаж показал явную искренность их заблуждений… Почему?

— Это уже другая грань исследования, — сказал Книжный и не без ехидства заметил:

— Надеюсь на свое «Почему?» у тебя есть ответ.

Ретивый смолчал. Он не стал больше его донимать вопросами.

— Если я правильно понял, — вмешался Пытливый, — твоя работа не отвечает на вопрос, почему на Голубой возникла проблема, ради которой нас туда послали?

— Я ставил перед собой иную цель. Рассмотреть одну из граней этой проблемы, которая возможно, так или иначе прольет на нее свет.

— Ваши предложения, слушатель Книжный! Конкретно и коротко, — потребовал один из членов Совета.

— Свести количество языков общения до минимума. Двух-трех, думаю достаточно. Либо создать и закультивировать на всех один единственный, как, положим, на некоторых других Начальных планетах.

Больше вопросов не было. Пока Книжный занимал в зале свое место, а другой отчитывающийся шел к кафедре, в зал открылась дверь и кто-то рядом сидящему у дверей передал вдвое свернутый лист бумаги. Он пошел по рукам и, наконец, дошел до адресата. Им оказался Пытливый. Записка была от Строптивого.

«Пытля! Извини, придти не мог. Встретимся завтра. Мы найдем тебя. Привет Камее. Папа».

Протягивая записку Камее Пытливый представил себе, как они — отец, Озаренный, Верный и Кроткий — шумной компанией ввалятся к нему в комнату, и наверняка станут подтрунивать над ним. А потом он всех повезет в горы. На поляну Божьей ауры. Правда, если они не будут заняты. От этих приятных мыслей его отвлек острый локоток Камеи.

— Плут ты этакий! Так ты там ждал отца?

Он кивнул.

— А я то думала… Кстати, откуда он знает обо мне?

— Наверное от Чаруши, — предположил он. — Да и Мастера, наверное, рассказывали.

4. Из окраин миров

Все то и дело поглядывали на ложе Всевышнего. Ярко освещенное, оно пустовало. Слушатели явно были разочарованы. Возможно многим из них никогда больше не представится случая встретиться с Ним. Хорошо если где-нибудь на перекрестке судьба столкнет с Верховным Координатором. Но и этого может не произойти.

Камея выступала во второй половине дня. Она исследовала биофизические и биохимические аспекты проблемы, как стабилизирующие факторы психики и отдельную главу посвятила роли искусства и фольклора во взаимоотношениях Хомо Сапиенсов Земли.

— Я позволю себе, — начала она, — зачитать реферат, предварив его своего рода заявлением. Моя работа не назовет и напрямую не покажет на «виновника» того «Вавилонского бедлама», коим, к сожалению, охвачена замечательнейшая из всех Начальных планет — Земля.

Последняя ее фраза вызвала в зале оживление. Пробежали довольно четко слышимые реплики: «Бесподобная планета…», «Лучшая из всех…», «Изумительное создание…» А в ряде мест раздались хлопки.

«Ах ты лиса пушистая!» — с восхищением глядя на Камею, прошептал себе под нос Пытливый.

Реакция слушателей на ее слова была понятной. До нее, а она вышла к кафедре двадцать первой по счету, никто не удосужился дать оценку самой планете, а значит и ее творцам.

— Думаю, — продолжала Камея, — Земля нам поставила задачу, требующую для ее решения комплексного подхода. То есть, решить ее, пользуясь методологией знаний какого-либо одного из известных нам видов материи, вряд ли удастся. Это моя личная точка зрения. Может, и ошибочная.

Пытливый насупился. Но никто этого не видел. И никто не слышал, как он пробормотал: «Ошибочная, конечно».

— И мою работу, — говорила Камея, следует рассматривать, как подступ к этой проблеме. Потому что, рассматривая ее с биофизической и биохимической плоскостей, а также под углом человеческой психики, я видела тупики и заходила в них. Вот эту сторону своего Отчета я и выношу на суд своих коллег. Надеюсь, это станет на определенные годы моим научным занятием…

Где-то в одиннадцатом часу вечера, посовещавшись с членами Совета, Ментор, вместо того, чтобы вызвать за кафедру очередного слушателя, объявил перерыв до завтрашнего дня.

— Осталось семь человек, — сказал он. — Не будем же сидеть до утра. Полагаю следует прерваться… В десять ноль-ноль собираемся здесь же. До свидания.

— Доброй ночи! — отозвался за всех Дрема. Ментор шутливо погрозил ему пальцем.

— А я уже отчитался, — в тон его шутки озорно сообщил Дрема.

Да, у него, у Камеи и для многих других все было уже позади. Пытливому же все еще предстояло.

Он поднялся задолго до рассвета, чтобы еще раз просмотреть наброски реферата. Кое-что поправил. Кое-что убрал. Вычеркнул то, что выглядело корявым и неубедительным. Потом стал добавлять и увлекся глубоко окунувшись в уже готовый материал. Потому, видимо, и не услышал как тихо приоткрылась дверь и в комнату на цыпочках вошла Камея.

— Ну, здрасьте! На охоту идти, так собак кормить, — заглядывая ему через плечо, весело возмутилась она.

— Я, между прочим, жду тебя с шести утра, — внимательно глядя на Камею, сказал он, а потом, неожиданно схватив ее за плечи и изобразив свирепого землянина, процедил:

— А ну выкладывай! Почему твоя рожица вымазана хитростями?

— Вот почему! — подняв над головой газету воскликнула она.

«Канун» заметил Пытливый.

— Читай! Прямо на первой странице… Вчерашний вечерний выпуск.

В глаза бросался крупно набранный заголовок:

«ВОЗРАЩЕНИЕ ВЕЛИКОГО СТРОПТИВОГО»

Текст был набран жирным шрифтом.

«За проявленные самоотверженность, творческий подход и добросовестное выполнение ответственных заданий, Указом Всевышнего, за семь лет до официального истечения срока наказания, вчера из окраин миров отозван в Резиденцию Удостоенный Высшей степени Деятеля науки, обладатель трехярусного нимба — Великий Строптивый.

Об этом нашему корреспонденту сообщил Верховный Координатор Служб Всевышнего Проницательный. На вопрос, в каком качестве он будет использован после возвращения из довольно продолжительной ссылки, Вэкос ответил:

— Строптивый рекомендован на вновь открывшуюся должность моего первого заместителя.

— Как по-вашему, согласится ли Всевышний с этой рекомендацией?

— Рекомендация исходит от Самого Всевышнего.

И сию минуту, перед тем, как отдать распоряжение на тиражирование номера, из Резиденции пришло сообщение: „Строптивый утвержден на должность Первого заместителя Верховного Координатора“.

Редакционный коллектив газеты „Канун“ поздравляет Великого Строптивого с возвращением и высоким назначением.

Редакция надеется в ближайшее время провести беседу с ученым и более подробно рассказать о сорока трех годах его деятельности, которая, к сожалению, оставалась в тени и была недоступна нашим и не только нашим репортерам».

Вслед за этим сообщением шла другая публикация, под названием «ОСЛЕПЛЕННЫЕ ЛЮБОВЬЮ». Он имел подзаголовок: «Репортаж с улицы Поющие кроны».

«Есть такая улица в провинциальном городке на Венечной планете третьего Луча. Зеленая. Тихая. Безлюдная.

Безлюдная и тихая она была до сегодняшнего дня, когда пришло сообщение о возвращении из ссылки в Великий Круг Миров выдающегося ученого и одного из приближенных к Всевышнему человека — Строптивого.

Но какое отношение и эта планета, и этот невидный городок, и эта неприметная улица, спросит читатель, имеет к знаменитому Мастеру. И читатель будет прав. Ведь он хорошо знает, что ученый — альфиец и коренной столичный житель Альфы. И вместе с тем будет не прав. Дабы он не знал и не мог знать, что именно здесь поселилась и сорок три года ждала своего мужа его спутница жизни — Чаруша.

Это молодая, потрясающе красивая и обоятельная женщина вела скромный образ жизни. Работала модельером. Причем успешно. Творческая мастерская, возглавляемая ею, не раз удостаивалась чести выставлять свои одежды на публичных показах-конкурсах в столице третьей Венечной, где дважды признавались лучшими моделями года. Никому из руководства планеты, а тем более местным властям, жителям города, ее соседям и подругам по работе и в голову не могло придти, что Чаруша — супруга известного на ВКМ ученого.

Как выяснилось, „Канун“ первым из всех заполучил эту информацию и сообщил об этом мне, своему собственному корреспонденту, обслуживающему данный регион планеты. Я примчался на улицу Поющие кроны до начала рабочего дня. Хозяйка построенного под старину особнячка явно удивилась столь раннему визиту.

— Чаруша, я по поводу новости, которую вы, наверное, уже получили…

— Какой новости? — насторожилась она.

Оказывается, Чаруша, как впрочем и все мы, была не в курсе происходящего. И я ей зачитал поступившую из редакции телеграмму. Из глаз ее брызнули слезы. Она долго не могла говорить.

— Спасибо редакции за доставленную мне с утра большую и светлую радость, — сказала она.

— Обязательно передам, — заверил я ее.

— Скажите, а сыну сообщили?

В депеше, полученной мной, говорилось только о ней. О сыне ни слова.

— У вас есть сын?… Сын Строптивого?

— Да. А что вас так удивило?

— Где сын сейчас? Как его зовут?…

— Зовут его Пытливый. Он слушатель Высшей Школы Удостоенных.

Имя Пытливый показалось мне знакомым.

— Где я мог слышать о нем? — спросил я Чарушу.

— Вы могли прочесть о нем в газетах. Кстати, и в „Кануне“ тоже писалось о нем. Дважды, между прочим.

И правда. Однажды, много лет назад, когда я работал в одной из больших газет третьей Венечной, через меня проходила информация о получении общепланетной Золотой медали выпусником провинциального Университета.

Это, кстати, и сейчас большая редкость. А позже, в „Кануне“ под рубрикой „Новости из Резиденции“ я читал о том же самом парне, который выдержав какой-то архитрудный тест был зачислен вне конкурса в Высшую Школу Удостоенных.

Это было для нашей Венечной сенсацией, прозвучавшей на всю ВКМ. Средства массовой информации публиковали и вещали об этом факте чуть ли не месяц. Стало быть, в тех двух случаях, речь шла о Пытливом. О сыне Строптивого.

— Пытливый, вероятно, гордился своим знаменитым отцом? И, конечно же делал все, чтобы быть достойным его? — спросил я.

— Вы не поверите, но он не знал, кто его отец. Хотя постоянно спрашивал меня о нем. Но я ничего не могла ему рассказать.

— Вам было не позволено?

— Нет. Такого табу не было. Просто я ничего не помнила. В моей памяти все связанное с мужем было, скорей всего, заблокировано. Это насколько я понимаю сейчас, было формой наказания для меня. И поделом…

Нас со Строптивым ослепила любовь. Пораженные ею, мы, можно сказать, осквернили этот редчайший из даров Всевышнего. Что нам стоило придти к Нему с покаянием? Уверена Он нас понял бы и простил. Теперь, прозрев, мне хотелось бы, чтобы эхо нашей тогдашней со Строптивым боли, донесло до Всевышнего наше раскаяние: „Прости, Господи!“ И, отсюда, с высоты лет своих, прошу: от меня, от моих любимых мужа и сына через вашу газету донести до Него наше безграничное и задушевное „Спасибо!“… Мой голос для этого слишком слаб и тих.

— Вы будете ждать мужа здесь или вылетите ему навстречу?

— Куда?… Аж, не верится… Я ничего не знаю… Ведь он не знает где я… И даже не знает, что у него есть сын — необыкновенный мальчик.

Я был ошеломлен.

— Как?! Разве Пытливый родился не при нем?

— Нет. Я ему не успела сказать о своей беременности…

— Значит, мальчик рос даже без поддержки тени своего великого отца?

— Как теперь мне кажется, он рос под более величайшим покровительством, — твердо проговорила женщина.

Я предложил ей связаться с сыном и поделиться радостным событием. Признаться я преследовал иную цель — взять у будущего ученого блиц интервью. В комнате Пытливого, однако, никто не отвечал. Потом Чаруша заторопилась. Сказала, возможно, с минуты на минуту муж приедет, а у ней не прибрано. Хотя все кругом блестело чистотой.

Я направился в единственный в этом городке Дом моделей поговорить с людьми много лет работавшими с Чарушей и предупредить их, что она задержится…»

Дальше Пытливый читать не стал. Он бросился к видеофону. В особнячке на улице Поющие кроны никто не отвечал.

— Разница во времени. У них там глубокая ночь, — растеряно проговорил он.

— Да и тебя действительно не было. Мы в это время сидели на защите Отчетов, — сказала Камея.

Последний раз Пытливый с ней разговаривал дня четыре назад. Она сама позвонила… Спросила не плохо ли ему, а то у ней на душе отчего-то скребутся кошки. Он тогда подумал о загадочном материнском чутье. За десятки миллионов километров от него почувствовать, что у ее сына неприятности.

В те дни как раз ему объявили о совершенном им подлоге и он имел первый нелицеприятный разговор с деканом Карамельником.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1. Тупики

Надо было торопиться. Через четверть часа начинались слушания.

— Теперь у нас проблемы, — глядя в окно, сообщила Камея. — Репортеров видимо-невидимо.

— Неровен час нагрянут сюда, — всполошился Пытливый.

— Не волнуйся. В связи с прибывшими в Резиденцию высокими гостями, Ментор приказал никого из посторонних на территорию Университетского городка не пускать.

Когда Камея с Пытливым подходили к тому месту Школы, где располагался вход в зал — там уже было пусто. Никого не было и в вестибюле. Только у самых дверей зала заседаний маячила сутулая фигурка Карамельника…

Завидев их, он ринулся им навстречу.

— Дорогие мои, что вы опаздываете? — Карамельник прямо-таки таял в сладчайшей улыбке. — Кстати, Пытливый, поздравляю вас с возвращением отца… Представьте, никто не знал, что вы сын…

— Представьте, я сам не знал, — перебил Пытливый и, пропустив Камею вперед, вошел в зал. Ребята, естественно, тотчас же поднялись и каждый пожимал ему руку или хлопал по плечу, разделяя с ним его радость.

— Ну ты и скрытный, — покачал головой Дрема.

Нечто в этом роде сказал и Книжный. Вступилась Камея.

— Ребята, он, честное слово, не знал.

И тут вошли члены Совета. Наступила напряженная тишина. После непродолжительной паузы, посовещавшись с рядом сидящими, заговорил Ментор:

— У нас, как я понимаю, большая радость. Вновь в наши ряды вернулся большой ученый. Мастер по созданию миров — Строптивый. Правда он уходил только от нас, но не из науки. Ее покинуть нельзя. Либо она в тебе, либо без тебя…

Пользуясь случаем, я от имени Ученого Совета поздравляю его сына, нашего коллегу Пытливого. Пытливому сорок три года. Ровно столько не было среди нас, старой гвардии ученых, Строптивого и ровно столько Пытливый даже не догадывался, кто его отец. Поверьте мне. Я сам об этом узнал совершенно случайно. Как?… История презанятная. Будет время, расскажу… А сейчас приступим к работе.

Сначала Пытливому трудно было сосредоточиться на том, что говорят с кафедры. Но, мало-помалу, он погрузился в процесс так, что забыл обо всем на свете. Только его все больше и больше охватывало сомнение. Скоро ведь слово дадут и ему. Его фамилия завершала список потому что отчет, как зафиксировал компьютер, им был сдан последним. Перед ним, как выяснилось, должен был выступать Ретивый. И, судя по характеру вопросов, какими он забрасывал отчитывающихся, Пытливому казалось, что он тоже вышел на Время. И если не решил проблемы, то, во всяком случае, нащупал ее решение.

— Приглашается колегга Ретивый.

Не успел Ретивый дойти до кафедры, как вдруг весь состав Ученого Совета и сидящие с ним кураторы групп, все как один, поднялись с мест. Вслед за ними повскакивали на ноги и слушатели. Все в почтении склонили головы. Вошел Всевышний когда Его уже никто не ждал. Ложа замерцала мягким сиянием светящегося бисера, за мозаикой которого едва угадывался силуэт человеческой фигуры. Пытливый загипнотизированно смотрел туда, пытаясь разглядеть Его. И неожиданно, ни с того ни с сего, он увидел Кедр, что стоял на поляне Божьей ауры. Крепко зажмурив, а затем открыв глаза Пытливый еще четче увидел тот же самый чудо-Кедр, созерцавший над пропастью, в алых маках, суетные миры.

«Странно», — подумал он и тут прозвучало негромкое, словно накатившееся эхо:

— Продолжайте…

Все сели, но еще с минуту зал оцепенело молчал. Пытливый перевел взгляд на соседнюю ложу. Там было человек десять. Верховный Координатор Проницательный, а рядом с ним, внимательно разглядывая сидящих в зале, отец. Вероятно он искал его.

«Вот он я», — хотелось крикнуть Пытливому. Но тот не видел его. Наконец глаза их встретились. Отец кивнул и показал на сидящих позади него Озаренного, Верного и Кроткого. Они о чем-то переговаривались между собой…

— Мы слушаем тебя, коллега Ретивый, — вернул всех в деловую обстановку Ментор.

Ретивый кашлянул.

— Этот день, — начал он, — останется в моей памяти на всю жизнь. И, понимая важность момента, я, тем не менее, не задержу Высокого внимания… Все мной изложено в Отчете, который, признаться, дался мне с большим трудом. Я не располагал аргументами, которые подкрепили бы мою догадку. Я ее называю догадкой, хотя, если по правде, я уверен, что именно она является ключом к решению проблемы. К сожалению, мне не хватило времени для сбора необходимых доказательств…

Ретивый перевел дыхание, посмотрел в зал и продолжил:

— Коллеги! Прошу меня извинить, если мои суждения прозвучат резко. Смею надеяться, вы не отнесете мои слова на счет нетоварищеского выпада, приуроченного к неподходящему моменту. Но с точки зрения моих изысканий они необходимы. Необходимы как аргумент, подтверждающий силу моей догадки и несостоятельность выбранных вами аспектов исследований. Во всяком случае, в плане решения той задачи, что была перед нами поставлена.

Зал загудел. Ретивый смешался. Боль обиды исказила его лицо. Хотя в искренности его слов было трудно усомниться.

— Он говорит от сердца или я в людях ничего не понимаю, — шепнула Камея.

Того же мнения, очевидно, был и Ментор. Он сердито глянул в зал и кончиком безымяного пальца резко стукнул по столу. И в прозвучавшем стуке явно прослушивалась укоризна Ментора… Стыдно, дескать, мы все перед Всевышним. Глаза умолкнувшего Ретивого поднялись в ложу Всевышнего. «Боже! — кричали они. — Вы все видите, я без низменных помыслов!»

— Продолжайте, Ретивый! Вы — искренни, — вмешался Верховный Координатор.

И Ретивый продолжил.

— Я не согласен с теми из вас, кто утверждал, что своей работой рассматривал ту или иную грань основной проблемы. Ни одна из этих так называемых граней, по моему глубокому убеждению, не имеет к ней никакого отношения. Но каждая из них — это блестящее исследование других научных интересов. Наверняка важных и нужных… Там я прошел по каждому из намеченных вами путей. И по вирусной версии, и по версии многоязычия землян, и версии о допущенной ошибке в генном ряде и так далее. Они не проливали света на проблему. Они заводили в тупик. И этот огорчительный факт наводил на один неопровержимый довод — триумвират Мастеров в своих действиях никакой оплошности не допустил.

— Вы все были одержимы этой мыслью. Так и хотели нас обуть, — пробасил Озаренный.

Зал плеснул смехом и хлопками ладошей.

— Вы правы! — подтвердил замечание Мастера Ретивый. — Итак, ошибок не было, а проблема была. Значит, ее решение следовало искать в том явлении, которое изначально не учитывалось соответствующими службами при создании Хомо Сапиенса Земли. Явлении, что лежало в стороне от известных истин. Явлении, которое могло быть не учтено… с умыслом. Так сказать нарочно…

Думается, мне удалось нащупать его… Ряд наблюдений, отмеченных мной в Отчете, дают мне основание указать на нее. Но заявить однозначно, что это именно она, а никакая другая, не хватает доказательств, исторических материалов, сопоставлений и прочего. Вместе с тем, должен признать, что мои поиски, так или иначе, упирались в тупики. Но они были иного рода.

Тупиками моими становились железобетонные редуты аксиом, ставшие классикой нашей науки. Не всех, разумеется, а тех, что касались теории и практики, связанных с Пространством-Времени. Ибо причина проблемы, как мне представляется, кроется в функциональных параметрах ткани Времени. Каким образом?!.. Ответить не могу. Для этого надо было еще подзадержаться на Земле, побывать на других планетах…

Натолкнул меня на эту мысль никем не замеченный, документально зафиксированный факт. Его зарегистрировали приборы после снятия СОЗИК. Это — всплеск Времени…

— Почему не замеченный?! — вырвалось у Пытливого.

— Да, ты тоже с ним работал. Я вчера еще это понял, — ответил Ретивый.

— Прошу с мест оратора не перебивать! — строго предупредил Ментор.

Ретивый еще долго говорил, как он работал над своей идеей и еще раз посетовал на то, что ему не пришлось до конца пройти весь путь, требующий глубокого осмысления и множества фактов, накопленных за многотысячную историю на других планетах других Лучей, до сих пор лежащих в архивах.

— Вот почему, подводя итог своему реферату, я не могу в столь знаменательный для всех нас день, сказать: «Я нашел решение!» Однако, могу заявить: «Я на подступах к нему или к одной из главных его частей…» И мой Отчет, где я стремился проанализировать всю цепочку собранных мной наблюдений и свидетельств, прозрачно намекающих на место, где лежит ключ, прошу рассматривать, как предварительную работу к своему будущему диссертационному труду.

2. ИПОК

Отложив в сторону реферат Ретивый вместо того, чтобы объявить, что он закончил и ждет вопросов, неожиданно сказал буквально следующее:

— В довершении всего, что не вошло в содержание Отчета, не могу не поделиться сомнениями, которые неотвязно преследуют меня и самым непосредственным образом связаны с предметом исследования. Я снова и снова задаюсь вопросом, а не допущено ли с умыслом то, якобы не взятое в расчет явление, породившее проблему?

Не исключено, что в Службах, обустраивающих разумную жизнь могли не знать о неисследованных или, скажем, о неизвестных возможностях ткани времени, активно воздействующей на поведенческие функции Хомо Сапиенса. Но не думаю, чтобы об этом не знали выше.

— Позвольте, позвольте, коллега, — явно заинтересованный остановил его Верховный Координатор, и с настороженной вкрадчивостью спросил:

— Смысл? Какой смысл?!

— Инфантильность! — нисколько не смутившись твердо произнес Ретивый. — Инфантильность возвращающихся из Кругооборота других Лучей. Фактор достаточно серьезный. Об этом в нашей закрытой научной периодике как-то пару раз публиковалось. Приводилась убедительная и отнюдь не успокаивающая статистика. На минувший год, если не ошибаясь, доля вернувшихся из Кругооборота людей с явными чертами человеческого несовершенства (?) составила девятнадцать процентов. Впервые было отмечено снижение на один процент. Это, конечно же, результат действия шестого Луча…

Как явствовало из тех публикаций, осуществленный зондаж многомиллионной массы народа, составляющих те самые девятнадцать процентов, показал минимальное содержание в них Инстинкта Подавления Отрицательных Качеств (ИПОК), что является основополагающим фактором Зрелого Человечества. Причина — щадящие условия жизни на Начальных и Промежуточных планетах пяти других Лучей. Ведь замечено, только в сложных межчеловеческих общениях в разумной особи интенсивно развивается и закрепляется в памяти генной структуры так необходимый зрелым носителям разума Инстинкт Подавления Отрицательных Качеств…

— Чтобы придти в рай Зрелости, — продолжал Ретивый, — надо пройти ады Детства и Молодости. На Начальных и Промежуточных нужно было создавать иную среду пространства жизни. А как она могла существовать без одухотворяющего его Времени?… Подействовали чем на нее, или она содержала в себе те естественные свойства, которые нами в упор не виделись и искусно угнетались — не знаю. Но возник Вавилон. Синдром столпотворения охватил всю Начальную планету шестого Луча…

Ментор поднял руку, прерывая увлекшегося слушателя.

— Ретивый, — сказал он, — я могу согласиться, что на новой планете предполагалось создать приходящему человечеству более жесткую среду обитания. Но причем тут исследуемая вами проблема вообще, и Пространство-Времени, в частности?

Ретивый развел руками.

— Эмоции. Красивые эмоции, — заметил Ментор. — А нужны доказательства.

— Я докажу! — вскочив с места, выкрикнул Пытливый.

Все обернулись к нему. Пытливый стоял красный, как ошпаренный рак.

Он сам не ожидал от себя такой прыти. Пытливый никак не мог взять в толк, что за сила подбросила его с кресла.

Но сила, которая его мягко усадила на место, показалась ему знакомой. На плечо ему легла тяжеловатая и чуть покачивающаяся ветка Кедра. Ему даже показалась, что она вроде по-отечески, как расшалившегося малыша, потрепала по голове.

Разрядил обстановку Ретивый.

— Вот, пожалуйста, на лицо изъян в ИПОК, — сказал он.

И слушатели, и Ученый Совет, и ложе, где сидели высокие гости во главе с Проницательным покатались смехом. По бисеринкам, скрывающим Всевышнего, промелькнул радужный свет улыбки.

Ответив на вопросы, что задавали ему члены Ученого Совета и Мастера, Ретивый наконец покинул кафедру.

— Ну что? — произнес ректор. — Иди доказывай, Пытливый. Твоя очередь.

— Уважаемые высокие гости! Уважаемые коллеги! Мне повезло. И не повезло. Одновременно. Я не знал отца. Я понятия не имел, кто он. Но мне всегда хотелось, чтобы он мог мной гордиться. И вот сегодня он сидит здесь. Он слушает меня…

Пытливый умолк. Он не мог говорить. Гортань перехватил спазм. С трудом одолевая его, Пытливый перевел взгляд на ложу Всевышнего.

— Спасибо Боже! По милости Вашей я не раз был счастлив. Ведь всегда, когда мне хотелось чего-либо добиться, я мысленно просил Вас помочь. И я добивался. Сейчас я посвящаю свое выступление счастью ниспосланному Вами нашей семье. Сила этого счастья такова, что наш родовой ген, несущий радость, будет отмечен печатью благодарности и передаваться из поколения в поколение… Вот в этом плане мне повезло…

Пытливый сделав паузу, опутил голову.

— Что касается невезения… Впрочем, об этом позже. Прежде прошу собравшихся извинить меня за импульсивность в поведении… Что касается моего ИПОК, дорогой Ретивый, за него будь спок.

И снова по аудитории прошелестело доброжелательное оживление. Но прежде чем приступить к реферату, Пытливый предложил провести блиц-исследование. Он попросил слушателей, воспользовавшись стоящим перед каждым из них компьютером, словесно описать его внешность. А написав, обязательно четко, чтобы можно было разобрать фамилию, подписаться и указать откуда он родом. Предупредив, что это важно для доказательства одного из его утверждений, которое может показаться спорным, он наконец приступил к реферату.

Пытливого слушали битых два часа. Время пролетело незаметно. Наверное оттого, что реферат воспринимался занимательным рассказом. Он показывал на экране жизнь Начальных и Промежуточных планет. Демонстрировал схемы хроноспиралей и расположение в них отраженных точек первооснов разумных особей. Иллюстрировал поведение и реакции людей, в зависимости от перемещения по спиралям, принадлежащих им хроноточек. Проецировал тексты из учебников по которым не могло иметь место то, что все-таки имело место…

3. Разгадка земного бедлама

— …Итак, — подытожил Пытливый, — причиной проблемы, возникшей на Земле с людьми, является фактор, которому наука ВКМ не придавала принципиального значения. Упомянутый фактор имеет хорошо нам знакомое имя собственное Время.

Ткань Времени не пассивна и не может быть нейтральной к кодам человеческих судеб. Ее приоритетная роль очевидна хотя бы по тому, что она через те же самые коды выходит на Высшую Центральную нервную систему человека и ориентирует ее на то Пространство-Времени, в которое мы его поместиили.

Утверждение, что контактные точки в хроноспиралях Пространства-Времени являются отражением мантий первооснов Хомо-Сапиенса — неверно. Как ни парадоксально прозвучит, а человек является отражением Пространства-Времени Луча и планеты, где протекает его бренное бытие. Другое дело, что две эти точки, изображенные на схеме во Времени и на планете представляют единое целое и составляют в конечном счете мыслящую особь. Все это убедительно доказывается челночными действиями импульса снующего от среды Общего времени к первооснове субъекта. Импульс посредством динамического удара снабжает кодовый рисунок иформацией той среды времени, куда по хроноспиралям перемещается контактная точка.

А постольку поскольку в каждый из кодов мы закладываем гибкость и многовариантность, он выбирает вариант, соответствующий пришедшей информации. Личность трансформируется. Она действует сообразно требованию положения точки в спирали Времени. Так что индивидуальность субъектов обеспечивают не коды, а местоположение контактной точки в хроноспирали времени и ее воздействие на мантию первоосновы Хомо Сапиенса.

Существует четвертый вид Времени — Это Личное Поле Времени. Оно, обусловливая качественные параметры, ведает поведенческими функциями субъектов.

Признаками Личного Поля Времени являются разные взгляды на одни и те же вещи, разное их видение и понимание, а также, в силу неодинаковой величины поля собственного времени, разная интеллектуально-психическая конструкция… Кстати, хроноспирали, обволакивающие планеты ВКМ, тоже являются одним из видов Личного времени очень даже живых организмов — самих планет. Они также не похожи одна на другую. Они также индивидуальны. И природными особенностями, и населением, и своей реакцией на окружающие раздражители…

Закончил он свое выступление неожиданно. Именно на этих словах. И складывая в стопку бумаги, в которые от случая к случаю заглядывал, сказал:

— У меня все. Думаю, реферативно мне удалось выразить главное. Боле детально о практических рекомендациях и выводах — в Отчете.

В аудитории стояла гробовая тишина. «Либо полное неприятие, либо шок от всего услышанного», — подумал Пытливый.

Он кашлянул. Мол, жду вопросов.

Первым нарушил молчание Ментор.

— Насколько я понял, — сказал он, — Личное поле времени человека ты относишь к основополагающему фактору, обусловливающему поведенческие, оценивающие и воспринимающие функции землян?

— Именно так, коллега Ментор. И не только землян.

— Малоубедительный факт, — пропел из-за спины Карамельник.

— Почему?

— Восприятие в одном Пространстве-Времени не может быть разным. Физические свойства зрения, то есть глаз, у всех одинаковое. На круглое они не скажут квадратное… Это азбука теории и практики, которая довольно подробно излагается в первых главах учебника «Жизнь»… Они изучались на первых двух курсах. Вы, вероятно, подзабыли их, нудил Карамельник.

— Ну что ж, коллега, давайте вместе сейчас и проверим эту азбучную истину. В начале своего выступления я просил ребят описать мой портрет… Ознакомимся…

Пытливый зачитывал вслух. И что тут поднялось, надо было видеть. Оказалось ребята, с которыми Пытливый проучился почти двадцать лет, видели его по-разному. По представленным ему описаниям всех присутствующих слушателей можно было разделить на пять групп.

— Я, по общему мнению альфийцев, а из присутствующих их восемь — среднего роста, брюнет, имею густые черные волосы, карие глаза, лоб высокий с двумя морщинами, нос прямой, подбородок волевой, выдвинут вперед, уши нормальные прижаты к голове… Из особых примет — родинка в форме открытой, словно для приветствия, ладони.

На взгляд двенадцати ребят из второй Венечной я роста среднего, шатен, с явно выраженными залысинами, брови густые и сросшиеся на переносице, нос вздернут, глаза серые, лоб не высок и гладок, уши остроконечны и растопырены, лицо скуластое, овальное, мужественное… Особая примета: черного цвета родинка, похожая на вилку из пяти зубьев.

Одиннадцать ребят из третьей Венечной видят меня следующим образом: коренаст, круглоголов, белес, лоб выпуклый, с надбровиц на глаза свисают брови, нос короткий, мясистый, подбородок округлый с глубокой ямочкой посередине. Особая примета: багровая папилома, имеющая контуры пятипалого краба.

Коллеги из четвертой Венечной описали меня так: рост выше среднего, строен, черен, как ночь, волосы в мелких кудрях, жесткие, уши короткие с длинными мочками, нос приплюснут и имеет широкие, красивые ноздри, подбородок тяжелый, глаза черные…

Строптивый внимательно слушавший сына вспомнил, как давным давно, когда он был гораздо моложе этих ребят и его вместе с такими же юнцами из разных Венечных послали делать Солнце. Руководил работами Мастер по фамилии Учитель. Весь отряд был влюблен в него. Позже многие пытались отыскать Учителя в ВКМ, но никому этого не удалось. И, встречаясь на звездных путях, они интересовались друг у друга не приходилось ли кому видеть его. Самое любопытное в той истории было то, что каждый из них описывал Учителя по-разному. Строптивый, помнится, собирался как-то на досуге заняться и объяснить, хотя бы для себя, эту странность. Но руки так и не дошли до нее. Это сделал его сын. Да еще как блестяще…

Строптивый, стараясь незаметно, посмотрел в ложе Всевышнего. Светящийся на висках иней седых волос. Иссиня черные, как два новорожденных Солнца, глаза. И тонкое, с доброжелательным пониманием всего и вся, лицо…

Между тем, Пытливый, как терпеливый педагог, на пальцах растолковывал Карамельнику несостоятельность его азбучных истин.

— …Все мы здесь, в Резиденции, живем в среде Абсолютного Пространства-Времени. Вместе с тем, обратите внимание, ответы на мой тест разнятся между собой. Их можно объединить в пять групп. Если считать и меня, то шесть. Ведь я, зачатый на Земле вижу себя в зеркале совсем иначе. То есть обозначенные мною группы четко сориентированы на шесть Лучей ВКМ. Информацию глазам дает Центральная нервная система, которая завязана на отраженную в своей спирали Времени контактную точку. И потому каждый, несмотря на то, что находится в иной среде, видит, а значит и понимает в силу находящегося в нем Личного поля времени. Точно также, как если бы жили они на родной планете…

Кроме того, тест Пытливого проливал свет на весьма интересную деталь — понимание очевидного. В описаниях этого понимания в каждой из групп можно было найти расхождения. И Пытливый не мог не остановиться на этом.

— Среди группы альфийцев, — говорил Пытливый, — один пишет: «глаза живы и насмешливы»… другой: «взгляд, как всегда, задумчив и рассеян».

Во второй группе. Читаю: «холеричен, бесцеремонен…» другой — «застенчив, не общителен…» И так во всех пяти группах, по самым разным моим качествам, определяющим мои достоинства и недостатки. Отсюда и отношение ко мне. А если посмотреть на это в глобальном масштабе? Налицо чреватость теми или иными последствиями… И не это ли, коллега Карамельник, букет неопровержимых признаков наличия в нас Личного поля времени?

4. Признание

Больше вопросов не было. Раскрасневшийся и возбужденный, как после удачно проведенной схватки, Пытливый покинул кафедру. «Молодец!» — шепнула Камея, прильнув к нему. И тут, вспомнив о чем-то важном, Пытливый вновь вскочил с кресла.

— Простите!.. Прошу еще одну минуту внимания. В начале своего выступления я пообещал сказать, а в чем же мне все-таки не повезло…

— Ретивый, — обратился он к товарищу, — ты не успел дойти до конца потому, что у тебя не хватило времени. А я, одержимый идеей, не задумываясь о моральной стороне дела, пошел на обман. Я обманул триумвират Мастеров, доверявший всем нам, ввел в заблуждение руководство Школы… я совершил преступление. Мне стыдно перед вами… я омерзителен себе, Строптивый, — подняв глаза на отца, сказал он, а потом, повернувшись к Всевышнему и низко опустив голову, проговорил:

— Боже! Я достоин наказания. Пускаясь на обман, я ничего не мог с собой поделать. Та сила была выше меня… Я искуплю свой позор. Приму любое наказание… И даю слово, никогда в своей жизни не прибегать к обману… Простите, Господи!.. Теперь все, — сказал он и тяжело опустился в кресло.

И снова, наступившую тишину нарушил Ментор. Сказав, что смысла прерываться нет, поскольку мнение Ученого Совета Школы по защите Отчетов определено и оно строго соотнесено с выводами Центральной Компьютерной Службы, он, испросив мнение Всевышнего, приступил к заключительной процедуре.

— Все Отчеты, так или иначе свидетельствуют о зрелости выпускников нашей Школы. О чем прежде всего говорят умение найти предмет исследования и искусное владение техникой научного анализа. Очевидна классичность подхода к материалу, блестящее применение полученных знаний и накопленного наукой и практикой ВКМ опыта в создании миров и жизнедеятельности проживающих в них видов. Такт и доброта к коллегам тоже заслуживает похвал…

Я, именем Всевышнего, благодарю вас за помощь, оказанную Мастерам. Она была велика…

Центральная Компьютерная Служба, на основании заложенных в ее память Отчетов-исследований, вывела три оценки. Зачитываю:

«Оценка „Отлично“ выставляется сорока восьми слушателям, членам Специальной экспедиции на Начальную шестого Луча. Служба рекомендует им взять Отчеты за основу в написании предстоящей через два месяца защиты выпускной диссертации.

Оценка „Высшая“. Выставлена одному. Слушателю Ретивому. Работа признается обоснованной гипотезой. Рекомендуется зачесть ее, как досрочную защиту итоговой диссертации на соискание ученого звания Исследователя Удостоенного Третьей категории с правом ношения двухярусного нимба».

На этом Ментор прервался.

— Ваше решение? — обратился он к членам Ученого Совета Школы. — Согласных с выводами Компьютерной Службы Всевышнего прошу поднять руки… Единогласно!

Затем, выдержав паузу, с приличистующей случаю торжественностью, объявил:

— Коллега Ретивый, — мы поздравляем тебя с блестящим окончанием Школы и искренне рады, что в наши ряды пришел молодой талантливый ученый.

Аудитория взорвалась аплодисментами. Рукоплескали ему и в ложе Верховного Координатора.

— Поздравляю, — раздалось негромкое и внушительное со стороны Всевышнего.

Ретивый, повернувшись к его ложу, с глубоким почтением склонил голову. От переполнявших его чувств он плакал. Ретивый знал, что его ждет особое распределение. Очень возможно, что его прямо сегодня зачислят в одну из Служб Всевышнего.

Когда шум заметно поутих, Ментор продолжил:

— Зачитываю дальше. «Третья оценка „Высшая“ с индексом „О“. Выставлена одному — слушателю Пытливому. Отчет на уровне монографического труда и признается Открытием. Конкретным научным вкладом. Настоящий Отчет рекомендуется рассматривать, как защиту монографической работы на соискание ученого звания Исследователя Удостоенного Второй категории с вручением двухярусного нимба».

Ментор разводит руками.

— Это в нашу компетенцию не входит, — говорит он. — Подобное решение выносится Высшим Советом Избранных ВКМ.

— Правильно! Правильно, — поднявшись в рост соглашается Проницательный. — Совет Избранных находится здесь. К сожалению, не в полном составе. Однако, путем устного опроса получены ответы и от неприсутствующих. Ответ таков… — Проницательный умолк.

Аудитория застыла. Струна от напряжения давно бы лопнула.

— Ответ таков, — повторил Верховный Координатор.

— Согласие единодушное.

И птицей вскрикнула Камея. И осеклось дыхание Пытли. И навалившаяся чудовищной силы тяжесть придавила его к креслу. И в какой то миг он понял, что эта необыкновенной мощности силища, выхватив его из себя, взмыла с ним в небеса. И он еще успел увидеть себя беспомощно барахтавшегося в руках товарищей. И успел поймать восторженный взгляд, оттесненной в сторону Камеи. И восхищенного отца, смотрящего не в зал, а наверх, на него… И все.

И несказанное блаженство охватило его. И летел он над мирами, каких никогда не видел, о каких никогда не слышал и не читал. И летел по мощенным звездами дорогам. И растекались по ним сказочные мелодии. И чувствовал он себя властелином всего, что простиралось окрест. И был он звездой в мириадах других звезд. И был кровожадным зверем. И жертвенной овцой, из располосованной гортани которой под чью-то стопу струилась кровь. И был он всем. И чувствовал он всех, как себя. И крикнул он тогда:

— Да кто же я?

«Ты — человек. Дитя ты наше. Мы любим тебя», — ответил ему Голос.

И упивался он счастьем бытия. И, купаясь в бездоньи блаженства, он смеялся.

«Чему ты радуешься?» — спросил Голос.

— Жизни! Какое чудо — это жизнь!

И тут он увидел безногую женщину. Опираясь на руки она как лягушонка прыгала за уползавшим от нее малышом. Малыш звонко смеялся… А у Пытливого из глаз текли слезы.

И увидел он море бед. И услышал душераздирающие мольбы о лучшей доли. И стоны. И кровь. И захлебываясь в топкой жиже желчи, взывал к справедливости. И замирал от ничтожества своего. И задыхался от скорби. И горько плакал.

«Над чем ты плачешь?» — спросил Голос.

— Над жизнью… О, Господи, помоги им!

И тяжело вздохнули в космосе.

«Не лучшими приходят. Но лучшими уходят», — с непонятным для него значением отвечал Голос.

И с сердцем, полным упрека, он спросил:

«В небытие?!»

«Нет в мирах небытия!» — мягко возразил Голос.

И опутали его паутиной мысли. И шел он вслед им, как по лабиринту. И искал он среди них самую важную, самую нужную.

«О чем твои думы?» — спросил Голос.

«О смысле жизни. В ней больше вздора и мало мудрости», — ответил он.

«Жизнь — это цепь целесообразных закономерностей», — сказал ему Голос.

И далеко и ясно увидел он стоящий в сиянии серебристого света знакомый ему Кедр…

И в этот самый момент он услышал встревоженный возглас Ментора.

— Оставьте его! Ведь задушите!

Отстранив от себя напористых товарищей, Пытливый сделал несколько шагов к ложе Всевышнего и, встав на колени, произнес:

— Боже! Я люблю Вас! И все сотворенное Вами — люблю!

И никто, кроме них двоих, не знал, что вкладывал в эти слова Пытливый.

Сказал и вернулся назад. Когда все расселись, неожиданно глубокий и осязаемый сердцем голос произнес:

«Вы порадовали Нас. Мир душам вашим».

И, рассыпаясь в ослепительные сине-золотистые огоньки, угасал свисавший над ложей Всевышнего бисерный занавес.

5. Вердикт Всевышнего

Собрание повел Проницательный. Еще раз поздравив с успешной защитой Отчетов, он сказал, что остался для того, чтобы выполнить самую неприятную миссию.

— Сегодня, — возвысил он голос, — в присутствии Всевышнего состоялось судебное слушание по делу Исследователя Удостоенного Второй категории и обладателя двухярусного нимба — Пытливого… Его вина рассматривалась не в плоскости дисциплинарного Устава Школы, а с позиции Свода Законов ВКМ, так как суду немного раньше вас был известен исход слушания ваших Отчетов. Суд приговорил Пытливого к сорока годам высылки…

Зал ахнул. Всадник гарцевавший на белом коне победы на глазах у всех рухнул под жесткие копыта его.

— Сорок земных лет, — уточнил Верховный Координатор. — То есть на сто шестьдесят дней по ВКМ.

— Ну это куда ни шло, — облегченно вздохнул Ретивый.

— За инструкциями, осужденный Пытливый, — с металлом в голосе произнес Проницательный, — зайдете завтра. В двадцать один ноль ноль… Коллега Ментор, у вас есть еще что сказать слушателям?

Огорченный услышанным ректор покачал головой. Он до последней минуты верил, что самое большое Пытливого может ожидать, так это условное наказание.

— В таком случае, можете быть свободны, — объявил Вэкос и добавил:

— Желаю приятного отдыха.

— Пытля! — крикнул отец, стоявший в окружении старых друзей.

И расстояние в сорок три года Пытливый одолел в три прыжка. Мужчины обнялись. Озаренный, Верный и Кроткий, поочередно тиская его в объятиях, поздравляли с успехом и пеняли за легкомыслие.

— Ну скажи ты нам, шельмец, и мы бы для тебя выбили у Ментора три недели, — журил его Озаренный.

— Все! Все, ребята, — остановил их Строптивый. — Давайте говорить о хорошем… Кстати, Пытля, а что ты не представишь меня моей невестке?

Пытливый стремглав кинулся к поджидавшей его у выхода девушке и, что-то сказав ей, потянул за руку.

— Папа, это моя Камея… Камея — это мой папа.

— Красивая у меня невестка, не правда ли? — сказал он стоявшим рядом Мастерам и, взяв ее под руку, громко объявил:

— Камея, у меня новоселье. Пытливый этого еще не знает. Мне выделили здесь замок. Чаруша, жена моя, назвала его замком Навуходоносора. Был на Земле такой властелин…

— Так мама здесь?! — воскликнул Пытливый.

— И уже твои вещи перенесла в ваше новое гнездо, — заметил Верный.

— Вобщем, ко мне! На новоселье, — позвал Строптивый. — Проницательный, Ментор, я жду вас у себя…

… Они сидели до самого утра. Ведун, Багровый Бык, Сердитый Воин, Томный и прелестная земляночка Чаруша. Им было о чем говорить. И было что вспомнить. И рядом, обнявшись, сидели их дети. Камея и Пытливый.

Пытливый не дал долго спать родителям.

— Вставайте! Уже десять утра, — голосил он. — Едем на Поляну Божьей ауры. Там отдохнем лучше, чем в вашем Навуходоносоре.

Первый раз за все время Пытливый облетел терновый заслон. Но флаер все-таки не коснулся поляны. Он завис над самой травой… Пытливый даже мечтать не мог о таком дне. Отец, мать, Камея и он, здесь, на этом волшебном пятачке. Он смотрел на родителей и переводил взгляд на два стоящих в цвету гранатника. И невдомек им было, что эти кусты показывались ему в их образах. Он зажмурился и тихо попросил Камею ущипнуть его.

— Зачем? — удивилась она.

— А может, я сплю, — сказал он.

Водоем с хрустальным ключом, бьющим высоко в небо, привел всех в восторг. И он снял с них возбуждение минувшего дня, усталость ночи и сморил сном. А когда проснулись, они долго сидели над пропастью, в том месте, где стоял чудо-Кедр.

— Здесь — прекрасно. Волшебно, — сказала Чаруша и мечтательно глядя вдаль, добавила:

— Но как бы здесь хорошо не было, я все же хочу в наш домик на третьей Венечной.

— Я тоже по нему соскучился, — живо отозвался Пытливый. — Завтра же и полетим. Не станем откладывать.

— Правда? — расцвела Чаруша. — Ой, как хорошо.

Отец с сыном переглянулись. Камея повернула голову к темнеющей стене терновника. Они то хорошо знали, что для Пытливого «завтра» — не будет.

Солнце скатывалось за горизонт. Уходил в небытие такой прекрасный, такой неповторимый день. Они четверо еще смогут повторить свою встречу здесь. Но в день другой. Может похожий, но другой.

— Камея! — окликнула Чаруша. — Когда-то очень давно и в ином мире Ведун подарил мне платье и сказал, что дарит мне, любимой девушке, молодость…

— Было такое, — подтвердил Строптивый. — Ты еще от него отказывалась. А оно спасло тебе жизнь.

— Отказывалась, — согласилась она.

— Камея, я помню этот разговор, как сейчас, — сказал Строптивый. — «О, Ведун, говорила она, ты мне даришь молодость… А буду ли я счастлива?…»

— И я счастлива, родной мой, — сказала она.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

(Эпилог)

1. Аттила

Царь Аттила умирал. По губам Великого варвара текла кровь. Он искусал их, чтобы не верещать жалким шакалом, получившим в бок стрелу. Чтобы воинство, никогда не видевшее в тяжелых глазах царя страха и не слышавшее от него стонов, не шепталось, что Великий Аттила — сын Железной скалы и Огня небесного — в последнем своем поединке со Смертью верещал, как простой смертный.

«Ах, увидеть бы ее, эту смерть. Да знать, чем берет она», — двигая каменными челюстями сетовал Аттила.

Но невидима она и неведомо ее оружие. Больше всего однако Великого воина гневило другое. Его, вождя вождей всех гуннов и Царя, поставившего на колени других царей, она не считала себе за ровню. Даже не снисходила до того, чтобы показаться перед ним во всей стати.

— Стыдится она своей наружности, — произносит он вслух. — Червячен и мерзок ее облик.

— Смерть — не воин, повелитель. Она — судьба, — наклонившись к нему с дымящейся чашей травного отвара говорит колдун Гунал.

— Судьба, — повторяет царь, прислушиваясь к себе, и после недолгого раздумья с горькой усмешкой замечает:

— Не везет мне на женщин.

— Этой женщине твоей завидует весь мир, повелитель.

— Она — моя, поэтому и завидуют. Чужая лучше собственной.

— Но твоя судьба царская.

— Тем более. Царственная стерва. Прелестная со стороны. Сварливая и своенравная в шатре.

Аттила скрипнул зубами. Отвар не действовал. Или действовал так, что только раздразнил его боль. Дернул за ус и озлобил. Освирипев, она кинула свою рысью лапу и когтями — по груди. Изнутри. Да по-живому. От безумной боли царь скорчился, повалился на бок, но мысль не упустил.

— Я у ней, у судьбы своей, в поводьях — выдавил он. — Несусь куда хочет она. А сейчас вот тянет в стойло. К мертвым. Я упираюсь, брыкаюсь, взвиваюсь… Но иду.

Аттила попросил колдуна крепкого макового настоя.

Мак успокоил озверевшую рысь. Одурманил. Она терзалась, но со сна. Вяло. Не так больно. Стало лучше. Несравненно лучше…

И пелена блаженной поволоки подернула стальные глаза Великого гунна…

… И простерлась перед ним родная степь. И над шелковым ковром ковыли плыло вязкое марево. И проступили сквозь нее силуэты шатров отчего стойбища. И от полыхающих рядом с ними кострищ тянуло свежей кровью, душистой полынью, жареным мясом и паленой шерстью. И, разливаясь, текли от них заунывные, сжимающие сердце песни.

И увидел он мальчика с большими раскосыми глазами. И на красном коне под синим месяцем преследовал он газель. И поравнявшись с ней, он, на полном скаку выхватив нож, прыгнул на изогнувшуюся спину антилопы. И пригнув к земле полумесяц ребристых рогов, мальчик полоснул ее лезвием по горлу. И брызнула в лицо ему горячая кровь. И припал он губами к клокотавшему солоноватому родничку. И долго стыл в красивых глазах антилопы ломкий свет надежды, плывущий высоко в небе синим полумесяцем.

И был тем мальчиком он — Аттила. И любил он кровь. И любил охоту. И любил походы. И дружил он тогда с чужими смертями. И любили они его. И с безумным сладострастием брал он их. И гордился собой. И упивался восторгом побед.

И поднялся вдруг ветер. И заметалась каленая пыль по кровной степи его предков. И поднялись дымы из кострищ. И шел он в черных клубах их. И пахло гарью. И пахло смертями и кровью… И расступились вдруг дымы. И увидел он сестру свою. И окликнул он ее. И она бросилась к нему. И он побежал к ней навстречу. И, с хрустом вонзившись в сухую землю, упали между ними оперенные огнем стрелы… И рыжие всполохи воспламененной травы бросили в него горящие снопы искр. И остановили его.

И увидел он двух коней. И черного. И белого. И привязана была к ним сестра его, мать его, и единственный родовой стебелек его. И звала она его — Великого Аттилу. И просила пощады у убийц своих. И жаждой неутоленной жизни, и кровью сердца клокотали слова ее. И ударили убийцы по крупам лошадей. И по белой. И по черной. И понеслись кони в разные стороны…

И горели раскосые глаза душегубов той же страстью, что некогда у того мальчика, припавшего губами к рассеченной гортани антилопы… И застыл в омертвевших глазах сестры, запавший в душу Аттилы, ломкий свет надежды, плывущий синим полумесяцем высоко в ночном небе. И донеслись до него слова сестры, что когда-то смывала с лица и рук его запекшуюся кровь газели.

«Аттила, тебе не жалко убивать? Ведь она была такая красивая. Ей так хотелось жить».

И услышал он ответ свой.

«Жалко. Но потом…»

И предстали перед взором его поля Побед его. И стаи жирных грачей, и скопище черных мух над трупами. И стоны раненых, и берущие за сердце вопли тех, кто находил в ослизлой крови остывшие тела родных своих.

И видел он обезумевшую женщину, смеющуюся над пятью обезображенными телами мужчин. И были то ее сыны и муж.

И мальчика он видел с непохожими на него глазами. И плакал он навзрыд, обнимая труп отца. И непохожие на него глаза с похожими муками и скорбью смотрели в небо. И просил тот мальчик вернуть его отца…

И у пепелища одного из очагов, спаленного его воинами, он видел живой скелет девочки, умирающей от голода. И проехал он мимо нее. И, не спросясь хозяина своего — сына Железной скалы и Огня небесного — его сердце подобрало глаза девочки. И были они также красивы, как и глаза у той газели. И была она деткой ее…

И были то поля побед его. И не стоили они и одной слезинки этого ребенка…

Варвар застонал и открыл глаза. В прыгающем свете факелов сидел колдун Гунал. Он спал и бормотал заклинания. Колдун устал. Который день он с ним и день, и ночь.

Аттила толкнул его и спросил:

— Почему, колдун, я проехал мимо девочки?

Гунал со сна ничего понять не мог. Да и что он мог ответить? Ведь тогда у Аттилы его не было. Царя Аттилу сопровождал другой Аттила. Тот, который со дня рождения жил в нем. И тот Аттила не был охотником. И не снедала его страсть к войнам. И равнодушен он был к бранным победам. И было у него другое сердце — мягкое, любящее, отзывчивое. И мыслил он по-другому. Он бы не проехал мимо заживо умирающего ребенка. А царь Аттила сделал это.

— Хороший сон привиделся тебе, повелитель, — невпопад смошенничал Гунал. — Девочка — это к диву. Тебя ждет чудесное исцеление.

Великий варвар ожег колдуна уничтожающим взглядом. Гунал съежился. Задрожал. Кто-кто, а он знал, что обычно следовало после такого хлыста. Всего лишь один жест. И все.

— Плут! — тихо произнес царь. — И мальчика я видел.

— А это — прибыль, Великий Аттила, — заюлил толкователь. — Большая добыча. Новая победа.

— Да будет тебе известно: то и другое — моя больная совесть, — обдав Гунала презрением сказал царь, а потом, проскрежетав зубами, добавил:

— Мошенник ты, а не чародей. У колдунов есть третий глаз. Он зрячий. Он видит то, что неподвластно и царям. А твой глаз — в бельме.

Отвернувшись от него Аттила смежил веки.

… Полыхнуло в груди. Кровь бросилась в голову. Но Аттила не оторвал губ от чаши, пока не осушил ее. И хотя напиток был студен и ломил зубы, жара в нем было поболее, чем в горниле кузнеца.

Пирующие смотрели на царя разинув рты. Мало кому из них за раз удавалось опустошить ту чашу. Захлебывались кашлем, обливались слезами. А он — одолел. Опрокинув ее кверху дном и с хрустом надкусив необычную для себя закуску — моченое яблоко, Аттила весело провозгласил:

— Этот напиток достоин моей победы!

И пошла чаша по кругу. Разговаривая со своими соратниками, Аттила цепко следил за ней. Каменный взгляд его, однако, с каждой минутой становился все теплей и теплей. По жилам побежали огненные струи, сделавшие его беспричинно веселым и глумливым. Когда, завершив круг, кравчий вновь поставил ему под руки наполненную чашу, Аттила осушил и ее. Больше он не пил, но настаивал, чтобы пили другие. Аттила сразу сообразил, что это огненное заморское вино — опасная штука. Чрезмерно расслабляет и делает человека не таким, какой он есть на самом деле.

Аттила поймал себя на том, что он из немногословного Великого Гунна превращается в бесшабашного говоруна. А его родственник, толстый Дагригилла, вызывавший в нем омерзение своими всегда засалеными губами, стал казаться ему славным парнем. Дагригилла приходился братом его жены. Она такая же жирная, тупая, да еше и безобразная. Это сестра заставила Аттилу жениться на ней, потому что она была дочерью вождя одного из могущественных родов их племени. Хотя Аттила происхождением был не ниже, но в богатстве и в многочисленности воинов их род уступал.

— Это же не женщина, сестра. Настоящая верблюдица. Я же не скотоложец, — отказывался он от сватоства.

Но та смотрела далеко. Она готовила славную судьбу своему брату, который на десять лет был младше ее и она, вместо матери, поднимала его на ноги.

Аттила мать не помнил и не видел. Он вырос на руках сестры. А когда отец выдал ее замуж, а вскоре после этого его на охоте разорвал клыками вепрь, она взяла Аттилу к себе в семью…

Не ослушался он сестры. И расчеты ее вскоре оправдались. Хитроумный Аттила, используя воинов своего тестя, подчинил себе все племена гуннов… И стал богаче и намного сильнее рода Дагригиллов… И хотя с женой Аттила вел себя достойно, детей у них не было. Не беременела она и все тут.

«Быть может, что у вас не ладится?» — осторожно интересовалась у невестки сестра.

«Нет, что ты?! — горячо разуверяла та. — Это во мне что-то».

А потом Аттила ушел в поход. И забыл бы он о ней вовсе, если бы не этот слюнявый Дагригилла.

Дагригилла жрал и пил, словно после месячной голодовки, и все тянулся к блюдам, что ставили перед царем. Аттила делал вид, что не замечает этого. Заморское вино напитало его благодушием. И окатило потоком приятных воспоминаний. И все они связаны были с женщинами. Много их было у него. Умные и глупые, сероглазые и кареокие, белолицые и смуглые, страстные и не очень, бестыжие и скромницы… И все как на подбор блистали красотой. И со всеми из них он проводил славные ночки. Hо ни одна из них не запала ему в душу. И любовь, о которой он слышал, будто она затмевает разум, казалась ему красивой выдумкой песенников и чувствительных мужчин.

Аттила уже решил незаметно покинуть пирующих, когда предводитель его личной охраны, склонившись, прошептал:

— Повелитель, у шатра ждут полонянки.

Поразмыслив, Аттила встал и, показав глазами на свое место во главе стола, велел Дагригилле занять его. Сам сел справа от него. И начальники возликовали. Раз Аттила занял место в их ряду это означало, что сейчас войдут женщины. И никто из присутствующих за время веселья не имел права обращаться к Аттиле, как к царю. Так требовал он сам. Ему хотелось покорять избранницу, а не брать как овцу, идущую на заклание. И никто не имел права выбирать себе жен щину до тех пор, пока этого не сделает Аттила.

Масляные взгляды пьяных гунн, прославивших свои имена в смертельных баталиях, устремились на откинувшийся полог шатра. Они входили одна за другой, потупив головы. Их свежие и юные лица пылали стыдом. Умолк шумный пир. Глаза рубак, каждый день задиравших юбки смертям, разом очистились от хмельной замути. И заметалась в них робость…

В шатер входил другой мир. Он не угрожал опасностью, но приводил в трепет. Как вести себя? Привычней наброситься, разорвать одежды, мять грудь, хватать лобок, всосаться в горло и до иступления трястись над стонущим телом… Hо это не поле брани, где одурев от страсти убивать, врываешься в жилище и по-зверски насилуешь чью-то девку…

В шатер входила другая жизнь. В шатер входила женщина. Входила, как поцелуй. И от его нежнейшего прикосновения к закоростевшему сердцу, одиноко воющего в глухой ночи, в нем высыпали янтарные звезды. И у воина открывались глаза, которые и не были закрыты. И как бугай, получивший обухом по лбу, он приходил в себя из обморочного, кошмарного забытия…

Аттила заметил ее сразу. Такого надменного взгляда, такой величественной осанки пропустить было нельзя. Словно не она, а они, все здесь собравшиеся, находились в ее шатре. Глаз она не опускала. Голову держала высоко. И в синих глазах ее стоял холод. И он поднял могучего варвара с места. Порывисто, словно боясь упустить, Аттила схватил ее за руку.

— Как зовут тебя, красавица? — сорвавшимся вдруг голосом прохрипел он.

— Мне больно, варвар, — сказала она на ломанном языке гуннов.

И хотя избранница его на целую голову была ниже, Аттиле показалось, что сверху вниз, как с небес, по нему полоснула синяя молния. И медленным поворотом головы девушка показала на вцепившуюся выше ее запястья руку гунна. Царь отдернул ее. Hо на коже, цвета топленного молока, уже остались багровые отметины мощных пальцев Аттилы.

— Я боялся потерять тебя, — вместо «прости» сказал он.

— Нельзя потерять то, чего не имел, — спокойно возразила она.

— Ты права, красавица, я хотел сказать «упустить», — поправился он.

— Я еще должна пройти мимо царя твоего, — отстраняясь от Аттилы, напомнила она.

Ошеломленный и красотой ее, и поступью, достойной царицы, и ломанной речью гунов, звучащей из уст ее волшебной мелодией, Аттила растерялся. Она уходила. Того требовал этикет. Сначала должен сделать выбор царь. Hа месте же повелителя восседал Дагригилла, отлично слышавший их диалог. Вымазывая его избраницу похотью заплывших жиром глазок, он вдруг зло рявкнул:

— Дочь властелина этих краев будет принадлежать ему. Он принес победу. Сегодня его праздник. И он вождь могущественнейшего рода.

Аттила бросил взгляд на девичью руку нервно теребившую тканную шаль. Сжатая в кулак ее кисть дрожала. Опытным глазом воина Аттила заприметил искусно спрятанное в бахроме жало тонкого клинка. Мягко, но твердо опустив руку на кулачок, сжимавший эфес, он ласково позвал:

— Сядь со мной, красавица.

Испуг парализовал прелестную полонянку. Поняв в чем дело, Аттила с легкостью оторвал ее от пола и усадил рядом с собой.

— Чудной работы платок у тебя. Дай посмотрю…

Заледеневшие пальцы на нем никак не разжимались.

— Да не бойся, верну я его тебе, — разжав их, улыбнулся он.

И с неподдельным интересом рассматривая его, Аттила ловким движением левой руки, извлек спрятанный в шали кинжал и незаметно заткнул его себе за пояс.

— Удивительно хорош, — сказал он, возвращая платок.

Она сидела пунцовая, как степной мак. Стебелек, на котором трепетала ее гордая головка, был натянут до предела. Вот-вот надломится. Чтобы снять напряжение Аттила потребовал кравчего наполнить их пустые чаши… — Спасибо, — сказала она по-гунски.

— Вино у нас отменное, — сделав вид, что не понял к чему относится ее благодарность, говорит он.

— Вином меня не удивишь. В погребах наших лучшие из лучших томятся по двадцать лет. А вот шаль из такой ткани у меня у одной…

— Ей цены нет. Рукоделье достойно всяческих похвал, — вкладывая в слова те же значения, что и она, произнес Аттила.

— Правда?! — сказала она и по беспокойной бирюзе озерной стылости впервые пробежала веселая рябь из солнечных бликов.

— Я тебе не скажу, правда или нет, пока ты мне не ответишь на самый первый мой вопрос.

— Меня зовут Лепеста.

— Как оно идет тебе! — искренне изумился он.

— Это такая же правда, как о платке? — не без лукавинки спросила она.

— Не такая, Лепеста. Не такая. Она — больше правды, — сказал он и, смакуя, словно подтверждая, как понравилось ему ее имя, повторил:

— Лепеста…

— А тебя как зовут?

— Зови варваром.

— Ты на меня обиделся? — с покаянными нотками в голосе поинтересовалась она.

— Нисколько. Просто имя у меня трудное. А придумывать себе другое не хочу, — и пользуясь моментом, осторожно, как что-то очень хрупкое, взял ее ладонь в свою. И больше не отпускал ее. И она не убирала ее. Они говорили и говорили. Ни к яствам, сменяемым одно за другим, ни к чаркам наполненным вином, они не притрагивались.

— Ты неплохо владеешь речью нашей… Каким образом? — полюбопытствовал Аттила.

— Мы слишком долго ждали выхода пред очи вашего царя. Приставленная ко мне женщина, естественно, не знала языка моего народа. Вот я и выучилась.

Говорила Лепеста неправильно. Но речь ее звучала мило и понятно. Мысль выражалась достаточно четко, чтобы уловить ее или догадаться о чем она хочет сказать.

— Ты совсем не похож на них, тихо промолвила она, показав на его соратников.

— Хочу надеяться, — усмехнулся он.

— Нет, я о другом. То, что ты варвар, ты — варвар, — доверчиво пошутила она. — А вот чело твое светлое, высокое, кожа белая. Она не отдает желтизной. Ты широк, статен и ростом выше их. Они же низкорослы. И глаза у тебя не такие…

— А какие?

— Не узкие и не карие. Они у тебя крупные, как две зеленые миндалины.

Немного еще поразмыслив, видимо подбирая и складывая в уме слова чужого наречия, она добавила:

— Мне кажется, в тебе течет другая кровь.

— Ты угадала, Лепеста. Я — сын полонянки. Очень возможно, мать моя из этих краев.

И Аттила стал рассказывать о себе. Чего на удивление самому себе никогда не делал. И о матери, которую не видел с рождения, зато много раз видел во сне, и о сестре, заменившей ему мать, которую очень любил и которую растерзали.

— Не звери, Лепеста. Ее растерзали люди…

Hа глаза полонянки навернулись слезы. Положив ладонь на тыльную сторону его руки, мягко сжимавшей ее запястье, она прошептала:

— Отдай мне боль свою…

— Как хорошо ты сказала… Мне никто так не говорил.

Лепеста покраснела от вырвавшихся независимо от нее слов и отдернула руку.

Аттила опять сделал вид, что не заметил этого и, широко улыбнувшись, принялся живописать, как сестра женила его.

— Умная женщина была сестра твоя, Варвар, — заметила она.

— И очень красивая, — сказал он, отпив вина.

И тут только заметил, что стоявшие перед ними блюда не тронуты, чаши полны и ни к одному из плодов, аппетитно лежащих в вазах, они не прикоснулись.

— Ой, я заговорил тебя, Лепеста. А ты голодная, наверное.

— Ни капельки. Мне приятно слушать тебя.

— А я не могу оторвать глаз от тебя, — прошептал он.

— Мне никто так не говорил, — повторила она недавно произнесенную им фразу.

— Не может быть такого! — не поверил Аттила.

— Говорили, но не так… Из-за высокого положения моего.

— Кто говорил? — и царь спохватился. — Расскажи мне о себе. Я о тебе ничего не знаю.

— А что я прожила, Варвар? И что я могла видеть за свои двадцать лет? Ты — другое дело. Ты мужчина. За тобой громкая слава воина. И тебе уже сорок.

— Не прибавляй. Всего тридцать восемь…. Это так мало и, не поверишь, как много на одного человека. В двадцать лет я самому себе, да и другим со стороны казался зрелым мужчиной.

Аттила умолк. И задумчиво глядя на тяжелые пряди ее золотых волос, проговорил:

— Я опять о себе. А я хочу слушать тебя.

— Это оттого, Варвар, что ты был всегда одинок. Одиночество делает разум изощренным, сердце жестким, а человека потеряным.

— Потеряным, говоришь?… А не кажется ли тебе, что мы все потеряны. И все ищем. То ли кого-то, то ли себя.

— Нет… То есть, да… Впрочем, это тоже от одиночества. Сердце переполнено, кровоточит… А излиться ему не позволяет разум…

— Какая же ты умница, Лепеста. Но ты отвлекаешься.

Судьбы их оказались во многом схожие. Она тоже рано потеряла мать и ее воспитывало много нянек. И очень-очень любила отца. Все его боялись, только не она. Какой бы злой он не был, стоило появиться Лепесте, он отходил… Брата тоже любила, но он был постарше и увлекался охотой, которой она терпеть не могла. Вскоре же, обучившись ремеслу воина, он стал уходить в набеги. А потом женился. Обзавелся детьми.

К ней тоже много раз сватались. Но ничего не получалось. То из захудалого рода жених, то сам жених не нравился Лепесте, то отец возражал… Вобщем, те или иные причины находились всегда…

— И вот совсем недавно, — сказала она, — меня все-таки выдали замуж. За мужчину, который был ровесником отца. Он жил через две земли от нас. Владел неоглядным краем и имел многочисленную рать. Свадьба состоялась за две недели до вашего прихода. Отец торопился. Из-за вас. Мы бы одни не могли отогнать гуннов. И Совет рода, и отец решили заключить с ним союз, чтобы объединиться и сокрушить вас. Вот так я и стала его женой…

— Где теперь он? — мрачно спросил Аттила.

— Убит… В битве с вами. Здесь, неподалеку. Стрела угодила ему прямо в глаз и вышла из шеи. И стрела, как сказали мне ратники, была выпущена из лука царя вашего, — она кивнула на отрыгивающего Дагригилла. — На ней его клеймо.

— Ты любила его?

— Нет, конечно, Варвар… Едва терпела. У него были гнилые зубы и липкие руки…

С ненавистью посмотрев на разикавшегося Дагригилла, царь сказал, что ему душно и предложил выйти на воздух.

— С удовольствием, — поддержала Лепеста, вставая из-за стола.

Она совсем забыла, что находится не в своем доме, а на пиру у разорителей ее владений. У варваров. И надо было, чтобы ее мужчина испросил разрешения у царя. А он даже не глянул в его сторону. Он положил ей руку на плечо и они пошли к выходу.

— Как же?… — хотела было спросить она, но Аттила, угадав ее мысли, сказал, что они пьяны и их исчезновение никто не заметит.

Но их заметили. У самого выхода перед ними, как из под земли вырос здоровенный детина с узким лбом и жуткими глазами голодного зверя. Низко склонив голову, он доложил, что послал за толмачем и тот будет их сопровождать.

— Он нам не нужен. Мы понимаем друг друга без толмача, — сказал Варвар.

— Как ни странно, — тихо добавила она.

И узколобый исчез, как провалился сквозь землю.

— Ты посмотри, как подобострастен он с тобой, — удивилась Лепеста.

— Что тут удивительного? Я же военоначальник и родственник царю.

— Так то оно так… А он начальник этого мерзкого Аттилы. — Они с ним часто наведывались к нам. В наш дом, где содержались мы, ни в чем неповинные пленницы.

— Часто говоришь? — как бы мимоходом спросил Аттила. — И вели себя безобразно?

— Со мной, во всяком случае, как могли — вежливо, — уклончиво ответила она.

По обе стороны от них, освещая дорогу, шли факельщики.

— Тебя сопровождают, как царя, — заметила она.

— Лепеста, ведь я одержал победу… И сегодня меня чествуют, — напомнил он.

— И ночь, Варвар, в твою честь. Праздничная. Светлая. Нужны ли нам факельщики?

И Аттила властным жестом руки отогнал сопровождающих.

И стало тихо. И очень темно. И только внизу, до самого окаема, горели костры Аттилова воинства. И легкий ветерок доносил надрывную песню тоскующего гунна. И принес еще ветерок запах поспевшей малины. И пахнул еще душистым тмином, и неверной мятой. И от песни той, и от растворенных в воздухе ароматов, и от женщины, светящейся в ночи сладко ныло сердце и хотелось жить. И очень жалко было плачущего гунна. И очень жалко было потеряно блуждающих во тьме людей. Над миром стояло великое чудо.

Над миром стояла жизнь. И шла она сверху. С загадочных небес.

Ночь обнимала планету, как мать свое беспокойное дитя. И лунным золотом, и серебром мерцающих звезд, она покрывала свое дитя поцелуями. И два очарованных чада ее, прижавшись друг к другу, с восторгом смотрели в ее родное, любящее лицо. Аттила будто пробуждался.

— Еще недавно я не хотела жить, — сказал она.

— Еще недавно я понятия не имел, как прекрасна эта жизнь, — сказал он.

— Пойдем ко мне домой, — сказала она.

— Шатер мой ближе, — сказал он.

И потерял Аттила поводья. И нес его конь против ветра. Упругого, теплого, страстного. И азартно кричал он, понукая и шпоря ошалелого скакуна. И сердце рвалось алыми лоскутами полыхнувшего до небес костра. И в разгоряченной ночи несло его к порогу забытого им и затерявшегося в звездах родного очага. И вот он найден, наконец, и, возвращается домой, переполненный восторгом счастья. И найден он человеком, чей облик и имя, стертые в памяти разума, смутными, но узнаваемыми чертами, оставались в памяти сердца. И летели они вместе по необъятным просторам степей. И покатились зеленые миндалины глаз его то ли по золоту колосившихся хлебов, то ли по прядям роскошных волос Лепесты.

И изнемогая и млея стонала степь. И что-то она шептала. И что-то просила. И куда-то звала…

Но слишком могуч был небесный скакун. Он вырвался из-под них, растворившись в малиновых далях космоса. И сбросил он их. И крича, и барахтаясь, и смеясь они падали вниз. Снова на Землю.

Обводя пальцами черные дуги ее бровей, Аттила сказал:

— Я никогда такого не испытывал… Никогда.

— И я была счастлива, — зарделась Лепеста.

Они снова были на Земле. За шатром ржали боевые лошади. Звенели сабли. Слышалась грязная брань. Воняло навозом.

Стояла все та же ночь. И текла все та же жизнь. И ночью она казалась страшней. Лепеста прижалась к Аттиле и, глядя в замутненные дремой и усталостью глаза его, сказала:

— Варвар, я прошу тебя об одном. Не отдавай меня на круг своим товарищам. Не отдавай в руки мерзкого Аттилы.

Он, как ужаленный, сел на тахту и дико посмотрел на Лепесту.

— С чего ты взяла, что я такое сделаю?

— Я слышала, что у вас так поступают с дочерьми побежденных мужчин, — гладя его по широкой спине, говорила она.

— Ах, ты вот о чем?… С тобой, Лепеста, этого не произойдет…

— Милый, ты человек подневольный. Тебя могут заставить… Верни тогда мой кинжал. И я все пойму. Или убей меня сам.

— Убить тебя?! — засмеялся он и, поцеловав ее в полураскрытые губы, добавил:

— Да это, что убивать себя.

Аттила мягко положил голову на ее обнаженную грудь и указательным пальцем стал дергать ее за вытянутую, как у обиженного ребенка, губу. Лепеста неожиданно куснула его за палец. И они засмеялись.

— Ты хотела убить Аттилу? — неожиданно спросил он.

— Да Варвар.

Зарывшись лицом в ее волосы, он сказал:

— Только ради этого я верну тебе кинжал. И, если у тебя не пропадет охота, ты сделаешь это.

И он уснул. Так долго Аттила никогда не спал. Разбудил его назойливый солнечный луч полуденного солнца. Только в полдень, когда солнце стояло в зените, этот луч мог ударить ему по глазам. Блаженно улыбаясь и жмурясь, он потянулся к Лепесте. Сначала осторожно, а затем все беспокойней его руки шарили по ложу. Он открыл глаза и, озираясь вокруг, дико закричал:

— Где Лепеста?!

Вбежал начальник стражи.

— Я здесь, мой повелитель, — прохрипел он.

— Мне плевать на тебя! Где Лепеста?! Где моя женщина?!

Начальник стражи сбивчиво, но толково сообщил, что она ушла. И не так давно. Она столкнулась с ним нос к носу сразу за порогом шатра.

— Хмель ночи кончился, стражник, — сказала она. — Проводи меня к себе.

Он подумал, что это слова царя и, выделив сопровождавших, отправил ее к себе.

— С ее головы не упадет и волосок, — поспешил заверить начальник стражи.

— Вернуть! — тихо, но жестко бросил Аттила.

Тот опрометью кинулся выполнять приказ. Но у самого выхода его остановил новый окрик царя.

— Не надо! Я сам… Распорядись, чтобы у дальнего родника нам накрыли завтрак. На двоих. Никаких музыкантов. Никаких плясунов и шутов… Чтобы ни одна зверушка не мешала нам. Голову смахну…

Наставница Лепесты, завидев царя, бросилась на колени.

— Великий царь! — в голос выкрикнула она.

Тяжелая рука Аттилы с быстротой молнии легла ей на рот.

— Здесь нет царя, — прошептал он. — Ты поняла?!

И подняв на ноги опешившую и ничего не понимавшую женщину спросил:

— С ней все в порядке? Где она?…

— Все в порядке, мой повелитель. Она спит.

Аттила бросил на нее недовольный взгляд.

— Я ж тебе сказал, женщина, здесь нет царя. Здесь нет твоего повелителя. Она не знает, кто я… И никто, кроме меня, ей не скажет об этом.

— Она спит. Пришла грустная. Долго ходила и плакала… И, наконец, уснула.

Сон ее был беспокойным. Она то металась из стороны в сторону, то затихала, сжавшись в комочек, то всхлипывала, то улыбалась. Аттила, присев к ней на ложе, долго смотрел в ее горящее розовым огнем лицо.

— Лепеста, — наконец позвал он.

И открылись, подернутые туманом сна, два синих озерца. И улыбка тронула их. И веки с длинными и загнутыми ресницами снова сомкнулись. И со всхлипом вздохнув она повернулась на другой бок.

— Лепеста, — снова позвал он.

И вдруг, взвившись, она села и… И над озерками уже не было тумана. Они светились солнцем.

— Варвар! — шопотом выдохнула она.

И взяв в ладони ее лицо, Аттила с ласковой укоризной спросил:

— Ты зачем ушла от меня?

— Ночь кончилась, милый…

— Ночь, но не жизнь, Лепеста.

Неожиданно, словно невпопад, но тронув за самое живое, что обнажилось этой ночью за трещиной его окостеневшего сердца, она сказала:

— Я искала тебя. И наконец нашла.

И он ее понял. И, крепко обняв и теребя губами горячее ухо, произнес:

— Да, Лепеста. Я потерялся. Мне так всегда казалось. И ты отыскала меня. И я нашел себя.

— Ты очень медленно шел ко мне, Варвар! — не без отчаяния крикнула она.

— Я не знал, что ты здесь. Я бы поспешил.

— Ты подневольный человек, Варвар. Мерзкий Аттила тебя снова уведет в кровавые свалки… И мы опять потеряемся. И навсегда.

— Девочка моя! — воскликнул он. — Я не потеряю тебя. Я заберу тебя отсюда.

И обернув Лепесту покрывалом, Аттила поднял ее на руки и понес к выходу.

— Варвар, ты куда?!.. Дай одеться мне!

Она вырывалась из его рук, а он еще крепче прижимая ее к себе и шагал с ней по замку на глазах удивленной челяди. Никто и никогда не видел царя несущего женщину. Да которая, притом, отбивалась от него и называла еще «варваром» и «сумасшедшим». А он смеялся. А он целовал ее. А потом ему вместе с непокорной ношей помогли взобраться на коня. И удивленно таращившийся на хозяина скакун, понес их к глухому урочищу, где бил чистый родник. Из-за широких плеч Аттилы развевались золотой гривой тяжелые пряди волос Лепесты.

— Как прекрасно жить! Как прекрасна жизнь! — говорила она, прижимаясь щекой к его бороде.

— У жизни твое лицо. Твое тело. Твои груди. Твои губы, — разрываясь от радости по-громовому кричал и смеялся он.

Он не отпустил ее, и тогда, когда послушный конь встал неподалеку от растеленной на траве скатерти. Он соскочил с него вместе с ней и, усадив на подушки, сел рядом.

— Варвар, — влюбленно глядя на него, говорила Лепеста, — ну что мне теперь делать? Так в покрывале и сидеть?

— Сейчас тебе все принесут, — успокоил он и хлопнул в ладоши.

Выхватив из рук стражников тюк с одеждой Лепеста скрылась за кустами, где, изливаясь хрусталем, звенел родник. Ее не было долго. Целую вечность. Аттила успел переговорить с начальником стражи. Отдать через него своим военачальникам приказы.

— И еще одно дело, — сказал он.

— Пока я здесь, передай лично Дагригилле, пусть подготовит грамоту ее отцу о том, что я призываю его владеть своими землями и племенами. И отныне присоединяю к его владениям земли и племена покойного мужа их дочери. Грамоту привезешь мне сюда.

А Лепесты все не было и не было.

— Лепеста, я умру с голода, — крикнул он.

— Уже иду… Уже иду…

И она вышла к нему, как вчера вошла в шатер. Высоко поднятая голова, надменный взгляд… И Аттила также, как вчера, порывисто ринулся к ней, но в отличии от вчерашнего, нежно взяв за руку, спросил:

— Как зовут тебя, красавица?

— Лепеста…

Аттила, вскинув ее на руки, понес к уставленной яствами скатерти. Она обвила его мощную шею.

— Ты пахнешь кострами, Варвар…

После трапезы, прошедшей в шутках и в беззаботном смехе, Аттила спросил:

— Лепеста, милая, что бы тебе хотелось больше всего на свете?

— Вечности, — не задумываясь сказала она.

— Это выше моих сил, родная. Но… — он хитро взглянул на Лепесту, — у меня есть кое-что от нее.

И Аттила снял с шеи массивную золотую цепь, на которой висела крупная, круглой формы, камея… Взяв в руку камею, он сказал:

— Она из камня, упавшего с неба. В середину его ювелир вкрапил бриллианты… Посмотри. Они тебе напоминают что-нибудь? — спросил он.

— Да. Я ясно вижу ладонь. Она словно машет.

— Здесь у меня точь в точь такое же родимое пятно, — задрав голову Аттила показал на свое горло.

— Ой, и правда, — удивилась Лепеста.

— Золото, милая, ерунда. Оно может потускнеть, его можно расплавить. А вот бриллианты невозможно ни разбить, ни расплавить. И пусть пройдут тысячи лет, они не только не потускнеют, а, наоборот, станут гореть еще ярче.

— Я слышала о таких камнях. Им цены нет, — сказала Лепеста.

— Теперь я дарю тебе их. Вместе с цепью.

— Спасибо, Варвар, — чмокнув его в бороду, воскликнула она.

Накинув подарок на себя Лепеста тут же принялась снимать его. И они дружно расхохотались. Камея висела у ней между ног.

— Ничего, я сейчас укорочу цепь, — пообещал Аттила и ловко, одну за другой отстегнул из нее золотые колечки.

Теперь камея висела на уровне груди.

— Лепеста, у меня к тебе просьба. Никогда не снимай ее. Чтобы, когда я к тебе приходил, меня встречала вот эта бриллиантовая ладошка… Теперь она действительно не имеет цены.

— Хорошо, — сказала она, прильнув к нему, и шепнула:

— Мой милый Варвар, только ты часто, а, главное, надолго не уходи.

— И последнее, Лепеста, — угрюмо сказал он. — Я тебе дал слово… И я хочу сдержать его. Я возвращаю твой кинжал… Возьми.

Не веря ушам своим, она переспросила:

— Ты не шутишь, Варвар?

Он покачал головой. И отхлынула от лица ее кровь. И серый туман лег на синие озерца. И осеклось дыхание ее.

— Ты отдаешь меня слюнтявому Аттиле?

Лепеста с ужасом смотрела вперед, за его спину. К ним стремительно приближались два всадника. Начальник стражи и Дагригилла. Аттила обернулся. И воину, привыкшему реагировать быстрей, чем мысль его противника, этого было достаточно, чтобы оценить ситуацию и успеть перехватить руку Лепесты, уже наносившей удар себе в грудь. И Аттила понял, что успел. И понял, какую трагическую глупость он чуть не совершил.

— Оставь меня, Варвар! — крикнула она.

— Ни за что!

И повалив ее, горячо зашептал:

— Ты жизнь моя. Ты радость моя. Я тебя никому и никогда не отдам.

— Подневольник!.. Гнусный лгун, — кричала она бешенно выбиваясь из могучих рук его.

— Даже хуже… Любовь моя… Но дело в том, что ты со вчерашней ночи принадлежишь Аттиле… Мерзкий и слюнявый Аттила — это я. Я — царь гуннов!!

Лепеста замерла. Аттила разжав ее пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, и взяв его обернулся к спешившимся всадникам. Дагригилла, встав на колени, протянул ему свиток пергамента.

— Мой повелитель, грамота готова, — громко сообщил он.

Аттила, не упуская из виду Лепесту, отвернувшуюся от них, потребовал зачитать ее.

— А, впрочем, не надо, — раздумал Аттила. — Скажи ей, Дагригилла, о чем грамота?

— О том, что ее отцу вновь возвращены завоеванные Великим Аттилой его земли и люди. И Великим Аттилой ему же дарованы земли и племена его покойного зятя.

Она молчала. Она не могла говорить. Плечи ее сотрясались от рыданий.

— Царь дважды не повторяет, — вмешался Дагригилла.

Он еще хотел что-то сказать, но жесткий взгляд повелителя, пронзивший его тучное тело, оборвал Дагригиллу на полуслове.

— Оставьте нас наедине. Я вас позову, — потребовал Аттила.

Обняв Лепесту он сказал:

— Не плачь, любовь моя… Раненое сердце мое. Ну прошу тебя не плачь. Ну вот кинжал… И вот он я… Ты же хотела убить меня?

— Не тебя, Варвар… Не тебя… А того слюнявого борова… Да и его бы я не смогла.

И, повернувшись, она уткнулась ему в грудь и разрыдалась пуще прежнего. Аттила взял ее на руки и как ребенка покачивая, говорил:

— Девочка моя, успокойся. Я поступил глупо. Ну прости меня старого, грубого рубаку…

Она затихла, а потом сказала:

— Никакой ты не старый. И очень даже ласковый… И еще царь…

Не выпуская ее из рук, Аттила сел на пригорок и они долго-долго говорили. И наконец она засмеялась. А потом он позвал Дагригилла с начальником стражи и подписав грамоту, отпустил их. И снова они остались одни. И снова они радовались жизни. И снова захлебывались от счастья. И, барахтаясь друг в друге, они катались в высокой траве под хрустальные вызванивания родничка.

Аттилово воинство роптало. Уж нечего было отбирать и нечем было набивать животы свои. Они жаждали новой добычи. Они рвались в поход. А царь и в ус не дул. Он, как поговаривали, собирался жениться.

У самых границ тех краев, куда не ступали копыта коней гуннов вспыхнула смута. Воины требовали Аттилу. Вместо царя же прибыл Дагригилла.

С холма, где расположились, окруженные кибитками верных стражников, шатры военачальников, он к войскам так и не спустился. Он пировал, упиваясь и нажираясь до отвала, привезенной им же с собой в сорока возах разной снедью. И млел от льстивых речей. У костров, на которые иногда Дагригилла поглядывал с холма, людям от голода сводило судорогой желудки. И тут все произошло. Воинство вдруг пришло в движение. Оттуда до командных шатров доносился непонятный шум. Он все рос и приближался.

Оказалось, один из отрядов, ушедший накануне вглубь чужой земли за поживой, напоролся на засаду. Из ста человек вернулось десятка два. И, естественно, с пустыми руками. А их у костров ждали как манны небесной. И походное воинство обозленное гибелью своих товарищей и взбешенное аппетитными запахами приносимыми ветром с холма, пошло на своих начальников азартно занимающихся чревоугодием и развратом. В пух и прах смели они охранные кибитки, ворвались в шатры и многие пали, порубленные своими же воинами.

Дагригилла спасся чудом. И обо всем, естественно, упустив самое главное, доложил Аттиле.

На срочно созванном военном Совете царь в открытую высказал недоверие Дагригилле.

— Там, скорее всего, было все не так, как он представляет. Но смуту надо давить… — сказал Аттила.

— Я же сказал, они взбесились от голода, — запротестовал Дагригилла.

Он был далеко не глуп и хорошо видел, как его позиции при царе начинают трещать по швам. Видел он и по тому, как поредело его окружение, вчера еще клявшееся ему в дружбе и искавшее его благосклонности. Дагригилла видел и понимал, что будущая жена Аттилы навсегда вычеркнет его из списков близких родственников. И с ним никто уже считаться не станет.

— Мой повелитель, — возвал он к Аттиле, — разреши мне уладить это дело.

Аттила уже никого и ничего не слышал.

— Табун лошадей, полсотни верблюдов, как можно больше овец и пятьсот возов со съестным послать прежде, чем туда выступит отряд. Снарядить гонца, чтобы он сообщил о моем решении. Сделать все до утра.

Он знал, что будет сделано все, как он сказал. Ни на одну повозку съестного туда меньше не отправят. Не знал только, кого он пошлет с отрядом. Однако после недолгих размышлений решил все это дело взять на себя. Помимо того, чтобы напустить страху на своих бесстрашных волков, ему хотелось побывать на месте. Нужно было поближе всмотреться в тех, на кого он скоро бросит свою застоявшуюся волчью стаю и разобраться для себя, что они, завтрашние его противники, имеют и чем владеют.

Узнав о его решении, Лепеста огорчилась. Она уговаривала его остаться, а на подавление смутьянов послать кого-нибудь другого.

— Поехали вместе, — предложил он, зная, что из-за женских дел, которые сопровождаются у ней жуткими головными болями и изнурительной тошнотой, она наверняка откажется.

— Ты же знаешь, мне нездоровится. А так бы я с удовольствием.

— После этого я без тебя не уйду ни в один из походов, — пообещал Аттила и, обняв ее, добавил:

— Всего пять-шесть дней. Следующим утром буду там. Побуду денька три и назад… За это время ты поправишься… А, главное, я тебе поручаю к моему приезду приготовить все к свадебному пиршеству. Все нарядное. Все вкусное. Все лучшее… Сейчас ты всего лишь моя царица. Для меня, правда, больше ничего не нужно. Но царица нужна моему народу. И ты станешь царицей гуннов.

Хлопнув в ладоши Аттила приказал вызвать начальника стражи.

Подойдя к нему сзади, и положив голову на спину, Лепеста проговорила:

— Может, откажешься, милый? Мне что-то нехорошо на душе.

— Ерунда! Ты должна привыкать к моим военным обязанностям.

Вошел начальник стражи.

— Я спозаранок отбываю, — сказал он ему. — Тебя оставляю Лепесте. Выполняй ее приказания, как мои…

Аттила выступил на рассвете. И, как обещал, управился с делами в пять дней. Работой своей остался доволен…

Услышав о приближении царя, бунтари, встав на колени, ждали его с полуночи до самого восхода солнца… Разобравшись в чем было дело, Аттила весь гнев обрушил не на тех, кто, одурев от голода, громил бражничавших и жравших от пуза своих вожаков вместе с Дагригиллой, а тех из оставшихся в живых, кто вернулся из позорного набега. С пристрастием допросив каждого из них и, получив интересующую его информацию о противнике, чьи многолюдные и богатые поселения стояли за непролазными болотистыми местами, царь велел казнить их.

Казнили их перед всем воинством, в присутствии Аттилы и вновь назначенных им военачальников. Выехав на пригорок, чтобы все видели его, Аттила произнес краткую речь:

— Воины! Мои верные волки! Я знал, что не вы виновны в происшедшем.

Одобрительный гул прошелся по рядам отощавших и от того еще более грозно выглядевших гуннов. Царь властно поднял руку, призывая к тишине. И покорное воинство затихло.

— Вы терпеливы! Вы выносливы и храбры. И никто из вас не посмеет поднять меч на брата своего. Никто из вас не посмеет даже недобрым взглядом осудить действия вождей своих. Сделавшему такое — смерть всему колену его. Славному племени гуннов не нужно непокорное семя. Судить могу только я — ваш царь. А я не терплю ослушаний и ненавижу несправедливость…

«Слава царю!»… «Слава Великому Аттиле!»… «Слава сыну Железной скалы и Огня небесного!»…

Аттила снова махнул рукой и воины снова онемели, превратившись в слух и зрение.

— Но я остался недоволен вами. Как вы, имеющие мечи и луки с полными колчанами стрел, могли оставаться голодными? У вас под носом обильная добыча. Идите и берите!.. Скоро, очень скоро мы все устремимся туда… Или вы такие же жалкие трусы, как эти!

Аттила плетью показал на сбившихся в кучку осужденных гуннов.

— Вон тот, их предводитель, повел с собой сто моих воинов. А вернул всего восемнадцать.

Царь выдержал паузу, а затем громовым голосом, глядя в сторону обреченных, с надрывом прокричал:

— Где мои братья, поганый шакал?! Где мои отважные воины?!.. Ты их всех там положил, а сам с кучкой жалких сморчков прибежал ко мне под крыло. Что там, у врагов наших, подумают обо мне, о Великом Аттиле? Что подумают о моих бесстрашных волках?… Они скажут, что у нас заячьи сердца!.. Может это так и есть?! — обратился он к обступившей место казни массе.

«Нет!»… «Это не так!»… «Не так это!» — завопили гунны.

Перекрывая ласкающие его слух возгласы, Аттила крикнул:

— Но ты, жалкий трус, поднял моих волков против своих же братьев. Ты со своими шакалами убивал покрывших себя славой в битвах и никогда не возвращавшихся без победы моих военачальников. Ты и эти глупцы подняли руку на меня. Вы плюнули на славу гуннов!..

«Смерть трусам!.. Смерть!» — взорвалось дикими криками поле.

Аттиле это было и надо. И он съехал с бугра, чтобы не видеть, как гунны сворой бешеных псов, накинуться и в куски разорвут осужденных. Казнили и те, кто были главными виновниками смуты. Аттила знал об этом. Ему нужно было накормить обозленную волчью стаю, успокоить ее и поднять боевой дух. И знал царь, что сейчас, когда ему до главного лагеря оставалось полдня перехода, их тоже умертвят.

Солнце встало в зенит. Люди и кони порядком подустали. И, как не хотелось Аттиле, он все-таки, скрепя сердце, велел встать биваком. Раскинув на траву попону он готов был уже растянуться и немного подремать, как его отвлек шум. В его сторону скакала кавалькада всадников. Это был выдвинутый вперед дозор, а среди них человек, остававшийся в главном лагере.

«Гонец», — догадался Аттила.

Упав на колени, гонец сказал:

— Мой повелитель, я от Дагригиллы.

— Что случилось?! Ну?! — потребовал Аттила.

— Царица умирает.

В первую минуту он подумал, что эту весть ему принесли из далеких родных степей. За тридцать дней пути, пока шло известие, подумал Аттила, она уже отошла. Потому Дагригилла снарядил ему гонца.

— Ничего не поделаешь, — равнодушно сказал Аттила.

Гонец поднял голову. В его глазах царь прочел недоумение и растерянность.

— Умирает царица Лепеста, — уточнил посланник.

Сграбастав дюжего молодца с земли, царь, глядя ему в лицо, прокричал:

— Повтори!

— Умирает царица Лепеста. Ее, как велел передать Дагригилла, отравили.

И Аттила уже не помнил, как запрыгнул на коня. И не помнил сколько гнал его, пока тот не свалился замертво, прямо под ним. Согнав с лошади кого-то из подъехавщих всадников, он снова гнал и гнал вперед. Ближе к вечеру он потерял и этого жеребца. И уже бежал, пока не увидел первые костры своего войска. И на него, бегущего выехал дозор. Окружив, они не давали ему прохода. На его окрик: «Я царь ваш! Я — Аттила!» — дозорные рассмеялись.

Их было четверо. И они поплатились за свое неверие. Вскочив на коня одного из поверженных дозорных, он во весь опор погнал его к замку. У костров поднялся переполох, потому что двое из оставшихся в живых и погнавшиеся за ним подняли невообразимый шум. Но у первого же костра старые вояки во всаднике с обнаженным окровавленным мечом узнали своего повелителя.

«Великий Аттила!»… — пробежало волной по воинству.

И дорога была свободна.

Навстречу выбежал начальник стражи.

— Что случилось? — спросил Аттила.

— Пища была отравлена, — ответил тот.

— Кто? — коротко бросил Аттила.

Начальник стражи пожал плечами.

— Если до утра не найдешь тебе нечем будет пожимать. Отрублю их вместе с головой.

У дверей в ее комнату он столкнулся с Дагригиллой.

— Вон! — взревел царь.

В комнате стоял полумрак. Аттила не видел ни ее плачущего отца, ни ее брата, ни лекаря, готовящего какое-то питье, ни наставницу со вспухшими глазами. Первое, что бросилось ему в глаза, так это светящееся неестественной белизной лицо Лепесты. И видел как пробежала судорога, скручивая ее маленькое тело. И из обескровленных, холодеющих губ вырвался стон.

— Лепеста, — склонившись к ней позвал Аттила.

И она открыла глаза. Вымучив улыбку, Лепеста прошептала:

— Милый… Дождалась…

И взгляд ее остановился. И гладь озер подернулась голубым ледком предзимья. И на запорошенном немочью лице ее застыла скупая улыбка ушедшей в небытие роскошной осени.

— Отмучилась, — бесстрасно, по-будничному, как о чем-то пустом и не стоящем внимания вполголоса произнес лекарь.

Оттесняя царя, он полез закрывать ей глаза, но обрушившийся страшной силы удар выбросил его из комнаты. Лишь слышен был вскрик распахнувшейся двери и глухой стук об пол бесчувственного тела.

Аттила, подняв Лепесту на руки, сел с ней на кровать и зарывшись головой ей в грудь шептал только одно:

— Девочка моя… Девочка…

Нет, Аттила не плакал. Аттила плакать не умел. Хотелось, а не мог. И как хотелось. Hа весь мир… Если бы не отец Лепесты, он наверное так бы с ней просидел бы до утра.

— Царь, она холодеет, — коснувшись руки дочери заметил он.

Аттила поднял голову. И присутствующие обомлели. Сквозь черные как смоль волосы проступила седина.

— Возьми, отец, свое дитя… Мою жену… Не уберег я ее. Прости… И проси, что хочешь.

Подняв высоко голову, как это делала Лепеста пошел к дверям. У самого порога, последний раз оглянувшись, он вдруг заметил, что в лежавших на груди волосах, что-то поблескивает. Аттила вернулся. Раздвинув волосы он увидел свой талисман. Свой подарок. На тяжелой золотой цепи покоилась камея, сделанная из камня, упавшего с неба, в который ювелир вкрапил бриллианты. Они то, не имеющие цены камушки, которые как он уверял, имеют отношение к вечности, и сверкали звездочками, выложенными в форме ладони — точной копии его родимого пятна. Лепеста с холодной веселостью звезд, то ли приветствовала его, то ли прощалась с ним. И вспомнив о чем он просил ее, Аттила еще раз поцеловал Лепесту и объявил:

— Хоронить ее как царицу гуннов. Подарка моего не снимать. Пусть уходит вместе с ним.

Сразу за дверью он столкнулся с подобострастно съежившимся Дагригиллой, который затрусил за ним. Аттила не отгонял его.

И Дагригилла увидел в этом хороший знак. Значит ему снова возвращается благосклонность царя. Раздвинув перед ним полог, Дагригилла прошмыгнул за ним вовнутрь. И опять Аттила промолчал. Он казалось не замечал юлившего перед ним Дагригилла. Но то было не так. Устало опустившись на подушки, Аттила ласковым жестом пригласил сановника сесть рядом.

— Ты зачем убил ее? — положив ему руку на плечи, тихо спросил он.

— Это не я, Аттила, — клюнув на царево благоволение, произнес он. — Это руки моей сестры. Твоей жены. Настоящей царицы гуннов.

— Вот как?! — еще тише и вкрадчивей сказал Аттила.

Сняв с дряблых плеч шурина руки, Аттила о чем-то долго размышлял.

— Дагригилла, — наконец произнес он. — Ты помнишь тот вечер. Самый первый вечер, когда я увидел ее. Лепеста хотела тебя заколоть. Вот этим кинжалом. Он был спрятан в ее шали. Я отнял его. Ты не заметил этого…

— Спасибо, Аттила… Вот, змея… — сказал он.

Царь горько усмехнулся. Он усмехнулся тому, что этот набитый дерьмом дурак, обращался к нему, не соблюдая этикета, как должно обращаться только человеку близкому и то без свидетелей.

— Дагригилла, в тот вечер я узнал, какое удивительное это счастье жить… Я все эти два месяца — жил. Понимаешь, жил. А вот теперь я умер. Ты лишил меня жизни. И то, что не сделала она — сделаю я.

И Аттила резким движением руки всадил ему в сердце клинок. Дагригилла не успел и подумать, что настал его конец. Он так и остался сидеть на подушках с полуоткрытым ртом и гноящимися глазами.

Царь встал.

— Начальника стражи ко мне! — приказал он, стоя спиной к пологу.

— Я здесь, мой повелитель.

— Ты нашел убийцу? — спросил Аттила.

— Да. Подсыпала ей яд наставница. А дал его ваш шурин.

Аттила отошел в сторону и телохранитель увидел Дагригилла с торчащей из груди его рукояткой кинжала.

— Убери. Зарой где-нибудь. Чтоб никто не знал — где. И распусти слух, что, мол, убил жену царя и сбежал… Пусть ищут.

— А что прикажете сделать с наставницей?

— Отправь к кострам. Пусть живет и тешит моих волков.

Выйдя из шатра Аттила направился в сторону Дальнего родника. Он подошел к нему на восходе солнца. И сел на то место, где им стелили скатерть. И отсюда, из тех кустов, выходила к нему Лепеста. И он смотрел на усыпанные серебром их неподвижные ветви. И звал ее выйти к нему. Только в груди выло, взвизгивало и плакало сердце. Оно было что волк, оказавшийся на оторвавшейся льдине.

Сюда к нему привели заморского купца, обещавшего сановникам утешить их царя и облегчить его страдания. И Аттила позволил ему приблизиться к себе.

— Ты хочешь мне что-то сказать незнакомец?

— Великий царь нет ничего горше скорби. Ни слова самых близких, ни тем более слова ничтожнейшего купца, пришедшего к тебе — не успокоят твоей боли… И еще вот что я скажу тебе. У народа моего, что живет за шестьдесят переходов отсюда, если идти на восход, есть поверье. Мы знаем — люди не умирают. Они переселяются в другой мир, который лучше нашего. Там — море радости и счастья.

Там нет таких страданий, какие люди испытывают здесь. Там — нет горя и бед. И то место называется раем… И все, кто уходит отсюда — ждут нас там. Все мы уйдем туда. Тихоструйное время затянет твою рану, а придет срок и оно унесет тебя к ней.

— Рай говоришь? — заинтересованно спрашивает Аттила.

— Рай, — указывая пальцем в небо, отвечает странник.

— Мы уходим в землю, а ты показываешь в небо.

— Нет, Великий царь, не в землю, а к звездам. Ты видел, как они призывно мигают нам. Они говорят, что наш дом — там. Согласись, ведь это приходило тебе в голову?

— Хорошее поверье у вашего народа, — угрюмо похвалил царь.

— Хорошее… Рай — это место, где все благоухает, цветет, поет… Кстати, Великий царь, я в подарок принес тебе райских птиц. Красоты они необыкновенной. Сам увидишь. Их в раю видимо — невидимо. А здесь на земле мало…

И торговец подарил Аттиле двух павлинов.

… И тут, выворачивая душу наизнанку, что-то издало гортанно утробный вопль. Аттила вздрогнул и открыл глаза. Над ним висел изучающий взгляд колдуна.

— Я долго спал? — спросил он Гунала.

— Ты совсем не спал, Великий, — возразил колдун.

— Разве?

— Ты забылся всего на мгновение.

— Что это было? — спросил он колдуна.

— Что, мой повелитель?

— Звук… Отчего я проснулся.

— Так поют твои птицы.

— А-а-а, — протянул Аттила и сомкнув веки сказал:

— Жуток голос рая.

И снова зеленые миндалины покатились по клубящимся дымам его видений… Он ведет отряд по непролазным дебрям чужого леса. В обход врагу. Он тучей выплыл навстречу основным силам Аттилы. Выплыл на равнину. Это и надо было царю. Теперь с тыла он сядет им на холку, надрежет хребет и сметет их. И его воинству откроется дорога еще дальше. В другие племена, богатые скарбом, лошадьми и пленительными чужеземками… Только бы вовремя пройти эти дебри.

Густо сплетенные ветви под мощными ударами сабель дорогу уступают, да неохотно. Огрызаются. Стегают, рвут кожу, колят глаза. Но что может остановить волка уже ощупавшего ноздрями далекую добычу? Ничто!..

Гунны идут напролом. Их ведет сам Аттила. Он первым выходит на небольшую прогалину. Она узка. Шириной всего в два плеча его коренастых воинов и длиной в две лошади. По краям прогалины два высоких холмика муравейников. Раздавить и развеять эти беззащитные шатры муравьев Аттиле ничего не стоило. Но сжалось сердце варвара жалостью к засновавшим в панике мурашам. И он, грубо выругавшись, приказал:

— Обойти!

И обошли они «шатры» муравьев. И снова прорубали себе дорогу вперед. И вышли наконец в хвост к врагу. Битва уже началась. Отдав распоряжение отдохнуть, Аттила условленным сигналом дал знать своим, что он на месте. Часа через два враг начнет «теснить» основные силы гуннов. И гунны побегут. И за ними увяжется предвкушающий близкую победу, противник. И тогда Аттила и запрыгнет на его самоуверенную холку. И сомкнет стальные челюсти…

Все произошло как было задумано. Единственное, что не учел Великий варвар, так это качество воинов противника. Наредкость стойкие. Дрались до последнего. Не бежали. А нужно было обратить их в бегство. Руки устали колоть и рубить. Увлекшись боем Аттила не заметил, как с горсткой своих рубак оказался в окружении врагов. Увидев, что царь в опасности, к нему, прокладывая кровавую тропу, ринулась личная стража. И когда кольцо было прорвано и Аттилу грудью обступили свои, силы оставили его. Он был жестоко порублен. Рассечена голова. Глубокие кровоточащие раны на груди и плечах. Торчащая из бедра стрела. Склонившийся над ним телохранитель истерично закричал:

— Не покидай нас, Великий!

Этот крик привел царя в чувство. Зло посмотрев на стражника Аттила процедил:

— Молчи, хвост заячий!.. Коня мне!

И собравшись силами он, скрипнув зубами, выдернул стрелу и с воплем:

— Мои храбрые волки! Я — ваш царь! Я — Великий Аттила!.. Дайте мне победу!.. Возьмите ее зубами! — окровавленный и страшный он бросился в самую гущу свалки.

И противник был смят. И бежал он в панике. И Аттила это видел.

— Победа! — с диким восторгом радости ревел он. — Преследовать… И добивать.

Больше он ничего не помнил. Сознание покинуло его…

Аттила открыл глаза и увидел перед собой благообразного седого старца. Они были вдвоем под прозрачным пологом, едва колышущимся от тихих и редких дуновений. Сквозь густые ветви сосен, под которыми стоял полог, пробивался ломкий синий свет неба.

— Светает… Утро, — вдохнув полной грудью душистого соснового запаха, догадался он.

Ну вот. Теперь ты будешь жить, — сказал старик.

— Кому это нужно? — спросил Аттила, словно давно и долго вел с ним разговор.

— Судьбе, сын мой, — улыбнулся старец.

— Что это такое?

— Судьба — это твое предназначение. Это то, что ты должен сделать, а потом уйти.

— Я уже достаточно сделал…

— Знать сума ее не опустела, — возразил старец.

— Неужели, — скривил в иронии губы царь. — За сто переходов до моих родных мест простираются теперь мои земли. Мечом, огнем и кровью я перетряхнул и перемешал сотни племен и народов… Я несу беды людям. Мною пугают детей. Я приношу смерть. Я радуюсь победам. А что такое победа?! Это реки крови и море слез… Неужели этого мало?! Неужели это кому-то было нужно?

— Наверное, нужно, — прошелестел старик.

— Кстати, а кто ты? Я первый раз тебя вижу.

— Я странствующий звездочет и целитель человеческих недугов.

— Понятно, — буркнул Аттила и, глядя на старца, сказал:

— Ты говоришь, не опустела моя страшная торба?

— Не опустела, — подтвердил звездочет.

— О! Сколько можно?! — простонал варвар.

— Старик, — снова сказал он, — я был очарован жизнью. Теперь передо мной жалкие, но приятные сердцу осколки ее…

— И это нужно было тебе пережить, — сказал звездочет.

— Кому нужно?

— Небесам, — донесся до него спокойный, как вздох, ответ.

— Те, кто набивает суму тяжелымми каменьями людской доли и вешает на них?… Хотел бы я на них взглянуть. Где они?

— В небесах, — тихо прозвучало под пологом.

— Удобный ответ, старик… Мне туда не надо.

— Как знать, сын мой.?

— И знать нечего… Сгинем мы в земле с муками нашими так и не поняв почему приходили сюда? Откуда взялись?… Откуда взялся я?… Жалко одно, меня никогда-никогда больше не будет. А какое все-таки чудо — это жизнь.

— Ну что ж, сын мой, отвечу я тебе, — вздохнул звездочет. — Ведь ты сначала не ценил жизни. Ни своей. Ни чужой… Не правда ли?… Помнишь ты загнал и убил газель? Тебе было одиннадцать лет. Сестра спросила тебя: «Аттила, тебе не жалко убивать?»…

— А я ответил: «Жалко… Но потом». Откуда это тебе известно, звездочет?! Никто кроме меня об этом не знает.

Старик усмехнулся и, не обращая внимания на его вопрос, продолжил:

— Помнишь, ты проехал мимо умирающей от голода девочки? Ты был еще молод, но сердце твое облилось кровью. И ты сказал себе, что победа не стоит и одной слезинки невинного дитя…

— Так и сказал, — подтвердил Аттила. — Но как тебе об этом стало известно?

Снова старик пропустил мимо ушей слова царя.

— Помнишь, тебе доложили, что Лепесте подсыпала яд в пищу наставница? Ты не стал лишать ее жизни. Ты отдал ее на волю судьбы…

— Так оно и было.

— Помнишь, ты шел со своим отрядом через дебри и вышел на прогалину? Там стояло два муравейника. Ты заставил обойти их. Ты не разрушил их.

— Да, я еще сказал себе: «Гунны с вами не воюют».

— И последнее, связанное лично с тобой… Правда, я могу привести десятки других примеров из твоей жизни. Так ты о них знаешь не хуже моего… Мне по сердцу пришлись только что произнесенные слова твои: «Что такое победа?! Это море крови и слез…» Мог ли это Аттила сказать в восемнадцать лет?

— Нет. Такое бы я тогда не сказал.

— Мог ли это сказать Аттила в тридцать лет?

— Мог бы… А может и нет… Не знаю.

— Вот именно! Ты задумался бы. Но однозначного ответа не дал бы… А вот почти сороколетний Аттила рассуждает не так, как те двое — один в неразумном детстве, другой в бесшабашной молодости… Ты стал другим.

— Другим, — соглашается он.

— Еще пример. Не касающийся тебя… Ты заметил, как изменились гунны, с которыми ты прошел годы бранных дорог? Твой клич: «Мои храбрые волки!» — так уже их не вдохновляет. Они ведь люди. Им не хочется больше убивать. Многие обзавелись семьями… И, поднимая руку с мечом, он думает, что когда-нибудь, кто-нибудь занесет клинок и над головой его ребенка… Они стали сердобольней. Стали думать о смысле жизни. Одним словом, стали лучше.

— Что ты этим хочешь сказать, звездочет?

— Не лучшими приходят сюда, но лучшими уходят, — сказал старик.

— Когда то я уже слышал эти слова. Но тогда мне непонятен был их смысл.

Старик молчал. Молчал и Аттила.

— Да, — вдруг спохватился царь. — Откуда ты знаешь то, что знаю только я? И никто другой знать не может!

— Я по звездам читаю тебя. Такая у меня профессия. Я знаю, что было с тобой. И что будет тоже знаю. И знаю то, чего ты не знаешь.

— Что же ты знаешь обо мне такого, чего не знаю я? — заинтересованно спросил он.

— Положим, то, как ты пришел в мир этот. Заметь, не родился — пришел. Не знаю как, но звезды говорят именно об этом… Твоя мать, то есть женщина, которую ты считаешь матерью, возвращаясь из гостей домой вместе с сопровождающими ее людьми и трехгодовалым сыном, остановилась переночевать в гроте Железной горы. Они вынуждены были сделать это. Дорога была еще не близкой, а вот-вот должна была разразиться гроза… Обняв сына, она заснула. И больше не проснулась. Никто не проснулся.

Все погибли от прямого и чудовищного удара молнии. Всех нашли обугленными. Их было двадцать один человек. Остался в живых малыш той женщины. Но это уже был ты, Аттила… Вот почему тебя до сих пор называют сыном Железной горы и Небесного огня.

— Занятные истории ты рассказываешь, звездочет, — сказал Аттила.

— Главное, правдивые, сын мой.

— Быть может, ты скажешь…

И с полуслова поняв старик перебил его.

— Тебя ждут еще победы… Но ты умрешь там, где был зачат. Умрешь на сорок третьем году жизни. Потому что, — вдруг стал объяснять он, — три первые года жизни были не твоими…

Полог дернулся от странного порыва. И из всех щелей повалил дым. И замутились и поблекли синие просветы в кронах пахучих сосен…

— С рассудком у тебя все в порядке. И через два дня ты встанешь в стремя. А теперь мне пора… Прощай, — улыбнулся звездочет.

И седобородый старец только что сидевший перед ним, такой осязаемый, такой родной и добрый, на глазах растворился в густых клубах дыма.

— Не уходи, старик! Ты мне нужен. Ты мне симпатичен…

— И ты мне, — услышал он, но уже не видел его.

— Звездочет! Звездочет! — звал Аттила.

Стояла мертвая тишина.

— Погасите костры, мерзавцы! — голосом полным гнева крикнул он. — Кто есть — ко мне!..

В шатер ворвалась перепуганная стража и отлучавшийся по надобности лекарь.

— Верните звездочета! — приказал Аттила.

— Какого? — в недоумении глядя на царя, спросил лекарь.

— Ну этого благообразного старика, с которым я только что беседовал.

— Здесь никого не было. То был сон, мой повелитель. Крепкий и здоровый сон… Твоя жизнь, Великий Аттила, вне опасности, — радостно сообщил лекарь.

— Знаю, — с изумлением озираясь по сторонам, отрешенно отозвался царь. — Через два дня я встану в стремя.

Никакого прозрачного полога и никаких сосен, сквозь пушистые ветви которых он видел пронзительную синеву неба. И никакого звездочета.

Шатер. Факелы. Столик с лекарствами. Ковры.

«Неужели привиделось?» — подумал он и, по-деревянному засмеявшись, произнес:

— Подумать только! Все было, как наяву.

Сказать то сказал, но поверить не поверил. И с тех пор и тот старец, к которому его всегда тянуло, и его слова никогда не выходили из памяти Аттилы.

Все текло как говорил звездочет. Через два дня он встал в стремя. И еще с победными боями прошел пятьдесят переходов. А на пятидесятом его скрутила неведомая болезнь. И шел ему сорок третий год. И болезнь не отставала. Она терзала его изо дня в день, как ненасытная, кровожадная рысь. Превозмогая боль, Аттила все-таки заставлял себя каждое утро садиться на коня и объезжать пылающие костры своих воинов. Скучны были их лица. Хотя искренне оживлялись при виде непобедимого Аттилы, разговаривающего с ними, как с равными. И скучны они были не оттого, что царь не вел их в кровопролитные схватки, а потому, что они уже не хотели ни крови, ни добычи. Они тосковали по покою…

«Прав был мой старец», — думал Аттила.

Но рысь, сидевшая в нем, свирепела с каждым часом. От наносимых ею ран он едва не терял сознание. Сначала Аттила отказался от лошади и стал ходить пешком. Когда же каждый сделанный им шаг приносил боль, которую трудно было превозмочь, царь слег.

И началась схватка Великого гунна, Сына Железной горы и Огня небесного с Великой Смертью. День и ночь организм Железного варвара стойко противостоял невидимой сопернице. Она не давала ему спать. Он мог только забываться. И то на миг. Их, тех мгновений, было немного, но как они были волшебно долги и прекрасны.

И однажды, находясь в дивном но мимолетном забытие Аттила снова увидел себя у Дальнего родника, где провел чудеснейший из дней своей жизни. И снова он с тоской смотрел на высокую поросль кустов, откуда к нему выходила Лепеста. И в синих просветах густых ветвей он увидел вдруг того же самого старца-звездочета. И смотрел он на него жалеючи. И взгляд его добрых глаз сильнее самых крепких поводьев обуздывал терзающую Аттилу рысь. И Аттила пошел к нему навстречу.

— Не уходи, звездочет, — просил он. — Ответь: сума моя опустела?

Ветви, сухо треснув, издали звук похожий на слово: «Опустела…»

Аттила раздвинул кусты. Но там было пусто. Там на хрустальной ножке весело плясал высокий серебрянный ключ. И вспомнил Аттила слова старца, сказавшего ему о том, что он умрет там, где родился. А Аттила верил ему. Он с первого раза, как увидел этого старика, поверил в него…

И он крикнул в кусты:

— Так ли это, звездочет?… Я умру на родине?

Но стояла тишина.

— Звездочет! Звездочет! — отчаянно корчась от страшных когтистых рысьих ударов, звал он…

… Застонав, царь открыл глаза. По шатру метались рыжие блики горящих факелов. Колдун Гунал подносил ему дымящуюся чашу какого-то снадобья.

— Не надо, колдун, — сказал Аттила. — Да будет тебе известно, что я умру у себя на родине… Зови военачальников.

— Они все здесь, мой повелитель, — сказал Гунал.

И точно, они стояли, сгрудившись над ложем своего царя. Кто-то из них его ненавидел, кто-то любил, а кто-то был равнодушен… Царь каждого одарил ласковой улыбкой и сказал:

— Седлайте коней, волки мои. Великий Аттила поведет всех домой… Объявите всем…

— Кстати, спросил он у них, что это за городище, который я не успел взять?

— Вавилон, мой повелитель, — ответил один из них.

— Вавилон, — задумчиво протянул Аттила. — Какое знакомое слово…

И тут глаза его вспыхнули ярким светом, словно что осенило.

— Так это… — хотел было он что-то сказать, но изловчившись, рысь сумела когтями вцепиться в сердце варвара.

Откуда-то из далека-далека Аттила услышал голос колдуна Гунала:

— Великий царь гуннов, сын Железной Горы и Небесного огня, завоеватель мира Аттила — умер.

— Ну и глуп же этот колдун, — равнодушно подумал варвар, погружаясь в блаженную мглу.

2. Возвращение домой

— Он очнулся, Вэкос, — сказал кто-то над самым его ухом.

— Но он еще не открыл глаза, — возразил ему очень знакомый голос.

И, не открывая их, он повелительным голосом приказал:

— Седлайте коней! Я еду домой!

И тишину разорвал громкий, заразительный смех.

— Ты уже дома, сынок.

И Пытливый открыл глаза. Над ним склонившийся Строптивый. Рядом также похохатывая и утирая от слез глаза, стоял ассистент той камеры, в которую его только что направил Верховный Координатор Проницательный.

— А где Верховный Координатор? — спросил Пытливый.

— Перед тобой, — сказал отец и официальным тоном объявил:

— Срок приговора твоего истек. Ты блестяще справился со своим заданием. С тебя сын Железной Скалы и Огня небесного началась история Великого переселения народов Земли… Всевышний доволен.

— А результаты? Зафиксировано ли смещение точек на хроноспиралях?..

— Приборы зарегистрировали, — скороговоркой заметил Строптивый.

— А люди? Как они? Повлияло ли это на их поведение? — явно обрадованный выпалил он одним духом.

— Нисколечко.

От досады Пытливый сморщился, поцыкал, немного помолчал, а потом, прикрыв глаза, проговорил:

— Значит, я заблуждался. Дело не в скученности точек… Дело в широте контактов мантии личного времени каждого человека с иными, высшими спиралями Пространства-Времени. А это, по всей видимости, програмируется здесь…

Но Строптивый не дал ему больше говорить.

— О результатах и выводах потом, — остановил он его и с шутливой строгостью прикрикнул:

— Хватит разлеживаться, варвар! Ты что, забыл?! Мы должны лететь в наш особнячок. Он нас ждет уже пять месяцев.

— Сорок лет, папа, — поправил его Пытливый.

— Да сорок лет… И еще там, — Строптивый показал на выход и с лукавой загадочностью добавил:

— Тебя кое-кто дожидается.

…Она стояла спиной к нему. Светящиеся пряди волос лунным светом струились до самого пояса. И она повернулась к нему. И на груди ее он увидел свой земной талисман. На тяжелой золотой цепи висела камея. Она была сделана из камня, упавшего с небес, в который мастер-ювелир вкрапил бриллианты в форме открытой ладони — точной копии его родимого пятна.

— Это кусочек от вечности. Подарок Аттилы, мой милый, — тихо сказала Камея.

Открытая ладошка, сверкая, приветствовала его в Великом Кругу Миров. И Пытливый вспомнил о чем он просил Лепесту, когда был Великим Аттилой.

КОНЕЦ

Content

Лев Аскеров
Приговоренные

БЛУЖДАЮЩИЕ В ВАВИЛОНЕ (ПРОЛОГ)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Секреты нимба

2. Набег

3. Земляночка

4. Кара

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Триумвират Мастеров

2. Перл борзописца

3. Инженер Строптивый

4. Мама

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Ментор

2. Эффект Капрала

3. Подарок, который в нас

4. Дело о первородном грехе

5. Мозги с парадоксами

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Выстрел рогатки

2. Урочище Божьей ауры

3. «Здравствуй, почтенный!»

4. Отец

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Обман

2. Начало начал

3. Коронация

4. Первые версии

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. Эта неземная тоска

2. Кураж

3. Много голов, да мало умов

4. Спасенный философ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. Странный всплеск

2. Еще один аргумент

3. Дневник

4. Резюме

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1. Создатели Солнца

2. Учитель

3. Банкет

4. Заряд на сверхчеловека

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1. Гончар из Вавилона

2. Сестра и брат

3. «Сердитый Воин»

4. «Багровый Бык»

5. Чаруша

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1. Горячий мед холодных губ

2. Подарок Ведуна

3. Слоны подземелья

4. Роковая встреча

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1. Посланник

2. Грани страсти

3. Записка

4. Из окраин миров

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1. Тупики

2. ИПОК

3. Разгадка земного бедлама

4. Признание

5. Вердикт Всевышнего

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ (Эпилог)

1. Аттила

2. Возвращение домой