Васина Нина

Мачеха для Золушки

Нина Васина Мачеха для Золушки

Кое-что из прошлого Виктора Филимоновича Лушко и его славных друзей-спасателей: Елисея, ставшего впоследствии садовником, воина Абакара и Афони, царство ему небесное.

Наняв для трех осиротевших дочек няню со странным именем Дездемона, он вышел на работу после вынужденного отпуска по уходу за детьми. И угодил в спасательную операцию после землетрясения в Индии. По профессии Виктор Филимонович был пожарником, ушел в МЧС не столько из-за денег – там была выше зарплата, сколько из-за разнообразия опасностей и возможности посмотреть мир. Он управлял почти всеми средствами передвижения, был необычайно силен физически и редко терял присутствие духа в самых непредвиденных ситуациях.

В Индии он столкнулся с невероятной нищетой и таким количеством трупов, которое до этого даже при своей профессии не мог вообразить. Виктор Филимонович не видел ранее столь огромную площадь – из конца в конец нужно было идти двенадцать минут, – всю заваленную в несколько рядов трупами.

То ли от запаха разложения, то ли от горького жара чужой земли на третий день своей палаточной жизни на развалинах Виктор Филимонович почувствовал подозрительную невесомость и сильную головную боль. Он только что со своим напарником достал семью из шести человек из-под обломков – все мертвы. Елисей пошел прослушивать завалы. Ждали поисковую собаку, потом по рации передали, что собака погибла от какой-то заразы.

Застыв перед большой плитой, Виктор Лушко пытался справиться с пульсирующей болью в висках, мечтая о глотке холодной воды. В этот момент он почувствовал чужое присутствие как посторонний запах – цветочный, тонкий, неуместный в приторном дурмане смерти. Подошла темноволосая женщина европейского типа, но в сари, с покрытой головой. И сказала по-русски:

– Простите, вы здесь главный?

Виктор Филимонович очнулся и попробовал рассмотреть ее лицо, но она отворачивалась, скрывая под нарочитым смущением и тонкой тканью платка желание быть неузнанной.

– Вы не могли бы поднять эту плиту и углубиться еще на три метра? – спросила она.

Виктор Филимонович тупо посмотрел на огромную плиту.

– Нет.

– А есть причина, по которой вы могли бы это сделать? – настаивала женщина.

– Есть, – кивнул Виктор, – наличие под ней людей. Желательно живых. У вас кто-то остался под развалинами? Семья?

Его шатало.

– Нет. Там должна быть золотая фигурка Будды. Очень древняя. Один человек похитил ее из храма как раз перед землетрясением и принес в свой дом. Это реликвия, понимаете.

Виктор Лушко не сразу нашелся что ответить.

– Идите к черту и не мешайте работать.

– Там есть двое живых людей. Они почти не пострадали. Мужчина и женщина. Женщина беременна.

Виктор посмотрел на Елисея, у которого был поисковый сканер. Тот отрицательно покачал головой – никаких сигналов снизу.

– Они американцы, – продолжала женщина.

– Такую плиту придется взрывать направленно, – заметил Елисей, сняв наушники и респиратор.

– Так зовите же вашего взрывника! – нервничала женщина.

– Послушайте, гражданка… – Виктор решил умерить ее настойчивость.

Она его перебила:

– Меня зовут Марго.

– Ладно, Марго. Три метра вниз – это много. Если живые попали в пустой пенал под упавшими плитами, взрыв может нарушить устойчивость плит, и тогда этих двоих просто расплющит.

– Они спрятались в подвале, взрывайте!

Елисей предложил позвать взрывника Афоню. Виктор Лушко настаивал, чтобы пришел старший в роте Абакар и принял решение. А женщина в сари сказала, что тогда чемодан с золотыми слитками им придется делить на четверых.

– Чемодан с золотыми слитками? – хмыкнул Елисей. – Мадам! Что вы называете слитком?

– В данном случае это брусок весом двадцать килограммов. В чемодане их пять. Решайте же!

Позвали ротного и взрывника Афоню. Выслушав совершенно невероятное предложение «странной дамочки», Афоня тут же развил бешеную активность по спасению «беременных женщин и детей». Через двадцать минут после взрыва под взглядами собравшихся местных зевак, помогавших растаскивать обломки, был обнаружен заваленный вход в подвал. В свалке бытового мусора – среди разбитой мебели, посуды, кусков ковра – и блеснул металлический уголок чемодана. Чемодан этот был пристегнут наручниками к трупу молодого мужчины европейского вида. Тогда Виктор Лушко установил по периметру поисков полосатую ленту и вывел за нее зевак под угрозой образования провала и обрушения развалин.

Сначала достали женщину, она была без сознания, но жива. Нашли и мужчину. Он все это время кричал как резаный, услышав удары сверху. Елисей уже решил, что его придется доставать по частям, но мужчина оказался совершенно невредим, а кричал от страха, что про него забудут. Лушко поспешил сделать ему успокоительный укол, чтобы прекратить непрерывный поток объяснений, и сам удивился своей поспешности – неужели поверил в золото?

Афоня достал ножницы по металлу, чтобы перекусить цепочку, но Абакар остановил его, осмотрелся и открыл наручники попавшимся на глаза куском проволоки. Он же потом принес два черных пластиковых мешка. Виктор Лушко в третий раз опустил лебедку. Подняли тело. Потом втроем они выгребли чемодан и затолкали его в мешок, как уже не раз делали с разрозненными частями человеческих останков.

– Эй! – крикнула сверху женщина, заметив, что они собираются подниматься. – А мой Будда?

Виктор осмотрелся. Знать бы, какого размера скульптура. По наитию он тронул ногой что-то завернутое в холстину размером с узбекскую продолговатую дыню.

Местные понесли носилки на соседнюю улицу – туда мог подъехать транспорт, а четверо спасателей, насквозь пропотевшие в своих куртках, и женщина в сари присели покурить.

Елисей заглянул в мешок.

– Если там действительно золото, – с сомнением сказал он, – то что с ним, на хрен, делать?!

– Увезете послезавтра с собой вместе с инвентарем, – устало предложила женщина, пряча тяжелого Будду в тряпке под сари. – Ваш багаж досматривать не будут. А дальше уже вам решать. Если захотите другой жизни – возьмете себе, а не захотите – напишете докладную куда следует, получите взыскание, что посмели достать такой груз без разрешения начальства, и больше вас за границу не пустят.

– Гражданочка, а вот разрешите ненавязчиво так поинтересоваться, – проникновенно обратился к ней Афоня, – вы ведь вроде ясновидящей тут сидите, так? И вот мне очень интересно, что вы ясно увидели там, под завалом, – золото или живых людей?

– Золото само по себе путешествует редко, – ответила Марго, вставая. – Вы послушные мальчики, других приходилось упрашивать по часу. Англичане редкостные тугодумы в таких делах.

– А мы послу-у-ушные! – с радостью подхватил Елисей. – Мы на такие завалы – всегда пожалуйста!

– Там посмотрим, – сказала женщина, уходя.

– А как бы телефончик ваш… – начал было Афоня, но Виктор его одернул.

– Замолчи. И так вляпались в неприятности, ты еще хочешь дополнительной информации? Чтобы было что на допросе выложить?

Женщина обернулась – яркое живое пятно в пыльном мареве завалов.

– Я сама позвоню. Если вы примете правильное решение.

На это Елисей флегматично заметил:

– Как же!.. Знаю я такое кидалово. Позвонит она, а даже имен не спросила.

– Дурак! – постучал себя по лбу Абакар. – Она же ясновидящая!

– Ерунда, – отмахнулся Елисей. – С какого хрена мы, по ее словам, послезавтра отсюда улетим? Тут пахать и пахать немерено.

Через день они улетели – Виктор Лушко с подозрением на лихорадку, а трое его товарищей с ее первичными признаками.

Марго позвонила Виктору Лушко, как только его усадьба во Владимирской области была достроена. Афоня, купивший себе большую квартиру в Москве, удивился:

– Ты чего в такую даль забрался?
– Во-первых, мне это место кажется более безопасным, чем город. А во-вторых, не могу жить в квартире, где Надежда умирала.
«…Заболела раз у одного богача жена и почувствовала, что конец ей приходит. Подозвала она свою единственную дочку к постели и говорит:

– Мое милое дитя, будь скромной и ласковой, и господь тебе всегда поможет, а я буду глядеть на тебя с неба и всегда буду возле тебя…»
Братья Гримм. «Золушка»

Золушка

– Ты не можешь этого помнить! – заявила сестра Маринка.

– Могу.

– Не можешь! – вступила сестра Иринка. – Тебе было всего два года.

– Я помню, – настаивала Зоя, покраснев скулами, что предвещало близкую схватку.

– Если помнишь, скажи, в каком платье ты была?

– Я была в ночной рубашке. – Маленькая Зоя посмотрела на сестер исподлобья.

Сестры раздосадованно переглянулись.

– Тебе все отец рассказал, – предположила Маринка. – Что это такое – «господь всегда тебе поможет…»? Твоя мать не могла так говорить, это Средневековье какое-то.

– «Мое милое дитя…» – передразнила Иринка.

Поэтому Зоя напала сначала на нее.

Когда на шум прибежали взрослые и растащили дерущихся, отец стал в который раз стыдить старших дочек:

– Дылды недоразвитые, она же меньше вас!

Дочки возразили:

– Она первая начала, а мы нормальные, доразвитые!..

А потом, когда две женщины из гостей повели младшую, Зою, умыться и переодеть рваную одежду, девочка сказала, что все дело в птицах.

– Что ты такое бормочешь? – спросила гостья.

– Когда на могилу кладут печенье и конфеты, на поминках. Они всегда потом пропадают, – объяснила Зоя. – Я, маленькая, думала, что мама их забирает себе… – Стушевавшись под напряженными взглядами взрослых, девочка неуверенно уточнила: – Вниз… – и показала пальцем в пол.

Одна из женщин оказалась психологом, и даже с ученой степенью. Она тут же стала объяснять второй гостье, что у девочки нормальная реакция на смерть матери, а с сестрами она постоянно дерется, потому что…

– Восемь лет уже прошло. Не слишком ли много для такой «нормальной» реакции? – перебила ее гостья, близко знакомая с историей девочки.

– А почему я дерусь с сестрами? – спросила Зоя.

– Успокойся, – психолог ласково потрепала ее по голове, – все в детстве дерутся со своими сестрами и братьями. Это естественное поведение взрослеющих млекопитающих… – Она задумчиво изучала клок темных волос, оставшийся в ее руке после случайной ласки. – Становление навыков выживания…

– Это странно, – заметила девочка, – потому что они не мои сестры.

– А чьи? – брезгливо содрогнулась психолог, тряся рукой с волосами над раковиной.

– Они папины дочки.

– А ты чья дочка?

– А я – мамина и птицына.

– Не поняла, – вынуждена была сознаться психолог, не реагируя на жестикуляцию второй гостьи.

Та пыталась объяснить ей полную бесперспективность и даже опасность подобных бесед с девочкой.

– Прекрати, Мара, ты же не глухонемая, – пристыдила ее Зоя. – Это птицы съедали с могилы печенье и конфеты. Мама сказала, что будет глядеть на меня с неба и всегда будет рядом.

Она ждала, переводя взгляд с одного лица на другое. Реакции не последовало. Освободив наконец руку от волос, психолог решила перевести беседу в другое русло.

– Тебе не больно? – Она показала на голову девочки.

– Ерунда, – отмахнулась Зоя. – Вот тут, видите… – подняв волосы на затылке, она наклонила голову вниз, – два шрама. Вот тогда было больно. Мне их зашивали. Вон еще на коленке и на плече. На плече укус. Глубокий! Врач сказал, что шрам останется навсегда.

– У меня тоже есть шрам на коленке, – неуверенно заметила психолог. – Я в детстве упала…

– А кто упал на вас?

– На меня?

– На вас упала парочка сестер или братьев?

Психолог была вынуждена сознаться, что – нет. Никто на нее тогда сверху не падал.

– Вот видите! – снисходительно заметила Зоя. – Вы каких птиц любите?

– Я?.. Всяких. Нет, подожди, я не люблю ворон, – определилась психолог, справившись с неожиданной сменой темы разговора.

Вторая гостья, осмотрев лицо Зои, ушла, оставив их в ванной вдвоем.

– А горлиц любите? – настаивала девочка.

Психолог была вынуждена сознаться, что понятия не имеет, как выглядит горлица.

– Я тоже не знаю, – грустно заметила Зоя. – Мама всегда будет рядом со мной при помощи птиц. Так и в книжке написано. Птицы помогут выбрать чечевицу из золы, когда понадобится. «Хорошую – в горшочек, поплоше – ту в зобочек». И они обязательно выклюют моим сводным сестрам глаза.

– Как это? – От удивления психолог села на резную скамью у стены.

Зоя подсела к ней.

– Это будет на свадьбе. Когда принц наконец определится и мы поедем в церковь жениться, сестрички захотят сесть рядом со мной в свадебной повозке, украшенной цветами. А у меня на плечах будет сидеть по голубю. Они выклюют одной сестре левый глаз, а другой – правый.

В ванную вернулась вторая гостья со льдом в полотенце. Она заставила Зою поднять лицо и приложила лед под левый глаз.

– А когда мы будем возвращаться из церкви, одноглазые сестры поменяются местами, чтобы хорошенько меня видеть, и птицы выклюют им еще по глазу.

Психолог растерянно посмотрела на вторую гостью. Та сидела рядом с девочкой, прислонив ее голову к себе и придерживая рукой лед.

– Тетя Мара, у меня так щека отморозится и отвалится.

– Не отморозится. – Тетя Мара отводила глаза и не замечала взглядов тети психолога.

– А когда в прошлом году в горах сестрички закопали меня в снег и потом сидели полчаса сверху, врач сказал, что еще несколько минут, и нос бы у меня отвалился! Потому что Маринка сидела на моей голове и носом я влипла в снег.

– Забудь, – предложила тетя Мара.

– Вам жалко моих сестер, да? – спросила Зоя у психолога.

Поскольку та не ответила, растерянно соображая, кого ей больше жалко, Зоя предложила свой вариант объяснения выклевывания глаз у сестричек.

– Они же мазохистки!

– Кто они? – не поверила своим ушам психолог.

– Мазохистки. Не традиционные, а с отклонениями. Они меркантильные мазохистки.

– Детка, – попросила тетя Мара, – не надо опять рассказывать посторонним людям о своих проблемах с сестрами.

– Не буду, – легко согласилась Зоя. – Но спорим, Маринка отрубит себе большой палец на ноге, а Иринка запросто оттяпает кусок пятки и не поморщится?

– Зачем? – в ужасе прошептала психолог.

– Я же сказала: из меркантильных соображений – чтобы выйти замуж за принца. Им туфелька не будет налезать. Они отрубят себе лишнее, принц, конечно, вынужден будет выполнить свое обещание о женитьбе, но птицы! – Зоя многозначительно подняла палец. – Птицы пропоют:

Погляди-ка, посмотри,

А башмак-то весь в крови,

Башмачок, как видно, тесный,

Дома ждет тебя невеста.

– Какой башмак в крови? – шепотом спросила психолог.

– Золотая туфелька, – с готовностью разъяснила Зоя. – Они себе поотрубают лишнее, чтобы натянуть золотую туфельку и выйти замуж за принца. А кровь-то потечет! – зловеще прошептала она, грозя пальцем.

– Золушка, прекрати, – тихо попросила тетя Мара, убирая от ее лица полотенце со льдом.

– Так это все фантазии из сказки! – с облегчением выдохнула психолог. – Как же ты меня напугала! Золотая туфелька, надо же! А я почему-то думала, что она должна быть хрустальной.

– Я больше не могу это слушать, – сказала тетя Мара и ушла.

Убедившись, что за нею закрылась дверь, Зоя доверительно заметила, что туфелька была золотой, помогали Золушке птицы, а не какая-то там крестная, а птицы, как она уже говорила, – посланники ее умершей матери, которая таким образом всегда находится рядом с дочерью.

– Ладно, допустим, – уступила психолог, – но отрубить топором большой палец на ноге?.. И эти выклеванные глаза…

Зоя уверила сомневающуюся гостью, что именно так и написано в сказке. Сестры отрубили себе: одна палец, а другая – кусок пятки. И птицы точно выклевали им глаза – оба! – потому что сестры-мазохистки, даже оставшись одноглазыми, не побежали в тавмопункт, а поменялись местами возле Золушки, после чего ослепли полностью.

– Кто это… такое написал? – возмущенно поинтересовалась тетя психолог.

– Братья Гримм, – ответила Зоя и пояснила: – Но в наших судьбах есть некоторые неточности. Например, отсутствие мачехи. В сказке мачеха Золушки сама посоветовала своим родным дочерям поотрубать кое-что на ступнях. Сначала старшей, потом младшей.

– Не-е-ет… – простонала психолог, впав в полное отчаяние от такого варианта группового сказочного сумасшествия.

– Да! – убеждала ее Зоя. – Она была уверена, что ее дочь после такого фокуса с надеванием золотой туфельки станет королевой и вообще больше никогда не будет ходить пешком. Понимаете?

Психолог затравленно посмотрела на девочку. Желание объяснить странные фантазии ребенка у нее пропало напрочь.

– Несоответствия, – объяснила Зоя. – Мачеха, понимаете?

– Нет.

– У нас нет мачехи. Мой отец женился на моей матери, будучи вдовцом с двумя дочерьми. Не сходится. Должна быть хоть какая-то мачеха.

– Я запуталась, – созналась гостья, мечтая выбраться из огромной – метров двадцать – ванной комнаты.

– Вы натуральная блондинка? – прищурилась девчонка здоровым глазом.

– Я?.. – опешила гостья. Поправила волосы пшеничного оттенка на плечах и созналась:

– Нет. А что?

Тогда Зоя кивнула удовлетворенная:

– Не люблю блондинок. Заметили? – У моих сестер светлые волосы. А я брюнетка. – Она вздохнула и закончила с затаенной беспечностью: – Ну что, будете моей мачехой?

– А как же… – растерялась психолог, – твой отец? Разве он…

– Он пожарный.

– Да, но разве не он выбирает себе жену, которая может стать вашей… твоей мачехой?

– Повторяю, он – пожарный! – повысила голос Зоя. Поскольку тетя психолог продолжала смотреть на нее удивленно, Зоя снисходительно пояснила: – Все пожарные после сорока – импотенты. Он совершенно не будет вам досаждать. Можете на этот счет не волноваться.

– Досаждать?.. – прошептала психолог. – Не волноваться?!

– В плане секса, – многозначительно подняла брови Зоя.

Психолог встала, потом подумала, осмотрела ванную комнату с вьющимся плющом по стенам и букетом роз на подоконнике арочного окна, и ей стало стыдно, что она спасовала перед какой-то толстой коротконогой девчонкой, да еще и конопатой.

Зоя поняла ее сомнения по-своему и тут же стала убеждать:

– Зато отец богат. Проворачивает какие-то странные делишки со своими коллегами-спасателями. Он совсем нежадный. Еще он часто уезжает за границу в разные командировки на места бедствий. Как консультант. С оборудованием. Чем страшней бедствие, тем выше командировочные.

– Зоя… – Женщина присела перед сидящей на скамье девочкой и заглянула снизу в светло-карие, почти желтые глаза. – Почему ты решила, что мне нужен именно такой муж?

– Богатый? – прищурилась Зоя.

– Нет. Который… не будет досаждать, – определилась психолог, стараясь смотреть в Зоины зрачки.

– Но вы же лесбиянка, – с легким удивлением ответила Зоя.

– Я?.. – От неожиданности женщина села на пол. Попе стало тепло и уютно.

Пол с подогревом.

– Кто тебе сказал? – прошептала психолог.

– Никто, – Зоя отвела глаза. – Я знаю, и все.

– Как это – знаю? Как это – все?! – Женщина встала и прошлась туда-сюда перед девочкой.

– Я знаю, о чем вы думаете… иногда.

– Врешь, – выдохнула психолог.

– Начинается! – вздохнула Зоя. – Не парьтесь, я никому не скажу. Я бы и вам не сказала, просто хотела уговорить на сделку.

– Какую еще сделку?!

– Вы становитесь моей мачехой, живете в свое удовольствие и делаете иногда так, как я попрошу. Тогда я никому ничего не расскажу, всегда вас прикрою, если нужно.

– То есть ты собралась меня использовать, да еще с помощью шантажа?

– Все люди друг друга используют. При полном взаимопонимании шантаж не потребуется.

Женщина задумалась, потом посмотрела на девчонку в озарении.

– Ты ведь мне не первой предложила стать мачехой? Сколько их было – претенденток?

– Штук пять-шесть, – промямлила Зоя.

– И перед каждой подобной беседой ты дралась со своим сестрами, так?

– Это несложно. Мы деремся регулярно. Если бы меня не было, они бы дрались друг с дружкой. Я уже говорила – врожденный мазохизм.

– И все-таки мне кажется, что ты сама устраиваешь свое избиение сестрами для последующего разговора с очередной претенденткой. Чтобы сразу выступить в качестве жертвы, которой нужна помощь. Так?

После долгого молчания Зоя серьезно ответила:

– Я подумаю над вашей версией. Раньше я не придавала этому значения. К взрослому человеку трудно просто так подойти и завести беседу на тему его потаенных желаний.

– Ты можешь узнать потаенные желания любого человека?

– Иногда… – пожала плечами Зоя.

– Я тебе не верю.

– И правильно делаете. Просто я заметила, как вы переглядывались с тетей Марой. А она – мужененавистица. Так вы согласны?

– Я хочу поговорить с твоим отцом. – Психолог решительно направилась к двери.

– Отлично, – уныло кивнула Зоя. – Это как раз дверь в его спальню. Выход в холл – там, – она показала на другую дверь. – Хочу предупредить…

Психолог остановилась.

– Если вы согласны стать моей мачехой, говорите со мной. А если хотите нажаловаться, это плохая идея. У отца сегодня небольшая вечеринка. С кем вы пришли?

– С Марой, а что?

– Это хорошо, что не с мужчиной. Драки не будет. Это хорошо.

Пожав плечами, женщина вышла.

Из другой двери тут же проскользнули Маринка с Иринкой.

– Ничего не вышло, да? – спросила Иринка, садясь слева от Зои.

– Почему ты им сразу выдаешь свои разоблачения? Лесбиянка, нимфоманка, кто там еще был? – спросила Маринка, садясь справа.

– Эротоманка, мужененавистница и беременная, – подсказала Маринка.

– Была еще поэтесса, – вспомнила Иринка.

– Вы, дуры припадочные, выдрали мне волосы. – Зоя наклонилась, закрыв лицо ладонями.

– Будешь плакать? – ехидно поинтересовалась сестра справа и посмотрела на сестру слева.

Обе прыснули.

Из холла послышались крики и звуки падающих предметов.

– Бежим! – сестры бросились смотреть.

Отец

– Где она? – раздался громкий мужской голос. – Зойка! Ты где?

– Она в ванной, в ванной! – радостно защебетали сестры.

– Ходь ко мне мигом!

– Она там плачет, представляешь? – Сестры крутились возле высокого и весьма упитанного мужчины лет сорока пяти.

Он не обращал на девочек никакого внимания.

– Зойка, выйди, а то хуже будет! – грянул его могучий бас, от которого задребезжали хрустальные подвески на большой люстре под потолком. Высоко – метрах в четырех от пола.

Дверь в ванную открылась. Заметив это, здоровяк с густой седой шевелюрой и красным лицом взял стул с высокой спинкой и поставил его посередине комнаты. Гости отступили к стенам, некоторые поспешили прошмыгнуть в коридор, чтобы потихоньку уйти. В дверях гостиной показалась растерянная психолог.

Зоя направилась к сидящему мужчине, понурившись. Так же, не поднимая головы, она подошла, протянула руки, и мужчина подхватил ее под мышки и легко посадил на колени. Зоя прижалась лицом к его груди.

– Ревешь? – Он положил руку ей на затылок, и голова девочки скрылась под его пятерней. – А ведь обещала так больше не делать. Ты обещала не реветь? Хочешь, я выпорю эту крашеную ссыкуху при всех на конюшне? Она такого про тебя наговорила.

Лица гостей (их было человек десять) повернулись в сторону двери. Там стояла бледная психолог и, судя по выражению лица, не верила своим ушам.

– Что?.. Не хочешь? – Мужчина склонился к голове девочки. – Как знаешь. Тогда давай хоть выгоним ее с шумом, обольем из брандспойта, а? Не хочешь? Ну, так неинтересно.

Мара подошла к застывшей в дверях гостье и за руку потащила ее к выходу. Психолог зачем-то задержалась у стула, но хозяин дома, Виктор Лушко, метнул в нее такой ужасающей силы взгляд, что она, едва справившись с подогнувшимися ногами, очень быстро нашла выход.

– Я не понимаю! – громко объявил хозяин гостям, которые начали понемногу шевелиться. – Я совсем не понимаю, ну почему как психолог – так обязательно лесбиянка?

Садовник

Утром Зоя Лушко сидела на террасе и ела сливы. Прилетела ворона и села напротив – на перила. Под тихое стрекотание газонокосилки – садовник Елисей трудился спозаранку – ворона что-то пробормотала, вычищая когтем клюв. Зоя выстрелила в нее косточкой. Ворона укоризненно посмотрела на девочку одним глазом и на всякий случай вперевалку отодвинулась по перилам на три шага в сторону.

Зоя вытащила изо рта очередную косточку и прицелилась. Ворона крикнула укоризненно, потом еще раз – громко и замахала крыльями, угрожая.

Садовник Елисей свободной левой рукой залез в карман темно-зеленого комбинезона, достал пистолет и, не останавливаясь, руля газонокосилкой, выстрелил в сторону террасы.

Ворона упала на траву. Зоя вскочила, подбежала к перилам и посмотрела вниз, на птицу, потом – на садовника. Он спросил кивком головы: «Ну как?»

– В голову! – крикнула Зоя.

На выстрел из дома выбежал Виктор Филимонович в широких семейных трусах в клеточку. Смешно растопыривая босые ноги – роса, – подбежал к садовнику и залепил тому сильную оплеуху.

Садовник Елисей выключил газонокосилку и наподдал хозяину ногой под зад. Виктор Филимонович вынужден был после этого продемонстрировать профессиональный хук левой. Садовник упал возле газонокосилки, раскинув руки в стороны. Потирая костяшки пальцев и зевая, Виктор Филимонович пошел в дом досыпать, успев по дороге погрозить Золушке пальцем.

Стоит добавить, что все это происходило в полнейшем молчании и взаимопонимании, что явно свидетельствовало о регулярности действа. Объяснялось это просто. Садовник Елисей устроил себе небольшую голубятню недалеко от хозяйских основных построек, и всех ворон, появляющихся в радиусе двух километров вокруг усадьбы, отстреливал нещадно, опасаясь за голубиный молодняк. Никаких нареканий насчет создания опасной для жизни окружающих обстановки при стрельбе он не понимал, только похмыкивал в пышные желтые усы, еще мог для куража пальнуть из пистолета в подброшенную копеечную монетку. Впрочем, и сами окружающие, собиравшие для него копейки, привыкли к особенностям санитарной очистки усадьбы и местности вокруг нее площадью в 300 гектаров, вот только хозяин сильно нервничал, если Елисей стрелял рядом с ним или дочерьми.

Зоя спустилась вниз, рассмотрела мертвую ворону. Подняла ее за лапы. Из дома на террасу распахнулось окно.

– И не думай! – зловеще предупредил голос отца. – Забыла уже? Опять будешь стирать постельное белье сестер и мыть всю комнату! А если эта дохлятина накапает в коридоре и холле, будешь драить полы неделю!

Зоя вздохнула с сожалением и не стала тащить мертвую птицу в спальню к сестрам.

Кухарка

Останки вороны обнаружились на другой день. Переливая рыбный суп из кастрюли в супницу, кухарка Дездемона несколько секунд с удивлением разглядывала ворох черных перьев в половнике, потом тонко пискнула – странный звук для большого сильного тела – и, только уронив половник в кастрюлю, отчего на нее выплыла когтистая скорченная лапа, разразилась мощнейшим воплем, нарастающим как охрипшая сирена.

Это было в четверг – рыбный день. Хозяин дома не обедал, но сирену своей поварихи услышал за три километра, правда, по телефону: Маринка бросилась звонить папе.

– Что там еще? – спросил он устало, извинившись перед коллегами.

На соседней даче четверо мужчин за круглым столом в это время изучали карту Венесуэлы.

– Ворона. Дохлая. В супе, – доложила Маринка.

– Наводнение. Аэропорт будет закрыт. Отсидеться негде, – заметил один из мужчин.

– Если подеретесь, накажу всех троих, – предупредил в трубку Виктор Филимонович.

Маринка с Иринкой проявили чудеса выдержки, поэтому с восьми вечера до десяти тридцати Зоя одна драила пятилитровую кастрюлю «Пемолюксом». Степень очищения определяла Дездемона. По запаху. Она трижды обнюхивала кастрюлю, кривилась и мотала головой.

– Хоть бы ты, Зойка, кишки из нее вынула! – укоризненно заметила она в третий раз. – Я дохлые кишки по запаху ни с чем не спутаю! И чего ты добилась этой вороной? Только рыбу дорогую испортила.

– Испортила?.. Да я спасла себе жизнь! У меня аллергия на рыбу, сколько раз тебе говорила ее не готовить!

– Ох, испугала! – хохотнула Дездемона, понаблюдав, как Зоя сердито топает ногами. – Я тебе запеканку сделала. А ты со своей аллергией теперь вот чисти кастрюлю. Нравится запах кишок?

– Уже не пахнет.

– Еще как пахнет! Мой нос, – кухарка многозначительно показала на него пальцем, скосив глаза, – не проведешь!

Для чистоты эксперимента Зоя сунула под нос поварихе букет роз и молотый черный перец. За перец получила внушительный шлепок ладонью по левой ягодице, но даже после этого Дездемона помотала головой – не пойдет, чисти!

Это было накануне отъезда девочек в колледж.

– Сама виновата, – заметил Виктор Филимонович, подсаживаясь в темноте к Зое на ступеньки беседки.

Зоя взяла из его руки сигарету и затянулась. Дождавшись у папочки полного столбняка, выдохнула дым в зависшую над беседкой луну и вернула сигарету.

– Пап, – проникновенно попросила Зоя после этого, – переведи меня в другой интернат.

– Опять за свое? – Кое-как справившись с желанием надавать дочери оплеух за курение, Виктор Филимонович на всякий случай загасил сигарету о подошву дорогих ботинок. – Ты будешь учиться с сестрами, и точка! И не надо устраивать показательный дебилизм, как в прошлом году. Все в колледже знают, что ты за один семестр запросто одолеваешь все предметы за два года, и еще хватает времени пакостить! Я предупредил – двойки тебе не ставить. Будешь мыть полы и убирать в конюшне за каждый «незачет».

– Сейчас все серьезней, – уверила отца девочка.

– Например! – хмыкнул он.

– У Маринки начались месячные.

Виктор Филимонович закашлялся, подавившись смешком. Потом они помолчали. Зоя ждала, пока отец переварит информацию.

– Не вижу связи, – выдал он минуты через три.

– Почти у всех девочек из класса уже пришли месячные.

– Это естественный процесс, – уверенно заявил Виктор Филимонович. – Тебе его тоже не миновать.

– Я младше всех! – повысила голос Зоя. – Пока дождусь этого самого естественного процесса, сестры меня изведут! Ну как же ты не понимаешь, я среди девчонок как неполноценная! Я вообще не могу с тобой об этом говорить, почему ты не женишься, в конце концов?!

– Согласен, для тебя это новое ощущение – чувство неполноценности, – кивнул Виктор Филимонович, проигнорировав ее вопрос.

– Ничего подобного!

– Да? – удивился он.

– Да! Да! – крикнула Зоя и вскочила. – Посмотри на меня! Я же уродина. Толстая и конопатая уродина! И всегда такой была.

Виктор Филимонович еще больше удивился.

– Поговорим на эту тему, когда вырастешь.

– Ты тупой, как все папаши, – вздохнула Зоя и села.

– Не нарывайся.

– И уже никогда не поумнеешь! – продолжала нарываться Зоя. – Я не могу находиться в интернате вместе с сестрами. Это несправедливо – у нас разница в возрасте, а мы толчемся в одном классе!

– Раньше надо было думать: писать диктанты с ошибками, не хвалиться своим умом и сообразительностью и не проскакивать за год по два класса.

Зоя сердито засопела.

– Зачем ты еще Иринку затащил к нам в класс?!

– А зачем ты ее подтягивала по математике и английскому?!

– Я!.. Я убегу.

– Бегала уже. Не надоело?

– Я убегу так, что ты меня не найдешь!

– И в это мы уже играли, – вздохнул Виктор Филимонович. – Когда-нибудь найду, куда ты денешься… Охранников в колледже сменят, сигнализацию дополнительную установят, вот и вся недолга. Дотяни уж как-нибудь до совершеннолетия, получи образование, паспорт и гуляй на все четыре стороны.

– А до тринадцати?

– Что – до тринадцати?

– Если я закончу колледж в тринадцать? Ты меня потом не зафигачишь в какой-нибудь Оксфорд с сестричками на пару?

– С тебя станется, – пробормотал Виктор Филимонович, совершенно не представляя, что он будет делать с Зойкой через три года. Разве что…

– Договорились, – кивнул он. – Если закончишь с отличием в тринадцать, будем считать твое образование законченным. И тогда…

– Что? – не выдержала дочь его затяжного молчания.

– Выдам тебя замуж.

– Как это?.. – оторопела девочка. – А можно?

– Ты же знаешь, я все могу. Я даже знаю, за кого тебя выдам.

– Заметано! – вскочила Зойка.

– Ты что, не спросишь – за кого?

– Мне все равно, – как можно равнодушнее ответила девочка.

– Нет, ну ты должна знать, вдруг…

– Понравится! – уверила его Зоя. – Только есть одно условие.

Виктор Филимонович выдохом снял напряжение, вдруг накатившее спазмом мышц живота. Все не так безнадежно, девчонка в своем уме, раз у нее есть условие, а за три года…

– Одно условие? – уточнил он.

– Одно. Моя свадьба будет первой.

– Не понял, – сознался отец.

– Я выйду замуж первой, а сестры – потом.

– Понял, – кивнул Виктор Филимонович.

Он начал считать, сколько лет будет старшей – Маринке… а Иринке? – она на год младше. Получалось, что через три года, когда Зое исполнится тринадцать, Маринке будет шестнадцать, а Иринке пятнадцать. Все нормально. Зойка пойдет на рекордный трехлетний рывок, а ее сестрам придется «париться», как они выражаются, в колледже еще лет пять как минимум… Какие могут быть свадьбы? Очень довольный собой – теперь эта самая большая заноза в его жизни будет занята по самое горло, – Виктор Филимонович совершил роковую ошибку. Он сказал:

– Договорились!

И не просто сказал, а когда Зойка потребовала подписать договор у юриста, отнесся к ее просьбе очень серьезно.

К полуночи подъехала Мара.

– Что-то случилось? – спросила она, едва выйдя из машины.

– Ничего не случилось, Зойка захотела подписать договор, – весело объявил Виктор Филимонович. – Если закончит за три года свое образование, я выдам ее замуж!

– Я же тебя просила! – сердито хлопнула дверцей Мара. – Просила не принимать важных решений накануне вылета на работу!

– Заткнись и заверь наш договор, – рассердился хозяин.

– Почему здесь челядь топчется? – развела руками Мара.

– Свидетели мы, – объяснил садовник Елисей. – Так Зойка сказала.

– Дали девчонке волю с детства, вот она и куражится, – вздрогнула Мара, кутаясь в платок.

Через пятнадцать минут она, размахивая листком бумаги, возмущенно спросила:

– Кто это сочинял?

– Зойка написала, а что? – Виктор Филимонович вырвал у нее листок и понял, что придется все внимательно прочесть.

– Штрафные санкции читал?

– Штрафные?.. Доча, ты что? – он нашел глазами зевающую Зою.

Та сидела за столом между садовником и кухаркой и изображала, что помирает от скуки.

– Ты юрист, ты и объясняй, что она там мне припаяла за невыполнение договорных обязательств. – Виктор Филимонович сунул бумагу Маре и потребовал, многозначительно подвигав бровями: – Вкратце.

– Вкратце? Тогда так. Если ты не выдашь Зойку замуж в тринадцать лет, после выполнения ею своих обязательств по учебе…

– С ее учебой все понятно, – перебил Виктор Филимонович.

– А тебе понятно, что по нашему законодательству она не может выйти замуж до достижения ею хотя бы шестнадцати лет?

– Не отвлекайся! – повысил голос хозяин и подмигнул дочери. – Что там будет, если не выдам ее замуж?

– Она… Она требует должность Афони Каурского.

– Царство ему небесное! – поспешно перекрестилась Дездемона.

– Не понял! – воскликнул хозяин. – Афони, который подорвался?

– Вот она и требует, чтобы ты обеспечил ей полное обучение подрывному делу и взял в отряд спасателей. Если уж у тебя не получится выдать ее в тринадцать лет замуж.

– Зачем?.. – все еще не мог понять Виктор Филимонович и гнал от себя предчувствие неприятностей.

Садовник Елисей, потрогав распухшую правую скулу, вдруг поддержал Зойку:

– Вместо Афони, значит. А что? Она девчонка сообразительная и не без этого самого… – Он неопределенно повертел рукой перед лицом. – С чутьем и пониманием жизни.

Виктор Филимонович внимательно посмотрел на него, скомкал договор и бросил его на пол.

– Ложный вызов, – сказал он Маре, вставая. – Мой шофер тебя отвезет и до квартиры доведет, половина первого ночи все-таки. А с тобой!.. – он ткнул пальцем в Зойку, та съежилась. – С тобой у нас отдельный разговор будет… – Виктор Филимонович подумал несколько секунд, потом кивнул: – В каникулы!

– Давай хоть какой-нибудь договор подпишем, – тихо попросила Зоя. – Сам составь, я подпишу…

– Обойдешься. Я с тобой как со взрослой, а ты!.. Вместо Афони, вы только послушайте! Детский сад, честное слово!

– Кстати, о честном слове, – решила успокоить девочку юрист Мара. – Устное соглашение в присутствии свидетелей тоже считается юридически обоснованным фактом совершения сделки. Если свидетели, конечно, согласятся впоследствии этот самый факт подтвердить.

Она нарочито серьезно смотрела по очереди на садовника и на Дездемону. Елисей сообразил первым, закивал поспешно, приложил ладонь к груди:

– Да я за Зойку!.. Да я ее хоть сей момент готов объявить своей будущей женой!

– Дурак! – дошло и до Дездемоны. – Очень ты ей нужен, мужлан неотесанный, если она уже через три года учебы в этой Прибалтике бакаланом будет!

– Бакалавром, – поправила Мара.

– Что это за ерунда? – удивился Виктор Филимонович.

– Так по-европейски называется тот, кто у нас, например, закончил техникум и имеет специальное среднее образование.

– Значит, то, что у нас – пэтэушник, по- ихнему – баклан… – пробормотал Виктор Филимонович и, метнув в Зою тяжелый взгляд, приказал:

– Выйди!

Зоя поспешно шмыгнула за дверь. Прошлась по коридору и на цыпочках вернулась к гостиной.

В комнате как раз установилась тишина. Хозяин выяснял, кто сообщил Зойке о смерти подрывника Афони. Тишина затянулась.

– Она могла узнать только от своих! – настаивал хозяин.

– Зачем нам говорить ребенку о таких вещах? – первой приняла на себя гнев хозяина Мара.

– Зачем?! – завелся тот сразу. – А зачем мне подсовывают психолога? Зачем эта дура потом приходит ко мне и начинает нести ахинею о мужской импотенции? Зачем, спрашивается, если она должна была всего лишь устроить реали… рилиа…

– Реабилитационное восстановление, – подсказала Мара.

– Сам знаю! Она должна была устроить восстановление всем, кто видел, как Афоню разнесло на куски! А вместо этого пришла ко мне и стала выяснять…

– Это я виновата, – перебила его Мара. – Привела ее на вечеринку. Для общего знакомства…

Виктор Филимонович посмотрел на нее и как будто выключился. Грузно растекся на стуле.

– На то ты и юрист, чтобы быть виноватой, – пробормотал он.

– А я тут вспомнил, – внедрился садовник Елисей, – когда в прошлом году наших двоих погребло под музеем, Зойка ведь тоже тогда знала, кто умер!

– Да она наверняка подслушивает все время под дверью, – устало отмахнулась Мара.

Все посмотрели на дверь. Зоя с той стороны начала отходить на цыпочках.
– А вы уже знаете, кто жених? – вдруг спросила Дездемона.

Принц

И Зоя вернулась к двери.

– Конечно, знаю. Тимурка, сын Абакара. Что? – Хозяин по очереди оглядел присутствующих. – Что это у вас морды вытянулись?

– Принц Тамерлан, – задумчиво проговорила Мара. – А Абакар в курсе?

– В курсе, не в курсе!.. – отмахнулся хозяин. – У кого из наших есть дети? Ты, юрист, знаешь?

– Конечно. У четверых.

– Вот то-то и оно! А почему? А потому, что мы четверо образовали костяк нашей группы, а потом уже подбирали себе людей одиноких и бессемейных. Тебя, например, бедолагу, я из ночного бара вытащил, – злорадно заметил он.

– Не начинай, – скривилась Мара. – Сейчас заведешься про наркотики и незащищенный секс.

– Про секс пусть с тобой психолог разбирается. У нее осталось две недели испытательного срока. А я про детей толкую. У четверых наших есть дети. Трое моих девок, сын Абакара, девчонка у летчика и двое внуков у химика. Так? – повысил он голос.

Садовник Елисей, подняв глаза к потолку, вероятно, вспоминал свои грехи молодости. Дездемона отвела взгляд. Мара смотрела на Виктора Лушко с удивлением.

– Так! – выждав с минуту, утвердительно изрек хозяин. – Мы четверо друг на друга детей переписали. Если что случается, выжившие растят сирот, как своих. И бумаги заготовили соответственные по опекунству. Так что этот самый принц Тимурка, считай, уже мой сын. Могу я иметь виды на его дальнейшую судьбу? То-то! – уверенно закончил он.

Рано утром, пока шофер готовил машину, Зойка пробралась в спальню отца и оседлала его живот. Виктор Филимонович, повредив в одной из спасательных операций что-то в позвоночнике, спал на полу на раскатанном матраце. Он замычал, когда Зоя постучала по его животу пятками, потом заметил, просыпаясь:

– А еще жаловалась, что уроки по конному спорту тебе не прут.

– Не прут, – кивнула Зоя. – У меня ноги для лошади коротковаты. Инструктор сказал, пусть отец купит пони.

– А ты что? – совсем проснулся Виктор Филимонович.

– А я сказала, что скорее ты ему венок купишь.

Виктор Филимонович, сдержав улыбку, скинул девчонку с живота и сел.

– Грубо, – заметил он. – Плачу, плачу за твое образование, а ты разговариваешь, как пацанка.

– Он все равно не понял. Он поляк. В Литве много поляков.

– Поляк… Стремена подтягивала?

– А что толку? – вздохнула Зоя. – Обидно. За каждую провинность в интернате меня, по твоему хотению, кстати, заставляют чистить конюшню. Ладно бы я хоть удовольствие от верховой езды получала, а то – пони!..

– Я могу поговорить с директрисой.

– Не надо! – поспешно воспротивилась Зойка.

– Что, суровая она у вас?

– Она нормальная, только слишком заботливая. Лезет не в свои дела.

– Какие такие не свои? – заинтересовался Виктор Филимонович.

– Она завела картотеку на родителей. Всех поделила на виды, подвиды, ну и вообще…

– А поподробней? Что за досье? По деньгам, по делам, по должности?

– Нет. По своим ощущениям.

– И какие у нее насчет меня могут быть ощущения? – удивился Виктор Лушко. – Виделись пару раз, когда я вас в колледж устраивал.

– Ей этого хватило. Она классифицировала тебя в желтую папку.

– И что плохого – быть в желтой папке? Чего это ты приуныла?

– Да ничего плохого, вторая степень риска, – тоскливо отозвалась Зойка, жалея, что завела этот разговор. – В общих чертах – недостаток образования, личностная переоценка, тщеславие, самоуверенность, непредсказуемость…

– Есть у меня такое дело, как недостаток образования, – согласился Виктор Лушко, не сочтя все остальное, перечисленное Зойкой, недостатками. – А тебе кто дозволил рыться в чужих папках?

– Я не рылась.

– Ладно. Хватит о бабских загибах говорить. Давай по делу. Чего пришла спозаранку?

– Я подумала… Я тут подумала, за кого ты можешь через три года выдать меня замуж? И хочу сразу сказать – за чурку не пойду.

Виктор Филимонович встал, подтянул повыше резинку семейных трусов и так странно посмотрел на дочь, что та нервно вскочила и отошла подальше.

– Это ты так обзываешь моего друга, моего кровного брата – Абакара? Чуркой?!

– Я… Я подумала, что у него есть сын, и ты захочешь…

– Его сын – мой сын! И кровь у него царская.

– Но он же узбек, а в Узбекистане царей…

– Он потомок Александра Македонского! – закричал Виктор Филимонович. – Самого Македонского! Ты смеешь называть Македонского чуркой? Молчишь?

– При чем здесь Македонский? – пролепетала Зоя.

– Историю учить надо! Александр Македонский был женат на узбечке! От ее детей пошла ветвь Абакара!

– Да я учу, – пробормотала Зоя, задумалась и выдала на свой страх и риск: – Не было тогда еще узбеков, когда Македонский…

– Конечно, не было, вижу, что кое-чему тебя в этом евроколледже научили! Какую область завоевал Македонский в том месте, где сейчас бывшая советская Азия? Говори немедленно!

Зоя закрыла глаза, сосредотачиваясь. Она напряглась, сжала веки. На верхней губе выступили капельки пота. Наконец, рассерженно топнув, она открыла глаза и с яростью выкрикнула:

– Ты сам не знаешь!

– Я не знаю?!

– Не знаешь! Ты забыл. Не можешь вспомнить!

Потом, глядя, как отец забегал по комнате, длинно выдохнула, еще раз закрыла глаза и успела выставить руку перед ним до того, как он размахнулся кожаной плеткой.

– Согдиана! Эта область называлась тогда Согдиана. В том месте, где сейчас Азия и часть Афганистана…

– Правильно, – опустил плетку Виктор Филимонович. – Значит, женщина Македонского была согдианкой. Так? Так, я спрашиваю?!

– Так… – прошептала Зоя.

– А по расчету сегодняшних старейшин ее потомки имели смешанную узбекско-таджикскую кровь, но узбекской было больше!

– Ладно, – устало отмахнулась Зоя и без сил опустилась на матрац.

– Так кто есть мой друг и брат Абакар?

– Потомок Александра Македонского, – пробормотала Зоя.

– А его сын Тамерлан? Говори!

– Тоже… потомок.

– Потомок царя Македонского, то есть – принц! Уяснила?

– Уяснила… Только в те времена в Македонии слова «царь» не существовало, – для справедливости пробормотала Зоя себе под нос.

– А теперь говори, зачем пришла.

– Попрощаться… – пожала плечами Зоя.

– Я тебя чуть не выпорол, но ведь не выпорол же, поэтому мы расстанемся по-хорошему, – разложил все по полочкам отец. – Собралась?

Зоя кивнула.

– Тогда выйди отсюда и дай мне собраться. У тебя дорога дальняя, а у меня – еще дальше.

– Ты хотя бы летишь на самолете, а нам до Вильнюса на поезде тащиться.

– Откуда ты знаешь, что я лечу на самолете? – застыл Виктор Филимонович, строго соблюдавший дома обет молчания по поводу своей работы и направления поездок.

– А как еще можно попасть в Венесуэлу, – пробормотала Зоя, чувствуя, что говорит лишнее, но остановиться не могла.

– И как же? – прошептал отец.

– На самолете… До Каракаса…

Виктор Филимонович стал отступать назад, пока икры его ног не уперлись в кресло. Тогда он сел, не спуская глаз с девчонки.

– Может быть, ты даже знаешь, зачем я туда лечу? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Да я все думаю, думаю… Зачем ты туда летишь? Там все в порядке, никаких катаклизмов. А ты думаешь, что там завтра будет наводнение. Мне совершенно непонятно, почему ты так думаешь.

– Ты знаешь, о чем я думаю?..

– Иногда. Я уже говорила, что умею читать мысли.

– Вот как. Значит, ты можешь читать мои мысли?

– Не всегда, а только…

– И о чем я сейчас думаю? – перебил ее Виктор Филимонович, поднимаясь.

Резко развернувшись, Зоя бросилась к двери, и, скатившись по лестнице на первый этаж, забежала в столовую и залезла под стол, ухватившись там за лодыжку Дездемоны, – и все это за четыре секунды.

Дездемона наклонилась и заглянула под стол. Ее рыжие вьющиеся волосы, выбившиеся из-под косынки, слегка шевелились от сквозняка, к лицу от неудобной позы прилила кровь, и оно стало красным.

– Ну? Что еще замыслила? Покажи руки, – потребовала Дездемона.

– Я не понимаю, – прошептала Зоя, но руки примерно вытянула. – Я просматриваю все сводки метеослужбы. Я даже переписываюсь по Интернету с австралийцем и канадцем, они работают на специальных станциях. Никаких наводнений!

– Оладьи будешь?

Зоя выбралась из-под стола.

– Ты что, хочешь замуж? – спросила Дездемона, подвигая к ней тарелку с оладьями и ягоды со сметаной.

– Не знаю, – честно ответила Зоя.

– А зачем тогда отцу голову морочишь?

– Ты, Дездемона, дремучая – жуть! Откуда я знаю, чего буду хотеть через три года? Я закончу досрочно образование, выйду замуж в тринадцать, в пятнадцать – разведусь! А что? Все разводятся. То, на что у многих уходит полжизни, у меня будет пройденным этапом к совершеннолетию.

– И что потом? – опешила Дездемона.

Зоя задумалась, глядя в окно. Горестно вздохнула.

– Потом уйду в монастырь.

Кухарка несколько секунд напряженно смотрела в лицо девочки. Зоя стойко плескала карюю грусть в глазах и не подпустила смешинки. Дездемона, все же чуявшая подвох, сердито ударила по столу полотенцем.

– Ладно, я – жуть дремучая, а ты у нас – умница, благоразумница, подумай своей малолетней башкой! – Она выразительно постучала себя по высокому голландскому лбу. – Подумай десять раз, зачем люди женятся. А потом уже договоры устраивай.

– Ну и зачем они женятся? – снисходительно поинтересовалась Зоя.

– Понятия не имею! – злорадно развела Дездемона руками. – Я – жуть дремучая, замужем не была и не собираюсь! – Она нервно заправила волосы под косынку и уставилась в окно.

– Ты была с мужчиной, у вас есть ребенок, это все равно как замужество, – выдала Зоя и закрыла глаза.

– Что ты сказала? – Женщина у окна резко повернулась.

– Прости, Мона, со мной сегодня что-то не то, прости…

– Ты рылась в моих вещах? Да как ты смеешь?!

– Я не рылась! Я просто слушаю, о чем ты думаешь. Наверное, я не выспалась и не могу себя контролировать, болтаю и болтаю…

– Если ты знаешь, о чем я сейчас думаю… – зловеще начала Дездемона.

– Ладно, ладно! – Зоя встала и на всякий случай обошла стол. – Что это с утра все такие агрессивные?
Она отступала до двери спиной, а потом выбежала из дома.

Садовник

Елисей на улице проследил взглядом направление ее передвижения, достал из кармана комбинезона наушник и воткнул в ухо. Через несколько минут он услышал в наушнике голос девочки – значит, эта заноза уже взобралась на голубятню, чтобы поговорить с матерью. Девочка часто так делала – предпочитала залезать на голубятню, а не идти к каменной беседке рядом, в которой была захоронена урна с прахом. Рядом с захоронением по приказу девочки – строго по тексту ее путеводной сказки – был посажен орешник. Орешник мужественно чах в тени беседки, хотя Елисей и удобрял потихоньку его корни тушками убитых ворон, которые не понадобились Зое.

Для слежки за любимыми птицами у Елисея в голубятне было установлено несколько прослушивающих приборов, чтобы он мог на расстоянии узнать по звукам птичьего переполоха, что там не все ладно. Елисей вообще предпочитал любой музыке или радиоболтовне звуки из этих приборов – голубиную воркотню, шорох и легкое цоканье коготков, и шум воздуха от взмахов крыльев. Голос девочки с жалобами и слезами он тоже переносил спокойно, не различая слов, угадывая, когда она возьмет птицу в руки, и – тихое ур-р-р… ур-р-р… у ее лица. Так ласково урчит только орловская белая с пятнышком. Зойка еще любит брать в руки якобина с воротником, как у камеристки с картины, но тот – сноровистый – сопротивляется, скандалит. Елисей, представив девочку с голубкой у лица, застыл в блаженном состоянии невесомости – ни единой тяжелой мысли в голове! – которое он считал истинным счастьем.

В этот момент над ним слегка дрогнуло небо – эхом, отзвуком выстрела. Елисей очнулся, удовлетворенно кивнул сам себе и потряс над головой пластиковой метелкой, которой сгребал листья. Так он обычно приветствовал истребление ворон садовником господина Абакара на соседском участке. В трех километрах от Елисея его коллега только что уложил зазевавшуюся ворону у своей голубятни.

В округе была еще одна большая голубятня – в летней резиденции директора птицефабрики – километрах в шести на запад. Садовника у директора не было, Елисей знал – там с воронами борется вторая жена директора, но совершенно гнусно – по-бабски. Она рассыпала где ни попадя ядовитый корм, поэтому директор птицефабрики уже лишился трех якобинок и двух гривунов редкой расцветки. А воронам – что? Умные. Одна сдохла от такого корма, остальные к нему и близко не подходят. Вот так. А больше – от Конюхова до Степанихи – никто серьезно голубями не похвалится. Тут Елисей подумал, кому хвалиться-то? Серьезных усадеб не больше четырех. Таких, чтоб в диаметре километра по три. А между ними если и есть ничейная владимирская земля, так она вольная, без людей, или вообще – болота.

А в это время, пролетая над Англией…

Мачеха

Медея. Рост – 187, брюнетка, бюст – 92 идеальной формы (импланты), талия – 63, размер ноги – 40, не работает обнаженной, без вредных привычек, вынослива (до трех показов в сутки), 5 иностранных языков, коммуникабельна, не замужем, детей нет.

Медея прочла резюме под своей фотографией в справочном дайджесте и хмыкнула. Она летела в самолете на один-единственный показ – ожерелье и диадема с изумрудами. Волнами прибоя снизу, от земли, накатывал рассвет. Три с половиной минуты прогулки по подиуму. Пять-шесть минут – позировать фотографам. Еще от полутора до двух часов – фотосъемка с профессионалом под яркими лампами, в присутствии четырех охранников – драгоценности стоят баснословные деньги. И все.

Лондон не нравился Медее. Ее напрягала строгая сумрачность зданий и равномерная сочность зелени. В полдень – показ, самолет – поздно ночью, в гостинице – скука. Поехать, что ли, в одно-единственное место, которое только и интересно в Англии? В сад камней – Стоунхендж?.. А что? На вертолете можно быстро обернуться. Этот круг из каменных глыб, собранных кем-то за пару тысяч лет до нашей эры, действовал на Медею как затяжное успокоительное – еще несколько дней после посещения капища она нравилась себе до любования, а все проблемы казались ничтожными. Решено. Медея позвонила своему агенту в Англии и заказала вертолет. После этого закрыла глаза и стала думать о работе. Точнее – об изумрудах. Ей шел зеленый цвет, но Медея никогда не встречала в изумрудах той зелени, которая может точно определить принадлежность к цвету. Для Медеи изумруды делились на прозрачные и тусклые. Камни с отличной огранкой улавливали любой проблеск света, преображаясь изнутри до самых разных оттенков золота в зелени. Тусклые изумруды мерцали болотной тайной и нравились Медее больше.

Демонстрировать себе камни – особая привилегия фотомодели. Это тебе не пройтись в эпатажном платье по подиуму, затянув глаза паутиной скуки. Между ожерельем и диадемой живет лицо, его-то и нужно подать определенным образом, а вот выражение этого лица Медея как раз и не могла для себя определить, пока не увидит камни.

Медея посмотрела на свои руки. Они были ее проблемой. Совершенно непостижимым образом они привлекали к себе внимание в самых навороченных нарядах и при катастрофически инопланетном макияже. В конце концов модельеры стали использовать эту часть ее тела с пользой, слегка украшая запястья или пальцы, но Медея все равно опасалась даже простых движений и невинных касаний одежды пальцами. Ее длинные породистые ладони завораживали странной пластикой, и вот уже зрители первого ряда, зацепившись глазами за малейшее движение пальцев, напрягаются и следят за перемещениями двух изящных зверьков в ярком мелькании тканей, да еще с такими лицами, как будто нашли наконец загадку, что искали в женщине, но, в общем, никогда не верили в нее.

Объявили скорую посадку.

Руки придется спрятать за спиной… Чушь. Хотя?.. Почему – чушь? Пройтись нашкодившей школьницей, руки – за спиной, взгляд – мечется, рот – приоткрыт, потом прикусить нижнюю губу. Ну и чушь – ссутулиться все равно естественно не удастся – выучка не позволит.

– У нас есть очень интересное предложение для создания образа, – слишком суетливо начал агент уже в аэропорту. – Понимаете, ваш облик…

У них, оказывается, проблемы с ее образом и обликом!

– Почему вы не пригласили Кармаль? – перебила его Медея, а про себя подумала: «Вот уж кто всегда готов к любому образу! Взахлеб. Любимый ответ на самые невероятные предложения – ладонь поперек лба в пионерской клятве».

– Кармаль? Но она же… – агент застыл, потом определился: – У нее ведь природный цвет волос – рыжий!

– Рыжий. Тело розовое. Такое, знаете… Редкий перламутровый оттенок – как внутренность рапана.

– Вот именно! – взвился агент. – Изумруды – на розовом?! – так искренне ужаснулся он, что Медее стало смешно.

– Ладно, согласна – это безвкусица, – бросила она небрежно, указывая пальцем на багаж.

Агент не поверил, что у нее с собой только саквояж.

– Я же приехала на один день, – добавив в это напоминание вопросительную интонацию, Медея внимательно посмотрела агенту в лицо.

– Да-да, конечно, – он тут же отвел глаза. – Просто это как-то… не по-женски.

– У вас есть проблемы? – остановилась Медея.

– Проблемы? Нет, какие… – помявшись, агент кивнул. – Да. Есть проблемы. Директор галереи сомневается, что ваш образ…

– Возьмите замену. Обойдусь без отказных – пусть оплатит перелет сюда-обратно.

– Понимаете… Директор не против вашего образа, просто…

– Сколько ему лет? – вздохнула Медея, поняв, что придется ехать в студию и беседовать с директором.

– Это женщина, – понурился агент.

– Женщина? Отличная новость. Поехали. – Она решительно направилась к выходу.

– Странно, ваши подруги…

– У меня нет подруг. Где ваша машина?
– Ваши коллеги предпочитают выяснять всякие производственные неловкости с мужчинами. – Агент едва поспевал за Медеей.
Что такое «производственная неловкость», Медея узнала уже через сорок минут. Директора галереи, которая организовала показ редкостного гарнитура, звали Карина. Англичанка с армянскими корнями, усиками над губой, миндалевидными – вдруг! – бледно-голубыми глазами под тяжелыми веками.

– Почему у вас перчатки – проблемы с кожей? – первым делом кивнула она на руки Медеи.

Пришлось снять перчатки. Карина долго смотрела на ладони модели, потом издала звук – среднее между русским хмыканьем и английским ругательством.

– Каким тренингом можно добиться такой гибкости пальцев?

– Скрипка. С пяти до шестнадцати лет по шесть часов в сутки. Хотя… – Медея задумалась. – Это может быть и наследственным.

– А вы не знаете точно?

– Не знаю. Я была приемным… ребенком, – сглотнув комок в горле, Медея удивилась – приступы болтливости с нею случались крайне редко.

– Не отращиваете и не красите ногти?

Медея покачала головой.

– А ноги?.. Я знаю, что вы предпочитаете самым изящным туфлям прогулки босиком по настилу.

Медея скинула туфли и изобразила любимую американскую расслабуху – водрузила ступни на стол, нога на ногу.

Директор галереи отсмотрела ногти на ее ногах, походила по кабинету, кивнула.

– Это неплохо. Я никак не могла представить оформление пальцев под эти камни… Цвет лака для ногтей, понимаете? А лака не нужно.

Медея понимала.

– Мой агент сказал, что у вас есть какое-то предложение для меня. – Она провела пальцами по скуле, Карина тут же отреагировала на этот рассчитанный жест – переключилась на лицо модели.

– Да. Есть. Я думала, смотрела… – кивнув на свой стол, она предложила посмотреть и Медее.

Ничего интересного. Дюжина фотографий Медеи с разных показов. Есть несколько редких – лицо крупным планом. Медея не понимала, почему армянка мнется. Она вдруг подумала, что та хочет предложить ей нечто совершенно экстравагантное. Например, пройтись голой в ожерелье и диадеме. Нет, не может быть. Медея – «рост 187, брюнетка, бюст – 92, талия – 63, размер ноги…» и так далее – не работает обнаженной. Сразу же после этих мыслей Медея вдруг представила себя частично обнаженной , а именно… без волос!

– Я хочу вам предложить кое-что изменить в своем образе. Например, для этого показа обрить голову.

От неожиданности Медея слишком резко опустила ноги со стола.

– За хорошую плату, – добавила Карина.

Пока Медея надевала туфли, «хорошая плата» увеличилась вдвое.

– Под ноль? – решила все же уточнить она.

Плата поднялась еще на двадцать процентов.

– Я видела фотографии гарнитура, но как-то не представляю это… на лысой голове, – созналась Медея.

– На бритой, – уточнила Карина, подложив ей лист бумаги.

Договор.

– Это подписывает мой агент, – покачала головой Медея.

В два голоса ей объяснили, что в Англии на предмет подобной наработки образа существуют свои законы, по которым обритая наголо модель может запросто подать после показа в суд как пострадавшая, если, конечно, предусмотрительно не заручиться ее письменным согласием. За время весьма эмоционального описания скандального поведения некоторых меркантильных моделей Карина успела подписать чек и положить его поверх бумаги.

– Покажите на болванке, – не прикоснувшись к ручке, попросила Медея.

Для подготовки болванки пришлось идти в хранилище. Карина несла муляж головы и по ходу объясняла что-то о полировке черепа, подрисовке скул и линзах. Оказывается, глаза под такой гарнитур должны быть «с зеленцой».

Так и сказала – «с зеленцой».

Когда в хранилище достали диадему, Медея не сразу отреагировала – была занята. Обдумывала особенности цвета с зеленцой. Но когда украшение надели на болванку, она застыла, ошарашенная, а потом внимательно всмотрелась в Карину.

Коренастая. Слишком большой зад для такой спины. Шея длинная. Руки замученные – сама что-то мастерит?

Тактично переждав осмотр, Карина открыто взглянула в глаза модели. Медея улыбнулась – слегка, не улыбка даже, намек. Улыбка-поклон за отличное чутье: диадема – золото, мелкие бриллианты и крупные зеленые изумруды – на голой болванке цвета слоновой кости смотрелась потрясающе. Карина улыбнулась в ответ – левым уголком рта: а ты как думала?..

Но когда дело дошло до бритья, и на пол в гримерной упала первая прядь, и еще этот звук – скрежет ножниц, с трудом справляющихся с густыми волосами…

– Не стесняйтесь, – подмигнула Медея растерянному стилисту. – Давно не видела свой череп.

Под скрежет ножниц, пробуксовывающих на слишком толстых прядях, к Медее пришел страх. Сначала – подкрался беспокойством, как будто с волосами она теряла силу. Потом вдруг стала думать, что диадему на гладком черепе трудно закрепить, потом – что охранники на этом показе будут охранять изумруды, а не следить за порядком в подсобках, как обычно. Интересно, какие даны инструкции в случае нападения на модель, чтобы сорвать украшения? Кого или что будут спасать?..

Сорок минут до выхода. Весь персонал галереи пришел посмотреть на «отполированный» череп Медеи. Нервный стилист в который раз повторил, что этот череп уникален и что египетские женщины не зря использовали головные уборы, удлиняющие голову – появляется ощущение принадлежности к небу. Обритая голова теперь была такого же бледного цвета, как лицо и плечи. От висков к макушке стилист наложил почти незаметные полоски теней золотистого оттенка, и Медея с удивлением увидела в зеркале, как от этого у нее вызывающе выступили скулы.

В присутствии двух охранников на нее надели диадему и ожерелье. Женщины ахнули – «инопланетянка!..». Охранники приоткрыли рты.

– Снимите брови, – приказала Карина.

Стилист раскрыл опасную бритву.

Теперь Медея стала точь-в-точь – болванка. Интересно, как армянка предложит ей оформить тело и руки? Медея потрясла головой. Тяжелая, однако, игрушка.

– Свалится, – сказала она.

– А мне говорили, что вы можете при самом размашистом шаге пронести на голове переполненный стакан с водой и не уронить ни капли.

– Если меня дернуть или толкнуть, диадема свалится.

– Кто это вас собирается толкать? – выступил охранник.

Стилист достал тюбик с клеем.

Медея остановила его руку и прочла надпись на тюбике. Покачала головой.

– Но!.. – растерялся стилист.

– Ищите что-нибудь натуральное. Я не могу остаться с обритой головой, покрытой язвами после такого клея.

– Никакого клея на диадеме! – охранник тоже проявил бдительность.

Карина взяла тюбик. Повертев его в руках и не обнаружив ни одного слова на английском – сплошные иероглифы, – она заметила:

– У вас было весьма разностороннее детство.

– Вы уже придумали платье? – Медея решила прекратить всякие обсуждения ее прошлого.

– Шелк. Серый цвет, металлический оттенок. Минимум деталей – сорочка на бретельках. До колен. И максимально открытые сандалии.

– А это что такое? – Охранник взял с подготовленного на столе платья наручники и потряс ими.

Все посмотрели на Карину.

– Я хочу попробовать этот образ в наручниках, – сказала Карина просто, как «теперь я хочу попробовать мороженое».

Все уставились на руки Медеи.

– Мы так не договаривались, – сказала она.

– А давайте все примерим, посмотрим, что получится, и договоримся, – предложила Карина.

Когда запястий коснулся металл, Медея подумала, что сегодня самый странный день в ее жизни. Ее обрили налысо – лишили даже бровей, на руки надели наручники и нацепили драгоценностей в полмиллиона долларов. Она попробовала себя успокоить – три минуты в наручниках и с изумрудами, всего три минуты. Охранники, толпа народу, фотографы. Что может случиться? На самом деле образ, который предложила Карина, был настолько странным и потусторонним, что не поддавался шаблонной классификации – в серой рубашке белокожая Медея с лысым черепом больше всего напоминала привидение в зеленом свечении болотного огня. Но наручники?.. Для привидения она не подходит. Интересно, как это зрелище обзовут потом журналисты – шикарное? Оригинальное? Стильное? Нелепое?

Медее нравилось рисковать: когда зал ахал и замирал, не зная, как реагировать на новую версию свадебного платья. И только от ее поведения на подиуме зависело количество аплодисментов. Именно в моменты самых смелых экспериментов модельеров она чувствовала себя всемогущей, без труда, в любом прикиде завораживала зал – телом, походкой, руками – и с радостью работала с новаторами.

– Что осталось? – спросила Медея, отходя от зеркала.
– Линзы, – протянула коробочку Карина. – Не спешите. Сейчас пойдут бриллианты, потом – жемчуг, ну а затем – ваш выход.
Первый шаг на подиум – с левой ноги. Походка летит к черту, когда несешь перед собой, где-то в низу живота, руки в наручниках. Медея тренировалась ходить за кулисами, ужасно при этом нервируя охранников. Время! Первый шаг – с левой…

Обычно она была почти слепая на подиуме – куда бы ни смотрела, получалось, что только в себя. Но в этот раз Медея сразу обратила внимание на мужчину в белом костюме и красном галстуке. Он встал со своего места в первом ряду, как только Медея дошла до половины дорожки. И пошел параллельно с нею, задрав голову. Красный галстук. Седые волосы. К этому моменту зал как раз издал удивленный вздох, затем наступила полнейшая тишина. Один охранник тоже заметил мужчину в красном галстуке, но он был с другой стороны подиума – там, где разместили фотографов. Побежал, подпрыгивая, чтобы проследить за нервным зрителем. Кто-то из охраны галереи пошел рядом со стариком, уговаривая его вернуться на место. Медея остановилась – настало время отлепиться глазам зрителей от ее запястий в наручниках и замереть на изумрудах. Два удара ее сердца приходилось на одну секунду – за шесть секунд Медея хорошенько рассмотрела весьма утомленное годами лицо над красным галстуком. Выдернув руку, за которую его решил придержать охранник галереи, старик жадно разглядывал ожерелье и потел. В какой-то момент он случайно мазнул глазами по лицу модели, и Медея поняла, что сейчас она упадет.

Она ничего не могла предотвратить, разве что… Потом ей показалось, что руки в наручниках сами собой поднялись к голове, а ноги двинулись дальше по подиуму. Старик при первом же ее шаге, подпрыгнув, ухватил Медею за щиколотку и дернул вниз.

Падая, Медея увидела лицо охранника и подумала – кобуру заело. Когда тот наконец подбежал с выдернутым пистолетом, старик с Медеей уже упали на сидевших зрителей, причем он схватил модель за шею – не доставал до поднятых над головой рук с диадемой.

Подбежавший охранник выдернул из рук Медеи диадему и бросился прочь. Навстречу ему выскочил из-за кулисы напарник. Первый крикнул: «The neck!», и второй, не останавливаясь, бросился к свалке у подиума. «Neck» – «шея» в данном случае означало – ожерелье.

– Ну что ж… – процедила Медея, – Нэк так нэк…

Она ударила старика коленкой в живот, развернула его крепкое тяжелое тело спиной и бросила руки в наручниках ему на горло. Мужчина, упавший неудачней всех – он оказался под Медеей, – выбрался и стал тащить старика на себя. Тот отбился резким и почти незаметным ударом ребром ладони в горло. Мужчина захрипел и затих. Этот удар и нож сзади, на поясе старика заставили Медею сконцентрироваться. Нож она чувствовала бедром, как живое существо, он сейчас упирался ей в ногу – злобный затаившийся хищник из стали в кожаных ножнах. В этот момент случилось нечто странное, такое же необъяснимое, как предчувствие падения. Медея как бы пропустила сквозь себя – толчками крови – желание старика вонзить нож ей в горло, и покрылась мурашками. Тогда она перестала перетягивать его шею цепочкой наручников, обхватила ладонями седую голову и успела преодолеть сопротивление напрягшейся шеи и спины – он понял ее намерение! – резким разворотом влево до того, как подбежал второй охранник.

С момента ее падения прошло не больше двенадцати ударов сердца.

Подбежавшие секьюрити растаскивали упавших, стараясь пробраться к Медее. Второй охранник пошел просто по головам. Медея лежала, слушая, как конвульсиями затихает на ней чужая жизнь. Вид охранника, решительно прорывающегося руками к ожерелью – сверху, через чужое тело, – разозлил Медею. Еще не убрав ладони с головы старика, она ударила его головой охранника в переносицу. Дождалась, когда уберут его обмякшее тело. Потом – труп старика. Сразу несколько рук помогли ей подняться. Она встала на ноги, и люди отпрянули в стороны.

– Спокойно, – Медея попробовала ободряюще улыбнуться. – Это пистолет охранника. Я взяла у него из кобуры, не волнуйтесь. У меня сильное подозрение… Да, скорей всего, ключ от наручников остался у того, который убежал спасать диадему. Так что закройте уши и не беспокойтесь.

Чтобы выстрелить в левый браслет, пришлось сильно изогнуть правую кисть. Получилось с одного выстрела – цепочка отлетела.

«Вот дура… Они ничего не поняли – я же говорю по-русски!.. Бедный, бедный Штирлиц…» – подумала Медея и еще раз изобразила улыбку двум десяткам фотоаппаратов и камер: желающие разглядеть ограбление во всех деталях взобрались на подиум и нависали сверху, отсчитывая секунды сенсации.

В этот момент раздался громкий женский визг – видимо, кто-то пытался помочь подняться старику и понял, почему ничего не получается. И сразу же послышались грохот и крики. В зал ворвались полицейские в касках и с оружием. Всем было приказало лечь.

Пока зрители копались, укладываясь между рядами кресел, Медея проползла к другому выходу на четвереньках.

Она очутилась у запасного выхода. Судя по сирене, лифты в здании уже были заблокированы. Запасной выход, естественно, тоже… А если в другую сторону?
Левая рука болела у запястья. Ожог от близкого выстрела.
Через час все шестиэтажное здание было обыскано. Первый этаж – закрытые склады с неповрежденными замками и своей системой охраны. Второй и третий – галерея. Четвертый этаж – выставочный зал художественного салона, его обежали быстрее всего: никакой мебели, только картины и скульптуры. Пятый и шестой этажи – апартаменты хозяйки галереи – замки не тронуты, своя система охраны. Зрителей отпустили, записав их данные. Охраннику с перебитым носом оказали помощь. Мертвого старика вывезли. Большая часть полицейских тоже уехала, остался инспектор и шестеро его помощников из отделения, получившего вызов по вооруженному нападению на показе драгоценностей.

Вооруженного нападения как такового не было. Единственным оружием, которое выстрелило, был пистолет охранника с перебитым носом. Пистолет валялся у подиума, где его бросила модель. Показания охраны о нападении неизвестного – теперь уже мертвого – мужчины на модель в изумрудах были весьма невнятны. Получалось, что первый, кто выхватил изумруды у упавшей модели, был охранник, который и привез гарнитур на показ. Объяснения второго охранника о полученной травме заставили инспектора проникнуться чувством жалости к несчастной модели, у которой эти типы сначала отняли диадему, а потом, вместо того чтобы оказать ей помощь, пытались сдернуть с шеи ожерелье.

Просмотрели пленку из камеры слежения. Получалось, что свалившаяся с подиума модель, вероятно, от страха (на этой версии настаивал стилист, объясняя в пятый раз, что такое иногда случается с самыми хладнокровными женщинами, если их обрить и надеть на них наручники), собственноручно свернула шею напавшему старику, когда увидела прорывающегося к ожерелью охранника.

Хозяйка галереи, сама не своя, не отходила ни на шаг от молодого инспектора, уверяя того, что Медея от страха забилась где-то в угол в укромном месте. Охранник уверял инспектора, что модель с изумрудами на шее уже очень-очень далеко, а старик был ее напарником в ограблении. Агент Медеи клялся, что более порядочной и исполнительной модели в своей практике не встречал – работает с нею три года.

Ждали представителя владельца изумрудов, но он все не ехал.

Инспектор еще раз просмотрел, как модель уползает из зала на четвереньках. Еще раз послал своего подчиненного пройти запасную лестницу и убедиться, что двери на первый, пятый и шестой этажи заперты. Подчиненный шел с неохотой – он уже дважды облазил эту лестницу с подвала до крыши.
– Крыша! – услышал агент и стал торопливо объяснять: – Конечно – крыша! Стоунхендж! Она заказала вертолет на сегодня!
Первым по лестнице шел инспектор. Если честно, он ни на что уже не надеялся. За ним – двое его людей. Потом пострадавший охранник. Этот с каждой ступенькой просто зверел, подробно объясняя, как хитро была задумана и совершена кража ожерелья, ищи теперь эту модель в небе! Когда он перешел к обсуждению криминальных генов всех русских, Карина, поднимавшаяся за ним, сказала, что Медея немка. Агент, который плелся за Кариной и уже начал сожалеть о своей болтливости, заявил, что Медея японка. Потому что до шестнадцати лет ее воспитывала японская семья. За агентом, нервничая, что не успел протиснуться на лестницу сразу за инспектором, поднимался стилист. Он поправил агента – не японка, а кореянка. Клей, который она отвергла, был корейский, и надпись, соответственно…

Люк на крышу был поднят. Все желающие насладиться видом пустой крыши и выражением лица инспектора после этого уставились на спускающийся вертолет. И только инспектор и хозяйка галереи смотрели на сидящую у приоткрытого мансардного окна женщину в холщовых коротких брюках, свободной футболке и с платком на голове, завязанным сзади как бандана.

Преодолевая сильные потоки воздуха от винта, инспектор побежал к этой женщине, уговаривая себя не нервничать: другая одежда, наверное, это какая-то зрительница с перепугу забралась на крышу. Но когда подбежал и женщина встала ему навстречу, он зацепился глазами за наручники с обвисшей цепью – женщина протянула руки, как будто хотела, чтобы их сняли. Инспектор, шаря взглядом ее по голой шее, рефлекторно вытянул свои, и от неожиданной тяжести в ладонях, и от осознания, что именно ему свалилось в руки, присел.

Ожерелье. Женщина была спокойна. Левое запястье забинтовано.

Инспектор посмотрел на приоткрытое вверх окно. Потом на хозяйку апартаментов, из которых окно выходило на крышу.

Карина как раз растерянно шарила глазами по своей одежде на Медее и показывала на окно.

– Ванная… Там моя ванная комната.

– Конечно! – пробурчал инспектор. – Замки, сигнализация, да? А сами окно на крышу оставляете открытым! Вы куда-то собрались лететь? – обратился он к Медее.

А про себя подумал: «Если скажет сейчас, что в Стоунхендж, придется эти наручники снять, а другие – целые – надеть. Глупо как-то получится».

– К Джеймсу Бонду, в отдел вашей внешней разведки, – бесстрастно заявила женщина.

– Куда? – опешил инспектор.

Ему ужасно мешало ожерелье в руках. Наконец он вывалил эту тяжесть в подставленный напарником пакет.
– В МИ-6. А куда еще? В русское посольство меня не пустят – мои документы остались в гримерной. Ладно, не смотрите так, я не сумасшедшая. Можно, на худой конец, и в Скотланд-Ярд. У вас там есть крыша с вертолетной площадкой? Неохота спускаться вниз, а за вертолет с моей карточки уже сняли деньги.
В отделении полиции инспектор первым делом сделал запрос по документам Медеи Агали, русской, постоянно проживающей в Париже. Заодно бегло просмотрел ее досье как фотомодели – несколько ярких журналов, предоставленных агентом, и международный дайджест. Ничего для себя интересного из всего этого он не узнал, кроме того, что из пяти иностранных языков, которыми владеет эта дама, один – ток-писин. Что это такое, инспектор выяснил с трудом, запустив поиск по Интернету. Оказывается, на таком языке говорят в Новой Гвинее. Инспектор совершенно не помнил, где она находится, поэтому опять засел за компьютер.

Океания.

И тогда, по наитию, он запустил поиск на слово «агали». После почти получасового копания в Сети, он выяснил, что означает это слово. Оно действительно имело прямое отношение к Новой Гвинее, вернее, к ее мужскому населению.

К этому времени были зафиксированы показания обоих охранников, а изъятые при проведении операции драгоценности подробнейшим образом описаны и сфотографированы, после чего их отправили в хранилище, так как хозяин гарнитура все еще не давал о себе знать.

Задержанная с их первой встречи вела себя с завидным хладнокровием, на вопросы отвечала обстоятельно, а потом тактично попросила сделать один звонок и пригласить кого-нибудь из Российского консульства.

Только было инспектор принялся за отчет о выезде бригады по сигналу «вооруженное нападение», как ему сообщили, что прибыли двое представителей службы безопасности из отдела внешней разведки.

Он тихонько взвыл, распрощавшись с обедом. Попробовал выяснить, кому из его подчиненных пришло в голову выполнить просьбу модели? Оказалось, никто и не думал звонить. Оказалось, что прием, которым женщина свернула шею напавшему на нее старику, да еще будучи в наручниках, «что существенно уменьшало возможность охвата головы для рывка», – этот прием далеко не каждый специалист выполнит, как объяснил один из прибывших.

– Вы приехали только из-за этого? – удивился инспектор и собрался рассказать много чего поучительного этим зазнайкам в одинаковых костюмчиках. Вроде истории об уникальных метательных способностях чернокожей домохозяйки, убившей своего мужа-садиста запущенной в него туфлей со шпилькой. Не каждый снайпер может метнуть женскую туфлю так, чтобы попасть точно в глаз с расстояния в шесть метров!

Рассказывать не пришлось. Представители внешней разведки объяснили, что прибыли сюда, как только выяснилась личность убитого старика. А уже потом они узнали, как именно умер этот бывший офицер ВВС США, занявшийся после отставки продажей недвижимости.

– Так что, коллега… – скучно объявил инспектору один из синих в полоску костюмов, – соберите все документы по этому делу, будем оформлять их передачу нашему ведомству. Надеюсь, вы достаточно хорошо изолировали задержанную? И обыск ее был проведен тщательно?

Инспектор промямлил, что обыск не проводился. Не было причин – она сдалась добровольно, в напряженной обстановке сохранила ценности, хотя могла сбежать, и, кроме всего, сама просила позвонить в МИ-6.

Прибывшие напряглись и потребовали доложить, куда еще она просила позвонить. А тут и представитель русского консульства появился. И вместе с ним – адвокат, которого Медея вызвала по телефону.

Оставив всю эту теплую компанию ругаться в своем кабинете, инспектор успел сбегать к автомату с кофе, утащить с тарелки дежурного его бутерброд и яблоко, съесть все это, а в кабинете мужчины только перешли к яростной перепалке.

– Стильная штучка, – кивнул сержант в сторону занятого кабинета. – Она кто по национальности, эта Агали?

Инспектор поморщился – слово «стильная» никак не сочеталось у него с обритой головой – и, поспешно доедая яблоко, объяснил в двух словах, что означает это странное слово.

Дежурный не поверил.
– То есть, если мне попалась в постели стерва и я не смог… это самое, а потом стал бояться всех женщин, потому что они все стервы, и вот я иду к психоаналитику…

– М-м-м… – только промычал с набитым ртом инспектор.

– И он мне говорит, что я теперь – агали?

– Это только на Новой Гвинее так называется, – успокоил его, как мог, инспектор, вытирая рот.

Тут инспектору доложили, что его уже давно дожидается свидетельница, опознавшая мертвого старика. Пока он соображал, не отправить ли ее в мужскую компанию в кабинет, кто-то, весьма уверенный и нетерпеливый, постучал его сзади по плечу. Он резко повернулся.

– Где изумруды? – первым делом спросила женщина лет тридцати в изящном костюме, нервно тиская дорогую сумочку.

Инспектор, естественно, решил, что она хозяйка гарнитура, и вызвал дежурного сержанта, который в этот момент зачем-то разглядывал огрызок в урне – все, что осталось от его яблока.

– Мой отец был хозяином комплекта, – заметила женщина. – Это я его опознала. Его документы у меня забрали, а мои данные у вас записаны. Они в целости и сохранности?

– Что? – Инспектор ничего не понял.

– Изумруды. Я хочу взглянуть на них вблизи.

– Это гарнитур вашего отца? Который… которого вы опознали? Это ваш отец набросился на показе… – Инспектор лихорадочно шарил в ближайшем чужом столе в поисках магнитофона и делал знаки своим подчиненным.

– Да, да, да, – три раза кивнула женщина. – Позавчера он прочел в журнале о редком гарнитуре с изумрудами, который будет показан вместе с другими дорогими украшениями в Лондонской галерее. Там была фотография гарнитура. Мы сразу поехали в аэропорт и едва успели на самолет. Я уговаривала отца не лететь, хотела все выяснить сама и потом… А он не мог успокоиться, он, понимаете… После одиннадцатого сентября он совсем перестал себя контролировать, чуть что – набрасывается на обидчика, а ведь отец был военным разведчиком, вы понимаете? Я не пошла с ним в галерею. Я больше не могу предотвращать его приступы, ходить по судам… А потом увидела репортаж по телевизору, и вот…

– У вас украли эти изумруды при катастрофе 11 сентября! – догадался инспектор.

– Я не знаю, – пожала плечами женщина. – От офиса ничего не осталось, он был на втором этаже. Сказали, что сейф тоже оплавился до комка… – Женщина попробовала показать руками размер куска оплавленного металла, потом очнулась и опять вцепилась в сумочку. – Так я могу на них посмотреть?

Инспектору доложили, что прибыл фургон для доставки драгоценностей в банковское хранилище.

– Где вы остановились?

– Нигде. Я ждала отца в кафе недалеко от галереи и там увидела по телевизору репортаж.

– Почему у вашего отца не было с собой документов?

– Не могу понять. Хотя… Знаете, однажды он шел наказать очередного обидчика и все документы оставил дома. Взял только армейский нож. Сказал, что нож и кредитки несовместимы.

– Задержитесь на полчаса, я попробую все узнать.

Модель заявила, что если ее будут обыскивать, то только в присутствии кого-то из консульства, а еще лучше сразу позвонить в Службу внешней разведки России. Представитель консульства впал от такого заявления в истеричное состояние и долго связывался по телефону с ФСБ – пусть служивые сами решат этот вопрос. Отдел внешней разведки ФСБ захотел поговорить с английскими коллегами, после чего по факсу в Москву было послано профессиональное досье Медеи Агали, гражданки России, постоянно проживающей в Париже, фотомодели, рост – 187, брюнетка, бюст… и так далее, а также ее сегодняшнее фото с обритой головой.

Москва думала больше часа. По этому поводу адвокат процедил сквозь зубы, что таким снимком кого хочешь можно вогнать в длительный умственный ступор, а уж русских!..

За это время случилось много всяких потрясений. Были полностью оформлены бумаги на передачу изумрудов. Гарнитур в бумажной коробке отнесли в фургон.

Бронированный банковский фургон с водителем и двумя охранниками взорвался, не отъехав и пятидесяти метров от участка. Почти все присутствующие в отделении полиции упали на пол под звон вылетевших стекол и завывание сигнализации пострадавших соседних автомобилей.

Что еще?.. Приехали пожарные тушить фургон, а на инспектора напала дочь старика и била его по голове сумочкой из крокодиловой кожи за то, что он так и не дал ей посмотреть на Элизу. Ее кое-как оттащили, усадили и выяснили, что Элиза – это название гарнитура. Оказывается, у него было имя и длинная кровавая история всех владельцев изумрудов, уходящая корнями в семнадцатый век. И эту историю дочь старика в подробностях рассказывала двум очумелым полицейским минут тридцать, а те покорно слушали, нервно трясясь – это именно они относили коробку в фургон.

И вот когда предел терпения у всех присутствующих в кабинете инспектора был превышен настолько, что даже вид большого факела на улице (уже сильно стемнело) и процесс тушения огня пожарными не помогал отвлечься, им доложили, что у задержанной есть важное предложение.

Привели Медею.

Фотомодель сказала, что может ускорить процесс выяснения всех вопросов, если ей дадут тридцать секунд на переговоры с Москвой. Только пусть человек из консульства еще раз наберет тот самый номер, а то она не знает, куда звонить.

Прозвучало это все по-женски бестолково и провокационно, поэтому мужчины принялись горячо спорить. Решение было принято единогласно, когда Медея сказала, что никому не придется выходить из кабинета и даже затыкать уши – никаких секретных кодов. Ей дали трубку телефона. К полному разочарованию всех, она сказала только одно слово:

– Моцарт.
Через пять минут представители английской службы разведки под усиленной охраной вывезли ее из полицейского участка. Инспектор, которого шатало от голода, усталости и всех ужасов этого нелегкого дня, вышел на улицу и, хрустя битым стеклом, топтался там несколько минут. Сначала он смотрел, как модель сажают в машину, и думал, почему этой представительнице так называемого слабого пола пришло в голову взять себе псевдоним Агали, означающий «комплекс страха после неудачного сексуального контакта у мужчин Новой Гвинеи». Потом ему стало важно досмотреть, как машина скроется за поворотом, потом он просто давил стекло каблуками, закрыв глаза, без единой мысли в голове – и это было здорово.
Медею привезли в отель с решетками на окнах и камерами слежения в каждой комнате, включая ванную. Двери в таком отеле открывались пластиковыми карточками, а заказать еду или еще что-то по необходимости можно было в динамик у двери – никакого намека на телефон.

Осмотрев двухместный номер, содержимое холодильника и набор полотенец в ванной, Медея открыла шкаф и удивленно присвистнула.

На плечиках висела ее одежда, причем вот эту блузку и летний жакет явно заботливо достали из саквояжа. На полке лежали туалетные принадлежности и косметичка – все из того же саквояжа. Рядом документы, кредитки, ключи от парижской квартиры. Все – из небольшой сумочки, которой здесь не было.

Медея легла на кровать и стала думать. Кроме как о кокаине в небольшом тайнике в сумочке, беспокоиться было не о чем. Она улыбнулась, представив, как серьезные мужчины, специалисты английской разведки, потрошат упаковку презервативов, раздирают два тюбика с кремом – этого нет в шкафу – и ищут банковскую ячейку, ключ от которой они тоже унесли в сумочке.

Она уже знала уровень сервиса в подобных отелях, поэтому, собравшись принять ванну, разделась до трусов, открыла воду и выключила свет. Выкатила кресло в коридор и расслабилась.

– Раз, два, три…

На счет «пятнадцать» свет в ванной комнате зажегся сам собой. Отлично, значит, там нет камеры с прибором ночного видения, как в спальне. Экономят. Медея представила человека, наблюдающего за ее действиями где-то здесь, в отеле, и как ему скучно сидеть помногу часов перед экраном. Ладно, развлекайся! Она осмотрела электропроводку, достала из косметички пилочку для ногтей и за полторы минуты вскрыла выключатель и сломала микросхему под крышкой. Свет в ванной погас. Медея нажала на клемму выключателя костяной ручкой пилочки – свет загорелся. Еще раз нажала – погас. Пятнадцать секунд прошло – сам не зажегся. Вот так-то. Она вставила под ручку входной двери спинку прочнейшего стула, прихватила с собой из бара бокал со свечкой и, пустив желтый язычок плавать у своей груди, спокойно отлежалась в ванне, потихоньку восхищаясь высокой квалификацией английских электриков. Лет пять?.. шесть назад такие действия в подобном шведском отеле для так называемых государственных нужд привели к глобальному замыканию во всем здании – электроника повредилась.

Все, что последовало за ее играми с пилочкой для ногтей, было абсолютно предсказуемо. Когда стул у двери пал, Медея надела халат и вышла из ванной с бокалом и горящей свечкой в нем.

Вошли трое слегка раздосадованных мужчин. Двое – в костюмах, один – в рабочем комбинезоне. Бокал у нее тут же отняли, свечу загасили, отвели Медею в спальню и потребовали ответить на вопросы, пока тот, что в комбинезоне, заменял электросхему в выключателе ванной. Медея отвечала спокойно, говорила медленно, тихим голосом, и мужчины понемногу расслабились, потеплели глазами и узнали, что…

– она слишком дорожит своим телом, в которое вложены бешеные деньги, чтобы просто так, бесплатно , без разрешения на съемку, кто-то мог воспользоваться своим служебным положением. Кроме того, она любит расслабляться в ванне в темноте, давая отдых глазам и мыслям и допуская при этом разве что живое маленькое пламя. Но!.. она прекрасно понимает раздражение присутствующих здесь профессионалов в области слежки и поведенческого анализа, поэтому просит прощения за свои действия. А чтобы предотвратить попытки обвинить ее в сокрытии чего-либо на теле и учитывая договоренность их разведки с русской о невозможности личного досмотра, готова показать присутствующим специалистам свою наготу, но! – не более трех секунд.

Загипнотизировав своей речью мужчин до состояния умственного ступора, при котором невозможна быстрая реакция, Медея под глазком камеры распахнула халат, а потом и вовсе сбросила его, сделав один поворот вокруг собственной оси. После чего взяла с кровати короткую алую тунику, надела ее и подвела итог:

– Надеюсь, трех секунд моей наготы достаточно, чтобы заметить – никаких татуировок с микросхемами, вшитых ампул с бактериологическим оружием и миниатюрных атомных бомб в пупке, замаскированных под пирсинг на мне нет.
Мужчины только синхронно кивнули – никаких.
Этот ритуал повторился. Дни проходили в монотонной бессмыслице созерцания тридцати трех телевизионных каналов, еда была невкусной, красное вино так и не принесли. Поэтому еще два раза Медея выводила из строя выключатель, чтобы расслабиться в ванне. После просовывания под дверь длинных металлических предметов стул заваливался, входили представители службы наблюдения и электрик, с чисто английской выдержкой спрашивали – зачем она опять повредила электронику? Медея почти слово в слово повторяла свое проникновенное выступление, которое заканчивалось трехсекундным стриптизом для демонстрации, что после ее пребывания в темноте ничего нового на ее теле не появилось. После третьего раза у нее отобрали пилочку для ногтей и вынесли из номера все четыре стула. Это было не очень обидно, потому что на четвертый день наконец появился представитель ФСБ.

Полковник

– Полковник Кнур, – представился он с порога.

Размотал узел галстука, расстегнул верхние пуговицы на рубашке, снял пиджак и попробовал вместить свой объемный зад в кресло.

Удобно не получилось. Зад входил в кресло туго, как пробка в бутылку, и с большим трудом потом вынимался.

– А стульев нет? – огляделся полковник.

Медея расхохоталась. Полковник обиженно засопел.

– Докажите, что вы – Моцарт.

– Только по ДНК, – пожала она плечами.

– А отпечатки?

– Не смешите, – отмахнулась Медея. – Я полностью изменила свой облик, неужели вы думаете, что изменить кое-что на пальцах…

– Я вам не верю, – перебил Кнур.

– А я к вам не работать напрашиваюсь. – Она улыбнулась – нежно, засасывающе, от души: так приятно было говорить по-русски.

– Что же вам нужно? – удивился ее искренней улыбке Кнур.

– Выбраться отсюда. – Медея на американский манер выставила большой палец, потом – указательный. – Не дать англичанам рассмотреть меня как следует и отчитаться о последнем задании. – Она показала три пальца. Подумала и пошевелила средним. – Если, конечно… это мое задание вас еще интересует спустя столько лет.

Полковник Кнур попробовал пошевелиться в кресле, достал платок, чтобы вытереть пот со лба, и покосился на глазок видеокамеры под потолком. Потом пожал плечами и заметил:

– Вы засветились.

– Ерунда. Засветиться может действующий агент. А Моцарта давно не существует. Заметьте – он не законсервирован, просто реально не существует! И потом, тридцать процентов фотомоделей провозят на себе из одной страны в другую наркотики или бриллианты. Еще пятьдесят – подкладываются под нужных людей на благо разведки своей страны. Пять-шесть процентов работают вообще как киллеры, устраивая «несчастные случаи» для своих заказанных поклонников, и ничего!

– Четырнадцать, – сказал Кнур. – Осталось еще четырнадцать процентов.

Медея отвела глаза.

– Так, по мелочам, – заметила она. – Женские секреты.

– А вы?

– А я – произведение искусства.

– Ах, ну да, – спохватился Кнур совершенно серьезно. – Я видел съемку, где вы на каком-то биеннале плавали в аквариуме в костюме рыбы.

– Это не костюм. Это была перламутровая чешуя. Три тысячи двести шестьдесят наклеенных чешуек от низа живота до пяток.

Кнур посмотрел Медее на низ живота. Она сидела напротив, закинув ногу на ногу. Его взгляд скользнул как раз между колен, чуть прикрытых алым шелком туники.

– Ладно. Вы не беспокоитесь о своей деловой репутации фотомодели…

– Не путайте, – перебила его Медея. – Я не беспокоюсь о своей судьбе секретного агента. А вот репутация фотомодели в данном инциденте не пострадала. Что я сделала? Помешала сорвать с меня драгоценности. Не допустила физического насилия.

Она помолчали.

– Все так серьезно? – спросила Медея.

– Как сказать, – вздохнул Кнур. – Для пущей секретности там, у нас, я приехал сюда неофициально, как частное лицо. Отстранимся от нюансов по делу пропавшего несколько лет назад агента Моцарта. Слишком много накладок в данном инциденте, как вы выражаетесь. Напавший на вас мужчина – бывший офицер американских военно-воздушных сил. В отставке он занялся бизнесом, особо не процветал, но офис имел в самом престижном месте – в деловом центре Нью-Йорка.

– То есть… – задумалась Медея.

– То и есть, – кивнул Кнур. – Аккурат в одной из башен-близнецов. А когда они рухнули, его сейф оплавился. Ему, понимаешь, даже предъявили кусок металла. И он этот кусок опознал. И не было в сейфе ничего особо интересного – так, парочка золотых слитков на старость, дюжина бриллиантов – в общем, все это можно потерять без боли, кроме…

– Гарнитура с изумрудами? – осенило Медею.

– Точно. Из-за этого гарнитура он и сейф завел. Представьте, пережил этот бывший офицер кое-как свою драгоценную потерю, почти вылечился от тика и заикания после инсульта, посмотрел на досуге один журнальчик и…

Медея встала, прошлась по спальне. Кнур напряженно ловил каждое движение ее тела.

– Не понимаю, – созналась она, встав у окна. – Гарнитур могли украсть за день, за несколько часов до катастрофы. Нет? Не могли? Тогда – что? Я не понимаю, чего от меня, от манекена, хотят? Нужно найти нового хозяина этих изумрудов, всего и делов-то!

– Вот и я не понимаю – на кой черт тебе нужно было ему шею ломать, да еще так профессионально, – перешел Кнур на «ты».

– Да не получилось бы с ним просто по-бабьи морду расцарапать! И когда я это поняла, сразу сработал рефлекс, будь он проклят!

– Я видел съемку. Это называется рефлекс? Да ты опережала его на секунду! Это трудно назвать самозащитой! – повысил голос Кнур.

– Так получилось! – повысила голос и Медея. – Предчувствие! Я вдруг поняла, что он дернет меня за ногу, и взяла диадему в руки! Еще у охранника кобуру заело, а у американца – был нож сзади за поясом!

– Ага! – выдернулся Кнур из кресла. – Мозги не заменишь пластической хирургией, да?

– Пошел ты!.. – не выдержала Медея. – Будет тут всякий гэрэушный бегемот мне нотации читать!

– Ты меня сама позвала, – развел руками Кнур. – Выбиралась бы в одиночку. Допросы, суд, приговор. Объясняла бы английскому правосудию необходимость такой самозащиты.

– А как же этот жест? – Медея выставила из кулака средний палец. – Я не защиты прошу. И не одолжения. Я предлагаю сделку.

– Да, конечно, – кивнул Кнур. – Последнее задание… Твоего куратора больше нет.

– Это я уже поняла. Иначе бы вас сюда не прислали.

– А я помогу, чем могу! – Тучный мужчина свирепо протащил перед Медеей свой живот туда-сюда, потом направился к туалету.

Не закрывая дверь, он подошел к унитазу и расстегнул ширинку.

Она приблизилась и встала сзади.

– Сведения о твоих странных приемах самозащиты обязательно просочатся, – сказал Кнур, не поворачиваясь.

– Это не самое страшное.

– Англия будет для тебя закрыта.

– Как-нибудь это переживу.

– Наша служба внешний разведки подписала договор о сотрудничестве с американскими коллегами. – Кнур повернулся, застегивая ширинку. – Пару месяцев тебе и в США не стоит соваться. Будет проверяться все по пропавшим из башен ценностям.

– Ценностям? И что, много ценностей пропало?

– Так, ерунда. Тонны три золота из хранилища. Драгоценностей в совокупности – килограммов шестьдесят. А уж бумажной валюты сгорело – не счесть. – Он задумчиво ходил возле кресла, не решаясь снова в него втискиваться.

Медея не стала смывать после Кнура. Соответственно, ждать, что он вымоет руки, тоже не стоило.

– Так что, если бы вы, уважаемая Медея… Забыл, как вас раньше звали по отчеству? – Развернувшись, полковник обнаружил модель позади себя и совсем рядом.

Медея сверху смотрела на Кнура настороженным взглядом приготовившейся к броску кобры. Кнур знал, что бывают такие кобры – в стойке перед броском поднимаются метра на два, раскачиваясь при этом своим гибким изумительным телом и гипнотизируя глазами.

– Я имею в виду те самые четырнадцать процентов, – Кнур отвел взгляд от ее груди, которая как раз находилась на уровне его глаз. – Те в вашем бизнесе, что не подкладываются, не работают контейнерами и не убивают, они ведь тоже имеют свой интерес и азарт в жизни. В опасной ситуации твое тело сработало как автомат. Почему бы не применить такие навыки на пользу, так сказать… А? Похоже, действует слаженная организация. Не оставляет следов и иногда прибывает на место трагедии или катастрофы чуть-чуть раньше, чем они происходят. Понимаете?

– При чем здесь я?

– Если бы вы захотели помочь… Я имею в виду – чисто профессионально. Эти изумруды не первая редкая вещица, всплывшая после обрушения башен-близнецов. И не надо на меня так смотреть!

Кнуру стало противно говорить с этой женщиной-коброй, и стыдно своего заискивающего голоса, и живота, и еще он вспомнил, что не смыл в туалете, и вообще был себе ужасно противен. Как всякий мужчина в подобной ситуации, он разъярился, моментально найдя причину своих комплексов в женщине рядом. Разъяренно прокричал:

– Короче, если ты, как сильно востребованный для этих бирюлек манекен, согласишься поработать на благо американских спецслужб, тебе и границы откроются, и в Россию можешь спокойно…

– Пошел ты…! Никакой России! Никогда!

Ну вот. Она его второй раз посылает.

– Ну и ладненько, – моментально успокоился Кнур. – Пора закругляться. Давай тогда свой средний палец за билет до Парижа. Кстати! Много у тебя подобных заначек на предмет полезного обмена? Это я так, на будущее, спрашиваю.

– Мало, – успокоилась и Медея. Открыла бар, достала виски и минеральную воду. – Слишком мало, поэтому я всегда очень осторожна. Сейчас меня особенности наработки образа подвели.

Она налила ему в бокал чистый виски, а себе разбавила минеральной.

– Особенности – это?.. – Кнур показал на ее обритую голову.

– И наручники, – кивнула Медея. – Наручники, изумруды…

– Приятно, да? – заметил Кнур, отпивая и усаживаясь на кровать.

– Предпочитаю красное вино, – не согласилась Медея.

– Я в смысле – послать кого-нибудь громко и по-русски, да еще два раза.

В аэропорту Кнур позвонил по телефону. По-английски он разговаривал неважно – больше трех лет уже не практиковался, но кое-как задал интересующий его вопрос и понял все, что ему ответили. По показаниям охранника, который находился у подиума, у него действительно заело кобуру. И он, как охраняющий ценности, действительно собирался сдернуть с шеи модели ожерелье и отнести его в безопасное место, а уже потом заняться ее освобождением. А то, что охранники, нанятые для доставки гарнитура из банковского хранилища и последующего его сопровождения, ничего не знали о владельце гарнитура, Кнур выяснил раньше.

Вернувшись в Москву, он первым делом затребовал все документы по агентуре его предшественника из отдела внешней разведки. Медея, то бишь Моцарт, числилась пропавшей без вести. Работать как агент внешней разведки начала в 1995-м. Ладно… Год рождения – 1975-й, мать от ребенка отказалась. Воспитание в приемной семье. Обеспеченное детство, языки, музыка, балет. Здесь все чисто. А что у нас по ближайшим родственникам – по родной матери и отцу? Ничего интересного, кроме странного для тех времен имени женщины – Аделаида. Хотя фамилия – Парфенова – дернула ниточку памяти, и Кнур ближайшую неделю потратил на добывание секретных материалов из другого ведомства – аномальных явлений. И вышел на свою давнюю знакомую – ясновидящую Маргариту Тиглер. Больше всего его развеселило, что эта самая ясновидящая, много раз помогавшая отделу разведки и ему лично в поисках пропавших агентов (в основном их тел) и зарабатывающая на жизнь общением с мертвецами, скорей всего понятия не имела о существовании Аделаиды – кровной сестры по матери. Марго была дочерью обрусевшего немца – мясника Франца Тиглера и женщины, которая вторично вышла замуж за ее отца, а в первом браке носила фамилию Парфенова. За десять лет до рождения Марго та родила девочку Аделаиду от Льва Парфенова и сразу от чада отказалась. Выплыл на свет интересный документик – дополнение к разработке Маргариты Тиглер: «Сведения о наличии кровной сестры по матери». Знак вопроса. Скорей всего сведения эти Марго не сообщили, уж неизвестно из каких соображений, но Кнуру, работавшему в разведке с двадцати шести лет, мотивы начальства были понятны – возможность шантажа зарвавшегося агента всегда приветствовалась.

Работала агент Моцарт по Востоку, ушла красиво, без жертв другой стороне сведения не продавала, ни один из известных ей засекреченных агентов за рубежом не пострадал. В их среде так уйти можно, только погибнув при исполнении или при наличии серьезных секретных материалов. И теперь, когда Кнур знал, что Моцарт жива, он попробовал представить глубину собранного ею компромата на структуру, из которой она улизнула. Вспомнился средний палец.

Систематизировать полученные сведения было рано – маловато данных. Что сложилось: Медея случайно попала в заварушку с изумрудами, похищенными из Нью-Йорка при террористическом акте одиннадцатого сентября вместе с тремя тоннами золота, и так далее. Ее родная мать случайно оказалась близкой родственницей ясновидящей Марго Тиглер. Марго Тиглер могла случайно проговориться заинтересованным лицам о большом количестве потенциальных мертвецов, разгуливающих за девять дней до катастрофы по улицам Нью-Йорка и мешающих ей, к примеру, сосредоточиться на репертуаре театров. Марго в начале нового века частенько наведывалась с этой целью на Бродвей. Тиглер видела потенциальных жертв всегда в промежутке времени: девять дней до момента смерти, девять – после.

Американские коллеги, работавшие по хищениям ценностей с мест катастроф, со страшной секретностью разрабатывали версию влияния на природные катаклизмы с помощью радиоволн. Кнуру больше по душе был человеческий фактор, но о Марго, как о возможном информаторе о предполагаемом количестве жертв катастроф, он до этого дня не думал.

Он составил план-разработку по двум именам – Аделаиды Парфеновой и Марго Тиглер. Отправил план в отдел внутренних расследований – Марго до сих пор числилась в списках «добровольных платных помощников, востребуемых для выполнения деликатных поручений, подразделение АЯ – четвертая степень секретности, подписка о добровольном сотрудничестве, подписка о неразглашении».

Уже к вечеру ему принесли все по Аделаиде Парфеновой, сорок девятого года рождения. У Кнура глаза на лоб полезли – чего только не было в ее насыщенной жизни! Спортсменка, комсомолка, вот только не красавица: нос длинноват, судя по фотографиям шестидесятых – папин. Стрельба из лука, бег на длинные дистанции, высшее образование, статьи в журналах по истории, книжки о выращивании цветов и разведении собак – все, что угодно, кроме воспитания ребенка. Что ж, тому есть некоторое объяснение на уровне наследственной патологии: ее саму мать отказалась воспитывать, оставив младенца отцу, господину Парфенову. Подросшая Аделаида поступила так же со своим чадом, только расширила круг возможных воспитателей, отказавшись от ребенка в родильном доме.
Что касается Марго Тиглер, то здесь Кнура ждало разочарование: место жительства в России – неизвестно, гражданство – двойное, место постоянного проживания – Рим, Италия, возможность контакта – не установлена. За последние три года удалось составить некоторые приблизительные схемы передвижения Марго по миру на основании зарегистрированных на ее имя по паспорту авиабилетов: Рим – Нью-Йорк, цель приезда: «театральная неделя на Бродвее»; Москва – Дели, туристическая поездка; Мюнхен – Стамбул, в графе «Цель приезда» – шопинг! Кнур только досадливо крякнул.

Мачеха

Через шесть часов после разговора с полковником Кнуром Медея вышла из самолета в парижском аэропорту. Она бы справилась и раньше – представители российского консульства и английской разведки избавились от ее присутствия в Англии с нервозной поспешностью предотвращения эпидемии. Но Медея решила поскандалить из-за выставленного ей счета по поводу выведения из строя электроники в гостинице. Ничего получилось, стало легче. И вот, устроившись наконец с чашечкой кофе разглядывать за огромным стеклом открытое покатое пространство – ей всегда казалось, что взлетные полосы аэродрома уходят за округлившийся горизонт, – Медея услышала русскую речь. И не просто речь – настоящий, можно даже сказать эксклюзивный, мат. Не поворачиваясь, она слушала перепалку четверых мужчин, один из которых боялся летать. Если отбросить эксклюзив, то из оставшихся слов складывалась такая картина. Трус требовал плыть на лайнере до Колона, [1] а оттуда уже добраться в Каракас. Ситуация осложнялась тем, что у кого-то из четверки не было панамской визы. Огромный и самый малоразговорчивый мужик вклинился в ругань и доходчиво пробовал объяснить трусу, что «Питер уже пролетел», а на вопрос: – Почему?! – заметил, что они в Париже. А в Колон нужно было плыть из Питера. А из Парижа – лететь в Каракас. А в Колон – только из Питера, но плыть… А у Вольдемара нет панамской визы. А в Каракас – лететь, но только из Парижа. Тут Медея не выдержала и обернулась.

Трус был в стельку пьян и не понимал разницы между городами на букву П.

Отец

– Нас не пропустят в самолет, – заметил Вольдемар, поддерживая Шурупа под левую руку. Они находились в огромном полупустом зале парижского аэропорта.

– Когда это пьяных в стельку русских спасателей не пускали в самолет?! – возмутился Абакар, поддерживающий Шурупа под правую руку.

Таким образом они поставили товарища на обе ноги и следили, чтобы тот не подгибал колени.

На полу рядом с мужчинами стояли четыре огромные дорожные сумки.

– Мы сейчас не спасатели, мы летим к друзьям, – многозначительно пошевелил бровями самый могучий из четверки.

– Филимон, ты мне друг? – решил уточнить Шуруп.

– Я тебе – друг, соратник и брат, и я тебя уважаю, – предотвратил дальнейшие выяснения Филимон.

Вольдемар – высокий худощавый блондин с носатым лицом принципиального эстонца дернул плечом и потер сзади шею ладонью – он почувствовал чей-то пристальный взгляд, как легкий укус насекомого.

Обернувшись, что оказалось не очень удобно – пришлось всей троице слегка перегруппироваться, Вольдемар застыл под изучающим женским взглядом. Почувствовав неладное, Абакар и Филимон тоже посмотрели на женщину.

Она сидела у стойки бара на высоком стуле, а ноги при этом исхитрилась переплести вокруг одной из ножек столь невероятно, что отследить их причастность к длинному гибкому телу было сложней, чем выбраться из лабиринта. Платиновый парик, открытое облегающее платье, не оставляющее сомнений, что из белья на ней присутствуют только трусики, и выступающие ягоды сосков сквозь вишневую ткань.

– Мадам!.. – выдохнул свой восторг Вольдемар и тут же решил исправить бестактность: – …уазель! Мадемуазель, коман са ва?

– Где?.. – очнулся задремавший было на весу Шуруп.

– Отвали, – спокойно сказала Медея, отворачиваясь.

– Как это – отвали?.. – забормотал Вольдемар. – Русская? А какого хрена тогда глазки строила?

– Не разговаривай с ней, – предупредил Абакар. – Ты что, не видишь, где она и кто – мы?

– Нет, но она же строила!..

Вольдемар был самым молодым из четверки – ему недавно исполнилось тридцать пять.

Абакар испугался женщины у стойки до небольшого столбняка, поэтому некоторое время Вольдемар не мог тащить за собой Шурупа – Абакар цеплялся за него, как за якорь, чтобы не сойти с места.

– Филимон, – попросил Вольдемар здоровяка, – подержи!..

И с открытым ртом смотрел потом, как Филимон идет к стойке, проигнорировав его просьбу.

Остановившись рядом с женщиной, Филимон нагнулся и рассмотрел длинную узкую лодочку на ее ноге. На какой именно, он так и не смог определить в их сложном переплетении.

– Чумовые у тебя ноги, – выдал Филимон первый комплимент. – И лодыжки, как у горной козы.

Это был второй комплимент. Женщина закрыла глаза.

– Это ты от удовольствия или от раздражения зажмурилась? – уточнил он, задумчиво разглядывая ее лицо.

Женщина распахнула глаза и уставилась на него расширенными зрачками в зеленых озерцах.

– Бутылки такие раньше были, – заметил Филимон, ткнув перед собой указательным пальцем. – Из зеленого стекла. Это ведь линзы?

Женщина кивнула. Медленно, многозначительно.

– А волосы? Ты ведь брюнетка. Угадал?

Медея сняла парик.

– Ох, ё!.. – вскрикнул Вольдемар и выронил левую часть тела Шурупа. Шуруп провис, Абакар не стал его устанавливать, опустил на сумки.

– Мне нравится, – серьезно кивнул Филимон, изучив форму женского черепа. – Я думал – что у тебя с лицом не так? Теперь понял – бровей нет. Лицо, которое потрясно выглядит без волос и без бровей, многого стоит. Куда летишь?

– В Марракеш, – честно ответила Медея.

– Скоро?

Медея посмотрела на лежащий перед ней на стойке телефон.

– Через тридцать три минуты закончится посадка.

– Пошли, погуляем? – Филимон кивнул на окно. Поскольку женщина никак не отреагировала, он покопался во внутреннем кармане легкой куртки и достал коробочку. Открыл ее. Огромный бриллиант в платиновой оправе. От малейшего движения камень ловил в себя свет и тут же разбрызгивал его фейерверком.

Медея посмотрела на кольцо, потом – на людей вокруг, потом – сквозь стекло на крошечные самолетики внизу, подалась к мужчине и тихо спросила:

– Ты что, идиот?

– Это «да» или «нет»? – уточнил Виктор Филимонович Лушко, которого близкие друзья называли Филимоныч, а чаще – Филимон.

– В каком смысле? – Медея с удивлением обнаружила, что нервничает.

– Ты можешь не спешить с ответом, подумай. Я мужик надежный. Бриллиант этот совершенно законный – у меня есть сертификат.

– Чего у тебя есть? – не верила ушам Медея.

– Сертификат. Я его купил на аукционе. Это якутский алмаз. Видишь, он достаточно большой, и у него есть имя. Витязь. Где ты остановишься в Марракеше?

– Ты так хорошо знаешь Марракеш?

– Не очень хорошо. Но я тебя найду.

– Ты меня найдешь в Марракеше? – не скрыла удивления Медея. Она могла поклясться, что никакой разведке мира не удалось бы собрать эту совершенно естественную четверку придурков и подставить ее, Медею, под подобную слежку, а уж какому-то полковнику Кнуру – подавно!..

– Я тебя в любом месте найду, если ты возьмешь это кольцо. Примерь.

Невозмутимость и уверенность здоровяка уже не ошеломляли – скорей нервировали ее. Пора сматываться, а то, чего доброго, процесс обручения состоится немедленно.

– Мне пора. – Медея расплела ноги и встала.

– Можно я кое-что измерю? – Филимон присел и выжидающе посмотрел на нее снизу. – Я аккуратно.

И на полсекунды обхватил ее левую лодыжку пальцами. Выпрямился и уважительно хмыкнул.

– Это рекорд. Возьми кольцо. Оно очень дорогое. Если передумаешь, обратно не потребую. Останется на память о докучливом мужике, который измерил твою щиколотку.

Медея разозлилась. До окончания посадки десять минут. Если это наглая слежка полковника Кнура!.. А если – нет?

– Давай свое кольцо.

На безымянный палец оно было чуть велико. На средний, которым она напоминала Кнуру о последнем своем задании в ранге секретного агента – маловато, но терпимо.

– Спасибо, – от души, прижав ладонь к груди, поблагодарил ее Виктор Филимонович.

– Ну что? – спросил Абакар.

– Нашел, – коротко ответил Филимон, глядя вслед женщине.

Она шла – высокая, невероятная, как инопланетянка, помахивая париком в левой руке. Не было ни одного человека, который бы не обернулся.

– Что, вот так просто? Столько лет искал, искал, а тут – нашел? – Абакар нервничал, он с первого взгляда испугался этой женщины.

– Помнишь, мы с тобой охотились на Балканах. Ты подстрелил дикую козу.

– Я подстрелил заблудившуюся овцу! – возразил Абакар.

– Это в другой раз. Это когда мы выехали на землетрясение. А тогда – козу. Красивая была коза. Такая… настоящая, понимаешь?

– Не понимаю. Настоящая коза. А какие еще козы бывают? Искусственные, что ли?

– Ее ножки лежали на траве, и я почему-то подумал тогда о женщине.

– Это нормально, – внедрился в беседу Вольдемар. – У них там пастухи, когда захотят женщину, всегда смотрят на козу. Ненормально, что ты бабу клеишь, обмеривая ее щиколотку.

– Учись! – хлопнул его по спине Абакар. – А то – «мадамаузель»!

– Нет, ты прикинь, – развеселился и Вольдемар, – как она парик так – ширк! – и стянула. Поговорили бы подольше – и линзы вынула бы.

Повозившись на сумках, в разговоре решил поучаствовать и Шуруп:
– А еще вставную челюсть, потом – протез с изящной щиколоткой… Филимон, ты что, лысых баб любишь?
В самолете Вольдемар взял полистать яркие журнальчики и…

– Отстань, – отмахнулся Филимон, не открывая глаз. – Спи уже наконец. Или прими еще грамм шестьсот, как Шуруп.

– Нет, ты глянь, кому сунул свой маячок!

Фотографию Медеи рассматривали втроем. Шуруп предупредил, что в самолет его смогут затащить только бездыханным, именно таким, почти без признаков жизни, он сейчас лежал в кресле напротив.

– А камушков, камушков на ней! – прошептал Абакар. – А ты со своим перстнем…

– Во-первых, камушки не ее, – по-деловому подошел к этому вопросу Вольдемар, – она их только на показ надевает, а во-вторых, приманка сработала. Я говорил – любая баба возьмет это кольцо? Выбирай самую лучшую – возьмет. Говорил?

– Думай о деле, – посоветовал Виктор Лушко, вырывая страницу из журнала, а сам журнал забросил в стойку на колесиках.

Вольдемар заметил, что нужно было вырвать и следующую – там ее параметры.

– Чего? – не понял Абакар.

– Размеры, рост, объемы всякие.

– Там есть объем ее щиколотки? – уточнил Виктор Лушко.

– Не думаю… – засомневался Вольдемар.

– Думай о деле! – повысил голос начальник.

– Да какое дело? Забрать Кузю в аэропорту и сесть на ближайший самолет обратно! Смешно даже.

– Ничего смешного, – вздохнул Абакар. – Если Горгона сказала, что Кузя – покойник, значит, ему не жить.

– Я с Кузей в один самолет не сяду, – отреагировал вдруг очнувшийся Шуруп.

– Налейте нашему другу еще водки! – потребовал Вольдемар у стюардессы.

Шуруп, выглянув в иллюминатор, от водки отказался и потребовал спасательный жилет.

– Я слышу – он там! Я слышу, как он шуршит камушками и пожирает падаль! А потом катает кости туда-сюда, пока они совсем не очистятся! – выдал Шуруп на прекрасном английском с исступлением драматического актера.

– Кто? – опешила стюардесса.

– Океан! Великий и могучий… – и для пущей важности он еще процитировал Байрона.

Что и говорить, если бы не ужас Шурупа перед высотой, цены бы этому полиглоту не было. Хотя цена ему и так была неизмерима – Шуруп без проблем просачивался в самые немыслимые отверстия и щели.

Виктор Лушко попросил стюардессу подобрать им обратный рейс из Каракаса. Та, заученно улыбаясь, поинтересовалась, зачем такой хорошей компании так странно проводить много-много времени – летать туда-обратно? Вольдемар, тут же принявший стойку, стал объяснять некоторые особенности лечения боязни высоты у русских мужчин при помощи затяжных полетов над водным пространством.
– Думай о деле, – осадил его в третий раз начальник.

Мертвец

Приземлившись и получив свой багаж, четверка соратников долго рассматривала на выходе из здания аэропорта толстого маленького индейца в свободных шортах, растоптанных шлепанцах, с круглой головой и плоским круглым лицом. Человечек этот держал палку с табличкой, на которой по-русски было написано «Кузя».

– Не нравится мне это, – занервничал Абакар и предложил пройти мимо как ни в чем не бывало, а с Кузей попробовать связаться по телефону.

Этого не понадобилось. Как только четверка обступила желтокожего субъекта с табличкой, появился сам Кузя. Индеец просто помогал ему сориентироваться. Наблюдая со стороны, Кузя должен был оценить обстановку: сколько человек прилетело, все ли ему знакомы. Филимон одобрил такую осторожность, хотя двигался и разговаривал Кузя очень нервозно.

– Это яномама, – сказал он, отбирая у человечка палку с табличкой.

Оказалось, так называют местных индейцев.

– Что-то вроде выживших аборигенов, – суетливо объяснял Кузя, успевая отдавать приказания своему помощнику на странном испанском.

Они вышли на площадь и с удивлением осмотрели средство передвижения Кузи – неопрятный грузовик с открытым кузовом. Причем яномама, осмотрев по-хозяйски что-то у кабины, сел за руль. Кузя предложил всем залезть в кузов и там поговорить. Вольдемар огляделся. От грузовика воняло. Неподалеку расположилась семья на чахлом газоне. Кивнув, соглашаясь, Филимон двинулся к газону. За ним потянулись соратники.

– А чего с инвентарем прибыли? Дело какое или проведать? Почему Шуруп такой синий? Он здоров? Тут можно подхватить жуткую заразу – не приведи господи! – Кузя сыпал вопросами, расстилая предложенный Шурупом пакет.

Прицелившись задницей, он, екнув, приземлился.

– Рад тебя видеть живым, – заметил Абакар.

– Что такое? – взвился Кузя и вскочил. – Что это значит – живым? На что ты намекаешь? У меня все в порядке!

– Сядь, Кузя, – строго приказал Филимон. – Чего это ты про сумки спрашиваешь? Мы всегда везде ездим с инвентарем.

– Даже в отпуск, – подтвердил Вольдемар. – У нас такой закон. Ты что, Кузя, совсем тут расслабился, забыл наш устав?

Пока Кузя, пряча глаза, что-то бормотал о верности и дружбе, Филимон спросил, собрана ли его сумка на случай экстренного выезда, как это полагается в их организации.

– Ты мне мозги не пудри своими экстренными выездами, – прищурился Кузя. – Какой тут может быть экстрим? Ребята, давайте начистоту, а? Что мы – неродные? Что я за вас – задницу не подставлял? – потоптавшись, он присел и еще раз плюхнулся на пакет.

– Тебе был передан код экстренного выезда, это значит – сумка собрана, документы готовы, помещение подчищено, – заметил Вольдемар. – Расслабился ты тут за полтора года среди яномамов всяких.

Полтора года назад, работая в Маракайбо под ураганом «Иван», Кузя потерялся, команде пришлось вылететь без него. Дома Горгона сказала, что Кузя жив, а месяца через два он сам связался по Интернету с центром. Кузя был легко ранен. Утеряв документы, остался в Венесуэле. При неплохом испанском завел друзей и вдруг еще через месяц попросил его не беспокоить, а забрать при случае, благо ураганов этих бывает в тамошних краях по три в сезон.

– Вы же не просто так сюда свалились, да еще Шурупа с собой притащили! – заметил Кузя. – Я знаю этому только два объяснения. Ураганов не предвидится, значит, Горгона видела меня рядом, так?

– А второе? – отводя глаза, спросил Вольдемар.

– Ты на меня смотри! – закричал Кузя. – В глаза! Второе ему потребовалось! Может, еще и компот?

– Не ори, – тихо попросил Филимон.

– Если она видела, значит, вы утащите меня отсюда обязательно. Сколько у меня времени?

Абакар, посмотрев на небо, ответил:

– Плюс-минус двадцать часов. Ты знаешь устав – умереть на работе или на отдыхе можно, но тело в чужой стране оставлять нельзя. Мы тебя должны вывезти в любом случае. Хотелось бы – живым. Во что ты вляпался, Кузя? Почему ты должен умереть, черт тебя побери?!

– А может, она предсказала какое-нибудь землетрясение, а? – заискивающе спросил Кузя. – Или ураганчик небольшой?

– Завтра к вечеру на город пойдет вода. Ничего страшного, так, по мелочи – остатки затухшего у Карибов урагана, – ответил Филимон, не сводя глаз с лица Кузи. – Зная твою шулерскую сущность, предлагаю рассказать все по-честному. За что тебя могут здесь пристрелить?

– Так она даже знает – как?! Пристрелят! – опять вскочил Кузя. – А я ей не верю. Хотите скажу, зачем вы здесь? Из-за денег!

– Скажи, Кузя, скажи, – проникновенно попросил Вольдемар. – Я так и знал, что ты не зря сидел в Каракасе эти полтора года. Какую еще сногсшибательную идею ты в очередной раз «почти воплотил в жизнь»?

Кузя осмотрелся. Возле грузовика сидел на земле индеец, перекидывая камешки. С газона ушла семья, оставив на траве объедки. Подбежали две собачонки, дожидавшиеся этого.

– Мне нужно три дня, – сказал Кузя. – Всего три! Вам будет чем заняться, честное слово. Можно слетать на водопад. Здесь есть забойный водопад высотой в километр, представляете? «Анхель» называется. Самолет нанять – раз плюнуть. А бабы тут…

– Ку-у-узя! – перебил его Филимон. – Ты с документами?

– Документы?.. Нет, они… В общем, они дома.

– Ты ездишь по Каракасу без документов, за которые были уплачены бешеные деньги?

– И что?.. Тут все местные ездят без документов, а я вроде как…

– Тебе что-то угрожает?

– Ничего мне не угрожает, это вы приехали и нервируете меня! Никого, кроме Горгоны, я не боюсь.

– Ладно, – кивнул Филимон. – Тогда говори как на духу – что ты задумал?

– Задумал? – чуть не плача, прокричал Кузя. – Если бы только задумал! Я больше года землю рыл! Я ее!.. Вот этими руками!

Абакар встал и обнял Кузю. Шуруп достал из сумки бутылку. Кое-как четверка соратников уговорила Кузю еще раз приземлиться задницей на пакет. И вот что они узнали.

Полтора года назад Кузе повезло – после небольшой контузии из-за неудачно подготовленного Афоней взрыва он частично потерял память, но испанский помнил и, оказавшись в госпитале, уговорил медсестру позвонить по кодовому номеру – его он тоже помнил. В данном случае это был звонок на Кубу. Именно оттуда подпольщики – так самый старый член организации называл людей, подобранных из местного населения, – задействовали резервы в Венесуэле. Кубинские подпольщики курировали столь любимые ураганами и тайфунами страны и острова Карибского бассейна – от юго-восточного побережья Мексики до Французской Гвианы, с помощью людей, готовых за хорошую плату в любом месте земного шара в нужное время достать транспорт, обеспечить жильем и документами, а также необходимым обмундированием прибывшую группу «спасателей». Филимон тогда, потеряв из своей шестерки двоих взрывников, вывозил тело Афони. Тело второго – Кузи – не нашли.

Поправив здоровье, Кузя погулял по Каракасу, осмотрелся в поисках денег и нашел их. Ничего криминального – он нашел банк. Самый крупный государственный банк Венесуэлы. Через неделю сколотил команду «единомышленников» из тех самых местных, что сделали ему документы. Еще через месяц команда арендовала здание как раз напротив банка – через дорогу – и вывесила табличку, из которой следовало, что размещенная там фирма занимается продажей торфа и земляных разрыхлителей. Уже спустя три месяца с заднего двора фирмы стали регулярно отъезжать грузовики с «торфом» и «разрыхлителями». Все было упаковано в мешки, имело ярлыки и сопроводительные документы и, что самое невероятное – весьма успешно продавалось. Появление в Каракасе соотечественников, да еще с твердым намерением срочного вывоза Кузи на родину, было равносильно неожиданному землетрясению. Кузю трясло два дня после получения экстренного сообщения. Потому что как раз за день до его получения все работы по изготовлению подземного хода к банку были завершены. Такого удара от судьбы он не ожидал. Ход длиной почти в двести метров был вырыт, укреплен, очищен и полностью готов к использованию. В соответствии с планом построек на той стороне улицы ход кончался как раз под хранилищем банка. Четыре-шесть часов работы в ночное время – и весь запас денег в хранилище можно еще до рассвета упаковать в мешки для торфа и вывезти.

– Сколько человек с тобой работает? – спросил в этом месте Виктор Лушко.

– Нас всего семеро, – с готовностью доложил Кузя.

– Честолюбие заело, да? – рассерженно спросил Вольдемар. – Захотелось покомандовать, блеснуть русской смекалкой? Вот мы какие – в любом месте нас потеряйте, мы выживем, найдем шестерок, выроем подземный ход и грабанем ваш банк?!

– Ни боже мой! – уверил его Кузя. – Я не главный! Я, так сказать, – мозг организации. Даю советы по сопромату, устойчивости грунтов и правильному креплению штреков. А командую не я. У меня даже вот… Короче, документы мои в залоге. У главного.

– Не главный он! – хмыкнул Шуруп. – Бесправный бомж без документов, да? И ты терпишь такое отношение? Спорим, полкило тротила все-таки где-нибудь да заначил, а? По морде вижу, что заначил. Подложил в нужное место креплений, специалист.

– Это – детали! – отбился Кузя.

– Сколько тебе причитается за такое рвение, не главный ты наш? – спросил Абакар.

– Ну так… – задумался Кузя. – Это как сказать. Вы же знаете, я прагматик.

– Не юли! – повысил голос Вольдемар.

– Вот я и говорю. С восьми триллионов – сорок процентов на пятерых… так, минуточку…

– С восьми триллионов чего? – севшим голосом поинтересовался Абакар.

– Не отвлекай. Боливаров. Деньги тут такие местные – боливары. Значит, с восьми триллионов…

– Хватит считать, – Филимон встал. – Слушай мою команду. Улететь, по всей видимости, сегодня не удастся. Значит, Шуруп с Абакаром отправятся в ближайшее отделение полиции и зарегистрируются под спасательную службу Красного Креста. Документы Б-402. Не попутайте папки. – Он повернулся к Кузе и, как-будто прощаясь, посмотрел на него долгим взглядом. – Мы с тобой и Вольдемаром поедем за документами. Все подчистим, вещички соберем, разберешься с коллегами.

– Филимон, не отпускай его, – сказал Абакар. – Не надо уезжать от аэропорта. Смоемся первым же рейсом куда угодно. Через сутки пойдет волна, может все затопить, самолеты летать не будут. У нас есть паспорт для Кузи на экстренный случай, давай улетать.

– Я так грязно без надобности работать не буду, – воспротивился Филимон. – Ему здесь документы сделали с полным обеспечением легенды. Вот с ними он и улетит.

Филимон взял синюю сумку. Абакар только закрыл глаза, молясь про себя. В синей сумке большую часть «горного снаряжения» составляли пластиковые трубочки, соединители, крепления, из которых при надобности за шесть минут можно было собрать боевое оружие. Этим и занялись Филимон с Вольдемаром, трясясь в кузове грузовика. Ехали долго – на север.

Переговоры с главным из шайки копателей не заняли много времени. Когда грузовик добрался до странного места – две улицы на сваях в воде, – ему уже доложили, что к русскому прилетели товарищи. Зачем они могли пожаловать? Без вариантов: конечно же, поживиться добычей из банка! Начались напряженные выяснения отношений, вынырнуло оружие у той и другой стороны. Их главный – колумбиец, как определил с одного взгляда Филимон, – вообще выдернул сразу два револьвера. У трех пожилых метисов были отличные короткоствольные автоматы. Еще двое молодых белых держали по пистолету.

Кузя уговаривал всех успокоиться, кое-как пришли к соглашению. Оно заключалось в следующем. Филимон потребовал документы Кузи. В обмен на это Кузя пойдет со своей командой копателей на ограбление – все роли распределены, нового человека сейчас искать нельзя. После ограбления он сразу же улетит с соотечественниками в Россию, причем свою долю боливаров не заберет, а доверит положить одному из группы (сам выберет человека) в банк. Можно – в тот же, когда он откроется после заварушки с ограблением. Скорректировали сроки. Представив Вольдемара специалистом-сейсмологом, Кузя убеждал провести ограбление не через три дня, как планировалось, а завтра, то есть уже сегодня ночью. Колумбиец со всем соглашался, а сам не верил ни одному слову русских. Будет наводнение? Это кстати – в суматохе проще работать. Не удастся вывезти деньги? Два грузовика как-нибудь пробьются по улицам, а потом – по воде, на судне. Только слова Кузи о возможном катастрофическом затоплении вырытого тоннеля заставило колумбийца задуматься. Он сделал два звонка. Сведения о возможной «большой волне» подтвердились.

Вольдемар за это время успел задать Лушко два вопроса и получить на них один ответ. Вопрос первый: почему они оба с такими серьезными мордами обсуждают эту лажу – какое, к черту, ограбление?! И второй: почему бы Филимону прямо сейчас не приказать Кузе – шагом марш на выход, за нами в аэропорт, и немедленно!

– Потому что, – ответил Филимон, – нас двое, а местных шестеро. И, учитывая сильную – можно даже сказать фанатичную – заинтересованность Кузи в результатах его годовых раскопок, он на стороне местных.

– Плевать, – заметил на это Вольдемар. – Ни хрена с нами не случится, иначе бы Горгона…

– Горгона умная, – перебил его Филимон, – на моей памяти она еще ни разу не сказала кому-то, что видела его мертвым. Откуда ты знаешь, может, вчера за нами следом уже послали вторую бригаду для подчистки наших останков?

– Тогда что мы здесь вообще делаем, если ничего поделать нельзя?

– Мы обеспечиваем зачистку. Чтобы ни тела, ни документов Кузи в этом месте не осталось. Нельзя позволить, чтобы из-за какого-то дурацкого подкопа под банк… Будем надеяться, – пробормотал Филимон, задумчиво глядя на Кузю, – что его пристрелят сразу после ограбления, а не…

– Чего? – напрягся Вольдемар. – Чего – не?..

– А не сбудутся страхи Шурупа, когда полетим обратно. Я насчет авиакатастрофы и всех его дальнейших видов на предназначение океана – пожирать и прятать.

– Ну уж это ты загнул, – покачал головой Вольдемар. – Горгона, конечно, никому в лицо не говорила еще, что он труп, но и других людей, должных умереть вместе с этим человеком, за ним не посылала!

– Сколько раз тебе говорить – оставь свою дурацкую привычку самоуверенного бессмертного! – рассердился Филимон. – Думаешь, что именно здесь и сейчас с тобой ничего не случится? А как насчет ранения? Не думал? Да разрывными, да в позвоночничек? Живым-то ты останешься, а толку?!

– Типун тебе на язык!.. – отмахнулся Вольдемар.

После звонка колумбийца русским приказано было убираться. Кузя, которого это не касалось, суетливо выпроводил их. Филимон уходил, думая, что уже не увидит Кузю живым. Вольдемар – надеясь, что тот припрятал в нужном месте взрывчатку и при отступлении сумеет ее рвануть, оставив под землей большую часть шестерки.

Изучив карту города, Виктор Лушко ждал рассвета в подвале грязного кафе рядом с банком. С неба лило, как из душа под сильным напором. Иногда порывы ветра таскали «душ» вдоль улицы туда-сюда, тогда видимость становилась совсем никакой. В двух кварталах на запад, у разветвления дороги, дежурил Абакар с машиной, оформленной под местную медицинскую помощь. Он хуже всех говорил по-испански. Шуруп курировал еще один путь проезда к набережной – через пару километров на восток, но это уже так, для перестраховки. Вольдемар был далеко – у домов на сваях, там, где вечером велись переговоры с колумбийцем.

Как только небо стало светлеть, на город пошла волна – отголосок мощного урагана над Багамами. Причем основная вода двинулась на Барселону, Каракасу досталось немного, но в сочетании с сильным ливнем этого хватило, чтобы затопить улицы выше колес припаркованных автомобилей и залить подвал кафе. Когда Филимон понял, что пора выбираться, иначе наступит «предельная отметка воды», он увидел два крытых грузовика, выезжающих на дорогу. Передал по рации Абакару готовность. Видимость была отвратительная. Ему досталось самое опасное – найти вырытый тоннель, осмотреть его на предмет поиска Кузи и успеть выбраться до появления полиции: оставалась вероятность срабатывания сигнализации при ограблении и оперативных ответных действий, несмотря на затопление.

Стоя под ливнем, Виктор Лушко полминуты решал, идти ли в тоннель? По капюшону на его голове стучала вода, из-за ее быстрых потоков по асфальту казалось, что этот чужой город плывет куда-то, унося с собой чужую историю, а он, Филимон, стоит посреди потока в тошнотворных приступах морской болезни – укачало.

Если грузовики забиты мешками с деньгами, в двух кабинах может поместиться не больше шести человек. Вот и все решение. Надо идти. Трое в кабине грузовика – это нормально. Седьмой – лишний. В кузове его тоже не спрячешь – зачем рисковать при обычной проверке на дорогах? По расчетам Виктора Лушко получалось, что в грузовиках Кузи нет. В них, конечно, может сидеть по одному шоферу, а пятеро остальных… Не может.

Он прошел мимо двух домов до вывески. Дверь на улицу была заперта, а другого прохода к заднему входу не намечалось – дома стояли сплошняком, стена к стене. Тогда Филимон выбил дверь и вошел в сумрачную тишину. И увидел темную фигуру на полу под окном.

– Подумать только… – сказал лежащий Кузя, – меня убили! Это же я все придумал, все получилось, а они… убили. Ты меня отсюда не увози, не надо. Потопи мое тело, Филимон. Мне здесь нравится. Я вообще не хотел уезжать… никогда. Я хотел ферму купить… – он перешел на испанский, – льянерос…

Все объяснил и умер. Как в индийском кино.

Вот так. Убедившись в его смерти, Филимон сжал зубы и кулаки, издав тихий рык. Потом, как часто делал после потерь, поблагодарил судьбу за участие: Кузя умер не в одиночестве. А ему самому не пришлось искать вход в тоннель, идти по нему, освещенному факелами (!), до лестницы наверх. Он не дошел до дыры, пробитой в банковское хранилище. Куски выбитого пола, брошенный инструмент, присыпанный разноцветными боливарами, – все это увидели полицейские, заглянувшие сюда через шесть часов.

Виктор Лушко передал по рации Абакару, чтобы тот подъехал к банку, назвал улицы, по которым можно пробраться, подготовил тело для переноски.

По улицам пробирались с трудом. Дважды пришлось остановиться, чтобы подобрать пострадавших – теперь в фургоне рядом с черным мешком с телом Кузи ехали две женщины, старик и собака.

Кузя никуда не спешил, «спасатели» тоже: аэропорт закрыли. Пострадавших завезли в больницу, подобрали Шурупа и уже после этого спокойно, не спеша, двинулись к морю. Особой паники на улицах не наблюдалось, и странно – жители таскали по воде животных. Им попались пара ослов и худосочный теленок. И тогда Филимон спросил у Абакара, что такое «льянерос». Абакар, посмотрев на него долгим взглядом, покосился на мешок.

– Так называют местных ковбоев, то есть пастухов на лошадях…

– Я знаю, что такое ковбой! – перебил его Филимон.

– …которые пасут коров в Льяносе, – невозмутимо продолжил Абакар. – Кузя отказался возвращаться домой, да?

– Да.

– Сказал, что хотел стать льянерос?

– Да.

– Что будем делать?

– Топить тело.

– Он не сказал, что хочет стать русалкой, он сказал… – начал было Абакар.

Филимон мгновенно воспользовался поводом заорать:
– Если у тебя есть большое желание, можешь его сжечь, а пепел развеять на пастбищах! А с меня хватит! Все! Устал.

Помолчав минуты три, Абакар сказал, что у него есть такое желание. Филимон глянул на него в зеркало как на сумасшедшего. Они доехали до Вольдемара.

Наткнувшись взглядом на мешок, Вольдемар застыл на секунду, потом шумно забрался в фургон, ни о чем не спрашивая. А вот Шуруп решил кое-что выяснить:

– Мы дадим этим колумбиносам просто так смотаться с деньгами?

– Именно так! – подтвердил Филимон. – Дадим, и еще помашем ручкой на дорожку!

– А наш товарищ…

– А наш товарищ!.. – взорвался Филимон. – Сам выбрал, где и как ему подохнуть! Самое главное – все его мечты сбылись. Он придумал ограбление, организовал его и с успехом осуществил – это ли не счастье, от которого можно умереть?!

– Филимон прав, – поддержал Абакар, – мы не можем ничего поделать. Пока все складывается удачно – Кузя у нас, а ведь подельники могли его и живым подставить полиции.

– Тогда – что? – спросил Вольдемар. – Огонь, вода или медные трубы?

– Вода, – настаивал на своем Филимон.

– Огонь – сказал Абакар.

– Медные трубы отпадают, – вздохнул Шуруп. – Тело нам домой не вывезти, и соответственно – ни кладбища, ни духового оркестра.

В аэропорту они выпили как следует на помин души, проспали на сумках часов шесть, а когда проснулись, стали приводить вещи в порядок. Вольдемар, не обращая внимания на толпу раздраженного, усталого и голодного люда вокруг, сидя на полу, спокойно разобрал пластиковое оружие, рассортировав составные части по коробкам с надписью «Горное снаряжение». Абакар еще раз просмотрел документы для вылета. Шуруп за это время заметил, что в аэропорту появилась полиция – осматривают все крупные сумки.

– Первый раз, что ли, нас шмонают, – не обеспокоился Абакар. – Мы ведь знаем, что они ищут, да, Филимон?

И тут Филимон вдруг забрал у него свой паспорт и сказал, что летит в Маракеш.

– Не верь ты бабам! Ведь обманет, зараза, и не покраснеет! – стал отговаривать его Шуруп.

– Чего гадать, – не сдавался Филимон, – доставай свою поисковую систему.

– Здесь? Ловить по спутнику? – опять удивился Шуруп, но ноутбук достал.

Пока он возился с приборами, трое соратников сидели молча среди суматохи и криков переполненного зала.

– Марракеш? – спросил Филимон, когда Шуруп, увидев на экране карту Африки, посмотрел на его удовольствие.
– Марракеш…

Мачеха

Прилетев в Марокко, Медея позвонила по нескольким номерам, взяла такси. Уже через час в грязной полутемной лавке местный умелец, которого ей посоветовали, курочил перстень, разбирая ложе для камушка. С осторожностью, странной для неухоженных пальцев, он достал пинцетом маячок, поднес его к свету настольной лампы.

Медея закрыла глаза. Такой прыти от управленцев из русской разведки, да еще ушедших в отставку, она не ожидала.

Умелец сказал, что система не новая, более того – вставлена в оправу давно и с тех пор не вынималась. Коротковолновый радиопередатчик для спутниковой поисковой системы.

Она попросила возвратить все на место. Отдала деньги, вышла в горячий сухой вечер чужого города, пахнувший пряностями и горелым мясом, и придумала, что делать с перстнем.

Отец

Прилетев в Марокко, Лушко позвонил по нескольким номерам, взял такси. Приехал на центральную площадь Марракеша поздней ночью, то есть в самый разгар веселья и обжираловки. Она представляла собой огромное пространство, заполненное торговцами, неумелыми фокусниками и жонглерами на ходулях, детьми, калеками – все это темнокожее человечество при свете разноцветных фонариков пыталось выцарапать у туристов – их, конечно, было больше всех – деньги, деньги, деньги…

Филимон достал свой пеленгатор, похожий на телефон, и посмотрел на экран. Цель была близко, можно сказать совсем рядом.

Проталкиваясь между потными телами – было не меньше тридцати пяти по Цельсию, – он вдруг почувствовал, как в ритме барабанов застучало и его сердце – испуганное среди разгоряченных весельем чужих сердец.

На небольшом кругу, ограниченном на земле фонариками, танцевали женщины. Это был танец живота и бедер. Филимон только вздохнул – смотреть танец живота в исполнении марокканок – только нервы трепать – ни тебе пупка, ни складочек. Они всегда закутаны от макушки до пяток, стоишь, как дурак, и ловишь взглядом движения гибких тел под тонким шелком, да кончик голой ступни в сандалии и, если повезет – прямой убийственный взгляд глаз, чернее черной марокканской ночи. Он поставил сумку у ног и стал выбирать – которая?.. Все четверо подходят по росту – высокие, худые, гибкие. Щиколоток, естественно, не разглядеть… Решившись, показал одной танцовщице стодолларовую бумажку. Та хотела взять ее в танце, не останавливаясь, но Филимон поманил ее за круг. Танцовщица отступила, продолжая трясти бедрами, отчего повязка на ней звенела монетками и разлеталась бахромой. Филимон стал ждать, не убирая купюру. Минут через семь барабаны замолчали, танцовщицы разошлись. Она подошла сама. Осторожно вынула сотню из его руки и застыла, выжидая.

– Я нашел тебя, – сказал Филимон, удивляясь спокойствию сердца.

Танцовщица стояла молча, не шелохнувшись. Он почуял неладное, посмотрел на пеленгатор – цель найдена – и перешел на английский:

– Мы виделись в Париже…

– Нет, не виделись, – ответила танцовщица низким голосом.

Все ясно…

– У тебя мой перстень, я хочу взглянуть. – Филимон подождал – никакой реакции, тогда он показал пеленгатор. – Я нашел тебя по перстню, покажи мне его, и я сделаю так, чтобы он больше не подавал сигналов. У тебя не будет проблем, обещаю.

Поколебавшись, танцовщица осмотрелась, покопалась в складках одежды и протянула ладонь.

Филимон даже застонал от разочарования – его перстень!

– На секунду… – он осторожно взял кольцо, внимательно осмотрев руку танцовщицы. Поднес к пеленгатору. Нажал две кнопки, дождался писка и вернул находку. – Где женщина, которая его тебе дала?

– Не знаю. Я ее больше не видела.

Помявшись, Филимон решился задать вопрос:

– Но ты ведь… Ты же не женщина, так?

– Разве я плохо танцую? – получил он ответ-вопрос и долго потом смотрел вслед трансвеститу, который, пританцовывая, пошел – нет, полетел, плавно скользя над площадной суетой – на звуки барабана, как диковинная ночная бабочка.

Горгона

После этой поездки Филимон решил завязать. Вернувшись в Россию, он договорился о встрече, удивившись в который раз сговорчивости Горгоны – мало кто удостаивался чести видеть ее когда захочет, а уж столько раз, сколько выдалось Филимону!.. Друзья иногда подшучивали, намекая на неравнодушие их ясновидящей к могучему пожарнику.

Его вывезли в пригород Петербурга на полуразвалившемся «Москвиче», привезли на знакомую дачу, и в который раз у Филимона при виде заброшенного дома шевельнулась мысль, что существует этот странный деревянный особняк с колоннами и облупившимися статуями у засохшего фонтана только для коротких встреч – Марго не любила долгих разговоров.

В этот раз, однако, пахло едой – странное добавление к запаху тления от упавших листьев и горьких духов Марго. Женщина в кресле-качалке сидела на открытой террасе – как раз под колоннами из толстых бревен, и кормила с рук парочку приблудных псов. Она куталась в яркий плед. Филимон сразу узнал африканские цвета и чертыхнулся про себя – готовясь к встрече, он с большим трудом раздобыл в Марракеше нечто необыкновенное – легкую лошадиную попону из хлопка, с ручными рисунками женщин маори.

– Вот… – смущаясь, протянул попону и вдруг неожиданно для себя стал подробно объяснять: – Это редкая вещь. Требует кропотливой и долгой работы. Сначала наносится рисунок воском из трубочки, и кусок ткани красится в ярко-синий цвет. После высыхания воск осторожно удаляют, а на места под ним наносится алая краска, но перед этим все синее закрывают воском… В общем, – закончил он, уловив быстрый насмешливый взгляд женщины, – возни на полгода.

Марго встала, спустилась со ступенек. Развернула подарок, взмахнула, опуская его потом на траву. Походила вокруг и вернулась в кресло. Понюхав попону, на нее тут же улеглись псы.

– Не кривись, не кривись, – отмахнулась она от сердитого взгляда Виктора Лушко, – неужели ты думал, что я на себя лошадиную накидку надену?

– Ну не псы же!.. – не сдержал возмущения Филимон.

– А это не псы, – тут же отреагировала Марго. – Сука – моя подруга, психиатр. Умерла шесть лет назад. Она долго меня искала, вот – нашла… А кобель, кстати, Гриша Лютиков. Да-да, не смотри так, это Гриша Лютиков, наш программист.

– Он тоже… тебя сам нашел?.. – с трудом выдавил Филимон, стараясь не смотреть Марго в лицо – никак не мог заставить себя воспринимать подобные шизофренические заскоки с равнодушным вниманием.

– Нет, Гришу я забрала у его жены. Она позвонила и сказала, что в квартиру рвется бездомный пес, скулит и плачет как человек – слезами. Ты представляешь собаку, которая льет слезы? Пес как-то ворвался в открытую дверь и сразу полез к комоду с Гришиными вещами.

– Ну конечно… – вздохнул Филимон.

– Ты уж лучше молчи, если не можешь скрыть недоверия! – рассердилась Марго.

– Молчу, молчу…

– Молчит он! А где, ты думаешь, я нашла дискету, из-за которой Гришу застрелили? В том самом комоде, представь себе! Мы с женой раскурочили его до последней дощечки и нашли! Молчит он… Чего пришел?

– Я хочу завязать.

– Завязать, развязать… Еще начни ныть, что ты пожарник по призванию, а ничего давно не тушил, все больше подчищаешь, растворяешь, топишь! Мы вот что с тобой сделаем, Витя Лушко… – Марго задумалась.

– Что? – забеспокоился Филимон.

– А мы с тобой завяжем вместе.

– Это – в смысле?..

– Все хотят завязать, и я хочу завязать. Рассказать, как я начинала?

– Нет! – поспешил с ответом Филимон.

– Конечно, ты этого хочешь. Садись и слушай. В тринадцать лет я поняла, что стала отличным проводником в мир мертвых. Мой первый оргазм – о, я назвала его «оргазм „МиГ-29“. Наш военный самолет тогда свалился на дом в Голландии, а я все это видела у себя дома, в квартире, на диване. [2]

Потоптавшись и не найдя, на что можно сесть, Филимон сел на попону рядом с… В общем, с собаками.

– Ты знаешь, что смерть никогда не приходит неожиданно? – Не дождавшись ответа, Марго кивнула и посмотрела в небо. – Кто-то там намечает свою жертву заранее, пасет ее, готовясь к финальной фазе. И я стала видеть этих меченых. Как наяву. А потом они вообще стали везде ходить следом за мной, селились у меня дома. Представляешь, ванну невозможно было принять, чтобы не забрызгать какого-нибудь меченого. Я постоянно жила в аду чужих жизней…

– А к врачу… – заикнулся было Филимон, но вовремя замолчал и опустил глаза.

– А врача я сама себе сделала. Оплатила подружке детства учебу и проживание в Москве. Она стала психиатром, поставила мне диагноз – все, как полагается, и нашла для меня единственный способ заинтересоваться такой жизнью. Она предложила извлекать из моих способностей выгоду. Вот и все.

Подумав, Виктор Лушко решился на реплику:

– Выгода – она ведь… обманчивая вещь. Все золото мира не зароешь у себя в огороде, все бриллианты не спрячешь в кадушке с квашеной капустой. До какого-то времени и предела получаешь удовольствие от всемогущества денег, а потом скучно становится.

– Тебе стало скучно потом, а мне – с первого момента, когда я осознала происходящее. Я поняла, что обречена – это не вылечить. – Марго наклонилась и внимательно посмотрела на Филимона с террасы.

– У женщин все по-другому, – забормотал он, отводя глаза. – У нас, мужиков, азарт, сила, желание быть первым. Тебе надо было зацепиться за возможность владеть и повелевать, если, конечно…

– Ерунда все это, – перебила Марго. – Повелевать! Что, скажи, могу я потребовать от Золотой рыбки, если владею тайнами мира мертвых? Знаешь, сколько Владычиц Морских выползали у меня утром из-под кровати? Бывало, проснешься – и ноги некуда поставить!

– Ладно, я понял – ты устала сразу, как только поняла, чем отличаешься от нормальных людей. Жить тебе, конечно, с такими способностями… – Филимон покосился на собак рядом, – и скучно, и грустно, и руку, опять же, кому подашь? В богатство наигралась, любви, я думаю, ты избегала, как чумы – кому захочется увидеть призрак своего любимого утром под кроватью, когда он еще живой в ванной бреется, а потом… жить с ними обоими… Сколько времени жить? – Филимон решился и посмотрел в упор на Марго.

– Девять дней – до, девять – после.

Филимон попытался подвести хоть какой-то итог странному разговору.

– Тяжело, конечно, для маленькой женщины. Почему же ты не…

– Почему я не прекратила эти страдания? – помогла ему Марго. – Почему не покончила с ними раз и навсегда? Это просто. До тридцати лет меня заклинило – я ждала саму себя мертвую каждый день. Ведь по логике вещей, если я хочу покончить с такой жизнью, то должна сначала как-нибудь встретиться с собой! А если не встречаю себя, чего мучиться? – значит, порезанные вены зашьют, пистолет в цель не выстрелит, наркотик в шприце обеспечит мне слабоумие и неподвижность под капельницей но не смерть. Я ждала, придумывала вопросы самой себе, намеченной к смерти… Потом устала и перестала ждать. История Ахилла и черепахи – ему ни за что ее не догнать…

Невысокая узкоплечая женщина в яркой африканской тряпке была похожа на кокон – уже не гусеница, еще не бабочка, и что вылупится, неизвестно… Филимон в который раз подумал, что никак не может запомнить ее лицо – без ликая женщина, лика-то нет. Хотя после ее явления в Индии на развалах он больше года видел потом это лицо, полуприкрытое тонкой тканью, и руки. Руки на вспученном от запрятанного Будды животе. Худая, маленькая, темноволосая, черты лица тонкие и правильные – настолько, что зацепиться взглядом не за что. Интересно, что с ним было бы, свались на него такая напасть?.. Да еще с тринадцати лет.

– С мужчинами такого не случается, не беспокойся, – усмехнулась Марго. – Они же никогда не носят жизнь в своем животе.

Ну вот, она еще и мысли читает.

– Мысли я читать так и не научилась, – тут же подстерегла выражение его лица Марго, – но по твоей физиономии даже экстрасенс-дилетант может все узнать.

– Так вот, я чего пришел… – решил прекратить странную беседу Филимон и встал.

– Ты пришел сказать, что завязываешь. Я тоже решила завязать. Будем завязывать вместе. Это долгий и трудный процесс. Быстро и просто из нашего с тобой бизнеса не выбраться.

– Что значит – вместе? – уточнил Филимон.

– Это слово имеет одно значение. Его антоним – врозь. Вместе – это вместе.

– Но почему – я?

– Это просто. Ты единственный из всей организации, в ком я уверена.

– В каком смысле?

– Это не ты позвонил одиннадцатого сентября в ФБР.

– Не я, ну и что? – Филимон удивился, что Марго придает такое большое значение тому звонку. – У кого-то сдали нервы, что тут странного? Конечно, он мог подставить всю организацию, но ведь пронесло.

– А я тебе скажу, что тут странного. – Марго перешла на шипение – шепотом это не назовешь, потому что получалось зло. – Позвонил человек за пятнадцать минут до взрыва, предупредил, чтобы всех людей из башен эвакуировали. Его не послушали, погибли тысячи. Если человек пошел на такой шаг, значит, его переклинило. Что делает такой человек потом? Когда трупы подсчитаны? Говори, главный пожарник.

– Ну что делает… – Филимон задумался. – Значит, он подставился по полной. Позвонил, зная, что его могут вычислить. Зачем это сделал? Нервы сдали от предполагаемого количества трупов, это понятно… Потом пришел в себя…

– Неправильно, – перебила его Марго. – Он и до звонка был не в себе. Потом все взвесил, обдумал и позвонил. Ему не нужно было приходить в себя после катастрофы, потому что в такой ситуации человек все решает до звонка! И обдумывает последствия. И он обдумывал, что будет, если его не послушают. А потом просто ждал результата с заранее просчитанным выбором.

– Ну ладно, пусть так. – Филимон устал разговаривать и не понимал, чего хочет Марго.

– Напряги мозги! Его решение позвонить не было меркантильным, то есть не имело под собой никакого корыстного умысла. Это был нравственный выбор! Он дождался результата, а потом должен был отреагировать! Бежать из организации или покончить с собой. Кто-нибудь у нас исчез с сентября по декабрь в 2001 году?

– Нет. И никто не застрелился. Так что…

– Так что этот человек еще в организации.

– А может быть… – Филимон задумался. – Может, он уже погиб за эти годы.

– Тогда за девять дней до его смерти я бы первой узнала о всех его подвигах и провалах в этой жизни! А за девять дней после – о результатах содеянного. Нет. Он жив, и он не подсадной из органов, иначе за эти годы они бы обязательно проявили себя. Я не хочу работать в команде, где есть хотя бы один непредсказуемый человек. Ты знаешь, что у некоторых мужчин и женщин логика заменяет секс? – вдруг спросила она.

– Как это? – опешил Филимон.

– Им разрешение головоломок судьбы доставляет больший интерес, чем удовлетворение плоти. Ты хотел бы жить с женщиной, которая испытывает оргазм от собственных душевных игр, а мужчина нужен ей только для оздоровления организма?

– Я не понял, при чем здесь секс и звонок по поводу катастрофы? – В голове Филимона наступил полнейший сумбур. – И вообще – может быть, это не наш человек, а террорист из самолета позвонил, подлетая!

– Я уже говорила, – скучным голосом напомнила Марго, – звонок поступил с земли, и не было никаких террористов, а были игры спецслужб! И эти люди, конечно, планировали какое-то количество человеческих жертв, но не столько. Они не знали того, что узнала я от летчика одного из самолетов. Он сидел в туалете в моем номере в лиссабонской гостинице – этакая обгоревшая головешка. Восемьсот тонн самолетного топлива взорвалось при столкновении, металлические перекрытия оплавились, башни сложились, устроив настоящий ад, но для спецслужб, завертевших все это, слово «ад» заменилось «непредвиденными обстоятельствами» – баки самолета оказались полными.

– Ты не можешь этого точно знать.

– Могу! Третьему самолету, который тоже летел на Нью-Йорк, дали спокойно развернуться и пойти на Вашингтон – и не куда-нибудь, а прямым курсом на Пентагон. А в истребителях, которые были подняты по тревоге, не было боевых ракет! И не говори мне, что позвонить мог человек из спецслужб. Я знакома с планированием подобных операций не понаслышке – больше десяти лет зарабатывала на жизнь, как ясновидящая при ФСБ. Человек из группы планирования таких операций может позвонить за день, за несколько часов – и то, если обойдет трехуровневую слежку, но не за пятнадцать минут! Так что… – Марго встала из кресла-качалки и постучала ладонью по ноге, подзывая собак. – Завязывать будем вместе. Медленно. На это уйдет не меньше года.

Филимону было ужасно неуютно, и дом этот старый ему не нравился. Он прошел за Марго и собаками в его сумрак с чужими запахами, сундуками, плетеными корзинами и вышивками парусных кораблей – крестиком, в рамочках.

– Слушай, давай по-простому, – предложил Филимон, усевшись за круглый стол с самодельной скатертью в виде огромной ажурной салфетки. – Я решил завязать, потому что… – он задумался и понял, что сформулировать свои ощущения не сможет.

Марго решила помочь:

– Это просто. Почему овдовевший мужчина с подросшими детьми решает что-то изменить в своей жизни? Потому что мимо прошла женщина с особым запахом. Ее запах пробрался в давно забытые тайники твоего мозга и возбудил их до степени небольшого слабоумия, которое обычно сопровождает самую примитивную страсть. Это просто химия. Ты меня понимаешь? Я говорю по-простому.

– Я все понимаю – не идиот. Но иметь с тобой общих дел не хочу. Будем завязывать врозь, – решительно заявил Филимон.

– Это мне решать, где и с кем я буду находиться после завязки.

– Да почему я, черт побери?! – вскочил Филимон.

– Ладно, – вздохнула Марго, – начнем сначала. – Ты – единственный из всей организации, кто не звонил одиннадцатого сентября в ФБР, а в остальных людях планеты Земля я не уверена. Сядь. Работа предстоит трудная. Что ты знаешь о лаборатории боевой метеорологии?

– Ничего, – честно ответил Филимон.

– Тогда… – задумалась Марго, – ты не знаешь, как можно изменить направление морских течений и скорость ветра при помощи радиоволновых явлений. А также гравитационное поле Земли – его тоже можно изменить. Грибной суп будешь?

– Ничего такого я не знаю и супа не хочу, – отмахнулся Филимон.

– Ты ничего не знаешь о роли радиоволновых явлений в процессе управления погодой. Супа ты тоже не хочешь. Ладно, иди.

– Куда?..

– Иди узнавай все это, изучай, изображай заблудившегося грибника в Нижегородской области или чудака миллионера в Норвегии, который хочет вложить деньги в разработку методов управления цунами и торнадо… Хотя, лучше – наоборот. На полигоне Сура под Нижним Новгородом изображай заблудившегося миллионера, а в Норвегии…

– Стоп! В чем вообще дело? Во что мы теперь играем?

– Мы играем в большую подставу для спецслужб. И от того, как мы обеспечим реальность этой подставы, зависит возможность нашей с тобой завязки без последствий. На земле есть всего два места, в которых изучались способы управления климатом. Полигон Сура у нас и что-то типа военной базы в Норвегии. Наш полигон давно загнивает, антенны падают. В Норвегии дела обстоят прилично, но вот радиотелескопы у нас одни и те же, да и способы изучения процессов тоже. Ты должен охватить оба объекта. Это будет трудно.

– Да уж!.. – выдохнул Филимон, но Марго не дала ему пожалеть себя.

– Потому что ты должен это делать один и с максимальной конспирацией.

– Совсем один? – растерялся Филимон.

– Совсем. Людей посторонних в помощь, как всегда, можешь нанимать сколько угодно. Но среди своих изображай человека, который собирается в будущем избавиться от меня – я тоже ведь не вечна… надеюсь, – пробормотала Марго. – Объясни, что когда-нибудь потребуется заменить мои способности научными изысканиями. Засвети несколько денежных переводов, съезди пару раз в Норвегию.

– Да мои ребята обхохочутся, когда я с умной мордой начну что-то плести о радиоволновых явлениях! Но это – ерунда, что значит «охватить оба объекта»?

– Это как раз просто. Потихоньку, ненавязчиво, за год-полтора нужно запускать в средства массовой информации «случайно просочившиеся» сведения о достижениях в области управления погодой. Пустить слухи о невероятных возможностях русских исследователей, потом тут же их решительно опровергнуть, показав разруху на полигоне, и вдруг! – как бы нечаянно камера в момент репортажа должна выхватить несколько дорогих приборов, назначение которых могут оценить только специалисты. Иначе, Витя Лушко… – Марго была уже почти невидима в заполнивших комнату сумерках, – уйти из этого бизнеса живыми и свободными будет весьма проблематично. В наших службах раньше умных людей было по три с половиной человека на сотню. Как там у Пушкина? – спросила она и тут же процитировала: – «Чином избавлен от ума». Сейчас, конечно, ума еще меньше – узаконенная меркантильность отупляет, но один-два служивых из ста когда-нибудь сопоставят подозрительно преждевременные появления наших бригад на местах больших взрывов или цунами со странными исчезновениями при этом ценностей.

Прошло два года, два месяца и семь дней. Или десять дней? Как правильно считать – тридцать первые числа забываются. Проще так: прошло более двух лет после встречи Виктора Лушко и Горгоны. Он в точности выполнил все ее указания, подгадав, чтобы сведения о полигоне Сура просочились вовремя – как раз перед разрушительным ураганом «Иван», захлестнувшим Новый Орлеан. Девочки подросли – девочки в таком возрасте меняются за лето до неузнаваемости, это что касается старших, а Зое скоро исполнится тринадцать.

Сестры

В конце декабря сестры приехали на каникулы. За три дня до этого Елисей сел на трактор, но снег валил, не переставая, – приходилось чистить дорогу и ночью. Остановив двигатель и выключив фары, Елисей в полнейшей тьме слушал вой волков и иногда подвывал сам для куража.

Девочек привезли в полдень. Был этот полдень прозрачным и хрустким – не меньше минус пятнадцати. Первой из джипа, конечно, выскочила Зойка. Пока бежала обняться, Елисей с удивлением отметил, как по-женски грациозно выставляет на снег ножку Маринка. Зойка налетела на него – чуть не повалила. Садовник загрустил: эта тоже выросла, по крайней мере, прибавила в весе.

– Я научилась стрелять! – объявила Зойка. – Из лука! И еще!.. Где Дездемона?

– Там же, где и всегда, – на кухне. Да не прыгай ты, дай рассмотрю хорошенько. – Он пытался удержать ее лицо, Зойка выворачивалась.

– Не смотри, не смотри! У меня прыщи.

– И на спине – тоже! – злорадно добавила Иринка.

– А ты кто, красавица? – удивился Елисей. – Я тебя не знаю.

Иринка не просто похорошела за последние полгода. В ее удлиненном – «козочкином личике», как говорил раньше Елисей, сквозило нечто потустороннее, глаза залились холодной синевой надменности, появилась осанка королевы, которая не снизойдет до того, чтобы посмотреть под ноги. И вот эта царственная особа открыла ротик…

– Я твоя хозяйка, придурок! А ты мой престарелый садовник. Руки-ноги еще двигаются? Почему тогда дорога плохо вычищена, меня растрясло.

Иринка пошла к дому, не дождавшись ответа. Елисей еще по инерции улыбался, пока до него не дошло: ее серьезность – не игра.

– Наша принцесса не в духе, – объяснила Маринка. – Сам понимаешь – вместо Швейцарии две недели этой тмутаракани. Боюсь, помрет со скуки, бедняжка. Организм-то истощен. На диете сидела. Худела, чтобы влезть в лыжный костюм, – уже не скрывая раздражения в голосе, Маринка провела ладонями по своим выдающимся формам. – Ты рот-то закрой, хватит дурака из сказки изображать. Вырядился… Что это такое?

– Тулуп, – опешил Елисей.

Покопавшись в сумочке, Маринка протянула садовнику две зеленые сотни.

– На. Купи себе куртку приличную и что-нибудь вместо валенок.

– Благодарствуйте, хозяйка, но нам так удобно, – еле справившись с губами, ответил Елисей.

– Я не спрашиваю, что тебе удобно. Не появляйся при мне и моих гостях в таком виде.

– У нас гости будут? – очнулся Елисей.

– Будут, будут. Бери деньги, пока я не передумала.

– А вот ежели я сейчас… – мечтательно начал Елисей, – да перекину тебя через колено, да как в детстве – надаю хороших шлепков по голой заднице?

– Это очень сексуально, но не вовремя. Потом обсудим. Что такое? Опять старческий столбняк?

Стащив с головы застывшего Елисея шапку, Маринка засунула ее «ухо» в его открытый рот и ушла. Вот так садовник остался без предложенных денег.

Зойка ворвалась в кухню и закружила Дездемону. Кухарка только охала, подняв руки вверх – в муке.

– Мона, Мона, поздравь меня!

– Господь тебя сохрани, оглашенная! Чего еще случилось?

– Я могу забеременеть!

Не обнаружив в резко побледневшем лице кухарки никакого намека на радость, Зоя помогла ей нащупать сзади табуретку.

– Зачем это?.. – спросила Мона.

– Да не зачем, а почему!

– Нет, детка, я спрашиваю, зачем тебе это нужно?

– Ну, Мона, ну почему ты такая тупая? Не нужно мне этого сейчас, просто отныне я могу это сделать в любой момент! Это свобода, понимаешь – ощущать, что можешь сделать что захочешь в любой момент!

– Это не свобода, это – разврат! – шепотом сказала Дездемона. – Отец знает?

– С тобой невозможно разговаривать, – отмахнулась Зойка. – Я хотела сказать, что у меня начались месячные, можешь поздравить. Ну вот, все настроение пропало. Почему он не женится? В этом доме поговорить не с кем!

– Месячные – это, конечно, дело важное, хоть и жутко муторное, но если ты хочешь поздравлений…

– Уже не хочу.

– А насчет – забеременеть, это ведь ты просто так, да? – с надеждой спросила кухарка.

– Я хотела тебя порадовать – теперь у меня ежемесячно созревает множество яйцеклеток, готовых к оплодотворению, вот и все!
– Спаси тебя господь! – ужаснулась Дездемона.
Иринка потребовала выделить ей отдельную комнату.

– Я не могу находиться с этими… Мне медитировать надо в полной тишине, – объяснила она удивленному отцу.

– Чего тебе надо?

– Медитировать, – тут же внедрилась с объяснениями Маринка. – Она садится в позу лотоса и застывает часа на полтора. Хорошо помогает при запорах.

– У меня нет запоров! – возмутилась Иринка.

– Тихо! – повысил голос Виктор Лушко. – Каждая из вас может выбрать себе по комнате.

– С камином – моя! – первой бросилась в коридор Зойка.

За ней побежала Иринка.

– Подумаешь, – пожала плечами Маринка. – А я останусь здесь, в нашей детской. Она большая, и вещи перетаскивать никуда не придется.

Задумчиво посмотрев на дочь, Виктор Лушко, подтащив пуфик, сел напротив нее.

– Марина, нам нужно поговорить.

– Да ладно, фатер, все в порядке. Не колюсь, не нюхаю, пользуюсь презервативами.

Задержав дыхание, отец переплел пальцы и стиснул их, чтобы не дать волю рукам.

– Если бы была жива твоя мать… – начал он, когда руки успокоились.

– Или хотя бы мачеха, – продолжила Маринка. – Да, не повезло тебе с женами, – усмехнулась она.

– Не хами, – сказал отец тихо, но таким странным тоном, что Маринка сразу очнулась.

– Не буду.

– Если бы мать была жива, она бы с тобой поговорила о мальчиках, – еще раз попробовал приступить к воспитательной беседе отец, но Маринка опять перебила:

– Меня мальчики не интересуют.

– В каком смысле?..

– Мне нравятся зрелые мужчины. В возрасте. Я даже посетила по этому поводу психолога. Оказывается, почти все рано развившиеся девочки, которые на фоне ровесниц комплексуют из-за крупных форм, предпочитают восторженное внимание зрелых мужчин.

– Тебе кто-то нравится? – как можно равнодушней спросил отец.

– Не знаю, – закатила глаза Маринка. – Сегодня, например, наш садовник сделал мне достаточно эротичное предложение.

– Елисей?.. – Отец встал.

За дверью послышалась возня, потом обе девочки ворвались вместе, отталкивая друг друга.

– Не слушай ее! – закричала Иринка.

– Она подслушивала под дверью, я дала ей пинок под зад! – вопила Зоя.

– Не слушай Маринку, она злая из-за переходного возраста! – подбежала к отцу Иринка. – Она всем учителям-мужчинам в интернате испортила жизнь.

Подбежала и Зойка, обняла отца за живот.

– Да, не слушай ее. Она просто хочет тебя обидеть. Это из-за нехватки отцовского внимания.

Иринка тихонько обошла отца и осторожно провела по его спине ладонями. Виктор Лушко поймал ее ладошку и прижал девочку к себе.

– Иди ко мне, – позвал он Маринку.

Та подошла, опустив голову. Он прижал ее к другому боку.

– Вы мои любимые дочки, я никому не дам вас в обиду, – объявил он.

Зойка потерлась носом о его живот, Иринка стояла, затихнув, а Маринка пощупала его бедро.

– Ты потрясный фатер, – сказала она. – У тебя такие мощные ноги!

– Сядьте, – велел отец, убирая ее руки от ноги. – У меня для вас сюрприз. Комнаты выбрали?

– Выбрали, – хором ответили Зоя и Иринка.

– Вот и хорошо. Послезавтра Абакар устраивает праздник для своего сына. Приглашает вас на маскарад. Сколько гостей вы сюда пригласили?

– Четверых, – ответила Маринка.

– У него тоже гостят друзья, так что скучно вам не будет.

– Послезавтра? – ужаснулась Иринка. – Но это невозможно! Никакой костюм за один день не сшить!

– Я же сказал – сюрприз. В гардеробной две стойки с бальными платьями на любой вкус. – Взглянув на Маринку, отец уточнил: – Для тебя есть шесть вариантов.

– Самые настоящие костюмы? – не поверила Иринка. – Для бала? Никаких зайчиков и чебурашек?

– Никаких, – кивнул отец. – Вы уже взрослые барышни, я выбрал самые красивые наряды. Перед вами стоит сложная задача – выбрать себе по паре из них. Остальные я обещал быстро вернуть в театр.

– В театр?.. – разочарованно переспросила Маринка. – Они из балетного театра?

Виктор Лушко покровительствовал театру оперы и балета. Некоторое время Зоя была уверена, что он свои спонсорские вливания делал исключительно в надежде присмотреть там себе третью жену. Правда, до города было далековато, и на спектакли приходилось выезжать часа за три до начала.

– Там и оперы ставят. А костюмы шикарней, чем в Мариинском – зря, что ли, я оттуда двух костюмеров переманил. Ну, чего скисла? Будешь царицей из «Бориса Годунова» или настоящей Кармен – есть восемь париков на любой вкус! В общем, я вам секрет выдал, так что пока отдыхайте, а завтра с утречка…

Он не успел договорить. Сестры бросились из комнаты, визжа от радости. Гардеробная была на первом этаже – большая комната со стойками для одежды и обуви, зеркалами во всю стену, а у окна – стол со швейной машинкой, место Дездемоны. Она и встретила там девочек, сияя розовым лицом от их радости.

– Ну, красавицы, раздевайтесь! Будем веселиться, платья примерять и в барынь играть!
Так что выбранные комнаты не пригодились. Невозможно было спать отдельно – а как же ночные обсуждения предстоящего праздника? А после бала – ссоры и упреки, что тоже предполагало совместное проживание.

Золушка

– В общем, я так себе представляю наш приезд. Мы – в праздничных санях, тройка лошадей – с лентами и бубенцами! А когда подъедем, Елисей встанет с козла и торжественно поможет всем выйти.

– С какого козла? – не поняла Дездемона.

– Какие лошади, что за анахронизм? – возмутилась Иринка.

– А мои друзья приехали с охраной, ты что же, прикажешь двум здоровенным, мощнейшим… – Маринка, говоря это, даже глаза закрыла, – мужикам-м-м бежать за телегой с лошадьми?

– А на плечах у нас, – повысила голос Зойка, – будет сидеть по белому голубку, а когда мы выйдем, они взлетят в небо!

– Голубей не дам, – умерил ее восторг Елисей.

Они сидели на кухне, обсуждая завтрашний выезд.

– А вот я не поняла, с какого козла ты слезешь? – настаивала Дездемона.

– С козел, а не с козла. И лошадей надо было раньше заказывать, – покачал головой Елисей.

– У нас же есть свои лошади! – удивилась Зойка.

– Не путай. У Филимона остались два рысака тысяч по семьсот каждый, они содержатся в специальной конюшне. Их не то что запрягать, на них и сесть-то не может никто, кроме личных жокеев. А лошадей в упряжке мы всегда в Конюхово брали на праздники. Так пока их сюда доставят… И голубей на потеху не дам.

Конечно, все было, как Зойка захотела. Была тройка белых лошадей, и голубей Елисей дал, о чем потом жалел ужасно – один бакинский белый так и пропал – не вернулся в голубятню. И друзья Маринкины приехали не с охраной, а с родителями – отцы, естественно, были из бригады спасателей – соратники Филимона – вместе спасают, и для отдыха предпочитают только своих. Родители ехали на другой тройке, с баянистом.

И вот Зойка приехала с сестрами на маскарад, под шубкой у нее – платье из «Жизели», а на голове – маленькая лебединая корона из другого балета. Дездемона еле застегнула крючки, поэтому ходит Зойка, будто шпагу проглотила – ровно, стройно. Суматоха встречи, шум, музыка. Абакар позвал сына встретить гостей. И тогда Иринкино «козочкино» личико застыло в негодовании от того, что природа посмела создать нечто более совершенное, чем она.

– Сколько ему лет? – спросила она, отслеживая каждое движение Тамерлана, пока тот спускался по широкой лестнице. – Он же был ниже меня.

– Шестнадцать, – гордо ответил Абакар. – Красавец!

Зойка с удивлением смотрела на Иринку и не сразу обратила внимание на принца. Тамерлан равнодушно мазнул взглядом по ее лицу. С насмешкой человека, привыкшего к восторженной реакции окружающих, тронул протянутые пальчики Иринки и застыл, увидев Маринку. Та как раз вертелась перед зеркалом в костюме Кармен. А наряд этот предполагал довольно глубокий вырез – Маринке было что в этом вырезе выставить – и алую розу в волосах. Русые волосы Маринки были спрятаны под париком, в его черном искусственном блеске пламенела роза, и она была алая.

– Это же Маринка, подойди! – подтолкнул его отец.

– Маринка?..

– Маринка, старшая дочь дяди Виктора.

– Тамерлан, – протянул он руку.

– Может, мне реверанс изобразить? – насмешливо осадила его Маринка, ударив по руке свернутым веером. – Ты что, Тим? Забыл наши догонялки и шалаш?

– Пойдем…те, – показал мальчик рукой в сторону гостиной.

И тут Зойка услышала, как кто-то из взрослых одобрил смущение Тамерлана.

– Настоящий восточный мужчина – с первого взгляда выбрал самую здоровую и крепкую девушку. Много детей – залог семейного счастья.

И Зойка очнулась. Как это – выбрал?! И стала смотреть на сына Абакара совсем другими глазами. Вот он идет к ней… нет, не к ней. Вот наклонился, что-то говорит… И сердце Зойки пропустило несколько ударов.

– Нравится тебе мой сын, дочка? – тихо спросил Абакар, наклонившись к ней.

Зойка вздрогнула.

– Он стал такой… странный.

– Странный? Да красивей моего сына я никого не встречал! Он еще не знает.

– Чего не знает?

– Что мы с твоим отцом вас сосватали. Вот сегодня и скажем.

Подняв голову, Зоя внимательно посмотрела в лицо Абакара.

– Вы меня совсем не знаете, а называете дочкой.

– Я знаю Виктора, – ответил Абакар. – Этого достаточно. Нынешняя молодежь противится выбору родителей, но от моего сына невозможно отказаться – он совершенство.

– А я?.. – Зоя едва сдержала слезы. – Ведь…

– Ерунда, – отмахнулся Абакар. – Твой отец сделал выбор. Твое дело – подчиниться. Женскую строптивость можно усмирить за полчаса.

– Как это?.. – не поняла Зоя.

– Очень просто. Плеткой.

Кухарка

На другой день еле встали к обеду, а там уже и наряжаться заново надо. В этот раз Зойка подошла к наряду более ответственно – синий бархат облегающего платья и широкополая шляпа с пером.

– Схитрим маленько? – предложила Дездемона, показав ей два поролоновых наплечника.

– Куда это? – удивилась Зойка.

– Уж больно женское платье ты выбрала, для такого нужна стать и формы. Вот формы мы тебе и увеличим.

Зойкино лицо пошло пятнами, но она беспрекословно позволила Дездемоне заправить в бюстгальтер поролоновые вкладыши.

– Совсем другое дело! – одобрила кухарка. – Теперь меняй рожу.

– Как это?..

– Ты со вчерашнего вечера ходишь со смутой на лице. А для такого платья лицо должно быть умным и равнодушным.

– Вот так? – Зойка попыталась изобразить ум и равнодушие одновременно.

– Нет, не годится. Помнишь, как Елисей голубей на разгон выпускает? Теперь представь, что ты смотришь на двух турманов и ждешь, когда они начнут кувыркаться. Глаза-то вверх не закатывай, представляй про себя. Вот так. Очень умное лицо – ты ждешь, а они, заразы, не кувыркаются!

– Это ожидание, а не ум, – оценила Зойка выражение своего лица в зеркале.

– Ум – это и есть ожидание того, что ты знаешь заранее. А теперь – пошли кувырлаки-закорюки! Ишь, как тульский жарый выделывает! Ну вот. Все получилось.

– Это называется равнодушие? Я ведь еле сдержала улыбку.

– Молодец, – одобрила Дездемона. – Сдержанная улыбка в ответ на любые разговоры да взгляд внутрь себя в ожидании кувырка, вот тебе и вся премудрость. А теперь сознавайся – чего тебя колбасит?

– Вчера после бала… В общем, Абакар должен был сказать сыну, что мы с ним…

– Зойка, я тебя не узнаю! Что ты мямлишь? Неужели влюбилась?

– Не влюбилась я, просто боюсь! – выкрикнула Зойка.

– И чего боишься?

– Абакар вчера сказал сыну обо мне. Могу поспорить, Тим меня даже не запомнил – он глаз с Маринки не спускал. Сегодня Тамерлан точно захочет внимательно посмотреть на ту, что ему сосватали.

– И прекрасно! И посмотрит. А ты вся такая в бархате, в шляпе, отстраненная, с легкой улыбочкой, а в душе – голуби кувыркаются…

– А на лице – прыщи! – закончила Зойка.

– Ерунда это. Говоришь, он весь бал смотрел на Маринку? Любит, значит, с формами. А что, если еще по одному наплечнику, а?

Принц

Зойкино лицо загорелось, как только она вошла с сестрами в дом Абакара. Она была очень хороша – в строгом закрытом платье, с полыхающими щеками и странно расширенными в ожидании глазами: Зойка уже запустила в мыслях турманов в небо и ждала, ждала…

Через два часа она выдернула из шляпы павлинье перо и нервно грызла его, утратив интерес ко всем развлечениям. Наконец подошел отец и позвал ее с собой. Зойка устала от предчувствия смотрин, ее испуганное сердечко закувыркалось до изнеможения, и шляпа стала раздражать, поэтому Зойка стащила ее и закинула в угол, распустив темные волосы.

– Какая ты сегодня красавица, – удивился отец, когда обнаружил, что две косички, обычно завернутые бубликами вокруг ушей, могут превратиться в целую копну вьющихся волос – почти до пояса.

Они вошли в библиотеку. Зойка забыла все, чему учила ее Дездемона, потому что вдруг онемели губы, а нижняя еще и затряслась. Что-то говорил отец. Абакар отвечал ему, показывал на сына…

Тамерлан посмотрел на застывшую с полуоткрытым ртом девочку в старческом длинном платье. Зойка медленно повернулась и вышла из комнаты. В коридоре она бросилась бежать. В гардеробной была свалка шуб. Пока искала свою, прилегла на ворох одежды и застыла зрачками – голубь сделал пике и падал, падал вниз, не раскрывая крыльев.

Когда гости разъезжались, стали искать Зойку, но ее нигде не оказалось. В этот день лошадиного выезда не было – во дворе, тихо урча, разогревалось несколько джипов, окутывая голубые елочки вдоль выездной дороги выхлопным парком.

– Найдется, – уверял Филимона Абакар. – Куда она денется? Разнервничалась, спряталась где-то да и заснула.

Виктор Лушко решил побыстрее поехать домой и поискать там Зойку, а если ее не будет… Дальше он думать не хотел, и в то, что Зойка после смотрин где-то прикорнула, не верил.

Золушка

Зойка оказалась дома. Дездемона сразу доложила, что та «пришла пешком, веселая, расцеловала ее, закружила и пошла в ванную полежать в пене».

Виктор Филимонович, раздеваясь, уговаривал себя успокоиться – все нормально, девчонка дома, в ванне лежит… Пришла пешком – больше трех километров, ночью, почему не полежать в ванне. Потом вдруг пошел и выбил запертую дверь. Зойка лежала в розовой пене и смотрела на него застывшим взглядом со странной улыбочкой. После суматохи, когда Зойку вытащили, завернули в простыню, перевязали запястья, Виктор Филимонович выдернул в ванне затычку и ждал, пока вытечет вода. Как ни странно – он быстро успокоился, ведь Зойка оказалась жива. Почему-то подумал о Горгоне – сказала бы она ему, если бы видела Зойку рядом с собой?.. Не сказала бы: основной принцип – ожидание, потому что ничего не изменить. Не сказала бы. Вода стекла. Он наклонился и достал из остатков пены на дне тонкую пластинку лезвия.

– Врача бы… – причитала Дездемона, – «Скорую»!..

– Мы тут сами скорые врачи, а девчонку могут в дурку забрать за такие проделки, – не соглашался Елисей, набирая шприц.

Виктор Филимонович родным уколы делать опасался, но Елисей был прав – в кладовке с инвентарем и дорожными сумками (его и Елисея, старая) висели костюмы с надписью на спине «Медицина катастроф», и это был не блеф. На счету Филимона было несколько выправленных открытых переломов и две засунутые трубки в прорезанную трахею в условиях, приближенных к бою, а уж наложенные им швы он и не считал.

Отец

На следующее утро – без четверти пять – Виктор Филимонович вошел в комнату Дездемоны, укрыл храпящую на диване кухарку сползшим пледом и забрал с тахты спящую Зойку вместе с одеялом.

Он отнес ее в кухню, усадил за стол, зажег все лампы и предложил Зойке поесть.

– Не хочется…

Тогда он предложил ей выпить и налил в бокал кагора. Вино Зойка выпила с удовольствием и попросила еще. Виктор Филимонович закурил вопреки собственным правилам – в доме не курят – и предложил раскуренную сигарету дочери. Та посмотрела на него с уже вполне осмысленным удивлением и отказалась.

Надев на дочку валенки и закутав ее в свою большую шубу, он оделся сам, проверил оружие и вынес Зойку к машине.

За рулем сидел Вольдемар. Стиснув зубы, он посмотрел в зеркальце на заднее сиденье, куда уложили Зойку. Ее бледное лицо в желтой лисьей шкурке казалось провалом, дырой в пушистом ворсе. Не удержавшись, он перевел глаза на севшего рядом Филимона. Тот взгляд напарника выдержал, кивнул уверенно:

– И только так!

К Москве подъехали еще затемно. День только намечался бледным сумраком на пустынных улицах – гони, не хочу! Вольдемар ехал сдержанно, однако с ним таки случился небольшой срыв. На совершенно пустом перекрестье дорог светофор показывал для них красный, но оказавшаяся там старушка с набитой газетами сумкой на колесах почему-то не двигалась, сторожко, по-птичьи дергая закутанной в платок головой, она смотрела то на большой автомобиль, то на светофор. Когда ее зеленый переключился на красный, она, вопреки логике, шагнула на дорогу. Вольдемар в этот момент потихоньку двинул машину вперед, но, заметив ее движение, остановился. Старушка тоже остановилась. Как только Вольдемар попытался двинуться вперед на законный зеленый свет, старушка сделала шаг на проезжую часть. А тут и светофор переключился. Вольдемар решил совсем выключить мотор и вздохнул было с облегчением, когда старушка начала переходить на свой зеленый свет. Светофор переключился, когда она была на полдороге. Вольдемар двинулся вперед, но старушка не поспешила перейти дорогу, а решила бегом вернуться на прежнее место. Со страшным визгом тормозов возле джипа остановилась «Тойота», вырулившая сзади, – в десяти сантиметрах от сумки на колесах. Тогда Вольдемар вышел из машины, подошел к старушке, которая под платком оказалась вполне еще нестарой женщиной, обхватил ее поперек и поднял одной рукой, а сумку – другой. И перетащил через дорогу. С момента, как ее подняли, и до момента установки на другой стороне перехода женщина тонко, пронзительно визжала и дергала ногами.

Когда он вернулся за руль, для них уже горел красный, и у Вольдемара было время отдышаться. Заметив пристальный взгляд Филимона, он нервно дернул руками:

– Я уже подумал, что это ловушка!

– Какая еще ловушка? – тихо спросил Филимон, покосившись на заднее сиденье.

– Ты думаешь, смерть ходит с косой, да? Нет, она может бегать туда-сюда с сумкой на колесиках! Знаешь, что у нее в сумке? Послезавтрашние газеты с нашими некрологами!

– Я тебе сейчас покажу смерть. – Филимон стал копаться в кармане куртки.

– Не надо! – воспротивился Вольдемар. – На сегодня хватит того, что мы едем смотреть на выпотрошенные кишки!

– Заткнись и не пугай девочку, – тихо приказал Филимон, протягивая руку.

У него на ладони лежало лезвие.

– Это… Зойкино, да?

– Такое маленькое, да еще и ничье, – кивнул Филимон. – Елисей пользуется опасной бритвой, она всегда хорошо спрятана. Я бреюсь электрической. Откуда у меня в доме…

– Твоя кухарка может брить ноги, – авторитетно заявил Вольдемар.

– На кой черт ей брить ноги?! – возмутился Филимон.

– Она же женщина. Женщины обожают брить ноги. Это придает им уверенности в себе.

Сзади сигналили. Вольдемар посмотрел вокруг и увидел женщину с сумкой. Она стояла там, куда ее притащили.

– Я так не могу, – покачал головой Вольдемар.

Филимон сел за руль.

Мертвец

Они подъехали к ресторану раньше, чем договорились. Иероглифы на вывеске еще светились красным неоновым светом. Вольдемар достал резиновые маски. Покосился назад. Девочка спала – дыхание ровное.

– Как мы объясним ей эти штуки на мордах? – спросил он, натягивая свою маску.

Филимон уже надел свою, повернул к нему сплющенное лицо и ничего не сказал.

На условный стук в дверь им открыл кореец в форменной одежде уборщика. Удивленно уставился на большой сверток в руках Филимона – закутанная в шубу Зойка была не видна, свешивались только ноги в валенках.

– Мы так не договаривались, – прошептал он. – Договаривались, что будут двое.

Филимон протянул деньги.

Поднялись по узкой лестнице на второй этаж. В небольшой комнатке, куда их привел кореец, не было ничего из мебели. Только циновки на полу и пустой штатив в углу. Сели на пол, положив Зойку между собой.

Одна стена этой комнаты служила экраном в другую комнату. Раньше тут стояло оборудование для съемки – второй этаж японского ресторана частенько использовался для грязных целей, и в комнату, которая сейчас была видна как на ладони, экзотичные восточные девушки приводили весьма состоятельных мужчин. Сейчас там находился один мужчина, он одевался. Медленно и сосредоточенно.

– Ты уверен, что это он? – прошептал Вольдемар.

– Он нас не слышит. Предметы, конечно, ронять не стоит, но разговаривать можно спокойно.

– Какие предметы? Сесть не на что.

Одевшись, японец подошел к сейфу, набрал шифр, открыл дверцу. «Дипломат», который он достал, был из белого металла. Вольдемар посмотрел на Филимона. Тот кивнул – это была вещь, за которой они пришли.

– Ты знаешь, что в «дипломате»? – спросил Вольдемар.

– Понятия не имею. Горгона сказала – важная секретная информация.

– Не нравится мне это, – покачал головой Вольдемар. – А если китаец…

– Он японец. Хозяин ресторана. Я думаю, в «дипломате» компромат на серьезных людей.

– Японец – один черт! Если этот японец передумает кончать с собой?

– Раз Горгона сказала, так оно и будет. Чего ты дергаешься?

– Никогда раньше она не определяла последний момент жизни с точностью до часа. Не нравится мне это. Как будто мы пришли на заказное убийство…

– Самоубийство, – поправил Филимон.

– Как будто мы играем заранее подготовленные роли.

– А мы всегда играем заранее подготовленные роли. Я однажды, в самом начале наших с ней дел, спросил, как это бывает. Получается, что она часто видит тех мертвецов, которые сами этого хотят, понимаешь?

– Нет, не понимаю! – занервничал Вольдемар.

– С этим японцем она видела комнату, газету на столе – число и год на ней. Лежит газета на столе?

– Что-то лежит…

– На часах, которые японец снял и положил на стол, Горгона увидела время. Вот тебе и с точностью до часа.

– Что же получается – несколько дней назад ей явился этот японец…

– Без головы.

– В каком… смысле? – опешил Вольдемар.

– Ей явился японец без головы. И очень беспокоился о своем «дипломате». Горгона подняла свою сыскную команду и узнала, кто этот японец и чем занимается, про эту вот комнату для слежки узнала. Когда он сам был еще жив.

– И как же он все это ей сказал без головы? – ехидно спросил Вольдемар.

– Голову он носил под мышкой. Та разговаривала сама по себе.

– Хватит меня разыгрывать, как первоклассника! Говорящая голова?!

– Не кипятись. Я тоже почти не верю в ее шизофренические заскоки, тем не менее обломов у нас с Горгоной ни разу не было. Если мы здесь, значит, все будет, как она сказала. Это просто.

– А чего ты взял с собой оружие, если все так просто – дождаться, когда японец умрет, войти в комнату и забрать «дипломат»? – не мог успокоиться Вольдемар.

– На всякий случай взял. Я прочитал позавчера об этом ритуале. Должен быть секундант.

– Кто?

– Если делать харакири по всем правилам, должен быть секундант.

– Ни фига себе! – прошептал Вольдемар. – А что делает секундант?

– Сейчас увидишь.

– А этот секундант потом тоже умрет?

– Об этом я ничего не знаю.

– Зачем он достал «дипломат» из сейфа?

Филимон промолчал. Вдвоем они смотрели, как японец, покопавшись в «дипломате», закрыл его, стал на четвереньки, поднял паркетную доску у окна и опустил «дипломат» в нишу, а доску вернул на место.

– Дело упрощается, – сказал Филимон. – Не придется вскрывать сейф.

– Ты ничего не сказал о сейфе! – возмутился Вольдемар.

– А на кой черт тогда ты здесь, специалист по сейфам? Я же сказал тебе взять рабочий инструмент. Ты взял?

– Взял, – буркнул Вольдемар. – Я думал, что тебе с Зойкой помогаю.

– Мне в этом деле помощники не нужны. Буди ее.

– Уже?..

Японец стал на колени, опустил голову к полу и застыл так, упершись лбом в циновку. В комнату вошел еще один японец. В руках у него был меч.

Зойка села и увидела перед собой совсем недалеко – через стену – двоих мужчин. Один сидел на полу, другой стоял рядом. Она посмотрела на отца.

– Ты, дочка, сильно меня огорчила. Я хочу тебе помочь. Тот, который стоит, – секундант, – это было объяснение для Вольдемара.

В лице Зои ничего не изменилось.

Сидящий японец выпрямил спину. Он был в белых одеждах и босиком. Сидел на коленках, чуть расставив их в стороны. Секундант с поклоном подал ему на белом полотне изогнутый короткий меч, который взял с большой кровати. Сам отошел и стал сзади, подняв свой меч над головой сидящего.

– Вот, дочка, смотри. Внимательно смотри.

– А может, лучше… – начал было Вольдемар, но Лушко резко его перебил:

– Я сам знаю, что лучше для моей дочери! Смотри, Зойка, что такое самоубийство. И научись уважать смерть, если уж ты совсем не уважаешь жизнь.

Дальнейшее произошло быстро – за несколько секунд.

Сидящий японец взял короткий меч и вытянул обе руки с ним вперед, направив острие на себя. Резкое движение слева направо поперек живота, и белые одежды мгновенно окрасились красным. Секундант, размахнувшись, успел сделать свое резкое точное движение мечом до того, как тело сидящего японца стало заваливаться вперед. И на пол почти одновременно выпали внутренности после харакири и со стуком свалилась отсеченная голова.

Зоя смотрела в прозрачную стену не моргая, и на ее лице стало потихоньку проступать осмысленное выражение – это был страх.

– Что это?.. Здесь… Зачем? – спросила она еле слышно и тут же наклонилась к полу – ее стошнило.

Подняв лицо, она еще раз посмотрела через стекло, потом – на свои забинтованные руки, потом – на отца и спросила:

– Значит, я не умерла? А что у вас тогда с головами? У вас нет лиц.

Секундант в соседней комнате возился с дверцей сейфа.

Филимон приготовил оружие, показал Вольдемару жестом приглядеть за девочкой и вышел.

Вольдемар закутал Зойку в шубу и прижал к себе, баюкая. Он видел, как его напарник вошел в соседнюю комнату и приказал секунданту встать к стене. Японец повиновался, опираясь на расставленные руки, смотрел, как странный большой человек со сплющенным лицом поднимает у окна паркетную доску и достает «дипломат». Он так покосился на «дипломат», а потом на свой лежащий на полу меч, что Филимон достал пистолет. Тогда секундант сел у стены, обхватив голову руками. Выйти из комнаты оказалось непросто – у двери не осталось сухого места. Филимон старался перешагнуть чужую вытекшую жизнь так, чтобы не испачкаться. Секундант смотрел на его ноги.

В машине Зойка спросила:

– Он мертвый?

Филимон показал знаком напарнику молчать, но Вольдемар с готовностью разъяснил:

– Конечно, мертвый, и не из-за выпущенных кишок, а из-за того, что ему секундант по договоренности сразу голову отрубил. Он потом эту голову возьмет под мышку…

Вольдемар осекся, получив в бок болезненный толчок от Филимона.

– Зачем голову рубить? – спросила Зойка. – Чтобы уж наверняка? Чтобы не спасли?

– Чтобы не мучился, – выдал свою версию Вольдемар. – С раной в животе человек долго мучается.

– Не путай девочку, – решил навести порядок Филимон. – Я дам потом ей почитать, она сама все поймет. Мучения здесь ни при чем.

Зоя посмотрела с ненавистью сначала на отца, потом – на его друга за рулем.

– Вы думаете, вам все дозволено, да? – крикнула она. – Ненавижу!
Вольдемар посмотрел на Филимона. Тот выставил ему большой палец – все в порядке, процесс реабилитации пошел.

Сестры

– Если бы я хотела умереть, то полоснула бы себя по горлу. Чик – и все, – уверенно заявила Иринка.

– Чем? – заинтересовалась Маринка.

– Ну… – задумалась сестра, – например, опасной бритвой Елисея. С костяной ручкой. Я знаю, где он ее держит.

– Где ваша мама? – спросила Зойка, резко сев в постели.

Девочки собрались вместе в комнате с камином, Зойке постелили там на огромном диване и запретили вставать, пока она не съест обед – первое, второе и пирог.

На вопрос Зойки сестры переглянулись.

– Совсем у девочки крыша поехала, – сказала Иринка. – Наша мама умерла! – Она задумалась и добавила: – Как и твоя, кстати.

– Но… она же где-то похоронена?

– Похоронена. В Москве на кладбище.

– Я хочу сказать… – Зойка закрыла глаза, – чтобы меня не закапывали в землю.

– Тогда – как? Мумифицировать и оставить лежать тут, на диване? – ехидно поинтересовалась Маринка.

– Пусть меня сожгут и развеют прах. Никаких могил.

– Такое чувство, – задумчиво сказала Иринка, – что ты на достигнутом не остановишься. Будет вторая попытка, да? Что он тебе сказал? Он обрадовался такой невесте?

– Нет, – прошептала Зойка.

– А ты… ты сильно влюбилась, да?

– Нет.

– Поклянись.

– Клянусь – ни капельки.

Девочки задумались.

– А я за него… – прошептала Иринка, – могу мизинец отрезать. Если понадобится, – добавила она, внимательно разглядывая свой палец.

– Не мизинец, – поправила Зойка, ложась. – Тебе полагается отрубить топором большой палец на ноге. А Маринке – кусок пятки. Он же принц, понимаете? Вы должны за него сражаться.

– А чего за него сражаться – он и так уже мои пятки, можно сказать, лижет! – злорадно заметила Маринка.

– Это потому, что ты своими сиськами трешься обо все подряд! – закричала Иринка.

В комнату на крик заглянула Дездемона.

– Уймитесь, оглашенные! Идите лучше гляньте – кто-то чужой приехал. А ты, болезная, поесть захотела?

– Нет, – ответила Зойка.

– Ну и лежи тут.

Крестная

Так случилось, что в этот день Виктор Филимонович был дома. Он решил остаться с Зойкой. Он еще не знал, как объявить старшим дочерям, что его поездка во Францию пролетела – они заказали на Новый год подарки из Парижа. Он решил никуда не ездить и побыть несколько дней с Зойкой, а «дипломат» повез Вольдемар. В половине первого позвонили с третьего поста и сказали, чтобы Филимон встречал такси. По номеру – настоящее такси из Струнина. Один пассажир.

Кроме городского театра оперы и балета, Виктор Лушко поддерживал спонсорскими вливаниями и ближайшую воинскую часть, за что имел не только устные благодарности.

Он вышел из дома раздетый, с радостью вдохнул в себя морозец, набрал снега в руки и растер лицо. В небе, похожем на прозрачное голубое стекло, мерцали подсвеченные солнцем еле заметные комочки голубей – высоко! Виктор Лушко любил только высоколетных гонных голубей, а всяких там декоративных, мохнатых, которые сидели сиднем в голубятне и никогда не летали, не уважал. Еще, конечно, он любил кингов и штрассеров, причем этих любил очень, и в буквальном смысле – предпочитал их мясо куриному и индюшачьему. Елисею об этом знать было не обязательно, как и о месте, где этих голубей разводят в достаточном количестве, поэтому его садовник никогда не посещал голубятню Абакара.

От разглядывания голубей в небе Лушко отвлек звук мотора. Подъехало такси. Шофер вышел, открыл заднюю дверцу и стал что-то вытаскивать. Виктор Филимонович несколько опешил, когда на снегу оказалась сумка на колесиках в красно-черную клетку – точь-в-точь, как сегодня рано утром у тетки на перекрестке в Москве. Потом шофер помог выйти… старушке, укутанной поверх затертой меховой шапки в платок.

– Оплати! – крикнула ему старушка и добавила, тыча в снег тросточкой: – Раз уж на звонки не отвечаешь.

Филимон подошел и заплатил. Удивившись сумме, он поинтересовался у шофера:

– Это в оба конца?

– Конечно, в оба. Кто к вам сюда поедет в один конец? Еще хорошо – дорогу расчистили, а вообще мы зимой в такую даль не ездим.

– А если в оба, то подожди, пока я узнаю, что и зачем. Может, пригодишься.

И пошел узнавать.

– Узнали меня, Виктор Филимонович? – спросила старушка, задрав голову вверх, что было непросто – старый пуховый платок, перекрещенный на груди, завязывался сзади узлом и мешал подобным маневрам.

Осмотрев внимательно морщинистое лицо с длинным, загнутым крючком носом, Виктор Филимонович не ответил, а стал думать. Ничего в голову не приходило, тогда он сознался:

– Нет, уважаемая, не узнал. Кто будете?

– Я Зойкина мать, – ответила старушка и успела добавить до того, как глаза Виктора Филимоновича чуть не вылезли из орбит: – В смысле – я крестная мать. Вспомнил?

– Не-е-ет, – протянул Виктор Лушко.

– А вот с того все и случается, – старушка сердито ткнула тростью в снег. – От непамятства нашего! Небось и крестик мой не дал ей носить? Говори, паскудный!

– Послушайте, милейшая…

– Я тебе не милейшая! Ишь, рожу наел, а жену в дом не удосужился привести. Уж хоть бы мачеха, да все бы за детками приглядывала!

В этот момент Виктор Филимонович отчетливо вспомнил крестик. Маленький, серебряный, на тонкой веревочке. И церковь вспомнил, и купель, и что Зойка от обливания не заплакала, как другие дети перед ней, а только всхлипнула, будто задохнулась, а потом заулыбалась.

– Вы – Зойкина крестная? – спросил он, силясь вспомнить имя женщины, которая шла в церкви вместе с ними за батюшкой.

– Крест хоть не выкинул? – устала кричать старушка.

– Не выкинул. Лежит… где-то.

– Лежит он у него где-то! – завелась старушка по новой. – Небось золота на девочку навесил, а про крестик спасительный забыл?! Врача хоть вызвал или сам откачивал?

После этих слов старушка размахнулась и ударила Виктора Филимоновича тростью по лбу. Тот не пошевелился, только рот открыл.

Открыли рты и стоящие у окна Иринка с Маринкой, и Дездемона вместе с ними. Зоя Лушко в этот момент тоже смотрела в окно каминной комнаты. Она… улыбнулась.

– Веди к Зойке, – приказала старушка, не дождавшись никакой реакции на ее агрессию.

– Она вас наверняка не помнит. Для начала отдохните с дороги, переоденьтесь… – Он покосился на клетчатую сумку.

– Веди, паскудный, покуда она не нашла веревку или проглотить чего!

Такого Виктор Филимонович не ожидал. Он был уверен, что нормальному человеку в голову не придет повторить попытку самоубийства, если ему показать в натуре, как это делают правильные японцы. Виктор Филимонович растерялся.

– Где ты похоронил свою Надежду? – спросила старушка.

Фраза, способная ввести в задумчивость любого философа. Особенно если в этот момент философ вспоминает, куда он дел докторский саквояж после оказания первой помощи дочери – там вполне достаточно транквилизаторов, чтобы… Но Виктор Филимонович через полминуты вспомнил, что Надежда – имя Зойкиной матери, и честно показал рукой, где хранится ее прах.

– Ты похоронил ее прямо в огороде? – ужаснулась старушка, разглядев беседку вдали. – И креста на могилку не поставил?

– Там ее прах. Урна с прахом.

После этих слов трость старухи еще раз ударила Филимона по голове.

– Нехристь поганый! Кто тебе позволил ее жечь, как последнюю индуску?!

В этот момент Виктор Филимонович вдруг понял, почему он совершенно не противится унизительному насилию со стороны старухи и даже руки не поднимет защитить лоб – а уж реакция у него, как у бывшего боксера, была до сих пор отменной. В голове всплыли слова «божье наказание». Он считал себя виновным в Зойкином поступке, хотя толком не мог объяснить, в чем именно, но сама процедура смотрин, и уверенность Абакара, что «дети поладят», с самого начала казалась ему несколько абсурдной. А еще этот японец со своим харакири, черт бы его побрал. Если бы Зойка была мальчишкой, о чем Виктор Филимонович втайне мечтал, вопросов бы не было – только так расправляться со всякими там попытками суицида, только демонстрацией настоящего харакири! Получается, что в данный момент он считал себя виновным и принимал унизительные побои тростью с мазохистской покорностью как заслуженное и потому ожидаемое наказание.

– Что уставился? Сказать нечего?

– Подождите минуточку, – пробормотал Виктор Филимонович и быстрым шагом направился к гаражу.

В его открытых воротах стоял истуканом Елисей, несколько опешив от увиденного.

– Дай мне в морду хорошенько, – приказал Филимон, подойдя к нему вплотную.

Елисей не удивился, только спросил:

– Насколько хорошенько?

– Челюсть не ломай, но качественно. Чтобы несколько дней вспоминалось. Чтоб, как только я про Зойку подумаю… я когда думаю, вот так рукой по подбородку провожу, сюда и бей.

Елисей попрыгал, примериваясь правой и закрывая свое лицо левой на случай неконтролируемой реакции Филимона. Потом ударил. Филимон устоял на ногах, но к старушке пошел, пошатываясь.

Он решительно взял ее сумку, открыл и высыпал содержимое на снег. Никаких газет из будущего с некрологами – пакеты с тряпьем. Раскидав тряпье ногами, Филимон определил, что документов там нет. Тогда он навис над старушкой и тихо, но очень внушительно приказал:

– Руки!

Старушка чуть согнула ноги в коленках, но руки подняла быстро.

Ощупывая трясущееся тело под многослойной одеждой, Филимон отворачивал лицо. Паспорт, деньги и пенсионное удостоверение были во внутреннем кармане одежонки, напоминавшей пальто на рыбьем меху.

– Парфенова Аделаида Львовна, – прочитал он в паспорте.

– Ада я, – согласилась старушка, опустив руки.

– Вот что, Ада. Паспорт твой побудет у меня, пока ты Зойку навещаешь. Ты калека? – спросил Филимон, покосившись на трость.

– Сам ты калека! Я зимой всегда с палкой хожу, упасть боюсь. И чтоб оттянуть какого-нибудь паскудника, опять же… если что… – Она затихла под его яростным взглядом.

– Следи за своей палкой. Если еще раз поднимешь ее от пола выше двадцати сантиметров, сломаю.

– Ладно. А ты крестик Зойке верни!

Оценив упорство женщины, Филимон кивнул – сделка состоялась.

В доме его ждали старшие дочери и Дездемона. Стояли в прихожей.

– Вот, тут крестная Зойкина приехала погостить, – на этом объяснения Филимона закончились.

– Ты – старшенькая? – ткнула пальцем в Маринку старушка.

– И что дальше? – шагнула к ней девушка, не собираясь прощать увиденное на улице.

– Ничего, ладненькая, – кивнула старушка. – А ты, значит, младшенькая. – Она уставилась на Иринку изучающе и, выдержав пристальный взгляд ее холодных глаз, хмыкнула.

– Младшенькая у нас супчик кушает наверху в постели, – заявила Иринка.

– Уже кушает? Хорошо, хорошо… А ты, значит, здесь за ключницу? – этот вопрос адресовался Дездемоне. – Одна на все – и убрать, и сготовить, и сопли фартуком утереть. Статная женщина. Хороша!

Дездемона распрямила плечи и заалела.

– Спишь с хозяином иногда? – спросила тут же старушка. – Ну и чего он на тебе не женится? Девчонки все равно как родные. Была бы законной мачехой, имела бы право командовать. Глядишь, и Зойку бы уберегла.

Сочтя на этом знакомство законченным, крестная Ада размотала платок, сняла свое пальтецо и шапку и оказалась в шерстяном спортивном костюме с белыми полосками по рукавам и сбоку штанин. Под шапкой слежались коротко стриженные волосы – седые, местами подкрашенные в розовое. Потоптавшись и осмотрев пол, она сняла войлочные полуботинки на молнии, открыв для обозрения шерстяные носки грубой вязки со штопкой на пятках. Под варежками у нее были хлопчатобумажные перчатки с отрезанными кончиками, так что пальцы торчали из раструбов сомнительной чистоты. В таком виде – спортивном костюме, носках и в перчатках – она отправилась наверх, к крестнице.

Зойка сидела на ковре и ждала. Когда дверь в комнату открылась, Зойка уставилась в лицо крестной, стараясь поймать ее взгляд. Крестная открыто посмотрела на Зойку – глаза в глаза, и девочка выдохнула напряжение, расслабилась.

– Я все слышала, как вы там… внизу знакомились. Вы знали мою маму?

– Надежду? Конечно, знала. Она и попросила меня быть твоей крестной.

– Что такое – крестная? – спросила Зойка.

– Это вроде матери-хранительницы. Надежда так сказала, она была набожной, а я – неверующая. Но она дала крестик, который на тебя надели в церкви, значит, крестик должен быть при тебе.

– У меня нет крестика, – Зойка задумалась.

– Ничего, мы его найдем, – успокоила ее Ада. – Что-нибудь сегодня ела?

– Суп.

– Улыбалась? Или не пришлось?

– Да… – Зойка вспомнила сцену во дворе.

– Вот и ладно все у нас.

– А откуда вы…

– Зови меня на «ты».

– Откуда ты узнала, что я… Что у меня…

– Что ты изобразила самоубийство? У меня есть свой источник в окружении Виктора.

Она произнесла имя на французский манер – с ударением на «о».

– Зачем это? – удивилась Зоя.

– Чтобы знать, как живет моя крестница.

– Ничего я не изображала! – Зойка отвернулась от спокойных, чуть насмешливых глаз, подведенных черным карандашом.

– А ты расскажи, как было, мы и разберемся.

– Не собираюсь я ничего рассказывать!

Не обидевшись и не удивившись, крестная обошла комнату, разглядывая картины и отделку камина.

– Настоящий?

– Да. Топится в сильные холода, – коротко ответила Зоя.

– И что, бывают сильные холода?

– До тридцати пяти в прошлом году были.

– Ты что о матери помнишь? – спросила Ада.

– Помню, как она вишни ела. В белой рубашке. Брала по ягодке в пальцы и выдавливала косточки, забрызгивая красным соком кружева на груди. А потом подносила пальцы ко рту и брала ягоду губами. Никогда не выплевывала косточки, а когда видела, как другие выплевывают, она… Ее это раздражало, как будто человек сморкался за едой или пукал.

– Как интересно. – Старушка развернула большое кресло от камина к ковру, чтобы сидеть в нем и видеть Зойку.

– А еще?

– Вот сейчас вдруг вспомнила, как она цыплят в корзинке принесла. Желтых. Еще помню, как она мне сказала за день до смерти, чтобы я была скромной и ласковой, что господь поможет, а она всегда будет глядеть сверху…

– За день? Ну надо же… – Крестная покачала головой, не сводя напряженного взгляда с девочки.

– Да. Она лежала в кровати, а я была в ночной рубашке, это ночью было.

– А что тебе сказал мальчик-узбек?

Зоя испуганно вскинула глаза.

– Что так смотришь? Я уже говорила – у меня есть свой человек в окружении отца. Я много чего о тебе знаю. Знаю, что ты давно просишь отца жениться. Я тебе в этом помогу.

– Уговорите его жениться? – не поверила Зойка.

– Мы вдвоем уговорим.

– Не знаю… Я уже столько ему кандидаток предлагала, а он…

– Мы предложим такую, от которой он не сможет отказаться.

– А вы… ты не слишком самонадеянная?

– Нет. Просто уверена в себе. Расскажешь, как все получилось с узбеком? Отчего ты пошла вены резать?

– Нет! – Зойка была категорична.

– А если так: твоя тайна в обмен на мою?

– Зачем мне твои тайны, – пожала плечами Зойка.

– Это касается тебя и Виктора.

– А! Вам уже донесли, что он возил меня на самоубийство японца?

– Куда? – удивилась крестная.

– Ладно, проехали…

Крестная встала, подошла к камину и потрогала малахитовые вставки по периметру.

– Твой биологический отец – не Виктор, – сказала она тихо, не поворачиваясь.

– Да ладно!.. – опешила Зойка.

– Виктор женился на твоей матери, когда та уже была беременна.

– А он знал?

– Все было по-честному. Виктор знал.

– А где мой отец?

– Понятия не имею. Пропал где-то. Он был суматошный, странный, молодой. По-моему, он даже не знал о беременности Надежды. Да… – крестная вздохнула. – Теперь твоя очередь. Что сказал узбек?

Зойка посмотрела на старушку с удивлением, тяжело дыша. Та стояла у камина, не поворачиваясь к девочке лицом.

– Какая разница? – рассердилась Зойка. – Что ты пристала с этим Тимуркой? Сказал, что я жаба, крыса, уродина! Вот что он сказал.

Крестная повернулась и посмотрела на нее весело.

– Так и сказал? Ты ничего не путаешь? А мне доложили, что мальчик в кабинете рта не открывал, как и положено ребенку при разговоре взрослых. Говорили его отец и твой.

Зойка всполошилась, бегая глазами.

– Какая разница – открывал, не открывал? Он так подумал! Он такое обо мне подумал: этому существу нет названия – помесь жабы с крысой.

– Допустим, я тебе верю – ты узнала его мысли. Влюблена?

– Нет, но… – Зойка задумалась, теребя пуговицу на пижаме. – Я хочу, чтобы все было правильно. Нет, не то… Просто он очень понравился Иринке, а сам весь вечер не сводил глаз с Маринки, а ведь отец с Абакаром договорились, что это я его невеста, если закончу обучение в тринадцать лет! Непонятно говорю, да?

– Все понятно. – Старушка вернулась в кресло, протянула было руку, чтобы погладить сидящую на ковре девочку по голове, но Зойка отшатнулась, увидев ее обрезанные перчатки.

– Иди к отцу, скажи что я у вас жить буду, – убрала руку крестная.

– Все время? – удивилась Зойка.

– Сейчас поживу с тобой, пока каникулы. Весной опять приеду на лето пожить, а в интернат твой буду приезжать каждые выходные.

– Зачем?.. – обалдела Зойка.

– Будем ездить в Ленинград, ходить по музеям. И на концерты, и в рестораны. У меня, между прочим, неплохое образование в области искусств.

– У меня, между прочим, тоже! – Зойка не выдержала такой наглости – впервые увиденная старушка собирается распоряжаться ее свободным временем. – Прошлым летом мы с сестрами обошли и изучили все музеи Рима. Наглядно!

– Это не то, – авторитетно заявила крестная. – С тобой рядом не было собеседника, который знает ответы на все вопросы. Здесь хорошо кормят?

– Дездемона неплохо готовит. Только рыбу любит.

– Где она держит своего сына, не знаешь?

– В каком-то учреждении, она… – Зойка вздрогнула и с ужасом уставилась на Аду. – А ты откуда знаешь? Ну да – «свой человек в доме»… Но ведь об этом… никто не знает!

– Ты же знаешь. – Старушка постучала себя пальцем по лбу. – Мысли!..

– Ой, только не говори, что ты читаешь мои мысли!

– Нет, такого я не умею, – просто ответила Ада.

– И мне не веришь, да?

– Верю, – серьезно ответила крестная. – Я только что в этом убедилась. Ты читаешь мои мысли. Те, которые я позволяю тебе читать.

– Как это – «позволяю»? – удивилась Зойка.

– Цыплята! – Ада многозначительно подняла указательный палец – хорошо был виден только ноготь из обрезков хлопчатобумажной вязки. – Когда ты рассказывала о Надежде, я представила, как она трогает цыплят в корзинке. Ты тут же выдала воображаемое мною действие за свое воспоминание.

– А что, цыплят не было? – выдохнула с ужасом Зойка, не предполагавшая подобных ловушек: теперь не только чужие мысли, но и чужое воображение придется терпеть!

– Понятия не имею, но точно знаю, чего не было. Она лежала последнюю неделю в коме и скончалась, не приходя в сознание, и не могла с тобой разговаривать. Но допускаю, что чувствовала твое присутствие рядом. А ты чувствовала ее мысли. Ты же не читаешь , ты чувствуешь мысли, так ведь?

– Это какое-то невозможное уродство! – выкрикнула Зойка и закрыла лицо ладонями.

– Ничего подобного. Многие люди чувствуют на расстоянии беду с близкими, угадывают, что случится через минуту. Я вот только думаю… – Ада убрала руки девочки от лица и посмотрела в глаза, обхватив ее забинтованные запястья. – Ты же не позавчера узнала о таких своих возможностях. И если не влюблена, тогда – почему? Почему ты это сделала?

– Потому что выходит – все бессмысленно! – повысила голос Зойка, выдергивая у нее руки. – Что же мне теперь по жизни придется все знать наперед?! Я буду читать мысли всех мужчин, которые мне понравятся, как с этим жить?!

– Действительно, – задумчиво согласилась Ада. – А как у тебя с половым созреванием?

– У меня месячные пришли в прошлом месяце!

– А кричишь зачем? Больная тема? Я подумала, что ведь до этих месячных ты как-то не задумывалась, что будешь делать со своим даром рядом с понравившимся мальчиком.

– Он мне не нравится! Он придурок! И никакой он не потомок Александра Македонского! Женщину-согдианку, на которой женился Александр, и ее тринадцатилетнего сына потом отравили! Но отцу ведь ничего не докажешь…

– Ладно, не с этим, с другими. Ведь ты не задумывалась?

– Ну и что?! – не поняла Зойка.

– А то, что это – всего лишь химия. Твой организм начал вырабатывать новые гормоны, они воздействуют на мозг определенным образом.

– Ну и что… – притихла Зойка.

– Обидно девочке с таким даром идти на поводу у естественных химических реакций организма. Ты же не обижаешься на свою попу с кишечником, когда они выводят плохо пахнущие отходы жизнедеятельности. Ты воспринимаешь это как нечто естественное. Попробуй отнестись таким же образом и к другим особенностям своего организма.

Помолчав, Зойка вскинула на сидящую в кресле старушку глаза, полные слез. Та тут же достала платок не первой свежести и от души высморкалась.

– Не плачь, а то я сама очень слезливая, – сказала она. – Где у вас телевизор? Через час начнется сериал. Хорошо бы еще что-нибудь поесть перед экраном.
Зойка принесла целый поднос еды и села с крестной смотреть сериал. Она ела и смотрела, пока не задремала, прислонившись щекой к коленке Ады.

Отец

Виктор Лушко связался с Шурупом и дал ему задание, набрав на экране паспортные данные Парфеновой Аделаиды Львовны, родившейся в 1949-м на Псковщине, проживающей в Санкт-Петербурге по адресу…

Шурупу пришлось повозиться, чтобы получить все имеющееся на Парфенову А.Л. данные. Начал он с простого – подтверждение прописки по регистрационной линии МВД, фотография из паспорта, права собственности и так далее. Потом решил, что проще сделать поиск в архивной базе ФСБ по ее имени, и немного обалдел от обилия информации. Аделаида Львовна оказалась весьма популярной личностью. Она написала методическое пособие по истории Древнего Рима для университета, брошюру по выведению «иглистого клеща у калифорнийских сортов роз», статьи в журнал «Экономика и право» об особенностях развития металлоплавильного дела в России, и в журнал «Охота и собаководство» – об условиях выращивания и натаскивания русских борзых, но!.. Самым примечательным в жизни этой комсомолки, активистки профсоюзного движения, налетавшей на спортивных самолетах более двухсот часов по линии ДОСААФ, были ее дипломы. Первый – ветеринарного техникума, второй – токаря четвертого разряда по металлообработке, третий – исторического факультета Ленинградского университета, четвертый – факультета искусствоведения при Эрмитаже, который готовил экскурсоводов со знанием иностранных языков, пятый – дизайнера-флориста, шестой – за выведение оригинальных сортов роз. Завершали этот список две медали: за первое место в международных соревнованиях по стрельбе из лука и памятная – за участие в Московском международном марафоне мира 1988 года.

Шуруп сделал более двух десятков звонков по телефону – в Рязань, бывшим соседям Аделаиды по коммуналке, в Ленинградский университет, в издательство журнала, участковому врачу. Из проведенной разведывательной работы сложилась такая картина. Аделаида жила одиноко – вдова, без детей. Из ближайших родственников, по слухам, была сестра – двоюродная, троюродная? Возмутительно образованна, но готовить не умеет. Политически грамотна, но партийных пристрастий нет. Неконфликтная, но экономная – все деньги тратит на книги и на путешествия, а что осталось, отдает в зоопарк закрепленному за ней бегемоту. Взаймы не дает, новую одежду покупает крайне редко, да и ту – в секонд-хендах. Проблемы со здоровьем, стандартный набор: радикулит, гипертония и т. д., плюс отсутствие зубов – вставные челюсти.

Получив все эти сведения, Виктор Лушко даже немного оробел, оттого что такую личность занесло в его глушь. Вряд ли спецслужбы стали бы засылать в его гнездо столь яркую персону, их стиль – незаметность и простота легенды. Еще была ниточка, связывающая его вторую жену Надежду и Аделаиду – Ленинградский университет. Надежда его закончила, и именно исторический факультет. В пользу гостьи говорила и запись из Богородского монастыря, в котором крестили Зойку. Имя крестной матери там было записано, и данные паспорта тоже.

В ее одежде и вещах не оказалось микрофонов, зато Дездемона едва не грохнулась в обморок, обнаружив… вшей! Одежонка, отдаленно напоминавшая пальто, платок, когда-то бывший пуховым, шапка неизвестного происхождения, спортивный костюм, войлочные боты, шерстяные носки, нижнее белье и все вещи из ее клетчатой сумки были немедленно вынесены из дома и сожжены Елисеем в газовой топке. Как ни странно, крестная Ада со своими вещами рассталась совершенно равнодушно, но вот обриться наголо отказалась и перчатки никак не отдавала – Дездемона даже заподозрила у нее чесотку. Тогда Елисей принес из своих запасов такие же новые, демонстративно отрезал у всех отделений для пальцев верхнюю часть, и Аделаида показала руки.

Дездемона шесть раз пропылесосила каминную комнату – ковер и кресло. Аделаида просидела больше двух часов в ванне с раствором в волосах, укрытых полиэтиленовым пакетом. Потом надела платок, низко закрыв лоб, пижаму Маринки, белые носки Елисея из козьего пуха, его же перчатки с отрезанными пальцами и пошла спать.

Виктор Филимонович поговорил с Зойкой и убедился, что та совершенно адекватно отвечает на вопросы, ест за двоих, только вот смотрит на него как-то странно, с жалостью, и ждет не дождется, когда же наступит утро, чтобы «крестная быстрей проснулась».

Тогда Виктор Филимонович пошел в комнату, где спала гостья. Горел ночник, пахло средством от вшей, крестная тихонько похрапывала, с головой укрытая одеялом, а на тумбочке у кровати стоял стакан со вставными челюстями.

И все-таки ему было не по себе! Непонятная тревога – как перед несчастьем. А Виктор Лушко, как большинство спасателей и пожарников, верил в предчувствия.

Рано утром – едва рассвело – его разбудили странные подвывания. Это больше всего напоминало звуки, которые издают женщины-теннисистки при ударе ракеткой по мячу – то ли стон, то ли выкрик при оргазме. Он бросился к окну. На балконе второго этажа крестная Аделаида в пижаме поднимала вверх руки и резко опускала их к белым носкам из козьего пуха, издавая при этом подозрительные стоны и выпуская изо рта облачко пара. Потом она стала поднимать ноги, стараясь достать ступней до вытянутых вперед ладоней, все так же подвывая.

– О господи!.. – простонал Виктор Лушко, угадав наконец в ее действиях оздоровительную утреннюю гимнастику.

Золушка

Только он улегся в еще теплую постель, как в комнату тихонько пробралась Зойка. Виктор Филимонович притворился спящим, но девчонка не стала влезать на его живот. Села тихонько у кровати и ждала, иногда задерживая дыхание, чтобы послушать, как он дышит.

– Ладно, я не сплю! – не выдержал отец.

– Я знаю, – вздохнула Зойка.

– Чего пришла?

– Хочу, чтобы все было честно.

– Так ты мне еще и врешь? – приподнялся Виктор.

– Ничего я не вру! – возмутилась Зоя, потом добавила потише: – Хочу предупредить.

– Давай уже, не тяни!

– Вероятно, мне удастся закончить колледж весной. У меня только не будет зачета по практике – я не могу из-за возраста поехать за границу, но можно писать диплом по теме…

– Я не понял, – перебил ее Лушко, – ты сказала – «удастся»? Ты закончишь колледж в тринадцать, как и собиралась?

– Вроде того, – вздохнула Зойка.

– А когда тебе будет тринадцать? – не мог поверить в происходящее отец.

– В следующем году. Пап, сосредоточься! Это серьезно. Я должна сознаться, что училась не совсем честно.

Виктор Филимонович стал лихорадочно искать в своей пионерской памяти определение понятия «нечестно учиться» и не смог вспомнить ничего ужаснее списывания и шпаргалок.

– В твое время все было по-другому, – тут же отреагировала Зойка на его раздумья.

– Это уж точно! – Виктор Филимонович сел, подложив под спину подушку. – Денег, чтобы заплатить за оценку, не было, мобильников – тоже, в школу меня никто на джипе не привозил. Только не говори, что сестры писали тебе на мобильный ответы на контрольные – все равно не поверю. А кто тогда писал? – вдруг озаботился он.

– Пап! Все проще. Я заранее знаю, о чем меня спросят. Поэтому знания мои… как это сказать… выборочные, – Зойка нашла подходящее слово.

– Я не понимаю, что тут нечестного? – занервничал Виктор Лушко.

– Это зависит от того, что ты подразумеваешь под словами «иметь специальное среднее образование»!

– Не ори!

– Я не ору!

– Вот и не ори, – успокоился отец. – Диплом я под этим понимаю. Бумажку.

– И все?

– Все. Работать ради заработка тебе не придется. Поимеешь бумажку и занимайся чем хочешь. Некоторые вообще приезжают из Пскова с удостоверением ветеринара, а потом статьи в журналы пишут о сталеплавильном деле и из лука стреляют! – разошелся Виктор Лушко.

– Чемпионка мира? – удивилась Зоя.

– Прикинь! И еще двести летных часов!

– Да… розы, собаки и марафон, – задумчиво продолжила Зойка.

– О чем это мы?.. – очнулся отец, стараясь понять, что говорил, а что Зойка вытянула у него из головы.

– О крестной.

Виктор Лушко сплюнул и решил сменить тему.

– Что ж у нас тогда с договором? – осторожно начал он.

– А что с договором? – невинно распахнула глаза Зойка.

– Ну ты же… вроде как против жениха Тимурки, – отец кивнул на ее запястья.

– Ничего не против, – спокойно ответила Зойка.

– Ну ты же… вроде почувствовала, что он против! – перестал что-либо понимать Виктор Лушко.

– А мне по барабану, – заявила Зойка.

– Как это?..

– Вы договорились с Абакаром нас поженить, если я закончу обучение в тринадцать лет? – Дождавшись кивка отца, она тоже кивнула. – Договор нужно выполнять. Что ты так смотришь? Ты сам выбрал жениха, вернее – его семью. Меня ни о чем не спрашивал… Абакар тебя не поймет, если ты передумаешь. Выйти из этой ситуации с хорошей миной можно было бы только одним способом – завалить экзамены и продолжить учебу дальше.

– Абакар сказал, что ерунда эта твоя учеба. Он сказал, что подождет с сыном, сколько нужно, пока тебе не надоест учиться.

– Вот видишь.

– Что – видишь? – не выдержал отец. – Ты сама это затеяла! Ты придумала обскакать старших сестер и избавиться от колледжа и от них заодно, да еще и нос им утереть своей фатой!

– Это ты придумал награду – выдать меня замуж! Я не ору! Сам не ори. Я вообще пришла сказать, что крестная будет теперь жить с нами.

– Как это – с нами? – дернулся Виктор Лушко. – Посторонний человек? Исключено!

– Как это – посторонний, если ты и сейчас помнишь ее в церкви при крещении?

– Не смей говорить мне, что я помню в этот момент!

– Не буду, – отвела глаза Зойка. – Но крестную ты мне оставишь.

– Значит, мачеха тебе больше не нужна – будем играть в крестную? – Отец сердито откинул одеяло и встал, отметив про себя, что Зойка отвернулась заранее, дав ему спокойно взять из кресла халат. – Я видел какую-то крестную один раз в жизни – в церкви, разве это можно запомнить? А если она шарлатанка? Пробралась в мой дом с умыслом? А? Скажи-ка мне, о чем она думает?

– Я не знаю.

– Вот! – крикнул отец, направив в Зойку указательный палец. – Не бывать этому. Я дам ей денег на новую одежду, и пусть убирается. Я ей весь гардероб закуплю на десять лет вперед! И десять флаконов морилки от вшей! Да я обязуюсь ежемесячно отправлять бегемоту в зоопарк самосвал фруктов, только чтобы ее здесь не было!

– Пап, она моя крестная, это точно. Она знает кое-что о тебе, чего никто не знает.

– Не сомневаюсь! Что-то же она должна была придумать для убедительности!

– Я не хотела об этом говорить, но ты вынудил. У вас с мамой была какая-то тайна?

– С Надеждой? – совершенно искренне удивился отец.

Зойка взвыла.

– Как же с тобой трудно! Почему ты не думаешь о том, что меня интересует?!

– Что тебя интересует… Что именно?

– Моя мама была беременна, когда вы поженились? – решилась Зойка, сказала и закрыла глаза.

– Ах, вот оно что!.. – Нащупав кресло сзади, Виктор Лушко свалился в него и стал лихорадочно думать.

О беременности Надежды не знал никто, кроме их двоих. Прожив год с каким-то забулдыгой, который ее бросил и исчез, Надежда при первой же их встрече сказала, что ищет отца будущему ребенку. Виктору это сильно облегчило жизнь – женщина ему понравилась с первого взгляда, и еще она очень обрадовалась двум его дочерям. Что же получается?.. Со слов Надежды ее сожитель ничего о беременности не знал – она сама узнала после его исчезновения.

Виктор встал.

– Не надо к ней идти! – Зойка вскочила и выставила перед его животом руки. – Не думай о ее шее! Никаких вопросов! Пусть спит!

– Спит?! Да она еще затемно полчаса стонала на балконе! Лучше отойди, а то…

– Ничего ты мне не сделаешь, ты – мой отец! – продолжала толкаться в его живот Зойка. – И всегда… им будешь. – Теперь она ткнулась ему в грудь лбом и затихла.

– Не пойду, – Лушко положил ей на голову ладонь. – Но пока она не скажет, откуда все знает, здесь не останется.

Крестная

– Это просто. Непутевый молодой человек, с которым жила Надежда до женитьбы с вами, мой племянник, – объяснила Ада после завтрака. – Сын моей сестры. Она умерла. Мальчик воспитывался в чужой семье.

К пижаме, носкам и обрезанным перчаткам добавилась войлочная банная шапка с полями – у Аделаиды мерзли все конечности, и голова в том числе. К завтраку она уже была в шапке и в халате Дездемоны, который волочился по полу. Изучив ее новый облик, хозяин презрительно хмыкнул и забрал свою еду в библиотеку – книг там было мало, стоял бильярдный стол, удобные кресла с журнальными столиками и небольшой бар. Туда и пришла Аделаида для разговора.

– Я одинока. Детей нет, муж умер. Я очень хотела, чтобы они поженились, – продолжила Аделаида, не дождавшись его реакции. – Мне нравилась Надежда. Но племянник попал в дурную компанию, ему пришлось бежать, скрываться. Когда Надежда сказала о своем замужестве, я сначала сомневалась, что ваш брак будет счастливым – вдовец с двумя детьми! И вдруг через год меня пригласили на крестины! Проведя весьма несложные подсчеты, я поняла, что ваш брак будет вполне счастливым – ребенок Надежды родился через семь месяцев после свадьбы, а поженились вы, если не ошибаюсь, через неделю после знакомства. Семь месяцев, а вы не похожи на идиота, значит, были в курсе ее беременности и все произошло по обоюдному согласию!

– Кто еще знает? – спросил Виктор Лушко.

– Никто.

– А этот… ваш племянник? – Виктор напряженно уставился на старуху.

– Модест? Нет, я не видела его очень давно, с того момента, как они расстались.

Итак, Аделаида сделала то, ради чего, собственно, Виктор и затеял этот разговор, – произнесла редкое имя, которое он когда-то слышал от жены.

– Вы могли ему писать, – заметил он.

– Это не в моих интересах и не мое дело. Это касается только Зои, если она сочтет нужным…

– Вы уже влезли в это дело ради собственных интересов! – не сдержался и перебил ее Виктор.

– И каких же? – насмешливо прищурилась Ада.

– Конечно, корыстных!

– А тут вы правы. Зоя на данный момент моя единственная родственница, которой я могу оставить все после смерти.

Виктор Лушко с трудом удержался, чтобы не спросить, уж не бегемота ли из зоопарка она имеет в виду.

– Подпишем договор! – объявил он и позвонил своему юристу.

– Да пожалуйста! – пожала плечами Аделаида.

Кроме строго регламентированного времени пребывания крестной Аделаиды в его доме, Виктор Лушко настоял на санкциях за разглашение всего здесь услышанного. За такое ограничение свободы Аделаида стала требовать оформить ее пребывание в доме в должности гувернантки несовершеннолетней Зои Лушко с соответствующей оплатой. Опешив от такой наглости, Виктор Филимонович разнервничался и наговорил много лишнего, тогда юрист Мара попробовала уладить спор, предложив следующее: Аделаида Львовна может рассчитывать на должность гувернантки всех трех девочек во время пребывания их в усадьбе на каникулах.

– Трех я не потяну, – созналась Аделаида. – Старшая уже изнывает от половой истомы, а красавица склонна к депрессионной агрессии. Давайте для начала проверим мои способности на крестнице – по крайней мере, две другие еще не делали попыток покончить с собой.

– Не сметь так отзываться о моих девочках! – гаркнул Виктор, приведя своим мощным голосом в содрогание люстру с хрустальными подвесками.

На это крестная Аделаида спросила у Мары, можно ли с юридической точки зрения считать столь мощный крик выраженной конкретно в ее адрес агрессией?

Мара схватилась за голову.

– Я не позволю разлучать девочек, – не уступал Виктор, – они с малолетства вместе! Раз уж вы пролезли в мой дом и хотите получать за это деньги – берите всех трех дочек! По крайней мере, эта особа всегда будет под присмотром, – объяснил он Маре.

Тут Мара решила, что переговоры зашли в тупик. Крестная тоже это поняла и разрулила ситуацию за пару минут. Правда, потом Виктору Филимоновичу потребовалась изрядная порция валерьянки. Аделаида сказала буквально следующее:

– Виктор Филимонович, почему бы старшим девочкам не заняться воспитанием вашего сына. Ему скоро будет пять – вполне подходящий возраст, чтобы начать привыкать к семье отца.

После достаточно длительной паузы, во время которой Виктор подозрительно аккуратно расставлял на столе в шахматном порядке дюжину фигурок из моржовой кости, он посмотрел на Мару и спросил:

– Она сказала – сын?..

Мара закрыла глаза и стукнулась головой о стол.

– Где ты взял это чудовище?! – простонала она. – Кто ее пустил в дом?

– Значит, ты знала о неизвестном мне сыне? – Виктор Лушко начал вставать, наливаясь изнутри криком, так что лицо и уши побагровели. – Мара! Посмотри мне в глаза!

– Не могу!.. – Она не поднимала головы.

– Ты посмела родить ребенка и ничего мне не сказала? – Хозяин перешел на шепот. Нереализованный крик выходил из него потом, стекая по спине и лицу.

Мара удивленно подняла голову и посмотрела на него с интересом.

– Ну что вы, Виктор Филимонович… – начала Аделаида.

– Молчать! – перебил он ее криком.

– Ну-ка, ну-ка, поподробней с этого места, – попросила Мара. – Ты думаешь, что я могла забеременеть пять лет назад, родить ребенка, выкормить его, и все – тайком?! Так, что никто ничего не заметил?! И это при том, что в любое время дня и ночи я выезжаю по твоим вызовам, вылетаю в другие страны, по полгода болею какой-то чумой в Мозамбике и лихорадкой в Индонезии!

– Мара, я…

– Ты даже не помнишь, когда именно была наша близость! – Она встала и запустила в него бумаги со стола. – А когда последний раз я была в отпуске? Так, чтоб хотя бы месяц не слышать твоих криков?!

– Мара!..

– А то, что ты по десять раз в месяц напоминаешь о моем прошлом, это хотя бы помнишь?! Как минимум десять раз в месяц при посторонних ты выдаешь свою коронную фразу о сексе и наркотиках!

– Виктор Филимо-о-онович! – протянула Аделаида. – Позовите же Дездемону.

– Что, проголодались?! Или чаю хотите? – зловеще поинтересовался Виктор.

– Да нет же, позовите Дездемону, она все объяснит.

– Как – Дездемона?.. Почему – Дездемона? – не верил хозяин.

– Она единственная из вашего штата сотрудников брала длительный отпуск – пять месяцев, а потом еще выторговала себе раз в месяц три выходных, – добивала его фактами Аделаида.

– Да… пять месяцев, но она сказала, что мать умирает!

– Ее мать жива и здорова, зовите же!

Позвали Дездемону. Потом Виктору Филимоновичу стало плохо, ему принесли валерьянки. За это время Иринка, подслушивающая под дверью, поделилась новостью с сестрами, и они бросились к отцу с радостными воплями и требованием немедленно привезти маленького братика, чем существенно ухудшили сильно пошатнувшееся здоровье в большом потном теле Виктора Лушко.

Мальчика привезли за два дня до отъезда сестер в колледж. Кончились новогодние праздники. С маленьким сыном Дездемоны приехала девушка с красивым, но странно напряженным лицом, будто в ожидании грозы.

– Это моя дальняя родственница, она будет помогать с ребенком и по хозяйству, – сказала Дездемона. – И Филька к ней привык за последний год.

Пока Виктор Филимонович набирал воздух в легкие и считал до десяти, чтобы как можно спокойней произнести свое коронное «исключено», Дездемона его успокоила:

– Она глухонемая.

Заметив, что у растерявшегося хозяина все еще остаются аргументы для возражений, Дездемона поспешила добавить:

– И безграмотная. Родители решили не отдавать девочку в специнтернат, а оставить при себе в деревне.
Девушка Луня пасла маленького сына Виктора Лушко, как осиротевшего козленка – большую часть времени таскала его на руках.
За время пребывания крестной Виктору дважды сигналили военные – одинокая бабушка без корзинки, и чуть ли не в домашних тапочках опять тащится от его участка к участку Ирамова прогулочным шагом вдоль болот. Лушко, как мог, объяснил, что это только ради здоровья – дополнение к утренней зарядке, тренировка сердечной мышцы. Они удивились: «Какое здоровье, если бабушка запросто может не туда шагнуть и утонуть в трясине – тогда концов не найдешь?» Виктор Филимонович только мечтательно вздохнул.

Девочек и крестную Аделаиду в Москву отвозил на джипе Вольдемар. Он приехал заранее, одобрил сына – «твоя копия, хорошо поработал, главное – не рыжий», и с ужасом уставился на клетчатую сумку, с которой уезжала Аделаида.

Сумка была полупустой. Крестная потребовала, чтобы сожженные вещи были компенсированы деньгами, но от старой Маринкиной дубленки и меховых полусапожек не отказалась. Дездемона, поцеловавшая ее на прощание, обвязала Аделаиду новеньким пуховым платком серого цвета. Спереди – крест-накрест, сзади – узел.

В пути Аделаида развлекала всех анекдотами из жизни коронованных особ, Вольдемару ужасно понравился про поэта Жуковского, которого царь Александр взял учителем русской словесности для своих детей.

– Значит, юная царевна на прогулке… – он решил повторить для лучшего запоминания.

– Княгиня, – перебила его Аделаида, – великая княгиня Александра.

– Ладно, она же была девчонкой и заметила на заборе слово из трех букв?

– Точно, – кивнула Аделаида.

– И тогда она спросила у отца, что это значит?

– Правильно. Царь потребовал, чтобы значение этого слова объяснил учитель, как знаток русской словесности.

– И он сказал, что это то же самое, что «суй»?

– Он сказал, что это по аналогии с рядом «совать – сую – суй». И предложил такой же словесный ряд с малороссийским словом «ховать», то есть прятать. Царю понравилось его объяснение, и он подарил Жуковскому серебряный портсигар…

– Попросив его при этом хорошенько портсигар «ховать», – подхватила Аделаида. – И Жуковский, пряча портсигар в карман, благодарил, повторяя короткое производное от «ховаю» – «прячу, прячу, ваше величество».

Крестная Аделаида не стеснялась употреблять матерные слова.

– Ерунда все это, – заметила Иринка. – Какие заборы? Еще скажите, что это написали на Кремлевской стене. И чем, интересно, тогда писали на заборах?

– Угольком, – просто ответила Аделаида.

А в Москве оказалось, что крестная боится летать на самолетах. Никакие уговоры не помогли, и было закуплено купе в поезде на Санкт-Петербург. Перед отъездом Вольдемар отвел девочек в музыкальный клуб, а крестную в буфет этого клуба, чтобы она могла видеть их через прозрачную перегородку. Аделаида выпила двести граммов коньяка и рассказала еще парочку анекдотов, за которые он зауважал ее и перестал коситься на клетчатую сумку.

– А все-таки, откуда вы узнали про ребенка Дездемоны? – спросил он, когда, по его подсчетам, двести граммов уже должны были подействовать.

– Ты крещеный? – спросила на это Аделаида.

– Крещеный. – Вольдемар потянул цепочку из воротника рубашки.

– Дездемона мечтает окрестить ребенка. До сих пор по церковному уставу это было невозможно – он незаконнорожденный. Надеюсь, теперь ты сможешь убедить своего начальника вступить в законный брак. Веская причина для такого шага. Что уставился? Без давления, не настаивай, потихоньку, но убедительно. Покажи свой крестик. От этого всем будет хорошо, и я успокоюсь.

– А вот тут, бабуля, у тебя полный пролет! – злорадно объявил Вольдемар, забыв о вопросе, на который так и не получил ответа. – Филимон второй год одну женщину окучивает – он ей даже свой перстень отдал, чтобы искать ее сподручней было, и в Африку за ней летал! Спорим, если найдет ее, то сразу женится? Нет, сына он, конечно, признает…

– Она покруче Дездемоны будет, да? – перебила его крестная.

– И в темноте рядом не стояли! Как только он увидел ту в аэропорту, сразу сделал стойку. Сразу мощно так, по-мужски пошел напролом, вынул перстень тыщ за двести, щиколотку измерил.

– Что измерил?.. – не поняла Аделаида.

– Щиколотку. Хотя и на расстоянии было видно, что эта щиколотка побьет все ранее сделанные измерения. Красотка эта тоже не из стеснительных оказалась. Сдернула с головы парик в знак полной честности.

– И что?..

– Ничего. Бритая оказалась. Но ей идет. Хотя… Не в моем вкусе. Высока, тоща и надменна, как и все фотомодели.

– Она фотомодель? – осторожно поинтересовалась Ада.

– Ну да. Мы потом увидели ее в журнале, там и размеры разных частей тела указаны были.

– А имя? – как можно равнодушней поинтересовалась Аделаида. – Имя было указано?

– Не знаю – имя это или кличка… Забыл, – задумался Вольдемар.

– Трагичней, чем Дездемона?

– Нет… Не Шекспир. Что-то из греческой мифологии.

– Гера?..

Вольдемар задумчиво покачал головой.

– Деметра? Алкиона? Эвридика? Пенелопа? Гесперия?

– Стоп, стоп, – он поднял руки, сдаваясь. – Она была нехорошей женщиной. Любила мстить. Страшная женщина.

– Горгона?

– Нет, Горгону я знаю, Горгона – это… – Очнувшись, Вольдемар внимательно посмотрел на сильно заинтересовавшуюся Аделаиду. – Она еще детей своих… зарезала, зараза.

– Медея? Жена Ясона?

– Точно. Медея. Надеюсь, она не замужем, а то Филимон никак не может ее забыть.
После этих слов Аделаида засобиралась, хотя до поезда времени было полно. С девочек сдернули наушники, отвели их на платформу. Еще с полчаса все стояли, мерзли. Вольдемар смотрел на глубоко задумавшуюся крестную и в душе злорадствовал – поделом ей, прыткой такой. Приехала ниоткуда и за две недели устроила в жизни Филимона полный бардак. Он знал таких неуемных престарелых ведьм – живут за счет чужих переживаний, интриг и судилищ, а когда рядом не оказывается желающих жениться или развестись под их четким руководством, подсаживаются на сериалы и книжки из туалетной бумаги.

Отец

Проводив девочек, Филимон засобирался в очередную инспекционную поездку под Нижний Новгород. Трудно было оторваться от смешного мальчугана с его, Виктора, чертами лица – накатившее живым комочком забытое детство, да под дых, да с оттяжкой и анестезией от легких мальчишкиных слез: упал на лестнице, но тут же замолчал у отца на руках. Зря только переполошил глухонемую няньку и рыжую мамочку с невесть откуда взявшейся в ее рязанских корнях голландской статью.

А на полигоне Сура метель мела, задувая облупившиеся корпуса лабораторий. Виктора Филимоновича эта наружная ветхость не коробила – в полигон за последние два года было вложено два миллиона долларов, внутренние коммуникации подлатали, оставив по его просьбе наружную разруху для конспирации, а большая часть денег ушла на оборудование и компьютерное обслуживание радиотелескопа. Именно установку и работоспособность этого самого оборудования Лушко и ехал инспектировать, ни черта в этом не понимая. В его задачу входило: напялить бороду Карабаса-Барабаса и прогуляться по корпусам, задавая вопросы и путая при этом падежи и окончания. Виктор Филимонович изображал богатого норвежца с русскими корнями.

Главный технолог, предупрежденный о его приезде, ждал с идиотским полотенцем в руках – махровым! – на котором засыпалась снегом круглая буханка хлеба с воткнутой в середину солонкой.

Соблюдая установленный ритуал, Филимон по прибытии немедленно отправился по лабораториям – минут на сорок, а потом – за накрытый стол, ел и пил не стесняясь и через час потребовал еще одну бутылку водки. В таком состоянии ему было легче выслушивать подробные объяснения главного инженера о коммуникациях, главного технолога – о состоянии ста сорока пяти столбов с тарелками-антеннами и сети проводов к ним, главного компьютерщика – о проблемах с Интернетом, и доктора наук Климовича о сейсмических поясах, афтешоках [3] и фумаролах. [4]

Климович, решивший ему помочь со второй бутылкой, уже полчаса рассказывал о разнице шкалы Меркалли и Рихтера при измерении силы землетрясения.

– При увеличении магнитуды всего на единицу!.. – Он многозначительно поднимал палец и дожидался, пока гость сконцентрирует на этом пальце свое внимание. – Количество высвобожденной энергии возрастает в 30 раз!

– Чито ви говорьите! – восторгался Филимон, хорошо зная разницу между очагом землетрясения и его эпицентром.

– Нет, ну вы поймите! По шкале Меркалли и в Грузии в 91-м, и в Таджикистане в 66-м сила землетрясения была одинакова – восемь баллов. Но в Грузии с магнитудой семь единиц энергии выделилось в девятьсот раз больше, чем в Ташкенте – там по шкале Рихтера было всего пять магнитуд, а все разрушилось так же глобально! Почему, я вас спрашиваю?

– Почьему? – изображал интерес Филимон.

– Из-за расстояния от очага до поверхности земли. Не более восьми километров. Будь этот очаг в Таджикистане глубже на двадцать километров, никакой катастрофы не было бы!

Каждый раз Филимон, сам за эти два года проникшийся интересом к сейсмологии как к науке, пытался направить научный энтузиазм доктора Климовича из области исследования катаклизмов в область их предсказания, и каждый раз ему приходилось выслушивать подробные лекции то о различных типах сейсмических волн в горных породах, то о катастрофическом движении некоторых ледников со скоростью тридцать сантиметров в сутки.

– Ваш Гейрангер-фьорд, кстати, – это не что иное, как затопленная морем ледниковая долина, то бишь трога!

– Мой? – удивился Филимон, не решаясь повторить наименование.

– Ваш, норвежский!

Виктор Филимонович, воспринимавший до знакомства с доктором Климовичем планету Земля как нечто основательное и надежное, после каждого посещения полигона некоторое время успокаивал спиртным и боксом страхи о всевозможных климатических ужасах, подстерегающих последующие поколения людей. Впрочем, эгоистично напоминая себе, что его, Лушко, род, как раз не будет иметь наследников, замерзающих в ледниковый период, – одни девчонки. Но теперь, когда он узнал о сыне, страх стал подкрадываться прямо здесь, за столом. Он уже усвоил, что материки движутся. В частности, зловредный Индостан движется до сих пор, прорываясь на север и вызывая смещения литосферных плит, что приводит на границах разломов к землетрясениям. Конечно, он немного – совсем чуть-чуть – сомневался, что через каких-то пятьдесят миллионов лет Северная Америка доплывет до Евразии и присоединится к ней.

– Несомненно! – доктор Климович был полностью в этом уверен. – Разные материки Земли уже четырежды объединялись!

Под конец трапезы, которая началась как обед, а потом плавно перетекла в ужин с добавленными столами – сотрудники собирались после рабочего дня поглазеть на странного норвежца, задумавшего объединить в единую сеть их бывшую лабораторию боевой метеорологии, а ныне – исследовательский центр по изучению солнечно-земных связей, с Норвежским центром изучения радиоволновых явлений, Виктор Лушко узнал нечто интересное. Приезжали журналисты из американской телевизионной компании. Но к этому времени колючую проволоку, охватывающую полигон, успели восстановить, а завалившиеся ворота – починить. Попавшихся им на глаза работников исследовательского центра, журналисты пытали по-всякому, но миссия не удалась или – удалась, это спорно. В основном потому, что никто на обновленном полигоне толком не знал, ради чего вкладываются деньги и завозится дорогущее оборудование. Но версии – их было больше десятка – сотрудники и жители поселка выдали, глазом не моргнув. Например, Лужкову надоело поднимать самолеты с серебром, чтобы разгонять тучи над Москвой в праздники, вот он и заказал придумать что-то попроще, вроде принудительной регулировки с земли областей высокого и низкого давления. Или, к примеру, надои в поселке Сура у коров улучшаются, если к вечеру резко сменить направление ветра часа на полтора, или касательно процессов размножения у крыс – ох и развелось их на птицефермах!.. – и так далее.

Так что уезжал Виктор Филимонович вполне довольный своей миссией, и тяжестью в желудке, и местной водкой – нормально, без отрыжки.

Добравшись домой, проспал больше суток, после чего отменно поел, отобрал у девушки Луни сына, посадил его на колени и обыграл Елисея в шахматы за сорок минут. А там и Абакар позвонил – пора.

– Не надоело? – спросил он Филимона в машине.

– Нет. Ты можешь не ехать, если не хочешь. Я в Москве Шурупу позвоню.

– Кто в Париж лишний раз смотаться не хочет? За чужой счет, – ухмыльнулся Абакар.

– Выучи наконец французский и мотайся себе хоть каждую неделю!

– Выучу! Вот аэропорт достроим под Дичковом, сразу выучу. Тогда мотаться удобно будет. А сейчас – мороки много! До Москвы, а там еще рейс нужно подгадать, чтобы в гостинице не париться. И как это ты меня соблазнил забраться в такую глушь?

– А ты не помнишь, как? – прищурился Филимон. Привыкнув к восточной увертливости Абакара, он все же иногда позволял себе указать на его врожденное лицемерие. – Я тебе участок рядом купил и охотничье ружье в придачу.

Мачеха

– А ты не хочешь подобрать себе послушную русскую женщину? – сменил тему Абакар. – На этой диве совсем разоришься. Спасибо ей, ты теперь хоть дорогущие драгоценности перестал дарить. Перешел на дорогие ужины.

Потеряв Медею в Марракеше, Филимон нанял частного детектива, который регулярно – раз в месяц – докладывал ему о перемещениях фотомодели. Раз в два-три месяца Филимон приезжал на показы, встречал Медею после подиума и дарил ей украшение с бриллиантом, надеясь, что в следующий раз ему детектив не понадобится. Пока тот же частный детектив не прислал отчет, из которого следовало, что подиумная дива отправляется с его подарками в ближайшее охранное агентство, где тут же сканером определяют наличие в подарке маяка, после чего… После чего Филимон предложил Медее самой выбрать услугу или способ оплаты, который ее устроит, за полчаса общения с ней. Медея выбрала обед или ужин, и чтобы при этом Филимон молчал, и чтобы никаких прикосновений, даже в виде легкого рукопожатия при встрече, и чтобы они были не одни. Он должен приводить знакомого, а она – коллегу по подиуму или соседку по квартире. В Париже на время своих частых наездов Медея снимала большую квартиру на двоих с напарницей по подиуму.

В первый раз она выбрала самый дорогой ресторан в Париже, а в пару себе – РуПола, ни больше, ни меньше. Филимон бы, конечно, не обратил никакого внимания на двухметровую темнокожую женщину рядом с Медеей, но Вольдемар подавился аперитивом, когда они появились, и весь ужин пытался нездоровым обжорством справиться с накатившим на него умственным ступором, а потом объяснил, кто сидел с ними за одним столом.

– Ты хоть понимаешь, что я тебе говорю? – приставал Вольдемар, провожая замутненным тошнотой взглядом бронированный автомобиль, на котором уехали подиумные дивы и охрана РуПола.

– Ты говоришь, что у этой грудастой мулатки есть член, – равнодушно отмахнулся Филимон. – Тоже мне новость. Я столько узнал за последнее время о фотомоделях, что меня и жабры с хвостом не удивят.

При встрече в Сан-Франциско Филимон решил провести небольшой эксперимент. Он подарил Медее кольцо без всяких добавок. По отчету детектива Медея проверила кольцо сканером и… бросила его в первую подставленную монахиней кружку для подаяний. При следующей встрече крошечный букетик фиалок был измят и растрепан на глазах Филимона.

– Чего ты добиваешься? – спросила Медея, не обнаружив в мокром фиалковом месиве никаких посторонних предметов. – Скажи своему полковнику, что он зря тратит деньги русских налогоплательщиков.

– Я уже говорил – выходи за меня замуж. Не знаю никакого полковника. Я сам себе старший.

– А ты кто?.. – выдохнула дива ему в лицо, наклонившись через стол.

– Я уже говорил: по профессии я пожарник, а по жизни…

– Господи!.. Пож-ш-ша-арник… – Медея закрыла глаза и положила ладони – одну на другую – себе на голову.

В этот раз они ехали на показ в честь юбилея какого-то модного портного. Абакар, конечно, не предполагал, что вместо ужина Медея выберет поход в оперу. Пока он еще надеялся на омара с белым вином, и вид товарища, впавшего в задумчивость, отвлекал его от мыслей о предстоящем пиршестве. Покосившись на шофера, он слегка толкнул Филимона локтем.

– Что скажешь, брат?

– Она русская, – выдохнул Филимон.

Филимон, конечно, не предполагал, что в антракте Медея, вопреки ею же установленным правилам, вцепится ему в локоть и оттащит его к курительной. Там она затолкает Филимона в угол и покажет… средний палец из кулака правой руки.

– Скажи полковнику про этот палец. Я кое-что знаю о деле, о котором он говорил, когда вытаскивал меня из заварушки с изумрудами. Запомнишь, или записываешь? – Медея быстро провела ладонями по груди Филимона. Он подавился вздохом.

– Скажи ему, что я согласна передать известную мне информацию о мародерах в обмен на тебя.

– На меня?.. – страшно удивился Филимон, ничего не понимая из сказанного, кроме того, что наконец и он зачем-то понадобился.

– В ближайшие десять лет ты не будешь попадаться мне на глаза. Ни разу!

– Де…десять? А потом? – тупо спросил Филимон.

Медея посмотрела на него как на умалишенного – с жалостью и опаской – и опять зачем-то показала торчащий из кулака палец.

– Моя информация в обмен на то, что я тебя больше никогда не увижу!

Филимон из всего этого понял, что женщина согласна на ужасные вещи, только чтобы его больше не видеть. Он растолкал в ложе уснувшего Абакара, и они ушли из театра в январскую полночь, так щедро утыканную разноцветными огнями города, что неба не рассмотреть, сколько ни пялься, задрав голову.
Вернувшись в усадьбу, Виктор Лушко расторг договор с частным детективом – всего-то и потребовалось отправить послание по электронной почте и деньги на указанный счет.

Крестная

На весенних каникулах она выпросила себе и Зое неделю в Санкт-Петербурге. Виктор Филимонович, сторонник того, чтобы положенный по закону отдых использовался строго по назначению – никаких занятий и трудов, не знал, что Зойка согласилась на неделю в сумрачном городе только для практики в разговорном английском. К Аделаиде из Индии приехала погостить и поделиться опытом страстная любительница роз. Чопорная англичанка, застрявшая лет десять назад в идеальном для цветов климате, в первый же день своего пребывания потребовала обещанные черенки, вот почему они втроем отправились за город к погребу в старом доме.

Для Зои гостья была просто находкой. С девочкой она говорила медленно и проникновенно, как с больной, тщательно выговаривая согласные. С Аделаидой – бегло, но с удовольствием повторяя потом заинтересовавшие Зою обороты с медлительностью заевшей пластинки.

Все было в новинку и девочке и гостье – электрички, давка в метро, очереди в Эрмитаж, ранние дворники на Дворцовой, предложившие англичанке метлу. Полетать.

В квартире, достаточно большой, но пыльной и какой-то нежилой, Зойке становилось тоскливо и спалось плохо – она слышала лифт на лестничной клетке, и лязг входной двери – пружинный механизм сломался, и топот ног над головой, и песни с соседнего балкона под губную гармошку. Аделаида решила ее проблему быстро – по ночам они втроем гуляли по городу до рассвета, а спали потом часа три-четыре, но – «в полном отрубе», как заметила Зойка.

После третьей прогулки, ловя в пятом часу такси, Зойка шла по пустынной улице, выставив руку и не оглядываясь, а потом вдруг почувствовала и повернула голову – дорогая иномарка ехала за ней бесшумно и терпеливо, и неизвестно сколько времени. Из окна поверх опущенного стекла на девочку смотрел с надеждой мужчина в возрасте с опухшим от исполненных желаний лицом. Проигнорировав названный адрес, он предложил Зойке покататься и встретить восход солнца в его ванной. Зойка не успела придумать доходчивый ответ, а мужчина уже вышел из машины и взял ее за запястье. Влажные пальцы нащупали шрам, мужчина посмотрел на него и перехватил руку повыше.

Шедшие на изрядном расстоянии сзади любительницы редких сортов вьющихся роз не сразу отреагировали на такое хамство. Но когда Аделаида подошла к мужчине, то, ни слова не говоря, ткнула ему в бок дуло пистолета, который вытащила из старой сумочки, а подоспевшая англичанка так же молча пшикнула ему в лицо из газового баллончика.

Дождавшись, пока он, обливаясь слезами под дулом пистолета, сядет за руль и отъедет, дамы продолжили неспешную прогулку, указав Зое на рекламный щит с номерами телефонов и напомнив о мобильнике в ее рюкзачке. Она позвонила в диспетчерскую таксопарка по номеру со щита, догнала подруг и спросила Аделаиду, хорошо ли та стреляет.

Англичанка уверенно показала себе на грудь, объяснив Зое, что Адель имеет за стрельбу медаль.

– Значок Ворошиловского стрелка, – поправила ее Аделаида. – Когда это было!..

Зоя осмотрелась. Улица была пустынной, над Калинкиным мостом кружила стая проснувшихся ворон, отгоняя к заливу несколько чаек.

– А как у тебя со зрением? – спросила Зоя.

– Не так плохо, как с зубами, – заметила Аделаида, рассматривая ворон. – Возрастная дальнозоркость.

Подъехавшее к мосту такси резко затормозило от звука выстрела. Водитель решил сначала, что ему показалось, но в руках у расставившей ноги бабки на мосту действительно был пистолет, и после нескольких выстрелов в воду попадали вороны. Еще одна дама преклонного возраста руководила срельбой, стоя рядом и выбирая жертву, а девочка-подросток хлопала в ладоши при удачных попаданиях. После третьего плюха стая сообразила, в чем дело, и отлетела к ближайшим деревьям на площади Репина, оставив чаек в покое.

Таксист довез их до Конюшенной. Оттуда, как объяснила стрелявшая, они дойдут пешком в целях конспирации – вдруг таксист захочет пожаловаться в милицию на ее плохое поведение. Девчонка зевала и засыпала на ходу.

– Ты живешь в изоляции, – заявила крестная за обедом, который им доставили из ближайшего кафе, так что есть можно было в пижамах и не заботясь о прическе. – Колледж твой укреплен охраной похлеще тюрьмы…

– Ерунда эта охрана, – успела вставить Зойка, – зато готовят там два повара, мужчины. Пальчики оближешь. – Она с тоской посмотрела на выставку салатов в пластиковых упаковках.

– Ладно, ешь, – неправильно поняла ее взгляд Аделаида. – Я не о том. Подозреваю, что ты не сможешь заполнить квитанцию по уплате за электричество и газ. И понятия не имеешь, где за это платят. Дома у вас посторонние люди редко бывают – никого, кроме родни и обслуги, не видишь. Вот скажи: почему ты позволила этому человеку взять себя за руку?

– Я растерялась, – созналась Зойка. – Я придумывала остроумный ответ.

– Вот-вот! – ткнула в нее вилкой Аделаида. – Никаких рефлексов на самозащиту. Не теряться нужно в таких ситуациях, а бежать и кричать. Еще лучше разбить камнем парочку окон. И ни в коем случае не давать насильнику подойти близко. Чего задумалась?

– Почему… он выбрал меня?

– Выбрал? Дорогая моя, этот затащит в машину любую девочку, если она настолько глупа и безбоязненна, что решается гулять ночью по городу.

– А может быть… он и не насильник вообще? – тихо проговорила Зоя.

– Как это возможно быть? – не выдержала англичанка. – Ты видеть его фейс, он туп и смочен!

– Подожди, пусть девочка скажет, – попросила ее Аделаида.

– Может быть, он хотел просто… помыть меня в ванне, вытереть полотенцем и отнести спать в детскую кроватку, – совсем стушевалась Зоя под растерянным взглядом англичанки. – Настоящая детская кроватка. Накидка с кружевами… Пластмассовые рыбки свисают и кружатся.

Англичанка в ужасе посмотрела на Аделаиду. Та закрыла глаза. Потом открыла и пронзительно глянула на Зою.

– Помыть в ванне – значит, голой? Он так подумал? Он должен был тебя раздеть догола так?

– Ну да… – наконец-то испугалась Зоя.

– Поняла разницу?

Зоя бросилась к крестной и села на пол, прижавшись к ее ногам.
– Кто будет выпить? – встала англичанка.
Проводив в самолет англичанку, нагруженную черенками, крестная предложила Зое съездить на денек в Москву. Погулять. Привыкшая к ночному Петербургу Зоя не захотела гулять по Москве.

– Там никогда не разводят мосты. Что за город с рекой, на которой не разводят мосты?

Тогда крестная показала билеты в Большой на балет. Зоя сморщила нос.

– «Жизель»? Это же уныло. Хотя у нас главную партию неплохо танцует молоденькая девушка. Два года только из Пермского училища, ее отец уговорил вместо массовки в Мариинском стать примой в Александрове. У нее личико настоящей неискушенной возлюбленной. А в Большом? Наверняка отдадут главную партию престарелой балерине лет тридцати.

– Ладно. Сама говори, что хочешь посмотреть в Москве.

Зоя задумалась и осторожно поинтересовалась:

– Стриптиз-клуб «Красная Шапочка», конечно, отменяется?

– Конечно!

– Нет, я подумала, раз уж мне летом замуж выходить…

– Отменяется. Порнофильмы и мужской стриптиз будешь смотреть вместе с мужем.

– Ладно. Тогда пойдем смотреть на мумию.

– На какую именно? В Эрмитаже ты уже была.

– На мумию в Мавзолее.

– Зоя!.. – ахнула Аделаида.

– А что? Хочу посмотреть на мумию в Мавзолее. А то ведь закопают скоро.
– Вот и верь потом демократам, что останки главного революционера больше никому в стране не интересны, а уж молодежи – подавно, – пробормотала крестная.
– Ты что, купила общий вагон? – ужаснулась Зоя, пробираясь по полутемному тесному проходу.

– Это не общий. Это плацкарт, – возразила крестная. – Купе не было. Другой поезд ждать почти два часа.

– Но ведь все спят сообща в одном помещении и даже без занавесок! Можно было заказать билеты заранее по телефону!

– Не капризничай. Смотри, что я прихватила. – Аделаида показала колоду карт.

– Очень смешно! – укоризненно заметила Зоя.

– Ничего смешного. Садись, это здесь. У нас боковые места. Начнем потихоньку с дурака.

– В шесть лет я поклялась Елисею никогда не играть в карты, – объявила Зоя.

– Когда это было! – успокоила ее Аделаида. – Попробуй-ка меня обыграть.

Зоя посмотрела в глаза крестной.

– Я тебя обыграю. Шесть раз подряд из шести партий.

– Размечталась!

– Если будет так, как я сказала, Мавзолей отменяется. Идем в «Красную Шапочку».

После третьего выигрыша Зои со второй полки открытого купе спустился немолодой лысый мужчина в тренировочных штанах и майке.

– Вдвоем в дурака – это же скучно, – заметил он. – Карты все известны. Чего тебе не подвалило, находится у другого. Попробуем твое счастье втроем? – спросил он Зою.

Та только пожала плечами. Прошел проводник, проверяя билеты.

Следующие три партии в дураках остался мужчина.

– Детка, – заметила на это крестная, – ты проиграла пари. Ты сейчас обыгрываешь не меня, а его.

Зоя покраснела от досады.

– И то верно, – согласился мужчина. – Дурак – не игра, а так себе. Может, ломанемся в покер по-маленькой?

– Но в покер, кажется, играют вчетвером, – заметила Аделаида.

– Точно подмечено, бабуля! Колян! – позвал он своего друга с другой верхней полки.

– А вы, значит, Вован? – пробормотала Зоя.

Аделаида метнула в нее настороженный взгляд.

– У него наколка на руке, – кивнула Зоя.

На тыльной стороне правой ладони вверх от большого пальца синим цветом было выведено: «Вова».

– Бабуля в деле или на прикупе сидит? – спросил новый участник, выдвигая в проход сумку, чтобы сесть на нее, как это раньше сделал Вова. На его груди в расстегнутом вороте рубашки болтался крупный медальон.

– Пусть девочка сидит на прикупе, она несовершеннолетняя. И колода пусть наша останется, мы ее только что тут в поезде открыли, – строго заметила Аделаида, доставая кошелек.

– Вот это дело! – обрадовался Вова.

Первые три партии прошли с переменным успехом. Скидывали сначала по рублю на каждое повышение ставки, потом – по десятке. На четвертой партии Зоя, зевнув, кивнула Аде. Та довела банк до ста двадцати рублей и взяла прикуп. Выиграла. Еще две партии Зоя не зевала, Ада не поднимала взятки, мужчины стали настороженно переглядываться. И предложили купить у проводника новую колоду.

– Ладно, – сказала Зоя. – Только не у нашего проводника. В соседнем вагоне. И даму червей верните из штанов на стол.

Мужчины как по команде встали и вернулись на свои полки, утащив с прохода сумки. В вагоне погас верхний свет. Под размытым слабым огоньком бокового светильника Зоя внимательно посмотрела на Аду.

– Ты молодец, – кивнула та, – а я азартная. Думала, окупим билеты и закруглимся, – она говорила шепотом, наклонившись к Зое.

– Это все равно было невозможно, потому что они совсем незаметно передергивают, – так же тихо ответила ей Зоя. – Какой еще азарт? Это настоящая глупость. Я оплачу поездку и все расходы, сниму тебе деньги с карточки. Не смей меня больше так подставлять.

Аделаида откинулась и удовлетворенно посмотрела на Зою.

– Ценю, – сказала она. – Вот что значит – не знать нужды. Правильное воспитание и достаток с детских лет – не поддаешься на халяву.

Зоя, оглядевшись, прошипела:

– Я не ясновидящая! Я не знаю тех карт, которые просто лежат на столе! Я могу определить только те, о которых человек думает! Не было бы никакой халявы. Нам бы все равно не дали выиграть, потому что они сами подкидывали нужные карты в прикуп!

– Ладно, ладно! Успокойся. Хочешь, чтобы я извинилась?

– Хочу, чтобы ты объяснила, зачем притащила меня в эту общественную спальню!

– Хватит разговоров, давай спать, – крестная встала, чтобы опустить стол и соорудить себе спальное место. – И не злись, – она посмотрела на верхнюю полку, куда забралась Зоя. – Ты у меня единственная родная душа. Можешь не верить, но бывают старухи совсем невыносимые. Дует из окна? Возьми мое одеяло.

Зоя смотрела сверху, как, застелив постель, крестная легла, уложив под подушку правую руку с пистолетом.
– Это черт знает что! – прошептала Зойка сама себе и мгновенно заснула, как только легла на спину.
Аделаида растолкала ее часа через три.

– Тихонько вставай, – прошептала она. – Мы выходим.

– Уже приехали? – удивилась Зоя, посмотрев на часы.

– Нет. Через пятнадцать минут Бологое. Мы выйдем.

– Как это – выйдем? – не поверила Зоя.

– Сядем на приличный поезд, я оплатила четыре места в нормальном закрывающемся купе.

– А зачем тогда… – возмущенно начала Зоя, но тут же замолчала, получив молчаливый приказ.

Как велела крестная, она надела верхнюю одежду не сразу, а в тамбуре, а багажа у них практически не было – сумка средних размеров и рюкзак Зои.

Они вышли. Осмотрелись. Крестная показала на женщину с плетеной корзиной, укрытой белой тканью, под мостом.

– Холодно, – ежилась Зоя.

– Вот деньги. Купи у этой женщины пирожки вместе с корзиной.

Ничего не спрашивая, Зоя сделала, как велела крестная.

– Открой, чтобы пирожки были видны, – приказала Ада, когда девочка принесла ей корзину.

– Я что, должна это носить? Долго?

– Через три минуты должен подойти поезд из Москвы. Мы пройдем по платформе, ничему не удивляйся, почаще зевай, как сейчас.

Подходил поезд.

– Пирожки! – вдруг крикнула Аделаида, Зоя от неожиданности слегка присела. – А вот пирожки теплые еще, с картошечкой! – Потом она перешла на шепот: – Этот стоит шесть минут, а наш подойдет через четыре. Давай продавай, вон люди вышли. Пирожки! А с картошечкой! А-а-а по десять, а два на ши-и-иснацать ! – Она успела выкрикнуть до того, как Зоя застынет от вопроса высунувшегося в окно пассажира о стоимости пирожка.
– А вот господин хороший хочет тепленького, домашнего! – Подойдя к тучному пожилому мужчине, Аделаида протянула ему два пирожка, цапнув их из корзины через полиэтиленовый пакет.

Полковник

Мужчина посмотрел на руку в обрезанных хлопчатобумажных перчатках, на пакет, из которого высовывались два жареных пирожка, потом на лицо женщины и напрягся.

– Здрасьте, полковник, – сказала Ада, кивнув. – Дела, все дела, а о здоровье и не заботитесь. Просили меня вам тут передать посылочку и кое-что на словах, – резко перешла она на шепот.

Полковник Кнур огляделся.

– Маргариту Тиглер помните? Она говорила – вы когда-то вместе работали.

– Марго?.. Конечно, помню.

– Она предлагает вам кое-какие сведения. Но не за просто так.

– Согласен!

– Что ж вы так сразу, не подумав. – Ада сторожко следила на Зойкой, продающей пирожки.

– Я знаю Марго, я согласен. А вы ведь… Вы Аделаида – ее сестра? – осенило полковника.

Женщина цапнула его быстрым взглядом по лицу – словно провела рукой в рваных грязных перчатках – и сразу отвела глаза.

– Ладно, беседа закончена, возьмите кассету, там все записано. О! Еще поезд, так что прощайте, нам некогда. А-а-а пирожки те-о-оплые!

Полковник жестом остановил двинувшегося за старухой наблюдателя. Стоял и смотрел, как она с девчонкой заходит в подъехавший поезд, выкрикивая про пирожки.

Наблюдатель все-таки трусцой побежал за поездом, когда тот стал отходить малым ходом. Потом – быстрей. Он видел, как старушка и девочка с корзиной пробирались к тамбуру, когда поезд уже тронулся.

– Стой! – крикнул Кнур наблюдателю. – Не надо. Они не выйдут.

– Но как же?.. – запыхавшись, спросил тот.

– У Марго все так – на грани спектакля. Учитывает малейшие мелочи, как в шпионском триллере. А вытащи мы сейчас из поезда посредника – пустые хлопоты окажутся. Бабка настоящая, пирожки домашние, внучка несовершеннолетняя на каникулах, о чем они еще и адвокату сообщат.

– Так как же? А мы – что?.. Поезд ушел.

– Я вызову машину, – Кнур достал телефон.

Позвонил, посмотрел на кассету и почувствовал, как напряглось тело в азарте предчувствия – будет дело, будет! Вспомнил диву дивную Медею. Она позвонила зимой, вдруг. Сообщила, что показала свой средний палец тугодуму, а он, Кнур, не шевелится.

– Какой тугодум, к черту?..

Через сорок минут он слушал кассету в автомобиле.

«Полковник, я не в восторге от нашего сотрудничества в девяностых, но деньги вы всегда платили…»

Еще бы она была в восторге – при обнаружении так называемой ясновидящей Тиглер второго трупа пропавшего без вести человека из Конторы на нее было заведено дело. Заплатили ей за работу и завели. Расследование шло больше года, результат – подписка о невыезде. На допросы ее вызывали в неделю два раза. Даже самый минимальный фактор причастности стоил бы ей пожизненного. Кнур называл это фактором «первого свидетеля» – по статистике, в шестнадцати процентах из ста тот, кто первым обнаруживает преступление, бывает в нем замешан. В отношении Марго статистика отступила, и Тиглер воспользовалась своим положением с чисто женским экстремизмом: оставьте извинения при себе, а мои ставки повышаются в три раза.

«Если не ошибаюсь, мы все же расстались без претензий…»

Какие могли быть претензии к исчезнувшему человеку? Она просто испарилась. Без следа. Почти полгода Кнур искал ее, просто чтобы иметь в виду, знать, где она находится. На всякий случай. Папка с ее именем до сих пор хранится в секретных материалах ФСБ в отделе АЯ – аномальных явлений. Среди восьми папок других экстрасенсов, но стоит отдать ей должное – Тиглер была лучшей.

«Вы не можете отрицать – я была лучшей. Хочу передать вам информацию о мародерах в горячих точках катастроф и природных разрушений. Взамен на свою неприкосновенность и моей семьи».

Так она еще и семьей обзавелась!..
«Если вас это заинтересовало, организуйте следующее…»

Мачеха

Медея легла спать после рабочей вечеринки в половине четвертого, а в половине пятого зазвонил телефон.

– Ваш номер раздобыть труднее, чем телефон Николь Кидман, – сказала трубка голосом полковника Кнура.

– На что вам сдалась Кидман? – спросила спросонья Медея, чем вызвала улыбку Кнура.

– Вы мне хотите что-нибудь сказать? – спросил он.

– Я?.. – женщина на том конце явно удивилась. – Ладно, – сказала она после раздумий. – Спасибо большое, товарищ полковник. Это – все.

– Пожалуйста, – удивился Кнур, но ничем этого не выдал. – Все хорошо теперь?

– Нормально. По крайней мере, уже третий месяц меня не раздражает идиотизм вашего наблюдателя. У вас проблемы с кадрами?

– Бывает, – согласился Кнур, лихорадочно соображая, почему Медея указала период в три месяца, если он убрал слежку за ней почти полтора года назад.

– Отбой? – спросила Медея, зевая.

Полковник посмотрел на кассету с записью Марго. Похоже, Медея совсем не в курсе. Тогда и ему рано пока раскрывать карты.

– Подождите, поговорите со мной, – попросил он проникновенно.

– Понимаю… Одним спасибо не отделаться, да? О чем же говорить? Давайте о бриллиантах.

– Давайте. О каких?

– Вот, например, я хотела бы знать, отобрали ли вы у трансвестита в Марракеше бриллиант «Витязь»? Мне это покоя не дает. Отобрали или нет?

– У трансвестита в Марракеше?.. – пробормотал Кнур, промокая вдруг вспотевший лоб уголком простыни. Он звонил, сидя в постели на двух подушках.

– Остальные были существенно меньше.

– Минуточку, при чем здесь «Витязь»? Это якутский алмаз, он не пропадал…

– Послушайте, я показала вашему наблюдателю средний палец. Это понятно?

– По…понятно, это понятно, – забормотал Кнур. – Средний палец, мне это знакомо. А он что?

– Я сказала вам, что готова обменять его исчезновение из моей жизни на информацию о мародерах. Это понятно?

– О мародерах? Конечно…

– Вы не связались со мной, хотя я звонила и намекала.

– И что?.. – замер Кнур.

– Информация ушла. Я хочу спать, а вы не даете. У меня из-за вас может сорваться съемка.

– Ни в коем случае! – воскликнул Кнур.

– Еще как может! Сниматься после часового сна и раздражающих бесед я не собираюсь.

– Минуточку, что значит – ушла? Куда?

– Давайте сделаем так. Я попытаюсь заснуть. Вы попробуете выехать в Венгрию. Послезавтра у меня тут последний день работы. Встретимся в Будапеште в галерее «Соумака» в половине шестого утра.

– Шутите?.. – удивился Кнур.

– Нет. Хочу побеседовать с вами перед работой. Чтобы разогреться и поднять давление. Говорят, когда я злюсь, у меня на скулах появляется натуральный румянец и глаза становятся бешеные.

– Послезавтра, отлично, хотя… Что вы делаете завтра? Я успею…

– Сплю!

Медея отключила телефон.

Ровно в половине шестого утра открылась дверь галереи, на ступеньках которой уже больше часа стоял полковник Кнур.

– Заходите, – сказала Медея, одетая в длинный махровый халат и с полотенцем-чалмой на голове.

– Когда же начинается ваш рабочий день? – удивился он.

– Я вошла полчаса назад. С другого входа. Поднимите руки.

– Ладно вам, не позорьте старика.

– Если не согласитесь на осмотр сканером, разговора не будет. Я заколебалась выковыривать маячки из ваших подношений.

Кнур поднял руки.

Через пять минут они сидели в маленьком кафе в подвальном помещении галереи и пили отличный кофе.

– Информация о мародерах ушла американцам, – сразу сказала Медея. – Я ждала вашего звонка шесть дней.

– Как вы вышли на американцев? – спросил Кнур.

– Не я. Моя коллега по подиуму. Мы иногда помогаем друг другу материально, если вы понимаете.

– Не понимаю, – сознался полковник.

– Объясняю. Кто-то из моделей по наводке узнает от клиента важную информацию и делится ею с надежными подругами. Потом выбирается та страна, которая больше платит. Получив деньги и поделив их, информатор честно передает полученные сведения заказчику, но с небольшим опозданием. Вы знаете о турне Кондолизы Райс?

– Да, но… – совсем ошалел Кнур, ничего не понимая. – При чем здесь госсекретарь США?

Медея посмотрела на него долгим взглядом поверх чашки у лица. Скулы ее потихоньку краснели.

– Знаете, – сказала она после глотка, – я начинаю верить в то, что постельные модели, так называемые информаторы, работающие на спецслужбы, изменят мир. Потому что они всегда знают больше, чем сами спецслужбы. А изменить мир так просто – перетасовать информацию, и все.

– Перестаньте меня пугать и просто расскажите, что вы узнали! – взмолился Кнур, чувствуя, что давление у Медеи поднимается быстро, того и гляди, она упорхнет, пока румянец не пропал.

– Ладно. Время дорого. Кондолиза хотела попасть в Узбекистан и вела по этому поводу переговоры, но что-то пошло не так, и она туда не попала. Я знаю, что пошло не так. Скажите, что вы тоже это знаете, а то мне станет вас так жалко, что мой нос покраснеет от слез.

– Не надо… пожалуйста, просто говорите, не надо вот этого!

– В девяносто пятом при землетрясении в Индии у американцев пропал чемодан золота, которым они хотели расплатиться за похищенную из храма реликвию. Семья, которая выкрала реликвию, осталась жива. Посредник мертв, золото пропало, как и сама реликвия. В прошлом году в Узбекистане была заварушка. Успеваете за мной? Наши уверяли, что это американцы оплатили волнения, американцы, конечно, отказывались и даже провели небольшое расследование – откуда поступили деньги. Каким-то образом они вышли на один брусок из пропавшего золота. Провели расследование и подтвердили: оно то самое, что пропало в девяносто пятом в Индии в районе Кашмира.

– Что значит – расследование? Как это можно доказать?..

Медея посмотрела строго.

– Не отвлекайтесь. Может, мне еще объяснить вам некоторые условия существования черных маклеров по золоту? Обязательное доносительство при получении больших партий. Забыли, что я работала по этой теме, когда…

– Хорошо, хорошо!.. Допустим, они действительно вышли на это золото, представляете, какая бы шумиха поднялась на высоком уровне? Этого не может быть, я бы знал! – отверг эту версию Кнур.

– Может быть, и поднялась, если это было бы на уровне государственных разборок. А если это был частный взнос в исламистское движение?

– Какой еще частный взнос?! – не выдержал Кнур, но затих, когда Медея испуганно шикнула. – Кому это могло прийти в голову – хранить столько времени украденное на развалинах, а потом сунуть золото в политическую заварушку?

В этом месте Кнур вспомнил Марго и затих. Мысль вертелась совсем рядом, но напротив него в махровом халате сидело жуткое существо, которое унижало его и издевалось над ним, а в таких условиях полковник плохо соображал.

– Это уже вы разбирайтесь – кому! Но в тот год и в том месте Кашмира работали только российские спасатели, – злорадно объявила Медея. – Черная леди, помимо экономических вопросов, хотела получить информацию об оставшемся золоте из форта Нокс, узбеки отказались сотрудничать, она и не поехала туда, обвинив режим Каримова в нарушении прав человека. Короче. Мародеры не просто так выезжают на места аварий или стихий. Их организация отлично информирована, а у русских есть возможность влиять на течения в океане и направление ветра. Что вы так смотрите? Вам плохо?

– Откуда… вы?..

– Девочки обсуждали это в примерочной, – дернула плечиком Медея. – Вы же понимаете, открыто американцы не могут объявить, что у них пропало государственное золото, которым собирались расплатиться за похищенную реликвию. Но я думаю, они не отступят. Прощайте. – Медея встала.

– Минуточку. Форт Нокс, какие там?.. Пятьсот граммов, полтора, пять…

– Двадцать килограммов, – снисходительно бросила Медея.

– Таких они не делают! – удивился Кнур.

– Откуда вам-то знать? – не отказала себе напоследок в издевке эта!..

Да она!..

Полковник потом пожалеет, но в ту минуту он остановил это ужасное создание с глазами кобры – не смог удержаться.
– Напоследок, – уверил он, вставая. – Я не задержу вас. Человек, который подарил вам якутский бриллиант, не мой сотрудник. Я убрал от вас своих людей через полгода после нашего расставания в Лондоне. Что это вы побледнели? Неужели где-то прокололись? Что? Не верите? Слишком русский был небось, слишком медведь? А вы меня – сканером! Ай-яй-яй! Смешно. Много сказали этому так называемому идиоту? Какое-то лишнее словечко всегда выскочит. Мое имя называли, когда показывали палец? Вот так-то! Профессионалы из разведки умеют работать высокохудожественно, вас сделали!.. – Он уходил, покачивая головой. – Трансвестит в Марракеше, надо же!.. Интересно, она знает, что ее родная мать жива?

Золушка

– Мы поедем в твой колледж через Будапешт, – сказала Аделаида.

– В Литву через Венгрию? Папе это не понравится, – засомневалась Зоя.

– А мы поедем посмотреть на женщину, которую он выбрал.

– Как это… выбрал? – выдохнула Зоя. – А маленький Филя? Дездемона…

– Виктор давно сохнет по одной даме. Не хочешь на нее глянуть?

– А куда мы сейчас едем?

– В аэропорт, конечно, – спокойно ответила Ада.

– Ты же боишься летать! – возмутилась Зоя.

– Времени мало, вот в чем дело. Тебе нужно быть в колледже не позднее завтрашнего дня. Иначе Виктор поднимет шум, еще чего доброго начнет розыски.

– А мы ему позвоним.

– Нет. Он не должен знать о смотринах. Это будет нашей тайной. Поняла?

– Поняла. Я не поняла, почему ты в прошлый раз страшно боялась лететь, а теперь…

– Боюсь, и теперь боюсь, но обстоятельства вынуждают. Так… паспорт, карточка, вроде бы я все предусмотрела. Проверь документы.

Аделаида не предусмотрела фейсконтроль.

Их остановили у входа в галерею два охранника и молча покачали головой. Зойка огляделась в поисках магазинов одежды поблизости.

– Бесполезно, – заметила Ада, – тут нужна не просто одежда, а шокирующая. В магазине такую не купишь. Можно, конечно, максимально обнажиться, местами обрить в общественном туалете голову и прилепить жвачкой пару металлических украшений, – пробормотала она задумчиво, чем привела Зою в состояние легкой паники.

– Но мы не будет этого делать.

– Не будем?.. – с облегчением вздохнула Зоя.

– Да. Мы просто позвоним.

– Здесь? Кому?..

– Атташе по культуре.

И это была не шутка.

– Умная страна, они ввели дополнительные услуги для туристов. Если ты заблудился в городе или у тебя случились неприятности вроде кражи документов, звонишь в своеобразную информационную службу из любого автомата и бесплатно, и с тобой будут говорить на твоем языке.

– Да, но…

– Это недолго! – успокоила ее Аделаида.

Сначала она позвонила в информационную службу помощи. Объяснила, что на сегодня у нее назначена встреча в Министерстве культуры, но, к сожалению, внезапная болезнь не позволит ей прийти, а телефон приемной министерства она потеряла. Так Ада получила телефон. Повторив по этому номеру ранее сказанное, назвала свое имя. Как и следовало ожидать, его не оказалось в списке назначенных лиц. Тогда Ада попросила связаться с секретарем по связям с общественностью и передать замминистра код для срочной связи. Это были шесть цифр, которые Зоя, естественно, не запомнила в такой нервной обстановке. Отставив трубку, Ада кивнула девочке:

– Соединяют.

После чего назвала адрес галереи «Соумака» и сказала, что их двое.

Они сели на лавочку неподалеку от галереи. Пожилая женщина в свалявшемся вязаном берете на седых волосах, потертом легком пальто модели семидесятых, с вместительной сумкой, которую она прижимала к груди, и девочка в джинсах и свитере – в Будапеште было тепло, цвели каштаны, – Зоя упрятала ветровку в рюкзак.

Через двадцать минут подкатил черный автомобиль. Из него вышли двое одинаково одетых крепких мужчин и женщина в строгом костюме. Она взяла вставшую Аду за плечи и внимательно посмотрела ей в глаза. Потом с ее стороны последовала попытка обняться, но Ада покосилась на девочку, и женщина убрала руки.

Мужчины подвели девочку с бабушкой к охранникам, показали свои удостоверения, что-то сказали, и охранники расступились. При входе запищал пропускник.

– Ладно, ладно! – подняла одну руку Аделаида, другой доставая из сумки пистолет, и после недолгих переговоров охраны с прибывшими мужчинами опустила его в подставленный пластиковый пакет, получив взамен номерок. – Какие строгости! Что тут у вас – симпозиум геев?

Женщина в строгом костюме послала ей на прощание воздушный поцелуй.

Их провели в небольшую залу с расставленными по периметру стульями, на которых сидели люди. В углу стоял белый рояль, на нем лежала голова тигра с полузакрытыми глазами, хорошо были видны клыки в законсервированной попытке последнего рыка.

Усевшись, Зоя осмотрелась и отловила несколько удивленных взглядов в их сторону.

– Опусти глаза! – приказала Аделаида, заметив, что та стала кусать губы, чтобы сдержать смех.

Зоя послушно потупилась. И прозевала момент, когда за рояль сел невысокий смешной человечек с плечами и глазами Чаплина – плечи узкие, а глаза – детские. Он легко тронул клавиши, в комнате наступила тишина. Не все захотели сесть – несколько человек стояли группами. Из-за тяжелых портьер вышла первая манекенщица с томным лицом и губками бантиком. Она была одета в короткую меховую накидку, кожаные шорты, выставляющие сзади ягодицы открытыми почти до половины. За ней – другая, в длинной юбке до пола – меховой! – и с голой грудью, на шее несколько ниток бус из бриллиантов. Зоя впервые увидела бриллианты – бусами, ей понравилось, камни играли ярче, когда болтались на груди связками. Все это – под легкую, почти неслышную музыку. Следующая модель была в короткой шелковой розовой сорочке на бретельках, босиком, еще у нее была черная соболиная муфта, в которой прятались ладони. Ее шея от подбородка до ключиц была закрыта широкой полосой из разноцветных камней, которые казались беспорядочно насаженными на основу. Они напоминали леденцы монпансье, облизанные и приклеенные неумелой рукой ребенка. Эта модель дошла по диагонали почти до угла, где сидели Зоя с Аделаидой, остановилась, как будто растерявшись, повела глазами, отыскивая причину беспокойства, и посмотрела на Зою.

Аделаида в этот момент тронула девочку локтем.

– Это она.

Зоя вскочила.

Медея уже уходила, профессионально дозируя развязность походки. Ада дернула девочку за руку, усаживая.

– Не может быть!.. – прошептала Зоя.

– Тем не менее, – кивнула Ада.

– Ты уверена, что именно эта…

– Уверена. Твой отец увидел ее два года назад и сразу выбрал.

– Но как же они могут быть вместе? Это… Это же…

– Знаешь притчу, как бабочка влюбилась в каплю воды? Нет? – шептала Ада. – Напомни мне, чтобы рассказала.

– А что отец об этом думает? – спросила Зоя, успокаиваясь.

– Понятия не имею. Сама узнала случайно – Вольдемар проболтался.

– Он… Он ничего не думает! – озарило Зою. – Он не знает.

– В этом-то и проблема, – кивнула Аделаида. – Она тебе нравится?

– Она?.. Странно, но что-то есть. Такая мачеха… Прикольно, что и говорить.

– Ладно, уходим, а то меня уже фотографируют.

Получив свое оружие, Аделаида вышла на улицу и закурила, достав из сумки рассохшуюся сигарету.

– Ты куришь? – удивилась Зоя.

– Только от бессилия. Это редко бывает. Сестрам не проболтаешься? – прищурилась она.

– Да кто мне поверит?! Если честно, то здесь, на улице, все кажется бредом.

– Пойдем сядем, я скажу кое-что. – Аделаида кивнула на лавочку.

Они сели. Зоя стиснула ладони между коленками, но не смогла унять дрожь.

– Оденься.

– Мне жарко. А можно… можно же что-то предпринять, я не знаю… Есть шанс, что такая женщина вообще согласится просто встретиться с моим отцом?

– Они встречались, и не раз.

– И что?

– Ничего. Отшила.

– Вот видишь!

– Зоя, дела обстоят таким образом, что ты просто обречена иметь рядом это дорогое великолепное создание, уж поверь мне. Какой-то шанс в твоей жизни мог бы остаться, если бы Виктор ее не встретил, но… Насколько ты мне доверяешь?

Зоя посмотрела удивленно.

– Ты что, сменила тему? Какое может быть доверие, если я не знаю, о чем ты думаешь?!

– Что, вообще? – удивленно посмотрела Ада.

– Ну… – замялась Зоя. – Такое впечатление, что я прохожу экзамен. Карты в поезде, пирожки, еще это сборище любителей убоинки… Я тебя не понимаю и, если честно, уже устала. Я хочу в колледж. Спокойно все обдумать. Поесть, наконец, нормальной домашней еды.

– А что Медея подумала, когда на тебя глянула? – проигнорировала ее претензии крестная.

– Медея? Ну и имечко. Ничего не подумала, удивилась очень. Да кто там не удивлялся, когда нас видел? Равнодушных не осталось. Видишь полицейского?

– Да, и что? – развернулась Ада.

– Он уже несколько минут собирается проверить у тебя документы.

– Мои документы в порядке.

– А оружие?

– Детка! – Ада посмотрела удивленно. – Не надо так плохо думать о крестной! У меня…

– Уже поняла – есть разрешение, – закончила за нее Зоя. – Извини.

– Слушай, а он на каком языке думает?

– Смешная ты, – Зоя встала и подала руку Аделаиде. – Все люди думают на одном языке. Образами.

Они пошли к стоянке такси. По дороге Ада демонстративно закинула окурок в урну, сверля сердитым взглядом полицейского.

– Слушай, тебе моя англичанка понравилась?

Зоя задумалась.

– Мне понравилась дама из Министерства культуры. Она тебя обожает совершенно искренне, а англичанка…

– Меркантильна, знаю, – кивнула Ада. – Ты должна будешь летом помочь одной моей хорошей знакомой.

– Никаких афер!

– Это уж как получится, но я буду настороже, не беспокойся.

– Да уж…

– Ее будут держать взаперти, а ты поможешь ей бежать.

– Взаперти – звучит двусмысленно. Надеюсь, речь идет не о тюрьме?

– Вижу, вижу – ты от меня устала, – вздохнула Аделаида. – Потерпи еще немного. Я доставлю тебя в колледж.

– Нет! Посадишь в автобус – и все!

– Исключено. Довезу до места и доведу… – Она задумалась. – До ворот, ну пожалуйста.

– До поворота у ворот! – поддалась Зоя.

– И еще три шага. Будешь дальше торговаться?

Зоя открыла дверцу такси, подождала, пока Ада усядется, наклонилась к ней:

– Два шага.

Отец

Абакар попросил о личной встрече для серьезной беседы. Приехал к Виктору с вином. Сели в каминной комнате. Пили вино, закусывали отличным швейцарским сыром. Дездемона за этот сыр потом сильно ругалась, потому что больше суток искала по дому то ли сдохшую мышку, то ли сгнившие от непосильной работы мужские носки.

Зная особенности Абакара вести важные разговоры, Филимон стойко выдержал рассуждения о детях, о голубях, о курсе валют и насколько готов его жеребец в этом году взять приз. А потом Абакар вдруг спросил о главном, но Филимон этого не понял. Абакар сменил тему:

– Ты чем думаешь заняться на пенсии?

– Какая пенсия, мне сына растить надо. Я решил, что мы вместе с ним поедем учиться. А что? Годам к десяти присмотрюсь, какие у него склонности, и выберем место учебы.

– А, ты об этом… – усмехнулся Абакар. – Я уж подумал, что ты скажешь о зарабатывании денег.

– Деньги, конечно, лишними не бывают, но сын…

– Бывают, – серьезно заметил Абакар. – Деньги бывают лишними, когда человек не понимает, что пора остановиться. Виктор, я решил остановиться.

– Хорошая мысль, – кивнул Лушко. – Ты старше меня, но внутри пожилистей будешь. Раз уж ты решил, то и мне пора. – Он вспомнил Марго и покачал головой.

Хотел было рассказать Абакару, как Горгона настаивала на совместной их завязке, но не успел. Бог, как сказала бы Дездемона, спас – Виктор Филимонович, судорожно набрав воздуха в три всхлипа, оглушительно чихнул. Дождавшись, пока он вытрет после этого слезы, Абакар сказал:

– Есть организация, которая не даст нам просто завязать.

– Мы – вольные птицы, – удивился Филимон. – Частная служба спасения и медицинский центр реабилитации – все налоги уплачены, большинство операций проводится бесплатно. В прошлом году получили от правительства благодарность, между прочим.

– А как ты думаешь, что скажет Горгона на предложение завязать?

После этого вопроса задумавшийся было Виктор Лушко чихнул второй раз.

– Пока она вольная птица, нам это не удастся, – уверенно заявил Абакар.

– В каком смысле?

– Представь, что у тебя есть жар-птица в клетке, которая предсказывает богатство и смерть. И ты этой птице говоришь: «Хватит уже, накушался. Больше не хочу».

– И что? – не понимал Филимон.

– Есть два варианта. Выпустить ее из клетки на волю или шею свернуть.

– Ну уж, сразу – шею…

– А она больше ничего в жизни делать не умеет. Она одна такая на всей земле! И яиц уже не снесет, чтобы с детишками нянчиться. За душой ничего, понимаешь, нет, кроме предсказаний богатства и смерти!

Виктор Лушко в этом месте очень внимательно присмотрелся к своему кровному брату Абакару. В девяносто восьмом году Абакар дал свою кровь Виктору при срочном переливании, а в две тысячи первом Виктор лег на стол рядом и подставил свою вену – у них были одинаковые группа и резус.

– Начни с конца, что ты имеешь в виду, – потребовал Филимон.

– Горгону очень хочет иметь одна серьезная организация, – пошел с конца Абакар. – Я такое их желание понимаю.

– И что это за организация? Второе пришествие Христа? Сатанисты? Воины ислама?

– Не суди о моей религии с презрением атеиста! Ты ничего в этом не понимаешь.

– Значит – воины ислама, – прошептал потрясенный Филимон. – И давно твои братья по вере знают о Марго?

– Несколько лет.

– Абакар, ты нарушил обет молчания, который мы давали Марго?

– Посмотри, что творится на планете! Мои братья гибнут тысячами.

– Подожди меня агитировать, мы не на политинформации, – прервал его Виктор. – Что именно они знают?

– Они знают миф. Что есть возможность предсказывать катастрофы.

– И какое же из предсказаний Горгоны за последнее время ты им подарил?

Абакар, застыв в кресле с полупустым бокалом, сказал в пол:

– Новый Орлеан.

– Не понимаю. Горгона сказала, что последствия будут глобально разрушительными. Из тех мест не удастся выбраться в допустимые для здоровья и жизни сроки. И что местные мародеры будут громить дома, магазины и сбивать вертолеты. Ничего особо ценного в городе не осталось – была заранее подготовленная эвакуация. Что могли из всего этого поиметь твои… братья? – с трудом выдавив из себя последнее слово, Виктор свирепо уставился на Абакара.

– Информацию! Это дорогого стоит. Бен-Али за пять дней до наводнения заявил по своему телевидению, что молитвы осиротевших матерей услышаны Аллахом, и на Америку падет его кара, и будет она ужасна. За Новым Орлеаном падут другие города, смерчи обрушатся на Флориду, и так будет продолжаться, пока…

– Подожди. Достаточно. – Филимон встал и начал ходить по комнате, обдумывая ситуацию. – Нашел, кого смерчами пугать, – пробормотал он. – Да в этом месте ураганов по пять штук в год бывает!

– В прошлом году больше восьми. В феврале Бен-Али угрожал Америке двумя крупными авиакатастрофами, если ты помнишь…

– Стоп! Есть вопрос. Твои исламисты уже поняли, что из некоторых предсказаний можно извлечь неплохую материальную выгоду?

– Поэтому я и завел этот разговор, – Абакар поднял голову и в упор посмотрел на товарища.

– То есть ты просто взял и заложил всех нас террористам? Почему, Абакар?

– Никого я не закладывал. И имя Марго не называл. Они думают, что я – их человек в Службе спасения и работаю как информатор. Просто узнаю и заранее сообщаю, где будет землетрясение или смерч.

– Они не дураки! Когда-то же должно было всплыть понятие предсказаний?

– Сядь. Ты задал главный вопрос. Это всплыло. Но очень странно. Мне дали задание выяснить, кто из организации имеет доступ в информационный центр изучения катастроф. Есть какой-то полигон по управлению погодой, бывшая лаборатория боевой метеорологии. Они думают, что оттуда и просачивается информация по природным катаклизмам. У них даже есть подозрение, что русские научились управлять некоторыми процессами перемещения воздушных масс и океанических течений. На европейские деньги.

– И что?.. – замер Виктор Лушко.

– Что – что?.. У них разведка работает отлично, назвали даже место под Нижним Новгородом – какой-то полигон с советских времен. Туда наведывается богатый норвежец, они его два раза вели до аэропорта, уже своим людям в Осло передавали описание, а потом теряли.

Виктор Филимонович в этом месте перевел дух и мысленно перекрестился: он не поленился исполнить указания Горгоны по конспирации. Каждый раз, уезжая из Суры, он направлялся в Москву, в аэропорт, покупал там билет на самолет до Осло, после чего шел в туалет переодеться, а из туалета, сняв бороду и парик, ехал домой. Единственное, чего он так и не смог запомнить, это свое новое имя в норвежском паспорте.

– Так что, думай – не думай, а Горгону придется им сдать, – неожиданно подвел итог Абакар.

– Ты же сказал – они ничего о ней не знают! – опешил Филимон.

– Пока не знают. Хотя недавно у меня напрямую спросили о женщине-предсказательнице. А что ты предлагаешь? Нет, что ты предлагаешь? Всю оставшуюся жизнь мне добывать сведения о грядущих землетрясениях и тайфунах якобы из лаборатории боевой метеорологии?

Виктор Филимонович сел в кресло напротив, посмотрел на Абакара, подбирая слова.

– Ты сейчас в моем доме пьешь вино – если не ошибаюсь, это грех для мусульманина. И я никогда не видел, чтобы ты расстилал коврик и молился на восток. Что с тобой случилось?

– Родня, – пожал плечами Абакар.

– У меня тоже есть родня, – сопровождая каждое слово многозначительным кивком головы, сказал Виктор.

– Твоя родня сидит у тебя за пазухой! Вон – все под рукой, все наперечет. А у меня одних двоюродных братьев шестеро в Афганистане живут. А у них по шестеро детей!

– И все-таки мне бы хотелось знать, в какой момент ты понадобился своей многочисленной узбекской родне. Вспомни. Что ты сделал не так, Абакар?

Они смотрели друг на друга так долго, что время загустело от тревоги.

– Я не отдал свой слиток в расплавку, – тихо сказал Абакар. – Я его целиком передал отцу и старшим братьям в Узбекистан. Я думал, они сами поделят его между собой, а я стану уважаемым человеком в семье. Но они сохранили его, я узнал об этом недавно. Сохранили для исламистского движения. Я стал почитаемым человеком, меня несколько раз приглашали на собрания.

– Потрясающе!.. – прошептал Виктор.

– Пойми, я не мог не поддерживать их веру в меня, это трудно. Я устал. Нужно как-то закруглится. Неужели тебе эта женщина дороже кровного брата?

– Ты хотя бы представляешь, о ком говоришь? Горгона работала на ФСБ, когда мы с тобой еще только учились рукава разматывать. Ты думаешь, с этой женщиной можно так поступить? Думаешь, она позволит?

– Ее увезут далеко, она будет жить во дворце как королева, без сорока прислужников шагу ни ступит.

– Очнись! – крикнул Виктор Лушко. – Что-то я не слыхал, чтобы террористы жили во дворцах. Они все больше бункеры под землей предпочитают!

– Мы с тобой ссоримся из-за чужой женщины, – многозначительно заметил Абакар. – Кто она тебе? Сестра? Мать твоих детей?

И Виктор Филимонович понял, что они говорят о разном. И могут говорить еще долго, но понять доводы друг друга не способны. Он стал вспоминать другие разговоры, чтобы определиться, насколько глубока пропасть между ними, умело замаскированная судьбой под кровную дружбу. А представив Горгону у террористов и даже самые ничтожные последствия использования ее дара, Виктор Лушко пожалел, что узнал о сыне.

– Я должен подумать, – сказал он.

– Конечно, – с облегчением вздохнул Абакар. – Ты мой кровный брат. Будем решать вместе. Когда твоя младшая сдает экзамены? В конце июня?

– А это при чем? – напрягся Филимон.

– Как – при чем? Смотрины устраивать будем, баранов резать, гостей соберем. С меня – калым.

И Виктор Филимонович понял, что у него на размышления осталось чуть больше двух месяцев.

После отъезда Абакара он часа два мерил шагами комнату. Пытался понять, как же получилось, что узбек повязал его обещанием выдать Зойку за своего сына.

– Она еще ребенок, какое сватовство? – удивился тогда Филимон.

И узнал, что на родине Абакара девочку сватают в семью будущего мужа чуть ли не при рождении. Филимон отказывался вести подобные беседы с десятилетней Зойкой – не поймет. Абакар подошел к этому с определенной хитростью:

– А ты не веди с нею беседы. Подгадай, когда она в раж войдет – потребует у тебя чего-то особенного, просить станет. Тут и вверни про сватовство.

Виктор Лушко схватил себя за волосы. Седой косматый дурак, пошел на поводу у лысого!.. Нужно вспомнить – сколько еще раз имел его подобным образом узбек Абакар?

Кухарка

Главное – не пороть горячку. Он не стал заказывать машину, чтобы выехать в Петербург для срочного разговора с Горгоной. Два месяца – это много, можно долго и спокойно думать. Проведя в размышлениях бессонную ночь, Лушко так измучился от невозможности с кем-то это обсудить, что к утру готов был о стенку головой биться. Пошел было взять у Луни ребенка, но та вдруг заартачилась, вцепилась в мальчишку, хоть он и потянулся к отцу. На шум прибежала Дездемона, посмотрела на Виктора и ребенка не дала. Повела за стол, налила водки и прищурилась веселым зеленым глазом.

– Неужели поругались, друзья неразлучные?

– Молчи, женщина. Не лезь не в свое дело! Занимайся домом. Почему твоя чухонка мне ребенка не дает?!

Дездемона смотрела участливо, подвигала поближе закуску.

– Рязанские мы, – сказала она, нанизав на вилку Виктора селедочку, а потом еще, на два выступивших зубчика – по оливке. – В Финляндии отродясь не бывали.

– При чем здесь Финляндия? – удивился он.

– А вы, Виктор Филимонович, Зойку спросите об этом. Она теперь девочка у нас ученая, из ранних. Она вам как следоват объяснит, что чухонцами финнов зовут, а мы – рязанские, мы отродясь…

Виктор резко встал, опрокинув стул. Его осенило!

– Я к Зойке поеду!

– Что ж так далеко? – засуетилась Дездемона, не предполагавшая такого результата своих объяснений. – Можно и по компьютеру посмотреть.

– Хватит! – Виктор Филимонович попробовал стукнуть по столу кулаком, но промахнулся.

Дездемона подхватила его, когда он начал заваливаться под стол.

– Хватит!.. Разболтались тут. Нечего мне указывать, что делать. Сказал – поеду дочерей проведать, значит, поеду! И точка. Звони… Вольке.

Через полтора часа приехал удивленный Вольдемар.

– Сколько? – спросил он, войдя в кухню к Дездемоне.

– Две бутылки и чекушку коньяка.

– Знаешь, что стряслось?

– Нет. Нервничает сильно. Абакар был. Кричали.

– О чем кричали? Давай, не юли, я же знаю, вы с Елисеем только и делаете, что подслушиваете! – настаивал Вольдемар.

– Вот у Елисея и спроси! – обиделась Дездемона. – А мне подслушивать некогда.

– Некогда ей… Пойми, я должен обладать информацией – что случилось, насколько серьезно.

– Обладай, если должен, кто тебе не дает? – дернула плечом Дездемона.

Вольдемар сел и закрыл глаза.

– Забодался я в эту чухляндию ездить. Два дня назад отвозил Маринку с Иринкой – и опять!..

– Еще один знаток географии! – подбоченилась Дездемона. – Ты что чухляндией называешь, умник? Литву? А это в другом месте! Забодался он! Видно, отросло уже, чем бодаться?

– Ты чего налетела?.. – опешил Вольдемар.
– Я еще не налетела. Так, разминаюсь. У меня делов немерено, а тут с вами, бодатыми, разбирайся! Есть будешь, или пойдем сразу затащим хозяина в машину, пока я в запале?

Отец

Когда подъезжали к Москве, Вольдемар на заправке не выдержал, открыл заднюю дверцу и пощупал у Филимона пульс. Живой. Спит.

В аэропорту Виктор Филимонович немного пришел в себя, что весьма облегчило процедуру его водружения в самолет. Улучив момент, Вольдемар позвонил Шурупу.

– Филимон напился. Мы летим в Вильнюс.

– Сколько выпил? – спросил Шуруп.

– Две бутылки по ноль семь плюс двести пятьдесят.

– Плохо дело, – согласился Шуруп. – Что-нибудь говорил?

– В отрубе.

– Гнать за вами?

– Не надо. Если он заберет девчонок прятать, я сразу позвоню, готовься. Значит, плохи наши дела.

– Всегда готов.

Виктор Филимонович очнулся перед чугунными воротами колледжа.

– Ты чего, обалдел? – тронул он за плечо задремавшего Вольдемара. – Ты почему меня в дороге не откачал? В гостинице были? Почему не отмочил? Как я – в таком виде?..

Вольдемар протянул ему на ладони две развернутые жевательные резинки.

– Я не знал, что случилось. На моей памяти ты никогда столько не пил. Какая гостиница? Может, завтра на Москву атомную бомбу кинут, или что-нибудь еще Горгоне привиделось.

– Сдурел? – удивился Филимон и на всякий случай сделал попытку поплевать через плечо. Голова поворачивалась с трудом.

– Ты сказал – срочно, я все сделал срочно. Выйди, я полью тебе рожу сполоснуть.

Филимон умылся из бутылки, посмотрел на двух охранников за воротами, наблюдающих за ними.

– Сколько сейчас?.. – спросил он.

– Половина седьмого. Мы здесь минут тридцать. Документы я уже показал. Объяснил, что перед трудной и опасной работой ты решил повидаться с дочерьми.

– Ладно… Веди. Ты случайно… Я не говорил, зачем мне сюда надо?

– Говорил по телефону. Срочно повидаться с Зойкой.
– Ладно…
В зале для выступлений с небольшой сценой и зрительным залом в десять рядов директриса, вызванная звонком дежурной воспитательницы в шесть утра, предложила Виктору Филимоновичу высокий стакан с водой, над которым она в участливом ожидании держала двумя пальчиками крупную таблетку.

– А это самое… куда? – бормотал Филимон, отворачивая на всякий случай лицо – не доверял он жвачкам.

– А мы это – бульк в стакан, и оно потом – пузыриками, пузыриками!..

– Филимон, выпей, – проникновенно попросил Вольдемар.

И директриса сделала «бульк в стакан».

Прибежали девочки. Маринка с Иринкой – удивленно-радостные, Зойка – настороже. Вольдемар отвел нервничающую женщину в сторону.

– Ну что вы, не надо так волноваться, – журчал он тихо, перебирая ее холодные пальчики, – и вещи девочек собирать не надо, все в порядке. Отец захотел повидаться с дочками, это же нормально…

Директриса, привыкшая ко всякому, объясняла свое беспокойство жизненным опытом – именно в таком виде иногда появляются отцы воспитанников, и пока они пьют свои пузырики, воспитатель собирает вещи и проводит с детьми успокаивающую беседу.

– Матери – те обязательно позвонят заранее. Хотя у вас нет мамы… А у нас даже есть гостевые комнаты, оснащенные необходимым медицинским оборудованием. Капельница, дефибриллятор… Я же все понимаю. Разорение, разводы, шантаж, вымогательство! А страдают дети.
– Ужас, – соглашался Вольдемар, про себя думая, зачем они-то с Филимоном сюда притащились?

Золушка

После того как старшие сестры устали дергать отца и требовать объяснений, Зойка отодвинула их и устроилась между коленей Филимона. Внимательно посмотрела в его смущенное жующее лицо и спросила:

– Пузыри будешь надувать?

– Чего?..

– Из жвачек. Не будешь? Тогда выплюнь. – Она подставила ладошку.

Филимон выплюнул себе в руку большой комок жвачки, а ее ладошку потом поцеловал. Зойка все-таки раскрыла его пальцы и забрала белый комок в салфетку.

– Еще прилепишь под креслом, с тебя станется.

– Мимо, – заметил на это Филимон. – Ничего такого пакостного у меня в мыслях не было. У меня в голове сейчас вообще нет мыслей.

– Хорошо, что ты приехал. Я соскучилась.

– Доча, завязывай ты с этой крестной. Первый раз такое – каникулы, а ты не дома. Маринка с Иринкой с утра до вечера изводили друг друга и так, и этак, а все равно до драк дело не доходило, вот как они без тебя скучают.

– Да уж…

Они помолчали. Старшие сестры увели Вольдемара от директрисы и расспрашивали, как там маленький Филя и когда же наконец будет свадьба отца и Дездемоны.

– Учеба, еда – нормально? – решил закругляться Филимон.

– Учеба в порядке. В июне экзамены, тогда точно…

Что-то в голове Виктора Филимоновича сработало на название месяца – июнь. Конец июня, смотрины, бараны, родственники, калым… Абакар.

– Все, пора, – встал он. – Ты звони, если что. Давай, Зойка, нос выше! Что пригорюнилась?

– Папка!.. Ты это… Не позволяй ему командовать. Нельзя.

Виктор Филимонович сразу понял, о ком говорит дочь.

– Я предлагал тебе отменить этот дурацкий договор о свадьбе, а ты сказала…

– Езжай, у тебя дела, – перебила его Зойка. – Через Петербург поедешь?

– Что? – испугался Виктор Филимонович. Он как раз подумал – если Горгона в Петербурге, можно и заехать, поговорить, чего ждать два месяца? Нет сил носить это в себе, или уж запить на хрен?..

– Пока, папка! Не пей много, печенку подсадишь.

Горгона

Она открыла дверь в бигуди, прикрытых косынкой, и с буро-зеленой физиономией. Объяснила опешившему Филимону, что это косметическая маска. Они стояли в коридоре, Филимон пытался говорить, но получалось только раскрывать рот и молча выдыхать напряжение. Тогда Марго провела его в комнату с задернутыми шторами, села в кресло и замерла, дожидаясь. Филимон сидел напротив, потел и молчал. Его раздражало, что не видно глаз женщины и сидит она неподвижно, как насекомое, – застыла, не шевельнется.

– У нас проблемы с Абакаром, – кое-как через силу выдавил Виктор Филимонович.

– Свои проблемы с Абакаром ты решишь сам, – уверенно произнесла Марго.

– Боюсь, самому не получится, – вздохнул Виктор Филимонович. – Это больше твои проблемы, чем…

– У меня нет проблем с узбеком, – не раздумывая, заявила Марго.

– Подожди, ты не понимаешь…

– Виктор Филимонович! – повысила голос Марго и встала. – Повторяю: у меня нет проблем с Абакаром. Заметил, мы опять перешли на «ты»?

В сумраке комнаты она стояла с непропорционально большой головой – инопланетянка и длинном халате, перетянутом в талии до осиной неестественности. Виктор Филимонович почувствовал себя чужеродным телом в этом помещении, напоминающем нору с душными запахами французской косметики.

– Оперу любите? – вдруг спросила Марго.

– С некоторых пор люто ненавижу.

– О?.. – воскликнула она удивленно. – А я иду сегодня в Мариинский на «Отелло». Странная вещь – опера. Все знают сюжет и что в конце случится. Но сидят в зале и довольны, потому что пришли для другого – почувствовать себя камертоном в чужих страданиях. Представьте, большая часть зрителей впадает в экстаз, дождавшись предсмертной партии Дездемоны. Вы меня понимаете?

– Нет.

– Я так и думала, – невозмутимо продолжала Марго. – Люди идут слушать прекрасные голоса и музыку, а глазами в это время отслеживают интригу, доведенную до смертоубийства. Никто не выскочит на сцену защитить Дездемону от мавра. Напротив – все только этого и ждут. Вы понимаете, что смешны сейчас, как человек, выскочивший на сцену, чтобы помешать мавру душить жену. И таким своим поведением только провалите спектакль. Понимаете?

Виктор Филимонович задумался. Окружающий его сумрак сгустился до почти физического осязания чужих тел – рядом. Они тут – призраки Марго, они и есть те зрители, что ждут заранее известного финала, а он – деревенский дурачок, впервые попавший в незнакомое место и мешающий намеченной концовке.

– Я понял, но не все, – сознался Виктор Филимонович и стал путано объяснять: – То ли вы знаете, что вас ожидает, и готовы на столь зверский финал, то ли вы уверены, что все будет не так ужасно, как я предполагаю, и потому сейчас надо мной насмехаетесь.

– Виктор Филимонович, голубчик! Я не насмехаюсь, я опаздываю на спектакль. Прекратите же наконец так серьезно относиться к будущему.

– Почему же, – не соглашался Виктор, – будущее можно…

– Да потому, что ничего не изменить! Читайте Евангелие, в конце концов, и живите сегодняшним днем. И убирайтесь уже отсюда, столько времени, а я не одета.

– Вы сами согласились на встречу! – возмутился Виктор Лушко, когда Марго стала выталкивать его из комнаты.

– Да, согласилась. По моему сценарию вы входите, я вам в дверях говорю одну-единственную фразу, вы тут же разворачиваетесь и уходите. Ну? На все это нужно не более минуты. Сама не понимаю, почему я с вами всегда вступаю в объяснения?

– Какую фразу? – спросил Виктор Лушко в проеме открытой входной двери, когда поймал свою куртку.

– У меня. Нет. Проблем. С Абакаром.

Дверь захлопнулась.

Отец

Золушка приехала на каникулы в имение позднее сестер. На торжественной церемонии вручения дипломов Виктор Филимонович почти прослезился, когда Зойка поднималась по ступенькам на сцену – небольшая девчушка с накрученными на уши косичками, серьезная и нелепая в своей детской серьезности.

– Вот, – протянула она потом отцу диплом. – Красный не потянула.

У Виктора Филимоновича не нашлось слов на такое заявление. Он молча разводил руками, надувал щеки и криво усмехался, пока не подошла директор колледжа и не попросила его в кабинет.

– Очень трудная девочка, очень! – почему-то шепотом сказала она, как только за ними закрылась дверь. – Не представляю, что вы будете теперь делать, как сможете с нею справиться?

– Ну, как… – скромно потупился Виктор Лушко. – Летом выдам замуж.

– В каком… смысле? – опешила директор.

– В прямом. Пусть муж с ней справляется.

Он посмотрел на директрису утомленным взглядом ко всему готового человека.

– Подождите, как – замуж? Почему – замуж? Она же ребенок…

Тогда Виктор Филимонович с задумчивой небрежностью, которая далась ему только после длительной зубрежки и тренировок перед зеркалом, выдал коронные фразы, специально записанные для такого случая у психолога:

– Даже учитывая физиологический аспект данной проблемы, нельзя не признать, что только подавлением в Зое Викторовне доминанты лидера можно приостановить ее противостояние сестрам, которых она воспринимает как тренировочную базу для последующего главенства над жизненными обстоятельствами. В данном случае исполнение любых, даже самых абсурдных, ее желаний должно привести к осознанной самооценке, а неисполнение – к упорству в достижении цели, которое у некоторых подростков приводит к искаженному представлению смысла жизни. Вам ли этого не знать, – добавил Виктор Филимонович уже от себя, наслаждаясь произведенным эффектом. – Конечно, жена из нее никакая, зато ту самую доминанту лидера, о которой я говорил, можно будет искоренить напрочь, когда Зойка попадет в семью с мусульманскими устоями. Упорство восточного мужчины в подавлении женского противостояния…

– Му-му-му… – невнятно перебила директор, – мусульманского, вы сказали? – выдохнула она с ужасом. – Зою?..

– Все, как полагается: паранджа, дети, пятая жена. Она сама так захотела, – пожал плечами Виктор Филимонович, оценив по выражению лица директора степень своей полной реабилитации. После его внезапного появления весной в непотребном виде эта дамочка наверняка перенесла имя «Виктор Лушко» из желтой папки в черный список проблемных родителей. Непредсказуемость, конфликтность, пьянство. Что, съела? Думала, я – недоучка распальцованный – после твоего колледжа тщеславно зафигачу свою умную дочурку в Оксфорд? Теперь помучаешься с классификацией видов.

– Вот так, уважаемая. Посуровей надо с богатыми девочками. Баба-лидер, по жизни помыкающая мужиками, – это же ужасно. Согласны? – слегка подпортил он финал, судя по нервным попыткам дамы сломать авторучку.

– Что ты ей сказал? – спросила Зойка в самолете.

– Сказал, что выдам тебя замуж летом за мусульманина. Будешь пятой женой в парандже детей растить.

– А она?.. – распахнула глаза Зойка.

– Она… В общем, я получил удовольствие.

Зойка посмотрела в иллюминатор, потом спросила, не поворачиваясь:

– Тимурка – мусульманин?

– Да кто его знает, – вздохнул Виктор Филимонович. – Я перестал понимать Абакара. Зойка, смотри сюда. – Он дождался близкого открытого взгляда дочери. – Ты по жизни иногда понимаешь больше меня. Я не хочу отдавать тебя в семью Абакара.

– Не отдавай, – чуть покачала головой Зойка, не отводя своих зрачков от его.

– Легко сказать, через неделю должны быть смотрины. Считай – то же самое сватовство. А с калымом – то же самое, что свадьба. Чучело это пожаловало – крестная твоя. Стенает, что я изверг и басурман поганый.

– Если Абакар так хочет нас поженить, заберем Тамерлана к себе.

От неожиданности Виктор Лушко застыл, забыв дышать. Подождав немного, Зойка толкнула его локтем в бок, отец заглотнул воздух как после глубокого ныряния. Конечно, звучало это по-детски глупо, но что-то в Зойкиных словах было. А как сказать Абакару?..

– Скажи, что я несовершеннолетняя, факт моего переселения в его дом будет означать нарушение закона. А если Тимурка переселится к нам, это нормально. Все равно до моих шестнадцати лет мы будем жить в разных комнатах, так ведь?

– Естественно, в разных! – гаркнул Виктор Лушко.

Зоя стиснула его пальцы, он притих и сказал почти спокойно:

– Есть кое-какие проблемы. Тамерлан сможет официально оформить брак в восемнадцать, а тебе тогда еще не будет шестнадцати. Вдруг он не дождется и захочет привести еще одну жену?

Зойка посмотрела на отца в каком-то странном озарении.

– Прекрасно! Жену тоже заберем к себе в дом.

– А если две жены приведет?.. – не мог остановиться Виктор Филимонович.

– Еще прикольней! Все равно уже по сказке не получается – мачехи нет. Три жены… Это совсем другой финал! И не надо палец отрубать, – бормотала она в озарении.

– Эх ты, маленькая дурочка! – Он обнял дочь и прижал к себе. – Ему не разрешат в России многоженство. Это я просто так спрашивал, тебя проверял. А ты все одно твердишь: прикольно!

– Давай заберем его к себе домой после сватовства, а потом будем разбираться с многоженством, – предложила Зойка. – Другой уздечки для Абакара я не могу придумать.

– Согласен, – задумчиво заметил Виктор Филимонович, потом посмотрел озабоченно: – Подожди, а девчонки? Они не будут против?

Он мог поклясться, что после этого вопроса в глазах Зои полыхнул огонек – сатанинский желтый отблеск предчувствия глобальных заварушек. Виктор Филимонович приглушил заметавшееся сердце, положив ладонь на грудь.

– Зойка, – сказал он, – у меня такое чувство, что ты затеваешь большую пакость.
– Ничего я не затеваю, – отвела глаза Зойка. – Наоборот. Я послушная. Делаю все, что папа скажет.

Пожарники

Абакар навестил их в день приезда Зойки, чтобы сообщить Филимону новость.

– Маргарита Францевна Тиглер согласилась быть почетной гостьей на празднике.

– Кто? – не сразу понял Филимон.

– Горгона приедет на смотрины, – перевел Абакар.

– Уже?.. – понурился Виктор Лушко.

– А чего тянуть? Она сама мне позвонила весной. Как дела, как сын, и вообще. Я улучил момент и пригласил ее. Вчера получил подтверждение – приедет с подарком. Чего набычился? Недоволен? Мой сын недостаточно хорош для твоей дочери?

– Вот что, Абакар, – решился Виктор Лушко, – дочку в твой дом я не отдам. Мы люди современные, в двадцать первом веке живем, потому я решаю так: до совершеннолетия Зойки твой Тамерлан может жить у меня, если хочет иметь сосватанную жену рядом. А потом молодые должны жить своим домом, отдельно. Знаю, это противоречит твоим…

– Вот спасибочки! – перебил его Абакар, кланяясь, для чего встал из кресла. – Настоящий друг. А я все думаю – куда Тимурку пристроить?

– То есть ты не против? – уточнил Филимон.

– Чего мне быть против. Мы – кровные братья, я тебя знаю и своему сыну плохого не пожелаю. Он у меня мальчик строптивый, как и полагается настоящему мужчине – всегда настоит на своем. Так ведь и твоя младшая не сахар. Зойка уже пробовала травку покурить?

– Чего?..

– А мой пробовал. Понравилось. Теперь говорит – слабовато. Хочет перейти на экстази. Говорит, у них в Швейцарии в студенческом городке травка не катит. Ты уж тогда ему сам растолкуй подробно, что такое этот метилен-диоксин-фетамин, может, он тебя послушает. Расскажи, как при длительном употреблении человек практически перестает спать, из его мозга выводится серотонин, это приводит к жесточайшей депрессии, абсолютному отчаянию и угнетенности. Получается слабоумие наоборот – не тупая радость от всего вокруг, а полное отрицание смысла жизни. Так написано в медицинском справочнике, я читал. А хочешь знать, куда мой единственный сын наметил потом податься с этим самым чувством отчаяния и угнетенности? К мужу моей старшей сестры – в Палестину, бороться за свободу. Лично он твердо уверен в полном неминуемом переделе карты мира в ближайшие годы – освободительная война пойдет с Востока, а дальше как всегда: мы наш, как говорится, мы новый мир… построим…

Филимон подошел к Абакару, который согнулся в кресле, опустив голову к коленам и закрыв затылок руками. Теперь он говорил совсем невнятно.

– Марго когда мне позвонила весной, не поверишь, я даже почувствовал облегчение – конец! Спросил, в каком виде я к ней пришел пожить, не слишком досаждал? Она говорит, расслабься, не приходил ты. Думал, она соврала. Отдал распоряжения, позвонил родне, прошло девять дней, а я жив. Вчера был жив и сегодня жив. Я был жив, понимаешь? Я уже не говорю – живу. Я говорю – был жив. Давай водки выпьем.

Филимон принес поднос с графином, рюмками и закуской. Они сели к столу, посмотрели друг на друга.

– Когда она тебе позвонила весной? – спросил Филимон, наливая по первой.

Абакар, не раздумывая, назвал число и время – раннее утро. Получалось – на другой день после визита Филимона к Марго. На другой день после оперы. Сняла бигуди, отмыла лицо, сходила в оперу, посидела там камертоном, дождавшись удушения мавром жены, вернулась домой, выспалась и с рассветом позвонила Абакару.

– Я был у Горгоны накануне вечером, – с трудом выговорил Виктор Филимонович. – Хотел говорить о тебе, предупредить… а она не стала слушать.

– Я не в претензии, – равнодушно произнес Абакар. – Ты у нас самый совестливый, сделал, как тебе удобно было. Не захотела слушать… Значит, ты, не отмазался, да? Смешно. Пришел сказать мертвецу, что ему угрожает опасность. Конечно, она не стала слушать, еще и высмеяла тебя небось. А сына моего забери. Отвези их с Зойкой в Александров жить, там учителя нужны и врачи. Пусть твоя дочка учит, а мой недоумок употребит хоть какие-то навыки медицинского образования – уж в морг-то санитаром его должны взять. Объясни им, что это и есть жизнь – в однокомнатной квартире, на зарплату, и пусть радуются хорошей погоде.

– И на кой черт тогда мы землю копытами рыли? – пробормотал Филимон. – Санитаром в морге и воспитательницей в детском саду дети и так могли стать, без нас.

– Могли, – кивнул Абакар. – Но мы не им позвонили. Знаешь, чего у них никогда не будет? Заносчивости нищеты.

– Давай сегодня обойдемся без философии, – предложил Филимон, укоризненно покачав головой. – Молча выпьем. Поехали?

– Давай, – согласился Абакар, но потом не удержался, погрозил пальцем: – Знаешь почему нам было так вкусно заглатывать жизнь с ее дерьмом и радостями? От унижений спасала заносчивость нищеты – мы никогда не пресмыкались. Именно из этой заносчивости потом вырастает благородство быть всегда и во всем свободным.

– Ёк! – щелкнул языком Филимон, опять наливая. – Такой облом: не выросло у нас ничего, так, спина почесалась в юности, а вместо крыльев – горб наработался. А уж какими мы были нищими! А какими заносчивыми! Вот ты. Кем хотел стать в детстве?

– Конечно, пожарником! – уверенно заявил Абакар, разливая остатки из графина.

– И я… пожарником, – пробормотал Филимон. – Ну и чего, спрашивается, нам не тушилось?

– Потому что пришла ведьма и показала, где золото лежит.

– Скажешь тоже. Ведьма!.. Еще про Золотую рыбку вспомни – она тоже виновата? Ты как тот дед – он теперь сеть не закидывает, просто сидит на берегу океана и корыто чинит, чинит… А-а-америка-то уплывает на фиг!

– Куда?..

– Северная Америка через пятьдесят миллионов лет приплывет к Евразии, а он и не заметит со своим корытом… Вот скажи, если бы ты никогда не читал Шекспира…

– Это не Шекспир. Это Пушкин про рыбку написал, – авторитетно заявил Абакар.

– Не перебивай, я про важное что-то… Про Шекспира. Читал?..

– А-а я-а-а е-е-во и не читал, в общем, – похвастался Абакар. – Не настолько а-а-абладаю английским. Знаешь, Филимон, ты ведь его тоже не читал. Ты Пастернака читал – перевод.

– Подожди! Вспомнил. Вот ты бы его не читал, пришел в оперу, а там негр душит Дездемону… Ты что бы сделал?

– Негр? Дездемону? А-а-ана у тебя что, в оперу ходит?!

– Кто?..

Сестры

Посмотрев в щелку двери на выпивающих друзей-пожарников, Иринка пробралась в кухню. Луня вынимала из посудомоечной машины тарелки, разглядывала их в ярком свете от лампы, и ставила в полку. Иринка, неслышно ступая, подошла к рабочему столу и вынула нож из стойки. Нож ей не понравился – слишком большой и широкий. Она поставила его и взяла другой, поменьше. Луня заметила боковым зрением движение у рабочего стола, но виду не подала. Когда Иринка вышла, Луня бросилась в детскую к Дездемоне. Та задремала, укладывая сына. Ее рыжие вьющиеся волосы разметались вокруг головы мальчика – они лежали на одной подушке.

Луня разбудила Дездемону, стала трясти ее и тащить за собой, мыча. Дездемона отбивалась, шепотом обзывала Луню «сполохнутой» и ничего не понимала, заботясь только не разбудить маленького Филю. Луня показывала жестами одно и то же, Дездемона только отмахивалась, утаскивая ее от кровати. Топчась, они выбрались в коридор, тут уже Луня бегом потащила Дездемону в кухню и показала на стойку для ножей.

– Кто? – испугалась наконец Дездемона.

Луня обвела быстрым жестом свое лицо.

– Иринка?.. – не поверила Мона.

Луня кивнула, выставила кулак и резко воткнула воображаемый нож себе в сердце.

– Кого?.. – подкосились ноги у Дездемоны.

Сомнений быть не могло – глухонемая показала рукой невысоко от пола, потом покрутила вокруг ушей указательными пальцами.

– Зови хозяина, я побегу к девочкам!

Задержав Дездемону за платье, Луня закатила глаза и высунула язык.

– Пьяный? Да когда ж он успел? Елисей! Слышишь, найди Елисея!

Не дождавшись садовника, она сама вышибла закрытую дверь в комнату девочек. В свете слабого ночника почти ничего не было видно. На ковре кто-то дрался и вскрикивал под наброшенными одеялами и подушками. Дездемона бросилась туда и наступила на валяющийся нож.

– Осторожно, не поранься, – предупредила Зойка из кресла у окна.

Дездемона, подняв нож, включила верхний свет.

– Ранена? – спросила она спокойно сидящую Зойку.

– Нет пока. Не тычь в меня лезвием.

Дездемона очнулась и положила нож на шкаф. Стала раскидывать одеяла и подушки. Вытащила сначала Иринку с расцарапанной до крови щекой. Тут и Елисей с Луней подоспели. Глухонемая бросилась к Зойке и обняла ее за голову, потираясь щекой о волосы. Елисей поднял Маринку с залитой кровью шеей. Увидев столько крови, Дездемона набрала было в легкие воздуха побольше, но Елисей успел шикнуть до ее крика:

– Тихо! Сережка из уха вырвана, всего-то и делов!

– У-убью! – шипела Маринка, трясясь.

– Потаскуха! – крикнула Иринка.

В проеме открытой двери появился Виктор Филимонович.

– Деретесь? – спросил он, умильно улыбаясь. – Ну совсем как маленькие! Быстро расскажите отцу, что случилось, и помиримся!

Растерянно переглянувшись, Дездемона и Елисей смотрели, как хозяин усаживается в кресло, вытащив из него Зойку.

– Ты накуролесила? – спросил он строго, водрузив Зойку на правое колено.

– Нет. Иринка нож принесла.

– Нож? Во-о-она как у вас все серьезно.

– Это правда, что ты устраиваешь свадьбу Зойки и Тамерлана? – трясясь, спросила Иринка.

– Такой уговор, – кивнул отец. – С нее – диплом, с меня – свадьба.

– Никакой свадьбы не будет! – крикнула Иринка.

– Почему, доча? – удивился отец.

– Потому что я ее убью!

– Как это?.. – спросил он у Зойки.

– Иринка влюбилась в Тамерлана, – пожала плечами младшая.

Осмотрев присутствующих, хозяин наткнулся взглядом на Маринку с окровавленной шеей, зажимавшую ухо скомканным фартуком Дездемоны.

– Что у тебя с шеей? – спросил он, побледнев.

Маринка молчала, тяжело дыша.

– Все в порядке, – сказал Елисей. Он принес свой медицинский чемоданчик и занялся ухом Маринки. – Девочки дрались и случайно вырвали сережку.

– Неправда! – крикнула Маринка. – Эта бледная погань специально дернула меня за сережку!

– А ты располосовала мне щеку грязными когтями! – так же громко ответила Иринка.

– Быстро рассказывайте, кто кого и за что хотел убить, потом я вам почитаю на ночь сказку, – начал трезветь Виктор Филимонович. – Где ты взяла нож? – спросил он у Иринки.

– В кухне.

– Зачем?.. Ах да, чтобы убить Зойку, потому что любишь Тимурку. Я ничего не понимаю – почему ты тогда начала драться с Маринкой?

Зойка тронула отца за руку, привлекая его внимание.

– Потому что я сказала, что ей не соперница. Тимурка сохнет по Маринке.

– Та-а-к… – протянул Виктор Филимонович. – Чего я еще не знаю?

– Ничего ты не знаешь, – вступила Дездемона. – Просила же тебя расселить девочек по разным комнатам, так нет же – «пусть будут вместе, пошушукаются на ночь», – передразнила она хозяина. – Вот они и дошушукались!

– Ладно, – Виктор Филимонович поднял ладонь. – Вы помните правила – кто первый начал, тот и виноват. Кто начал?

– Я сказала о смотринах, – созналась Зойка.

– А Ирка принесла нож, куда уж виноватей! – заявила Маринка.

– А ты!.. А она!.. – Бросившись к отцу, Иринка схватила его за руку. – Она сказала неприличное о Тамерлане!

– Ну и что? Сразу хвататься за нож? – укоризненно посмотрел отец. – Мало ли кто чего неприличного скажет.

– Это уже потом она на меня переключилась, – вмешалась Маринка. – За ножом Ирка побежала, чтобы Зойку резать. Значит… Зойка и виновата!

– Ты не понимаешь, – чуть не плакала Иринка. – Она!.. Маринка рассказала о его члене!

– Что-о-о?! – отец встал, оттолкнув Зойку с Иринкой.

– Ничего неприличного – чистая физиология, – разъяснила Маринка, прячась на всякий случай за Дездемону. – Подумаешь, сказала про обрезание. У мусульман это обычное дело, и выглядит все не так… страшно…

Нервы у Маринки не выдержали, хотя Дездемона стояла, смело подбоченившись и расставив ноги пошире на случай беготни вокруг нее – в первый раз, что ли! Маринка бросилась в дверь. Виктор Филимонович с криком «Убью!» – следом, но был завален в проходе выставленной ногой Дездемоны – рухнул так, что весь дом содрогнулся, – и быстро связан потом подоспевшим Елисеем.

Виктор Лушко во время связывания громко матерился и замолчал, только когда увидел вдруг перед своим носом ступни в белых носках из козьего пуха.

– Слышали, как тряхнуло? – спросила образовавшаяся в дверном проеме крестная Аделаида. В байковой ночной рубашке до пят, и с неизменными атрибутами гардероба – обрезанными перчатками, войлочной шапкой, в носках. – Не меньше трех баллов будет, – уверенно заявила она, с удивлением разглядывая Виктора Филимоновича на полу.

Елисей к этому времени как раз закончил связывать его лодыжки.

– Спасателей… вызвали? – уже с некоторым сомнением поинтересовалась Аделаида.

– Спасатели уже здесь, мадам! – тяжело дыша, объявил Елисей. – Работаем. Идите спать.

Крестная

Изобразив спозаранку на балкончике зарядку, она сама сварила себе в кухне кофе, сделала бутерброды с колбасой, творожок со сметанкой, плюхнув сверху на белое великолепие изрядный кусок дрожащего желе из красной смородины. Съев все это с большим удовольствием на террасе, расслабленно сидела еще минут двадцать, наблюдая за садовником с газонокосилкой вдалеке. Ощущение покоя и довольства у Аделаиды Львовны было нарушено присевшей на перила вороной. Вернее, не самой вороной, а тем, что последовало потом. Садовник Елисей, не отрываясь от обработки газона, одной рукой достал пистолет и…

После выстрела крестная Аделаида кулем свалилась под круглый летний столик, потом с долгим стонущим звуком повернулась на спину и легла, расставив руки и ноги в стороны и закрыв глаза.

На террасу из дома открылось окно, высунулся полуодетый Виктор Филимонович, осмотрел лежащую без движения Аделаиду и передумал идти воспитывать Елисея.

Зойка еще спала, других желающих утащить для своих нужд мертвую ворону не было, поэтому Елисей выключил газонокосилку и пошел к террасе, пока туда не забежал мальчонка. Не найдя тушку в траве, он обнаружил ее рядом с телом Аделаиды. Присмотревшись сквозь балясины, он увидел нечто очень странное – старушка лежала, повернув голову набок, и внимательно наблюдала, как в двадцати сантиметрах от ее лица под мертвой тушкой вороны растекается темная лужица крови. Елисею стало зябко. Крестная, не поворачивая головы, повела в его сторону глазами. Их зрачки встретились. Застыв, Елисей с ужасом подумал, уж не парализовало ли ее. Но Аделаида Львовна медленно села, продолжая смотреть в его глаза, ощупала свои ноги сквозь халат и строго заметила:

– Елисей! Ты бы сбрил усы. Они тебе не идут.

Он поднялся на три ступеньки, подполз еще немного на коленках, чтобы не пачкать натертый вчера воском террасный пол, и схватил тушку вороны за лапы.

А крестная встала, пошла в дом и устроилась у кухонной раковины мыть зубной щеткой вставную верхнюю челюсть, что вызвало сильное раздражение Дездемоны, готовившей там завтрак.

В это время подъехала машина, из которой вышла невысокая женщина с волосами синего цвета и потащила в дом множество пакетов – больших и маленьких, так что почти вся скрылась под ними. Зубами она держала ручки маленького подарочного пакета, и топала ногами, и мычала в прихожей перед оробевшей Луней, пока глухонемая не догадалась взять пакетик у нее изо рта.

Женщина оказалась портнихой. Она привезла заготовки платьев для сестер, застежки, заклепки, бусины, золотую тесьму и еще много всякого-разного, что пришлось рассматривать вместе, восторженно и в полном упоении, даже рассорившимся и полусонным соперницам.

Маленький Филя проснулся позже всех. Он пошел на шум в большую комнату с зеркалами, обнаружил там маму и всех-всех, незамеченный вышел на улицу, побегал под веерами из воды – Елисей включил полив, – обнаружил зеленую жабу, но нести ее в дом не решился. Чуть позже Луня нашла мальчика на террасе. Он палочкой размазывал почти застывшую кровь.

– Тут кто-то умер, – объяснил он испугавшейся девочке.

Луня бросилась было за ведром с тряпкой – убрать, но Филю одного оставить не решилась. Сбегала за Зоей, привела ее на террасу, подвела Филю и соединила их ладони.

Зоя осмотрелась и нашла глазами Елисея, копающего у беседки с орешником.

– Понятно, – вздохнула она, отдавая мальчика Луне. – Я сама уберу, – а в ответ на испуганное непонимание объяснила: – Кто из нас Золушка?

– Там кто-то умер, – сообщал Филя всем попадавшимся на его пути взрослым.

Услышав слова ребенка, крестная пошла на террасу, где Зоя у ведра с тряпкой надевала резиновые перчатки.

– Откуда ребенок знает о смерти? – спросила крестная.

– Деревня! – усмехнулась Зоя. – Всегда кого-нибудь режут для еды. Это нормально.

– Это ненормально, – не согласилась Аделаида и вдруг спросила: – Сюда «Скорая помощь» приезжает?

– Иногда, – кивнула Зоя. – А кому она нужна?

– Мне может понадобиться, если ваш садовник еще раз выпустит пулю в сантиметре от моей щеки.

– Так уж и в сантиметре?

– У меня есть две кнопки и моток пряжи, – строго сказала крестная и подошла к перилам. – Ворона здесь сидела! – Она достала кнопку и закрепила конец нити. – Пуля застряла здесь! – К удивлению Зойки, Аделаида подошла к стене дома и закрепила другой конец нити у дырочки в стене. – Я сидела тут, – она села в кресло, повернув голову к газону, – и наслаждалась тихим летним утром. Ну? Сколько от нитки до моей щеки?

Зойка подошла, стараясь не улыбаться, и тронула нитку у лица крестной.

– Миллиметров тринадцать.

– Что и требовалось доказать! Он хотел убить меня.

– Да нет же, он стрелял в ворону, я знаю!

– Тогда он хотел меня сильно испугать! У него это получилось. Я упала под стол.

– Крестная, не обижайся, мы все уже привыкли, Елисей – отличный стрелок, он…

– Это я отличный стрелок – у меня есть значок, – перебила ее Аделаида. – Но я не стреляю без толку и в направлении человека. Его нужно наказать.

– Бесполезно, – вздохнула Зоя, окунув тряпку в воду. – Отец регулярно его наказывает хуком левой.

Она встала на колени и занялась пятном.

– Если садовник объявил мне войну, я буду защищаться, – серьезно заявила Аделаида. – Скажи отцу, пусть вызовет «Скорую».

– Ты что?.. Тебе плохо? – Зойка вскочила.

– Нет, мне пока не очень плохо. Но прощать подобное я не собираюсь. Я поеду за луком.

– За чем?.. – не поняла Зоя.

– За моим спортивным луком.

– А «Скорая» зачем?

– Аритмия. После выстрела у меня началась сильная аритмия. Это опасно. Я поеду за луком на «Скорой». Нужно предупредить, чтобы была кардиологическая машина. За два дня обернемся туда-обратно, как ты думаешь? – спросила она.

Зойка кусала губы, чтобы не рассмеяться, представив метившегося в ворону Елисея и прицелившуюся при этом в него из лука Аделаиду.

– Если тебе так уж сильно хочется наказать садовника, возьми мой лук!

– Покажи, – решительно встала крестная.

– Посиди две минуты, я кровь уберу, ладно? – попросила Зойка.

– У меня нет двух минут. «Скорую» придется вызвать немедленно. Пусть кто-нибудь вызовет, пока мы посмотрим твой лук.

Не зная, что и думать, Зойка бросила тряпку и пошла к отцу.

– Я ничего не понимаю, кроме того, что это все чушь собачья, – сознался он, – но «Скорую» вызвать могу. Это – пожалуйста, в Александрове работают знакомые ребята, если нужно, они нашу гостью с удовольствием положат в больницу. Понаблюдать! – заметил он, многозначительно глядя на Аделаиду.

– Я не лягу в провинциальную больницу. Я уже сказала, что поеду на «Скорой» в Петербург за своим луком! – повысила голос Ада, потом вслушалась в себя и стала говорить тише, экономя силы: – Если мне станет плохо в дороге, до Москвы меня уж точно довезут, там есть хорошие клиники.

– Надо же! За своим луком. Может, вам не кардиологическая помощь требуется, а совсем другая…

– Папа! – остановила его Зойка.

– Что – папа? Что я должен по телефону говорить? Что нашей бабушке понадобилось желтенькое такое такси, с мигалкой и надписью «реанимация», чтобы быстренько смотаться в Петербург и обратно?

– Почему – «реанимация»? – опешила Зойка.

– Потому что только такие фургоны оснащены необходимым оборудованием! И для оказания срочной кардиологической помощи в том числе.

– Вик-тор Фи-ли-мо-но-вич, – с расстановкой по слогам произнесла Ада, – вызовите мне из Москвы платную «Скорую». А там я сама разберусь.

– А действительно! – оживился Филимон. – Нужно узнать, сколько стоит спасательный вертолет для таких случаев – лук привезти со стрелами или пудреницу.

– Вертолет ни к чему. Я дождусь автомобиля, – охладила его пыл Аделаида. – Мне не настолько плохо. У меня вечером кризис начнется.

– Так! Хватит. Вот вам телефон, кстати – дарю! Берите, берите! Звоните, куда желаете. Я так понял – Зойкин лук для упражнений в стрельбе по садовнику вам не подходит?

– Не походит, – строго заметила Ада. – Он не профессиональный. Плохо отцентрирован. Я могу промахнуться и попасть в жизненно важные органы. Зоя, покажи, как этим пользоваться. – Она протянула девочке мобильный.

Через три часа приехала платная «Скорая» из Москвы. Аделаида лежала в гостиной на диване. На полу рядом стояла ее клетчатая сумка на колесиках.

Медики первым делом поинтересовались, кто оплачивает выезд. Аделаида молча подняла руку, но Виктор Филимонович выступил вперед.

– Я с удовольствием оплачу отъезд Аделаиды Львовны и ложный вызов тоже. Только вы уж, пожалуйста, отвезите бабушку в Москву, ей очень надо.

– В Петербург, если получится, – поправила с дивана Ада.

Переглянувшись, двое мужчин в белых халатах подошли к дивану. Зоя подставила им стулья. Усевшись, они внимательно посмотрели на лежащую женщину. Один достал обмотку с липучкой для измерения давления. Другой заготовил стетоскоп.

– Так, и что у нас случилось, рассказывайте.

– В меня стрелял садовник, – сказала Аделаида.

– Попал? – спросил врач, обернувшись к Виктору Лушко, пока его напарник растерянно шарил глазами по телу пострадавшей в поисках крови.

– Не попал, – ответила Ада, потому что Виктор застыл, не зная, как отреагировать на вопрос. – Пуля прошла в сантиметре от щеки.

– Понятно… Сознание теряли?

– Нет. Дыхание затруднено, боли в спине слева, подташнивает. Сердце пропускает удары. Губы посинели. – Ада провела указательным пальцем по верхней губе. Посмотрела на палец, торчащий из обрезка перчатки, и добавила: – Ногти тоже посинели.

Один доктор молча вышел из комнаты.

– Кардиограммку сделаем, – успокоил Аду другой.

– Значит – липучки на грудь? Придется раздеться? – Она посмотрела на Виктора Филимоновича. – Пусть посторонние выйдут.

Злой Филимон отправился прямым ходом… В кухню, конечно. И поинтересовался, не проверяла ли Дездемона крестную в этот приезд на вшивость. И так старушка позорит его по-всякому, а вдруг еще при раздевании вошь!..

– Нету у нее вшей, – уверенно ответила Дездемона. – И выглядит наша Ада хреново. Правильно врачей вызвали. А ты обормот! – обратилась она к Елисею, задумчиво изучающему кусок пирога на тарелке. – Предупреждать же надо!

– Да нет, все нормально. Я уже подумал, что ее парализовало, – успокоил тот присутствующих.

– Однако носилки несут, – заметила Дездемона, глядя в окно.

– Я посмотрю, – встал Елисей, остановив Виктора Филимоновича выставленной ладонью.

Подойдя в прихожей к доктору, он представился:

– Садовник я. Позвольте на кардиограмму глянуть, коллега.

По взгляду его поверх бумажной полосы Виктор Лушко понял – плохо дело.

– Предынфарктное, однако, – задумчиво произнес Елисей.

Охнув, сползла по стене на пол Дездемона. Зойка заплакала.

– Прекрати немедленно! – укоризненно приказала с носилок крестная. – Ерунда все это. Я съезжу за луком и вернусь самое большее через неделю. А до Москвы меня довезут со всем необходимым.

– Но как же!.. – плакала Зойка. – А моя свадьба?

– Какая свадьба в тринадцать лет? – возмущенно приподнялась крестная. – И слышать не хочу! – Она свирепо уставилась на Виктора Филимоновича. – Это не свадьба, а ублюдство какое-то!

Загрузив Аду и ее клетчатую сумку в машину, доктор, перед тем как закрыть дверь, поинтересовался:

– Кто-нибудь из родных поедет?

Провожающие растерянно переглянулись. Единственная родня – Зойка шагнула вперед.
– Оставьте ребенка в покое, вы что, меня уморить хотите?! – возмутилась больная. – Если вас показатели смертности совсем не волнуют, тогда тащите сюда садовника с пистолетом!

Подарок

Никто после отъезда «Скорой» особо не переживал, кроме Зойки. Луня, правда, осмотрела стену дома с террасы и задумчиво ковыряла потом пальцем во всех обнаруженных пяти дырочках по очереди. Да Виктор Филимонович поскрипел зубами после уплаты за «Скорую» бешеной суммы – наличными.

Получив к вечеру от крестной звонок по телефону, Зойка тоже успокоилась – Ада решила не рисковать здоровьем и осталась в московской клинике на пару дней.

В пятницу бальные платья были готовы. Портниха, которая шила сестрам маскарадные костюмы с детсадовского возраста, к своим шестидесяти годам вдруг покрасила волосы в синий цвет, продела в левую ноздрю серьгу и перешла от постоянной юбки с блузками к джинсам в обтяжку и кофточкам с рискованными разрезами в неожиданных местах. Может быть, поэтому платья, которые она заготовила сестрам для трехдневного бала, были настолько уникальными, что старшие девочки только ахнули. А невеста согласилась в первый день надеть простое строгое платье из белого шелка с вышивкой желтыми и зелеными нитями с золотом. К нему очень шла золотая цепочка с медальоном, который Виктор Филимонович собственноручно надел дочери. Однако основным дополнением к наряду должны стать распущенные волосы – портниха настояла.

Самым удивительным в подготовленных для Зойки нарядах была обувь. Для каждого – свои туфельки. Матерчатый верх – туфли обтянуты тем же материалом, что и платья, с итальянской колодкой на невысоком каблучке – сантиметра четыре, не больше. Сестры сначала фыркали на столь дорогущее излишество – что от них, матерчатых, останется через неделю? – но потом позавидовали Зойке: танцевать в мягкой обуви можно до упаду.

В пятницу же с утра Абакар ждал гостью. Марго предупредила, что едет с большим подарком, но встречать ее не нужно – заказан специальный транспорт. Абакар старался не думать, что нужно везти специальным транспортом. Ничего, кроме породистого скакуна, он не представлял, но принять подобный подарок от Горгоны в таких обстоятельствах…

Родни к нему приехало двадцать два человека – все мужчины. Еще нанятой прислуги – двенадцать человек, из них пятеро – дамы в возрасте, и семь юных подмастерьев, обучающихся на официантов. По участку расставили стойки и три дня монтировали навесы над столами, подводили воду к импровизированным фонтанчикам, завозили цветы в горшках и букеты – море цветов, и закрепляли провода с цветными фонариками.

Гости привезли трех молодых барашков, садовник Абакара готовился к заготовке сотни тушек голубей – отлично откормились, почти все по килограмму. Завтра должны были прибыть фургоны с рыбой, заморскими фруктами и доставить торты из лучшей кондитерской Александрова.

Для транспорта была устроена стоянка подальше от дома. Гости Абакара, осмотрев весь участок – по диагонали больше четырех километров – и посовещавшись, сами расставили людей для наблюдения. Сердце хозяина сжалось, когда он увидел у стоянки двух часовых с автоматами. Филимон только крякнул досадливо на его уверения, что это официальные охранники из агентства – все законно.

Они оба были удручены, но ощущение праздника уже накатывало как стихийное бедствие – не остановить, можно только любоваться, если ты в состоянии адекватно оценить изящество воронки смерча или животную хищность волны в девять метров.

Марго подъехала на «Газели», Абакар перевел дух – для лошади маловато места. Но когда она вывела из металлического кузова подарок…

Все присутствующие сгрудились вокруг зверя, ничего не понимая. Большой бурый медведь в наморднике и с ошейником вышел по опущенному трапу, осмотрелся и присел на задние лапы, сложив передние с большими когтями на животе.

– Узнаете? – спросила Марго. – Ну? Какие версии будут? Абакар, посмотри внимательно, он тебе никого не напоминает?

– Не-е-ет, не напо-по-минает, – пробормотал изумленный Абакар, лихорадочно соображая, куда он денет такой подарочек.

– Ну как же! Кузя, встань, они тебя не узнают, – Марго дернула за цепь. – Подождите, у него есть любимая шляпа, совсем забыла!.. – Оставив цепочку на земле, Марго пошла к «Газели». Зрители отшатнулись от поднявшегося медведя. Марго вернулась с ковбойской шляпой, медведь нагнул голову, чтобы ей было удобно ее надеть и закрепить под мордой резинку. – Теперь узнаете? – повернулась Марго к зрителям. – Ему как раз два года недавно исполнилось, это же наш Кузя! Кузя, обними меня, лапочка, вот так… Все помнит. Я его в цирке увидела полгода назад. И сразу узнала.

Подойдя к медведю, Марго приподняла его лапы и прижалась спиной к животу. Медведь подергал черным носом в наморднике, принюхиваясь, и бережно положил лапы ей на плечи. Они застыли так на несколько секунд – присевший медведь в наморднике и ковбойской шляпе и женщина, прижавшаяся к нему спиной. Марго была в строгом брючном костюме: черные брюки, серая шелковая рубашка с широкими рукавами и жабо, черная жилетка с алой отделкой. Широкий малиновый пояс наподобие кушака опоясывал в несколько оборотов ее осиную талию. Темные вьющиеся волосы были собраны под прозрачную серую косынку, солнцезащитные очки, руки в перстнях – не меньше трех на каждой, и короткие красные сапожки на высоких каблуках. С медведем в шляпе они отлично смотрелись – зверь и укротительница.

– Кузя, поздоровайся со своими друзьями, – предложила Марго, выждав паузу, достаточную для закрепления произведенного их парочкой эффекта. – Филимона узнаешь? А вон и Вольдемар тебе ручкой делает.

Медведь приподнялся и вперевалку пошел на Виктора. Вольдемар, который никому ручкой не делал, а прикрывал глаза от солнца, побежал первым, Виктор, спустя пару секунд, за ним.

В шляпе, волоча за собой цепь, медведь на четырех лапах бежал удивительно быстро. Когда зрелище из забавного стало превращаться в ужасное – медведь догонял, Марго щелкнула пальцами:

– Кузя, оставь их, пойдем выпьем!

И… Кузя развернулся и на потеху не разбежавшимся зрителям выпил потом из горлышка полбутылки водки, а Марго – бокал красного грузинского вина, пять бутылок которого она привезла с собой.

– Он, когда выпьет, становится совсем домашний и спит полдня, – сообщила Марго, почесывая Кузю под шляпой за ухом.

Абакар, отдышавшись, попросил Марго отвести подарочек в сарай. Она предложила ему самому найти общий язык с бывшим другом, возродившимся в медведе.

– Кузя!.. – осторожно начал Абакар.

Медведь посмотрел на него безразлично.

– Ты, Кузя, сам знаешь о своих слабостях. Ты авантюрист, Кузя, хоть и мечтал пасти коров. – Абакар вытер вспотевший лоб и шею платком. После слов о коровах медведь заинтересовался – стал на четвереньки и медленно пошел к Абакару. – Я тебе коров не обещаю, – пробормотал тот, уговаривая себя не двигаться с места. – Я тебе знаешь чего обещаю? Свободу, Кузя. Полную свободу. Я тебя отпущу на болота. У нас тут знаешь какие болота! Знатные, с черникой и голубикой. А ко мне можешь потом приходить в любое время. Выпить там и погово… и закусить. Вот молодец, – Абакар осторожно погладил холку прилегшего у его ног медведя. – Пойдем в сарай, нечего здесь валяться, ты же не балаганная скотинка, ты мой… друг Кузя. Да, мой друг Кузя, – Абакар прибавил уверенности в голосе. – Если хочешь знать, это была идея Филимона потопить твое тело, – прошептал он, наклонившись к голове зверя. – Я лично предлагал тебя сжечь.

Медведь поднял голову и внимательно посмотрел на Виктора Лушко.

– Черт возьми!.. – прошептал стоящий с ним рядом Вольдемар. Потом выступил вперед: – Ты должен все понять – не маленький! Я вообще был за медные трубы. Да только заигрался ты, Кузька, со своим подкопом.

– Перестаньте сходить с ума, – прошептал Виктор, оттаскивая Вольдемара за рубашку.

После этих слов медведь издал возмущенный рык. Трое друзей отпрыгнули в стороны. Первым очнулся Филимон.

– Ну бузи, Кузя, народ испугаешь. Тебя на праздник привезли, вот и радуй всех. Шляпу сними, она тебе не идет, ты и так в этой шкуре неотразим.

Медведь провел лапой по голове – от затылка к наморднику. Шляпа слетела.

– Я так не могу, – простонал Вольдемар, – мне в туалет надо… Братцы, может, у нас групповое помешательство?

– Даже собака понимает больше трехсот слов, а уж цирковой медведь! – пытался найти объяснение Филимон.

– Я знаю! – крикнул в озарении Вольдемар. – Я сейчас! – Он побежал к своей машине.

И через пару минут вернулся с ворохом денег.

– Ребята, я же ничего не выбрасываю, у меня гривны и зайчики еще с позапрошлого года в машине валяются! Ну-ка, выбирай, Кузя! Выбирай, какие деньги ты хотел положить в банк в Каракасе! После того, конечно… – Вольдемар тщательно раскладывал купюры на траве, – как увел эти самые деньги.

Теперь на траве лежало несколько денежных знаков. Сто долларов, российская тысяча, двадцать евро, сто гривен и десять боливаров. Собрались зрители. Издав странный звук, похожий на скулеж собаки, медведь подгреб к себе лапой боливары. Вольдемар побледнел. Филимон почесал затылок.

– А пусть!.. – взволновался Абакар. – Пусть покажет, где тут доллар! – и осекся, когда Кузя посмотрел на него оскорбленно и с неспешной косолапостью направился к сараю.

Подойдя к двери, медведь тронул носом в наморднике большой висячий замок и посмотрел потом вверх, на гвоздь, где висел ключ от этого замка.

– Он знает, где у меня сарай и ключ от замка! – простонал Абакар, сдаваясь.

– Кузя, брат! – не выдержали нервы и у Вольдемара, он бросился к медведю и, чуть не плача, снял с него намордник.

Медведь посмотрел ему в лицо долгим внимательным взглядом, а потом сильным движением большого языка провел от подбородка до лба.

– Я тоже… тебе рад, – утирался Вольдемар. – Только знаешь, Кузя, ты воняешь.

Марго, наблюдавшая все это, обратилась к Филимону, который никак не мог выбрать, с каким решением выйти из затяжного умственного ступора – то ли пойти в сарай к друзьям вчетвером водку пить, то ли уговорить их все-таки вернуть намордник на место.

– Можно подарить цветы, конфеты, медведя или слона, – сказала она задумчиво. – Но подарок ничего не стоит, если при этом не подарить иллюзию.

– Да пошла ты!.. со своими иллюзиями! – заорал Филимон. – Нам и твоих видений хватает, так нет же – она такая всемогущая! Может подарить возможность попросить прощения у давно мертвого друга! И он поймет – морду оближет. Определись наконец со своими сверхъестественными способностями!

– А ты хамишь, Виктор Филимонович.

– А ты зарвалась, Маргарита Францевна!

Принц

В первый вечер бала Тамерлан получил приказ Абакара не отходить от Зойки. Зойке же отцом строго-настрого было приказано стать наконец скромной и ласковой , не бузить, сестер лбами не сталкивать и не совать нос в чужие дела.

Оставшись наедине, жених и невеста решили обсудить создавшееся положение и найти приемлемый выход из него.

– Ты вообще уже созрела или как? – начал с главного Тамерлан, чтобы сразу по-мужски поразить и подчинить девчонку.

– С этим все в порядке, – и бровью не повела Зойка. – А ты уже сексом занимался?

– Нет, тебя ждал! – съязвил Тамерлан, но под внимательным взглядом девочки стушевался.

– Ясно, и не раз, – вздохнула она. – Иринку трогать не смей, как бы она себя ни предлагала.

– Это еще почему?

– Убьет, если потом бросишь. А не убьет, так изуродует.

Они помолчали.

– Где твоя мама? – спросила Зойка.

– В Карши. Это в горах на юге Узбекистана.

– И как она?

– Нормально. Плачет, когда меня видит. Что делать будем?

– Идиотское положение, – согласилась Зойка. – Ты не знаешь, целоваться придется?

– Не знаю. – Тамерлан посмотрел на ее губы.

– Это потому, что я никогда их не крашу. Обветрились, – объяснила Зойка.

– А-а-а. Я как раз подумал – неудобно тебе будет целоваться.

– Нет. Ты подумал – как можно целовать такие обветренные губы.

– Я лучше знаю, что думал! – покраснел Тамерлан.

– Конечно… Вообще-то я спросила, потому что никогда не целовалась. Боюсь тебя опозорить.

– Это просто. Садись ко мне на колени, я покажу.

– А рот нужно открывать?

– Только при очень интимной близости. При посторонних обойдемся родственным поцелуем. Подними лицо, чтобы мне не пришлось подбираться снизу. Молодец. Не смущайся – я же по-дружески.

– Я знаю, – Зойка опустила голову и заметила: – Ты нюхаешь мои волосы.

Тамерлан захватил, сколько смог, прядей в руку и положил себе на лицо.

– Какая ты… крепенькая! Вкусная! – Он обнял ее и сильно прижал к себе – так Луня любит тискать маленького Фильку.

Зойка выдохнула напряжение и потерлась щекой о его щеку.

– Я должна тебе кое-что о себе сказать.

– Да ладно, можешь хранить твои страшные тайны до старости, – усмехнулся Тамерлан.

– Это важно. Ты не захочешь иметь такую невесту. Дело в том, что я всегда могу узнать, о чем ты думаешь.

Тамерлан посмотрел с веселым снисхождением.

– Я тоже о тебе все могу узнать!

– Я серьезно! – забеспокоилась Зойка.

– И я – серьезно. У жены от мужа тайн нет.

– А у мужа могут быть тайны?

– Конечно! – самоуверенно заявил Тамерлан. – Я же мужчина.

Зойка слезла с его колен, походила по комнате и решилась:

– Так вот, предупреждаю, я буду знать все твои тайны.

– Слушай, давай прекратим, ерунда какая-то получается, а не разговор.

– Давай, – согласилась Зойка. – Мне главное было – предупредить.

– Ладно, давай угадай, о чем я сейчас думаю? – Юноша крепко зажмурился и старался не улыбаться.

Зойка вздохнула.

– У меня маленькая грудь, ничего интересного, после Маринкиной – просто прыщики.

Тамерлан распахнул глаза с густыми загнутыми ресницами и уставился на Зойку.

– Не зацикливайся, – решила успокоить его она. – Я же не всегда буду говорить, о чем ты думаешь. Давай о реальном. Знаешь, о чем отцы договорились? Ты будешь жить в нашем доме.

– Еще чего! Осенью я уеду на учебу, а потом… у меня свои дела, это тебя не касается. Сюда приехали серьезные люди, мне будет чем заняться к зиме, уж ты поверь!

– Я верю, верю… Кто такая Горгона, знаешь? Это она привезла медведя?

– А ты не знаешь, кто такая Горгона? Не знаешь, куда ездит твой отец с моим? Что такое эти их спасательные операции?

– Ну, знаю… кое-что, – пробормотала Зоя. – Просто я ее никогда не видела.

– Я тоже увидел первый раз. Попалась птичка в клетку. На нее имеют виды серьезные люди.

– Ты хочешь сказать, что наши отцы устроили весь этот праздник, только чтобы заманить птичку в клетку?

– Не знаю, может, просто так совпало. Но она-то чего прикатила? Еще ясновидящая называется. Значит, не видит для себя ничего плохого.

Зойка посмотрела на Тамерлана, и у нее сбилось дыхание.

– Получается, что твой отец на празднике сдаст ее этим людям с оружием?

– Мой отец уже полгода мается совестью. Мужчина не должен размазывать сопли по подушке. Про Горгону сообщил я кому нужно. Конечно, со мной разговаривать не стали, – нехотя сознался он, – с отцом переговоры вели.

– А если она не захочет работать на этих людей?

– Да какая ей разница, от кого деньги получать за свои предсказания? Ты-то чего беспокоишься? Наши отцы обеспечили себя до третьего поколения. Деньги должны работать на серьезные цели.

– Вроде свободы и справедливости, – прошептала Зойка.

– Да! Только ради свободы и справедливости! – вскочил Тамерлан.

Зойка посмотрела в окно. Совсем стемнело. Вокруг столов зажгли костры.

– Ее уже заперли? – спросила Зойка. – С гостями ее не видно.

– Женщины вообще не должны сидеть за одним столом с мужчинами, – разъяснил Тамерлан.

– А где они должны сидеть? – удивилась Зойка.

Он задумался, потом неуверенно предположил:

– С детьми где-нибудь, подальше от взрослых.

– Это хорошо, что с детьми… Ты сколько хочешь иметь детей?

– Пока – нисколько, – равнодушно ответил Тамерлан. – А там посмотрим. Мужчина прежде всего – воин. Потом уже отец и муж.

– Ладно, воин. Куда могли спрятать Горгону?

– Вообще-то я думал, что ее запрут в сарае, – задумался он. – Но теперь там – медведь. В подвале дома у нас бильярд и тир – туда ее не поведут. Есть еще уличный погреб и яма под голубятней.

– В яму?.. – ужаснулась Зойка.

– Там комфортно. Два метра на два и отличная вентиляция. Это я так называю – яма. В прошлом году один раненый там прятался – не жаловался. Нам пора. Готова?

– А что нужно делать?

– Все скажут. Нужно посидеть с особыми гостями полчаса, а потом танцы начнутся. Голодная?

– Нет.

– Это хорошо. Кушать невесте на смотринах не пристало.

– Пристало – не пристало! – разозлилась Зойка. – В театре, что ли?

За дверью их терпеливо дожидался Абакар с головным убором невесты. На голову Зойке накинули белое шифоновое покрывало и закрепили его золотым обручем.

Золушка

Через полчаса она выскочила на улицу, сдернула покрывало, а обруч оставила – ей нравилось, как он лежит на лбу, и распущенные волосы не мешают. Она достала телефон и позвонила крестной. Долго никто не подходил.

– Извини, – сказала наконец Аделаида, запыхавшись. – Я никак не могу запомнить, какие кнопки нужно нажимать. Аппарат незнакомый. Ну что, проблемы?

– Не знаю. Хотела спросить – твое задание остается в силе?

– Конечно, в силе! – уверенным голосом вполне здорового человека ответила Аделаида. – Привезли мою приятельницу? Ты ее видела?

– Она сама приехала. Выглядит как супервумен, еще и медведя притащила. Крестная, подумай хорошенько: что может угрожать женщине, которая сама погрузила в машину медведя, села за руль и доставила его сюда?

– Только мужская тупость, детка! Только мужская тупость. Так что – сделай, что сможешь, ты обещала, помнишь?

– Помню… А если она не захочет убегать? Здесь столько красивых и сильных мужчин, они ведь могут ее уговорить.

– Ты должна попытаться открыть запертую дверь. А там пусть сама решает, сидеть ей в горах с ошейником и на цепи или смотаться. Все… Слушай, не звони мне, я сама позвоню, если надо будет.

Отключившись, Зойка тоскливо осмотрела поле деятельности. Поле это оказалось огромным. По нему, среди костров и накрытых столов, бродило множество мужчин с усами и бритых, они иногда сбивались в кучки и начинали плясать под барабан, резко дергая руками и ногами. Кроме этих зараженных войной взрослых мужских особей, по полю быстро и суетно перемещались юноши в одежде официантов. Вот один стоит как истукан и смотрит на нее уже полчаса. Наверное, и разговор телефонный слышал.

– Чего уставился? – спросила Зойка и вздрогнула. Мало того – ее пот прошиб. Этот!.. такое о ней подумал!

– А как вас зовут? – неуверенно шагнул к ней официант.

И Зойка поняла, что у мальчиков считается робостью. Это когда они представляют себе сцены из порнографического фильма, а сами при этом немеют и боятся подойти к реальной партнерше – предмету страсти.

– Я – Золушка, а ты кто?

– А я… Я тут работаю. Хотите сока?

– Хочу.

Официант, не сводя глаз с ее лица, выставил вперед поднос. Зойка фыркнула. Тогда он тоже посмотрел на пустой поднос и растерялся.

– Я где-то… Я сейчас принесу, вы только тут стойте, ладно?

– Подожди. Как тебя зовут?

– Кира. Кирилл. Вы ведь не торопитесь? Сейчас только десять… с половиной.

– Куда торопиться? – вздохнула Зойка. – Всего два объекта для поиска.

– Ну как же… Ваше платье, оно…

– Что с платьем? – схватилась за подол Зойка.

– Оно исчезнет, карета превратится в тыкву, а кучер станет крысой. В полночь, – добавил молодой человек, заметив полную растерянность девочки, – после последнего удара часов.

– Конечно! – обрадовалась Зойка. – Все так и будет. Мне нужна помощь.

– Пожалуйста…

– Как только я найду запертую дверь, сразу позову тебя. Ладно?

– Ладно, а зачем?

– Ломать замок.

Молодой человек задумался, потом спросил:

– Сколько вам лет?

– Не беспокойся, статью за совращение малолетней тебе не припаяют.

– А выглядите вы…

– Не припаяют, потому что мы ничего такого делать не будем.

– Ничего… такого?

– Да. Ничего из того, о чем ты подумал. Гуляй пока. То есть работай. Я тебя найду.

Он уходил спотыкаясь, потому что смотрел назад, на Зойку.

Пробежавшись пару раз вокруг дома Абакара, Зойка обнаружила внутри себя изо всех сил кувыркающегося голубя. Сердце колотилось, щеки горели, ноги неслись сами собой, а все потому, что, увидев ее впервые, официант Кира представил себе все то, что было у Зойки в наличии. Нос, веснушки, слишком круглые коленки, обветренные губы! Даже маленькую грудь – никаких поролоновых добавок в бюстгальтере, потому что и самого бюстгальтера не было в помине. И все это ему так понравилось, что Зойка, впервые увидевшая себя восхищенным взглядом другого человека, вдруг почувствовала свой дар как счастливое могущество.

Ладно, а погреб где?

Она остановилась, веселая, запыхавшаяся, счастливая на обочине чужого праздника – кто эти горцы, что скачут под барабаны? И стала думать. Если есть погреб, должна быть труба из него для вытяжки. Зойка начала расширять круги вокруг дома – не ходят же хозяева за картошкой за полтора километра на другой конец участка?

Трубу, выходящую из земли рядом с невысоким холмом, она нашла через пятнадцать минут. А потом и вход в погреб, закрытый маскировочной сеткой. Осмотрела дверь. Замок врезной. Заперт. Интересно, чем выламывают врезные замки? Зойка стала на колени, приложила ухо к двери и прислушалась. Потом постучала тихонько и тут же отпрянула – кто-то постучал ей изнутри в ответ. Она – три раза, и Горгона… А если – не Горгона? Интересно, крестная знает, чем занимается ее приятельница по жизни?

– Что ты тут делаешь? – спросил вдруг неслышно подобравшийся Тамерлан.

– А я… я прячусь. Мы в прятки играем, я прячусь, – разъяснила Зойка. – Присядь, чего выставился. Из-за тебя и меня найдут.

Она не видела в темноте его глаз, но даже на расстоянии почувствовала его раздражение и злость.

– Ладно, не заводись, я просто хотела поговорить с Горгоной. Подумала – вдруг она здесь и сможет мне объяснить…

– Убирайся отсюда немедленно.

– Не смей мне приказывать, – Зойка встала и смело шагнула на Тамерлана. – Я тебе еще не жена. Буду есть там, где захочу, и гулять тоже!

– Тимурка! – крикнула издалека Маринка. – Куда ты делся? Иди же, твой фант!

Тамерлан шагнул к Зойке и схватил ее за руку.

– Ты пойдешь со мной, или я позову отца.

Зойка молча и сильно вцепилась в тыльную сторону его ладони зубами. Он вскрикнул, размахнулся левой рукой, но Зойка и это угадала – упала на четвереньки и отползла. Ослепленный дальним светом праздника, он потерял ее из виду. За это время Зойка успела добежать до дерева недалеко от погреба и вскарабкалась на него.

Стараясь не дышать громко и не шевелиться, она замерла. Тамерлан тоже перестал шуметь. Прислушивался. Потом вдруг крикнул:

– М*!*а*!*рика!

– Ау! – откликнулась издалека старшая сестра.

– Принеси мне фонарь!

«Послушная и исполнительная, притащит два фонаря…» – подумала Зойка, перехватывая ветку поудобней. И почувствовала в ладони маленькие плоды. Ощупала их и обомлела. Груши! «И росло в том саду красивое дерево, и висели на нем чудесные груши. Она покорно взобралась на него, как белочка по веткам, а королевич и не заметил, куда она исчезла…»

Сейчас заметит, когда ему сестричка фонарь притащит!

– Я не нашла фонарь, только это! – сказала прибежавшая с факелом Маринка. – Что делать будем?

– Стал он ее поджидать, и, когда явился отец, королевич ему говорит: «От меня убежала неизвестная девушка, мне кажется, что она взобралась на грушу». Отец подумал: «Уж не Золушка ли это?» – и велел… Велел принести топор – точно, топор! – и срубил дерево, точно – срубил! – шепчет себе Зойка, пока Тамерлан ходит по кругу вокруг груши с высоко поднятым факелом.

На вопросы Маринки, не понимающей такого развлечения, он не отвечал, ходил и ходил, а потом попросил ее принести топор.

– Где я возьму топор? – возмутилась та. – На кой черт он тебе сдался?

– Топор возьмешь в пристройке возле поленницы дров.

– Интересное дело! А где эта ваша пристройка?

У девушки явно начали сдавать нервы.

– Рядом с сараем, куда отвели медведя. Поторопись, а то я рассержусь!

– Ой-ей-ей! Рассердится он! – повозмущалась Маринка, но за топором пошла.

Потом она держала факел, а Тамерлан начал рубить дерево. Зойка, содрогающаяся в листве при каждом его ударе, молила только, чтобы Маринке надоело такое времяпрепровождение, и она ушла наконец и перестала освещать подобное варварство.

Маринка несколько раз оглянулась на громкий праздник вдалеке, воткнула факел в землю и… убежала к дому.

– Тимур! – крикнула Зойка при очередном его замахе. – Что ты будешь делать, когда дерево упадет?

– Накажу тебя, – уверенно пообещал он.

– А потом?

– Отведу к отцу, будешь ему объяснять, зачем ты лезла к Горгоне.

– Тогда тебе тоже придется объяснить, откуда ты знаешь о ней так много!

– Ничего! Как-нибудь выкручусь. Отец мне верит.

– А если мы с Абакаром пойдем к тебе в комнату?..

– И что? – выдохнул Тамерлан, вонзая топор в дерево.

– И откроем твой ноутбук… Посмотрим, с кем ты переписывался по Интернету на тему Горгоны.

Тамерлан задумался. Зойка увидела, что к дереву спешат Маринка с Абакаром.

– Прекрати! – кричал Абакар. – Я с таким трудом ее вырастил!

– Я срублю дерево, иначе она с него не слезет.

– Кто не слезет? – ничего не понял Маринка.

– Я сам знаю, кто! – огрызнулся Тамерлан.

– Сынок, положи топор, – приказал Абакар. – Маринка, ты уходи, мы сами разберемся. Уходи, уходи.

– Кто там сидит? – не понимает Маринка.

– Уходи! – Абакар подошел к сыну и стал силой отнимать топор. – Вот так, – сказал он, отбросив топор в темноту. – Теперь говори, кто сидит на дереве?

– Зойка, – угрюмо произнес сын.

– Что ты сделал девочке, что она залезла от тебя на грушу? – ужасно удивился Абакар.

Нужно заметить, что в этот момент, воспользовавшись тем, что Тамерлан отвлекся, Зойка осторожно спускалась по веткам вниз, надеясь на темноту. Ствол потрескивал, но сын с отцом ничего не замечали.

– Она следила за погребом!

– Что?.. – не поверил Абакар. – Зачем ей следить за погребом?

– Она знает, кто там сидит!

– А кто там сидит? – совсем запутался ничего не понимающий Абакар.

– Там сидит эта женщина, Горгона.

– Горгона? Зачем ее сажать в погреб? Она сама приехала. Откуда… ты знаешь? – изумился отец.

– Знаю. Ее Камелах посадил туда и запер.

В этот момент ствол молодого дерева не выдержал и с треском переломился в месте глубокой насечки от топора. Абакар с сыном сначала застыли, не веря своим глазам, потом бросились к упавшему дереву. Пока они пытались пролезть сквозь ветки к стволу, Зойка спокойно выбралась в темноту и отползла незамеченной.

Позвали еще людей. Облазили все ветки, но девочки не нашли. Не нашли ее и среди гостей. Филимон, ничего не понявший из путаных объяснений Абакара, на всякий случай сел в машину и быстро погнал домой.

В этот раз он опередил Зойку. Вышел у голубятни на свет заранее, чтобы не испугать ее.

– Почему так рано?

– Надоело, – бросила Зойка, не останавливаясь.

– А Тамерлан дерево срубил, говорит, что ты на него забралась и не хотела слезать. – Виктор Филимонович успел поймать дочку за руку и дернул к себе. – Это что, такие брачные игры сейчас в моде?

– Нет. Это методы воспитания жестокости у женщин и собак.

– Каких еще женщин? Каких собак? – опешил отец.

Зойка посмотрела снизу в его лицо и улыбнулась.

– Какой же ты дремучий, папка! Книжки нужно читать, спектакли смотреть.

– А, ну это ладно, – обрадовался ее улыбке Филимон. – Ты сейчас куда?

– В ванную, куда же? Три километра за семнадцать минут по темноте. Могу я помыться?

– В ванную?.. – задумался отец. – Я, пожалуй, с тобой пойду.

– Па-а-ап!

– Ладно. Улыбнись. А еще? Умница. Иди куда хочешь.

Абакар

Праздник к трем часам ночи стал затихать, Вольдемар отвез старших сестер домой. Обойдя участок, Абакар отдал последние распоряжения на завтрашний день. У одного из костров на палке, воткнутой в землю, торчала баранья голова. Не захотели, видно, гости ее запекать. Абакар потрогал мертвый твердый лоб, и сердце его сжалось. Он пошел в дом искать ключи от погреба и… не нашел их на месте. В этот момент Абакар вдруг ясно осознал, что не он хозяин всего вокруг. Кто-то берет его ключи, замыкает в погребе пленницу, кто-то подобрался слишком близко к его сыну и указывает тому, что делать. Он нашел своего садовника, хотя угрюмый Карим предпочитал называть себя птичником, и они пошли в сарай к… Кузе. В сарае Карим хранил дубликаты ключей от дома – на всякий случай. Открыв захоронку в полу, Карим достал коробку, и в ней не оказалось ключей от сарая. Абакар растерянно сел в сено рядом с медведем. Кузя пошевелился, и вдруг Абакар заметил, что он не спит – смотрит на него.

– Вот так, Кузя… – пробормотал Абакар, тронув мощную лапу.

Изогнувшись, медведь лег сзади, прислонившись к его спине. Большой черный нос оказался с левого бока, Абакар погладил его, а потом, наклонившись, поцеловал.

– Кто-то в доме против тебя, – заявил Карим.

– А кто у меня в доме знает об этой коробке в сарае? Ты да домработница. Вы оба люди одинокие, живете под боком.

– У тебя есть сын. Он знает.

Кузя издал странный стонущий звук – то ли от неприятных ощущений в организме, то ли от удовольствия, что лежит рядом с другом, а потом длинно пукнул. Пришлось встать и отойти подышать свежим воздухом.

– Со зверем что делать? – Карим улучил момент для вопроса, мучившего его с утра. Заодно и сменил больную тему.

– Кормить, водкой поить, разговаривать. Гости уедут, отведу его на болото. Если понравится – пусть идет на все четыре стороны.

– Куда он пойдет? Он с малолетства в цирке. Еду добывать не сможет, добрый.

– А за едой пусть к нам приходит. Всегда пожалуйста, – приказным тоном сказал Абакар.

– Собаки не должны жить в доме с человеком, – пробормотал Карим.

– Это медведь, – удивился Абакар.

– Медведи из семейства псовых. Видел когда-нибудь их новорожденных? Обыкновенные щенки.

Абакар упустил из виду высшее образование Карима – зоолог.

Они стояли в открытых дверях сарая. Смотрели на звезды.

– Если ты успокоился, я могу неприятное сказать? – спросил Карим.

Абакар молча кивнул, не опуская глаз от неба.

– В коробке нет еще ключей.

– От чего?

– От бункера под голубятней. Может, на всякий случай взяли, для перезахоронки.

– Ты знаешь что… Ты, Карим, собери породистых голубей с утра в корзины. Курочек всех съели?

Курочками Абакар называл мясных голубей.

– Не всех. Тушек двадцать осталось в холодильнике.

– Вот и хорошо. Породистых собери и отправь Елисею. Осторожно, не привлекая внимания. Оставь штук пять, чтобы пустошью не отдавало.

– У меня три штрассера сидят на яйцах, их-то куда? Если согнать, потом для разводки покупать сильно дорого будет. Мясных в России считай и нет совсем, придется из Германии везти.

– Может, и не придется… – угрюмо заметил Абакар. – Вот штрассеров оставь с гнездами и пару летунов. А ты, Карим, в горах давно был?

Карим задумался.

– Года два назад был.

– А я давно не был. Очень давно. Как там у нас?

– Не очень. Граница, считай, открытая – ходи не хочу. Афганцы пакостят, скот крадут.

– Значит, нет ключей… – пробормотал Абакар.

– Да там замок обычный, я его в момент поддену, – предложил Карим. – Только вот… Что потом с ней делать, с этой Шахерезадой?

– Что с ней делать, что с ней делать… – оторвал Абакар зрачки от темного неба. – А чем, говоришь, поддеть замок можно?

Горгона

Абакар подобрался к погребу с фонариком. Стал на колени, осмотрел замок.

– Кто тут? – окликнули его издалека.

– Отдыхай! Это я, Абакар, хозяин.

Он достал отвертку и стамеску. Начал потихоньку срезать край двери у замка.

– Что ты делаешь? – спросил женский голос из-за двери. – Прекрати немедленно, идиот!

– Замолчи, женщина, – прошептал Абакар.

– Потрогай свою бороду, лысый черт! – теперь Марго говорила совсем рядом, в замок.

Абакар растерянно нащупал бороду.

– Потрогал? Столько седых волос, а ума не нажил! Ты собрался убить нас обоих?

Абакар сел.

– Чего ты хочешь? – спросил он тихо.

– Последовательности! – разъяренно прошипела Марго. – Чего я хочу в этой жизни от мужчин, так только одного – последовательности! Вы губите себя и других своей непредсказуемостью – никакой логики! Думаешь, если продал и засадил меня в этот погреб, то я теперь беспомощна и глупа?

– Я не…

– Заткнись! По моей логике, ты должен забрать сына и к утру бежать отсюда. А ты приполз ночью вскрывать замок! Скажешь – не идиот?!

– Прекрати меня оскорблять, – процедил сквозь зубы Абакар, заводясь.

– А то что? Обидишься и уйдешь? Сделай одолжение, пока я совсем не подточила ругательствами остатки твоего мужского достоинства!

– Чертова баба! – вскочил Абакар.

– А ты кто? Придурок, повредивший замок!

Утром Марго покормили – предоставили все, что она заказала, разрешили принять ванну и переодеться. Потом – после недолгого совещания по поводу поврежденной двери – отобрали сотовый телефон, ключи от машины и кузова, косметичку, шпильки для волос, шарф и длинный пояс (шнурков у нее не оказалось) и перевели в другое место.

Абакар, не участвующий в обслуживании Марго, в это время с помощью Карима вынул замок из двери в погреб. Потом они обошли голубятню. Под насыпной землей – двадцать сантиметров – в самой ее середине был упрятан металлический люк в хорошо замаскированную яму. Восемь кубических метров. Устроена она была с комфортом – стены обиты вагонкой, с нишами для предметов и книг, подведено электричество, а дно укрыто овечьими шкурами. Вытяжка из ямы выходила через дом – он стоял недалеко от голубятни.

– Ишь, песочек разровняли, конспираторы… – пробормотал Карим.

Стало ясно – с Горгоной работали профессионалы, привыкшие получать свое. Надежность – основное правило в их работе. Зачем следить за гуляющей добычей, если можно сразу ограничить возможность ее передвижения и любых контактов.

– Что у нас еще в доме осталось для пряток? – поинтересовался Абакар, тоже мрачно разглядывающий песок, под которым находился люк.

Карим только развел руками: единственная запирающаяся комната в доме – кабинет Абакара. Потом вспомнил про старый колодец с замком на крышке, но портить и без того плохое настроение хозяина не стал – в колодец живых не спускают.

Мужчины посмотрели вверх. Поднялись на один уровень. Голубей осталось совсем мало, но они своим суетливым присутствием скрывали опустошение.

– Палить будем? – тихо спросил Карим.

Он понимал, что хозяин намерен исключить любым способом все потайные места в имении. Зачем ему это нужно, он не знал. Может, хозяин был не слишком умен в этих своих действиях и еще когда собрался отпустить домашнего медведя в лес, но преданность и чутье Карима не допускали никаких сомнений в наличии у Абакара хорошо разработанного плана, по которому придется пожертвовать голубятней.

– Красота какая! – прошептал Абакар, рассматривая сработанные из отличного дерева птичьи места – для всех голубей отдельные ниши, украшенные резьбой, крошечные лесенки, подставки для поилок. Все сделано с усердием хорошего мастера и с фантазией ребенка.
Оценив восторг хозяина как лучшую себе похвалу, Карим подумал, что даже если никакого плана нет, то он согласен ради протеста спалить голубятню, чтобы невозможно стало пользоваться ямой, ради протеста – ему тоже не нравилось заточение женщины, добровольно приехавшей на праздник.

Золушка

Она достала с утра пораньше сказки Братьев Гримм и пошла к отцу в спальню.

– М-м-м?.. – промычал он, почувствовав присутствие дочки.

– Можно тебе кое-то почитать? – спросила Зойка.

– М-м-м…

– Это про Золушку: «Вот вышел ей навстречу королевич, взял ее за руку и стал с ней танцевать. И не хотел он танцевать ни с какой другой девушкой, все держал ее за руку, и, если кто подходил ее пригласить на танец, он говорил: „Я с ней танцую“.

– Очень интересно… – пробормотал Виктор Филимонович.

– Это не все: «…проплясала она до самого вечера и хотела уже домой возвращаться, но королевичу хотелось узнать, чья это дочка-красавица», так… он пошел ее проводить… короче, она от него убежала и взобралась на голубятню. Вот! «И дождался королевич, пока не пришел отец, и сказал ему королевич, что какая-то неизвестная девушка взобралась на голубятню. Старик подумал: „А не Золушка ли это?“ – и велел принести топор и багор, чтобы разрушить голубятню, но в ней никого не оказалось».

– И в чем проблема? – пробормотал Виктор Филимонович, все еще не в силах открыть глаза.

– Багор. Это ведь инструмент для тушения пожара?

– Доча… Если ты хочешь узнать, чем тушат пожар, не нужно мне для этого читать спозаранку сказки.

– Нет, ты скажи – багор нужен для тушения пожара?

– Для высотных зданий это не актуально. Он нужен в личном хозяйстве, должен висеть на пожарном стенде. И как показывает практика…

– Спасибо. – Зойка пошла потихоньку к двери.

– А как он тебе вообще? – спросил отец.

– Кто?

– Королевич.

– Тяжелый случай, – вздохнула Зойка. – Он называет Маринку Марикой – ударение на «а». Представляешь?

– И что?.. – не понял отец.

– Это очень нежно.

– Понятно. А при чем здесь багор? – потянулся Виктор Филимонович, окончательно проснувшись.

– Притом, что сегодня, еще затемно, Елисею привезли четыре корзины голубей из имения Абакара. Он совсем обалдел. До сих пор мечется между голубятней и сеновалом – куда кого засунуть.

– И что?

– Зачем Абакару отдавать нам своих голубей?

Виктор Филимонович задумался. Потом пожал плечами, сдаваясь.

– Вдруг его голубятня сгорит? – невинно предположила Зойка.

– С чего это? – напрягся отец.

– В голубятне в полу есть лаз в яму для пленных, – сказала Зойка, внимательно глядя отцу в лицо.

– Я не ослышался? – Филимон Викторович медленно сел на матраце.

– Ладно, пап, я уже поняла – ты не в курсе, извини, – Зойка стала пятиться к двери.

– Какие пленные? Что ты несешь? Кто сказал?!

– Тимурка сказал, я думала – ты в курсе, а ты ничего…

– Почему Тимурка сказал тебе о яме?

– Потому что туда могут посадить вашу Горгону.

Виктор Филимонович застыл, тяжело дыша и глядя перед собой. Потом поднял тяжелый взгляд на дочь.

– Прошлой ночью она сидела в погребе. – Зойка предупредила этот его вопрос и следующий: – Абакар ничего не знал. Он сам удивился, что ее изолировали.

– И ты пришла с утра спросить меня про багор? – прошептал Виктор Филимонович. – И для этого читала сказку?

– Пап, я же не могла тебе сонному все сразу выложить. Мне нужно было знать, ты в курсе? Вон как аккуратно я все сделала, а у тебя все равно давление сто семьдесят на сто. А если бы сразу…

– Выйди, я оденусь.

– Пап, в этой сказке еще про дерево написано. Все в точности, как и было.

– Какое еще дерево?!

– Не кричи. Дерево называется груша. Золушка залезла туда, а дерево срубили. Но она все равно убежала.

– Ладно, я понял – ты вчера залезла на грушу, ее срубили. Развлекайся дальше.

Уже стоя у двери, Зойка решительно обернулась:

– Нет, я так не могу – ты черт знает что обо мне думаешь! Спроси, зачем я залезла на грушу!

Виктор Филимонович хотел ответить резко, потом посмотрел на дочь и понял, что это серьезно:

– Зачем ты залезла на грушу? Так?

– Так. Потому что Тимурка заметил, что я сижу у двери в погреб. А в погребе была Горгона. Он разозлился, что я ее нашла, и схватил меня за руку. Я его укусила, вырвалась и залезла на дерево.

– Отлично. Мы все выяснили. Теперь уходи.

– Пап!

– Что еще?

– Спроси меня, зачем я сидела у погреба.

– Наверное, чтобы поглазеть на особу, которую называют Горгоной. Не копошатся ли у нее змеи на голове. Черт возьми, скажи сразу, чего ты хочешь?

– Не могу. Я не должна сама рассказывать. Ты должен это у меня выпытать!

– Вот сейчас я оденусь и выпорю тебя. Достаточная будет пытка, чтобы ты наконец сказала что-то внятное?!

– Вполне! Я обещала открыть замок, если Горгону запрут.

– Не понял. Кому обещала?

– Крестной, – выдохнула Зойка.

В комнате установилась тишина. Зойка задержала дыхание, чтобы слышать, как дышит отец. А Виктор Филимонович перестал дышать, соображая. Так они и плыли вдвоем в тягучем напряжении – глаза в глаза. Виктор Филимонович выдохнул первым:

– Аделаида просила тебя помочь Горгоне?

– Она ее называла «моя давняя приятельница Марго, стильная штучка».

– Давай еще раз: наша нахлебница, крестная, знала, что Марго приедет в гости к Абакару?

– Знала.

– Это что же получается?..

Виктор Филимонович предположил, что Марго подослала к нему в дом бомжеватую старушку для слежки.

– Но она действительно моя крестная, – заметила Зойка.

– Значит, Марго подослала крестную! Нет, это полный бред. Зойка, выйди, мне нужно побыть одному, я плохо соображаю, когда ты копаешься в моей голове.

– Пойдем сначала позавтракаем вместе.

– Какой тут может быть завтрак после твоих… сказок?!

– Я съем оладьи, Дездемона их уже печет – слышишь, пахнут. А тебе в сто граммов водки закину три свежих желтка.

Удивленно посмотрев на дочь, Виктор Лушко согласился:

– Ладно. Но три – многовато. Два.

Садовник

Елисей пришел к засевшему на террасе Филимону. Моросил мелкий дождь. Филимон смотрел сквозь тонкую сетку мороси на беседку, выстроенную специально для урны с прахом его второй жены.

– Я тут подумал, – начал Елисей, не дождавшись реакции хозяина на его присутствие, – насчет подготовки к эвакуации.

– Рано, – сразу ответил Филимон.

– Волька с Шурупом уехали. Абакар прислал мне своих голубей. Знаешь, что это означает?

– Что он разгребает свое дерьмо. Сядь. Я кое-что скажу тебе, а ты не анализируй. Аделаида попросила Зойку помочь бежать Горгоне, если ее вдруг запрут у Абакара.

– Кто?..

– Не анализируй! – прикрикнул Филимон. – Некогда анализировать. Будем строить план наших действий по фактам. Выберемся из дерьма Абакара, тогда и обсудим все с употреблением логики. Горгону гости Абакара заперли. Это значит, что на их эксклюзивное предложение о сотрудничестве она ответила отказом. Зойка пыталась прошлой ночью ей помочь. Не удалось. Она полезет исполнять просьбу крестной и сегодня.

– Да кто ей даст?! – возмутился Елисей.

– Запрем – не проблема, – согласился Филимон. – Вопрос не в этом. Открой она замок вчера, куда бы делась Горгона?

– Да куда угодно!.. – начал Елисей, потом стушевался. – А что военные говорят, нет ли брошенных машин поблизости?

– Они не находили. Любая машина может оказаться поблизости, только если сначала проедет по контролируемой ими территории.

– Вертолет? – предположил Елисей.

– На лес или болота он не сядет. Жилых домов рядом мало – мы да директор птицефабрики, но все же до него больше десяти километров.

– Есть хутор, брошенный за просекой под Корелами. Туда охотники частенько наведываются. Может, кто ждет ее там? Отсидятся, а когда все уляжется, смотаются, – предложил свою версию Елисей.

– Не сезон сейчас для охоты. И потом – система спутникового слежения включена со вчерашнего дня. Пульт связи в гараже, поглядывай.

– Разоримся, – вздохнул Елисей.

– Не анализируй! Военные отслеживают прибывающих-отбывающих поштучно. Выбрось из головы все мысли, думай только о том, куда денется Горгона, если сбежит из имения Абакара.

– Да какого хрена она туда приехала?

Филимон схватил Елисея за руку и тряхнул как следует:

– Просил ведь – не анализируй!

– Ладно. Если эта так называемая крестная в курсе проблем Горгоны, может, она ей и местечко тут у нас подготовила? Захорон, о котором мы не знаем?

– Вот об этом только и думай с этой минуты. Ищи. Это все, что я хотел от тебя услышать.

– У меня еще мысль есть, – повернулся Елисей, уже уходя. – Идентичная, так сказать. Она могла подготовить такое местечко и у Абакара.

– Кто? Наша вшивая крестная?

– Горгона сама могла, если имела там своего человека. Достаточно просто изучить план дома Абакара. Изобразить побег, но никуда не бежать, а перепрятаться.

– Своего человека иметь постороннему очень трудно, если их на весь дом всего двое, да и те родней родных, – заметил Филимон.

– Ты не учитываешь, что дети выросли.

– Ну это ты загнул! – возмутился Филимон.

– Я загнул? Сам сказал, что Зойка пошла замок Горгоне открывать! У Абакара, кстати, сынок тоже больно шустрый в плане борьбы за справедливость. Что с голубями делать? Выпустить я их не могу – вмиг улетят в свою голубятню. С нашими такое количество тоже не поместить без проблем.

– Запри на сеновале. Позови ко мне дочек.

Сестры

– Вы сегодня не поедете на бал, – сказал Виктор Филимонович, когда девочки обступили его на террасе.

– И Зойка не поедет? – подозрительно прищурилась Маринка.

– Никто не поедет. Это приказ.

– Пап, так нечестно, – сказала Иринка. – У нас осталось еще по два платья на два вечера.

– Они не пропадут, – уверенно заявил Виктор Лушко. – Я все продумал. Пригласим Тамерлана сюда, устроим танцы и азартные игры.

– На раздевание? – уныло спросила Маринка.

Ни у кого из девочек его предложение не вызвало энтузиазма.

– Чего скисли? – поинтересовался отец. – Зойка, ты что думаешь?

– Думаю, что приглашать сюда моего жениха нужно только с охраной.

– И что же ему угрожает в моем доме? – удивился отец.

– Не ему. Охрана понадобится для сестер. У Абакара народу много, Маринка там могла отвлечься на зрелых дядечек.

– Полегче! – возмутилась Маринка.

– А при отсутствии дополнительной отвлекаловки она будет трепать нервы Иринке, – добавила Зоя.

– А ты сама-то не против остаться дома? – осторожно поинтересовался Виктор Филимонович.

– Ты ставишь меня в трудное положение, но я что-нибудь придумаю.

Полковник

Он получил от начальства отказ в использовании группы специального назначения для вызволения из плена Марго Тиглер. И серьезное предупреждение – не спугнуть неоправданными по степени риска действиями Пожарника. Оказывается, рядом с имением Абакара находится имение Виктора Филимоновича Лушко, известного под кличкой Пожарник. И этот самый Пожарник в разработке уже больше двух лет. Именно через него Служба безопасности собирается выйти на норвежца, ведущего разведывательную деятельность вокруг полигона Сура, в который в последнее время вложили большие деньги. По банковским счетам они и вышли на Виктора Лушко, который, по мнению начальства, является посредником между исследовательской лабораторией в Норвегии и нашим полигоном под Нижним Новгородском.

– Вот тебе и разгадка, каким образом мародеры оказываются на месте катастроф чуть раньше самих катастроф – наука метеорология! – уверенно заявил начальник отдела спецразработок. – Так что малейшая попытка спугнуть Пожарника будет стоить тебе больших неприятностей.

Кнур схватился за голову – Медея говорила ему об этих сверхсекретных разработках, вот и не верь после этого в постельную разведку. Он попытался спорить. Никакие доводы не помогали.

– Я могу частично согласиться с версией влияния на погоду, но каким образом мародеры узнают заранее про авиакатастрофы? Самолет, рухнувший полгода назад во Французской Гвинее, сорок миллионов евро на борту – исчезли бесследно! Это ведь не отследишь по движению воздушных масс и океанических течений!

– Еще как отследишь! – уверенно заявил генерал. – Главное – отследить большие деньги, для чего в разных странах эта структура имеет свои небольшие подразделения. А электронику управления самолетом, в котором деньги повезут, можно вывести из строя направленной молнией.

– Ладно, а как же с извержением вулканов?

– Над этим мы пока работаем. Изучаем возможности, прогнозируем, насколько это реально. А ты собрался ради какой-то ясновидящей спугнуть Пожарника.

Кнур не верил своим ушам.

– К черту Пожарника. Я собирался подать вам на блюдечке организаторов ограблений – всю банду сразу во главе с Марго Тиглер!

– Полковник, только не говорите мне, что все эти ограбления в разных частях света кучка бывших спасателей устроила.

– Да для них главное – знать заранее – где и когда. А там уже вступают в действие те самые небольшие подразделения, обеспечивая транспорт и все необходимое. Местные структуры достаточно сформировать за несколько дней, имея на содержании одного постоянно проживающего там человека. Никаких приезжих организаторов, никого подозрительного. Да на всю Южную Америку, к примеру, нужна всего парочка местных, чтобы они могли свободно перемещаться и иметь связи в полиции и среди чиновников. Они отвечают за подготовку операции в нужной точке и могут даже не знать, кому и зачем это нужно! Получив сигнал, такой человек собирает необходимое количество местных помощников, дает взятки чиновникам, готовит документы, нанимает транспорт. На место катастрофы первой прибывает малоизвестная и немногочисленная группа спасателей, а по-нашему – мародеры, а когда все кончается, местных, хорошо заплатив им, распускают, чтобы в следующий раз нанять новых. Поймите, нет постоянных подразделений, есть временные небольшие группировки, как это бывает у бандитов: собрались, ограбили, разбежались. Если пользоваться подобными услугами в разных частях света только один раз, концов никогда не найдешь, хоть вы положите на это силы всех разведок мира.

– И как же вы собираетесь найти эти самые концы, коллега? – спросил генерал, когда Кнур отдышался и выпил воды.

– Да самым банальным образом! Такие структуры рушатся только при помощи подсадок. Нужен свой человек среди костяка, а этот костяк здесь, у нас, и в девяносто пятом составлял не больше двенадцати человек. Сейчас, я думаю, и того меньше – многие погибли.

– Двенадцать – это?..

– Я вычислил тот единственный раз, когда группа российских спасателей и Марго Тиглер находились в одном месте. Девяносто пятый год. Индия. Землетрясение. Сто килограммов американского золота. После этого Марго ни разу не оказывалась на местах катастроф, и даже поблизости. Но она существенно улучшила свое финансовое положение, сменила место жительства и занялась бешеной благотворительностью. Через год из Службы спасения уволились двенадцать человек – почти одновременно. Восемь из них ушли работать в другие структуры, но тоже – по теме. В медицину катастроф, например, или в частные службы экстренной помощи. Из восьмерки на данный момент четверо постоянно поддерживают связь друг с другом, и двое из них соседи, хотя, конечно, расстояние в несколько километров нельзя назвать одной лестничной клеткой.

– И кого вы планируете как подсадку? – заинтересовался генерал.

– Кое-какие наработки имеются. У Марго есть родная сестра по матери. Как говорили при социализме, идейно подкована, но сильно нуждается в деньгах – одинокая пенсионерка. Сейчас очень удобный момент. Марго сама попросила о помощи – Абакар Ирамов собрался сдать ее исламским боевикам.

Генерал задумался.

– Для приключенческого романа это неплохо, но рыхло, рыхло… Исследование феноменов ясновидения нам в Службе не финансируют, разве что оплату этих услуг, да и то, сами знаете, как пробиваются деньги на экстрасенсов.

– В этом все дело, да? – понял Кнур. – В финансировании? Вы уже подали куда следует разработку по метеорологии и получили одобрение и деньги.

– Ошибаетесь. Это мне представили такую разработку – американцы стали сильно интересоваться нашим полигоном Сура и норвежской научной лабораторией, уличая обе стороны в сговоре.

– Поймите же, нет агентов в разных частях света, отслеживающих большие деньги, как нет возможностей даже при самых новейших достижениях боевой метеорологии наслать в нужное место ураган или цунами. Есть Марго Тиглер, которая общается с мертвецами за девять дней до их смерти, они – источник предсказаний и места, и денег.

– Мы пошли по кругу, – заметил генерал. – Спецназовцев я вам не дам, в группе захвата отказано. Дам совет.

Кнур встал, уже ни на что не надеясь.

– Обратитесь в отдел по борьбе с терроризмом. Уверен, среди гостей Ирамова найдется несколько очень интересующих их личностей. Но учтите. Пожарник имеет новейшую спутниковую систему слежения, так что в радиусе десяти километров ваши люди будут у него как на ладони – он сможет прочесть, что у них в удостоверении написано.

– Зачем же так откровенно дразнить нашу службу? – удивился Кнур.

– Он абсолютно чист. Система эта находится в ближайшей воинской части, так сказать, спонсорский взнос на благо обучения новейшим технологиям новобранцев. У Пожарника в гараже устроен пульт связи – ничего противозаконного, на который эти самые обучающиеся новобранцы и сообщают о перемещающихся в сторону его имения объектах. За что он эту часть еще и автотранспортом одаривает. Парочка новейших БТРов и вертолет почти всегда в его распоряжении, но и это не преступление со стороны военных – всего лишь должностное нарушение и человеческий фактор. Он этой техникой пока не пользовался. Затеял с Ирамовым строительство аэродрома в Дичкове под вывеской юношеской спортивной школы – претворяет в жизнь заботу президента о патриотическом воспитании подростков. Кстати. По поводу вашей версии. Почему эта Тиглер выбрала именно команду Пожарника?

– Пока неизвестно, – сознался Кнур. – Работаю. Я склоняюсь в сторону случая.

– Не бывает случаев в наших разработках. Ищите человеческий фактор. Кстати, возьмите. Это вам. Бухгалтер передала. Какие-то вопросы с вашим пенсионным страхованием.

Кнур взял извещения из пенсионного фонда и забросил их в стол, не посмотрев.

Сестры

После обеда, часам к трем, Виктор Лушко привез к себе Тамерлана. Барышни оживились, затеяли было игру в прятки. Но когда Тамерлан с завязанными глазами безошибочно в пятый раз поймал Маринку, игра затихла сама собой. Потом проснулся мальчик Филя и больше часа потешал всех желающих своими рассуждениями о жизни. А там уже подкатило торжественное чаепитие с тортом, и Дездемона вдруг достала гитару и запела, а Елисей подпевал ей тягучим басом. Не успели наслушаться, а уже и ужинать пора.

За столом Тимурка проговорился, что у них на празднике ели голубей. Елисей сначала даже не понял, о чем речь, потом сильно задумался и ушел из-за стола. Виктор Филимонович хотел поговорить с ним после еды, да не случилось – такая завертелась карусель.

Расстроенный Елисей пошел, естественно, в голубятню. Душой отойти и подумать о человеческом варварстве.

Дездемона была занята кухней.

Луня – мальчиком Филей.

Филимон, не найдя поблизости Елисея, пошел в гараж проверить, нет ли чего нового на снимках местности вокруг.

Принц Тамерлан пришел к нему в гараж сказать, что домой пора – темнеет. И узнал, что сегодня он ночует у Виктора Филимоновича. И завтра, вероятно, тоже. Еще он узнал, что не поедет провожать Камелаха, и вообще будет находиться в имении Филимона, пока не уедут гости.

Виктор Филимонович не учел скорости, с которой может взыграть кровь горца. Он-то привык входить в конфликт с девчонками медленно и по нарастающей – от обидных высказываний до истерических выпадов и драк проходило не меньше пятнадцати минут. А Тимурка, услышав мнение о Камелахе и его соратниках по оружию и ощутив себя пленником, вспыхнул и бросился к ближайшему автомобилю. И главное – молча!

Пока Филимон сообразил, что без применения физической силы не обойтись, пока он выволок мальчишку и тащил его, брыкающегося, в дом, Тимурка успел стукнуть новенький «Ниссан» о стойку в гараже и укусить Виктора Филимоновича за ногу. Два раза.

В доме, конечно, сбежались девчонки и началась кутерьма. Иринка стала цепляться за отца, требуя не убивать Тамерлана, потому что он не виноват. Пока принц молча сопротивлялся, Виктор Филимонович не обращал на стенания средней дочери никакого внимания. Он умело завалил мальчишку на живот, связал ему руки. Но тут Маринка влезла с объяснениями, что дело выеденного яйца не стоит – ничего ведь не было, потому что Тимурка ее любит, а Иринка сама разделась.

После этих объяснений совершенно неожиданно для всех Зойка подошла к лежащему на ковре принцу и залепила ему ногой в глаз. Тогда и Виктор Филимонович очнулся и обратил внимание на слова старшенькой. А Тамерлан после удара стал кричать и столько наговорил!..

Оказалось, что он плохого… нет, очень плохого мнения о всех сестрах. И даже Маринке досталось, потому что та сильно обидела Тимурку – оказалась не девственницей. Зойка – чокнутая, а Иринка – на все готовая подстилка, моль бледная, и много еще всякого. Иринка выбежала из комнаты и не дослушала – в конце принц снизошел до объяснений, почему она его совершенно не интересует и у них ничего такого не было.

В этом месте Зойка, схватившись за щеки, села возле принца на колени и повинилась:

– Ой, извини, действительно не было. Тебе не больно?

– Конечно, больно, гадина! Ты мне глаз выбила!

Зойка перевернула жениха на спину. Осмотрела его лицо.

Застывший истуканом от всего услышанного, Виктор Филимонович молча наблюдал, как две его дочки спасают глаз Тамерлана. Зойка принесла лед в полотенце, а Маринка пошла искать аптечку с примочками. Закончив к этому времени с уборкой в кухне, в гостиную вошла Дездемона и поинтересовалась, кто опять забрал ее нож для разделки мяса – одного не хватает. После полуминутной тишины и переглядываний отец с Зойкой бросились в дверь мимо Дездемоны искать Иринку.

Они обнаружили ее в ванной. Иринка сидела на полу и пыталась огромным ножом отрезать себе большой палец на левой ноге. Это было неудобно, но крови уже натекло достаточно, чтобы Виктор Филимонович совсем потерял голову. Настолько, что, наткнувшись на измученный взгляд дочери, схватил в коридоре небольшой огнетушитель, профессионально раскупорил его за полсекунды и укутал Иринку в пену с головы до окровавленного кафеля.

В последующей возне по спасению Иринки примечателен был крик Дездемоны: «Удушил принцессу мою ненаглядную! Пожарник долбаный, оттирай, она задохнется!» – никто не заметил, как Золушка улизнула из дома.

Филимон обнаружил ее пропажу только после сигнала тревоги – все были собраны в доме для срочного инструктажа, а Зойки не оказалось. Третий пост на дальнем повороте дал сигнал – едут чужие. У поворота для незваных гостей организовывали так называемую смотровую – дорогу перегородили «упавшим» деревом, машины остановились, чтобы устранить препятствие. После этого информация была уже более подробная – три фургона с вооруженными людьми, номера московские. Второй пост через восемь минут дал сигнал – повернули к участку Ирамова.

Кое-что разъяснилось. Не к нему, значит, не по работе. Значит, определил для себя Филимон – борцы едут. Или с терроризмом, или с наркотиками. И он не сомневался, что среди гостей Абакара найдутся приверженцы и того и другого.

Абакар

Стемнело. В имении Абакара уже разожгли костры. Между ними ходил, пошатываясь, пьяный медведь и иногда, услышав музыку, смешно притопывал на месте.

Пробираясь к дому Абакара, Зойка наткнулась на официанта Киру. Она узнала, что сегодня последний день обслуживания – праздник решили сократить. Половина нанятой прислуги уехала еще днем. Гости тоже готовятся к завтрашнему отъезду.

– А пленницу кто кормит? – спросила Зойка, внимательно вглядываясь в глаза Киры.

– Пленницу? Я думал, там террорист какой-то сидит, прячется, – усмехнулся Кира.

Они не знали, что в это время Марго была в доме – ее вывели для кормежки и туалета. Еще они не знали, что Абакар решил воспользоваться отсутствием Горгоны в яме и сделать так, чтобы ее больше некуда было сажать под замок. Он вышел из дома, осмотрелся и заметил, как кто-то прошмыгнул в голубятню. Ему даже показалось, что это была младшая Лушко. Конечно, быть здесь она никак не могла – они с Филимоном договорились: тот присматривает за всеми детьми у себя дома, а Абакар пытается уехать ночью в Москву с Горгоной или без нее, как получится.

– Зойка! – неуверенно позвал Абакар. – Это ты?

Зойка вышла на свет. Посмотрела на него и за две секунды поняла, что яма под голубятней пуста.

Не успел Абакар опомниться, как она исчезла, забежав за дом. Он достал телефон и набрал Филимона. Спросил только то, что его в этот момент беспокоило больше всего:

– Тимурка у тебя?

После чего со спокойной душой поджег голубятню.

Зойка затащила официанта Киру в сарай и, ничего не объясняя, раздела его до трусов. Под конец этого молчаливого действа Кира, загорясь лицом, тоже стал снимать одежду с девочки, что значительно ускорило процесс ее переодевания в костюм официанта. Кое-как упрятав косички под бейсболку, Зойка убежала, а на студента Кирилла, очнувшегося в сарае от крика «Пожар!», ее джинсы не налезали.

В суматохе Абакар потерял Марго, когда ее повели к стоянке машин. Он вывел свой джип и оставил с включенным мотором у ворот, а потом побежал разведать обстановку.

Голубятню быстро потушили. В траве у дома при этом раздавили несколько голубей, спасшихся от огня – в темноте они совсем слепые и боятся двигаться. Пахло паленым мясом и порохом. У стоянки Абакара встретил Карим. Сказал, что женщину заперли в ее же «Газели». В металлическом кузове.

– Без охраны? – спросил Абакар, наблюдая, как медведь Кузя слоняется у «Газели».

– Я охрана, – тихо ответил Карим, – подвернулся под руку. Да что толку? Ключей у меня нет. Кузов мощный, металлический. Хорошо укреплен для перевозки медведя. А замков целых три. Без отрезной машины не обойтись.

В доме послышался странный звук – громкое мычание коровы, усиленное репродуктором. Это был сигнал тревоги – его мог послать только Филимон. К поместью Абакара ехали чужие. Тут же запиликал телефон. Виктор Лушко сказал одно слово:

– Федералы.

Посмотрев на хозяина, Карим кивнул:

– Беги.

– Ты только замки срежь. Слышишь? Срежь замки, прошу!

– Срежь замки! – бормотал себе под нос Карим, зорко всматриваясь в даль, в мужчин у дома, разгребающих остатки голубятни. Они в мычании отсутствующей коровы ничего плохого не заподозрили. – Легко сказать – срежь! Мне проще провода замкнуть.

Карим сделал то, что проще: забрался в кабину и завел машину без ключей. Осторожно тронул с места, не включая фары. И самым малым ходом направился подальше от дома и от стоянки – к болоту.

За «Газелью» отправился медведь Кузя, за медведем – девочка Зоя.

Они пропустили громкую заварушку с криками и выстрелами, но в общем – обошлось без жертв. Несколько гостей были ранены. Через час подъехал грузовик «Урал» с цельнометаллическим кузовом и решеткой на крошечном окне. В него поместились все гости, а троих студентов-официантов, их наставницу и десять единиц стрелкового оружия федералы взяли к себе в фургон. Причем один официант почему-то оказался в трусах и лаковых черных туфлях, но на вопросы служивых – о кулинарном техникуме и кто после уроков съедает контрольные работы, отвечал адекватно.

Золушка

Выехав за пределы участка, Карим прибавил газу, и Зойка отстала. Чуть не заблудилась в темноте, потом пошла на громкий завывающий звук мотора и далекий свет фар. Когда выбежала на прогалину, ахнула. Карим не справился в темноте с дорогой, и теперь, несмотря на тормоза, «Газель» съезжала по размытой дождями глине вниз, в темную муть подступающего болота. Войдя передними колесами в жижу, машина замедлила скорость сползания, но тут же после отчаянного поворота руля со страшным грохотом завалилась на бок. Мотор продолжал работать, задние колеса крутились, а левое переднее полностью ушло в тину.

Зойка вскарабкалась на торчащее колесо и заглянула в кабину. Карим лежал на сиденье и ощупывал голову. Зойка спрыгнула вниз. Из-за падения обнажилась нижняя часть кузова, в котором оказалась небольшая – сантиметров шестьдесят на шестьдесят – решетка из толстых прутьев. И за этой решеткой белело женское лицо.

– Эй!.. – тихонько позвала Зойка. – Вы живы?

Вместо ответа пленница высунула в отверстие решетки руку и стала что-то ощупывать.

– Знаешь, для чего решетка? – спросила она. – Это слив для экскрементов. Фургон специальный – для перевозки животных. Чтобы можно было потом все смыть из шланга. У тебя есть фонарь?

Зойка перевела дух – женщина жива и не паникует.

– Нет.

– Ладно. Заберись в кабину, там у меня под сиденьем был фонарь и бутылка водки.

Зойка с большим трудом опять вскарабкалась на колесо. Подергала дверцу. Никак. Постучала. Карим подполз изнутри поближе и открыл дверцу.

– Кто тут?..

– Нужен фонарь. Был под сиденьем, – доложила Зойка.

Ни слова не говоря, через пару минут Карим приоткрыл дверцу и протянул фонарь.

– И бутылка водки, – вспомнила Зойка.

Вместо бутылки мимо Зойки в приоткрытую дверь пролетел гвоздодер. Зойка подождала-подождала и полезла вниз. Потом она осветила фонарем крепление решетки снизу. Петли и металлическая задвижка.

Марго под руководством Зойки попробовала ее открыть, но стало ясно – изнутри без инструмента ничего не получится. Гвоздодер оказался очень кстати. Зойка била по задвижке, пока решетка с лязгом не откинулась. Тогда она бросила гвоздодер и помогла Марго выбраться из отверстия для слива. Зойка очень устала, но в этот момент, обхватив ноги Марго, она почему-то думала о размерах экскрементов разных животных, какими они должны быть, если уж предусмотрена откидывающаяся решетка!..

Оказавшись на траве, Марго посветила фонарем вокруг. От нее исходил слабый запах духов и давно не мытого животного.

– Спасибо, – сказала она просто.

– Мне кажется, решетку нужно закрыть. Сделать, как было, – предложила Зойка. – Заляпать задвижку и петли грязью. И никто тогда не догадается, что она откидывается.

Марго молча пожала плечами. Вдвоем они закрыли решетку. Защелка не срабатывала, пришлось опять воспользоваться гвоздодером. Потом Марго выключила фонарь, и влажная темень залила глаза. Ничего не видя, Зойка услышала шум и ругательства. Это Карим неудачно спрыгнул с колеса. Когда глаза привыкли к темноте, Зойка увидела, что он стоит на четвереньках и шарит в траве. Нашел гвоздодер и пошел к запертым створкам.

Зойка минуты три стояла в оцепенении и наблюдала, как он лупит по одному из трех замков. Потом очнулась.

– Карим! Эй! – пришлось кричать громко. – Карим, все. Больше ничего не надо делать. Все в порядке! Марго уже… – она оглянулась, а рядом – никого.

Пошатываясь, Карим смотрел с полминуты на девочку, потом бросил гвоздодер и лег на траву навзничь. Его лоб был разбит над левым глазом и чернел запекшейся кровью. Из кустов с оглушительным треском вылез медведь Кузя. Потоптался и стал укладываться рядом.

– Иди отсюда, пес поганый! – устало гнал его Карим.

Садовник

Обнаружив пропажу дочери, Филимон сильно задумался. Ехать ее искать в самую заварушку? Если Зойка там, Абакар сразу сказал бы в телефон. Елисей предложил подождать минут двадцать.

– Как она посмела, я же запретил? – не мог поверить в Зойкино коварство Филимон.

– Я за нее спокоен, – уверенно отвечал Елисей. – Фиг ее найдут, если она не захочет.

Унимая рвавшееся сердце, Филимон с прагматичностью спасателя уговаривал себя не паниковать. Паника – плохой помощник, тем более ничего уже не изменить. Зойке могла угрожать только случайная пуля. Если рвануть за ней в имение Абакара, пулю не остановишь, а его загребут со всеми, и минимум три дня он будет в отсутствии. А на нем теперь – пятеро детей. Виктор Лушко вдруг подумал – интересно, успеет ли Зойка угадать случайную пулю? И что думает стреляющий в метнувшуюся вдалеке тень? Хватит ли дочери времени сопоставить его мгновенную мысль о тени со своим телом?.. Впав в полный умственный столбняк от неразрешимых загадок, Виктор Филимонович злорадно поздравил сам себя: девчонке только тринадцать, а он гадает, убежит ли Зойка от пули – счастливое детство он ей устроил. Засев в гараже, дождался сообщения с пульта связи – федералы отбыли. Дал себе еще пятнадцать минут и позвонил Кариму.

– Зойку видел?

– Только что была рядом.

– А ты где?

– На болоте. Отлеживаюсь.

– Иди домой, Карим, – сказал Виктор Филимонович. – Гостей увезли.

И начал натягивать высокие сапоги.

– Отбой, – сказал Елисей, – показывая на свой наушник в ухе. – Она в голубятне. Отсидится, пока свет в доме не погасим, и прошмыгнет к себе в комнату.

– Я ее сейчас сам в дом затащу! – завелся Филимон.

– Нельзя, – уверенно заявил Елисей. – Нельзя Зойку трогать в ее норке. Она уверена, что никто не знает, где она прячется. Пусть и дальше так думает, чем искать потом новую нору.

– С чего ты взял, что это она? – не мог успокоиться Филимон.

– А кто еще так тихонько копошится – как мышонок.

Обойдя с Филимоном дом, Елисей устроился в гостиной у темного камина, не включая свет. К этому времени, как ни странно, многие уже заснули. Спал принц Тамерлан в запертой спальне с решетками на окнах и горшком под кроватью. Примочка сползла с его лица и подтекала желтоватым пятном на белой наволочке. Спал маленький Филя, лежа щекой на золотом руне волос Дездемоны. Спала Луня, свернувшись зародышем и уткнув нос в коленки. Не спал Филимон. Сидел около включенного ноутбука и в который раз просматривал то почту, то бухгалтерию – счета, покупки, поездки, ремонт, отслеживая малейший компромат или несоответствие по доходам и затратам. Не спали Маринка с Иринкой. Лежали, настороженно слушая дыхание друг друга. Маринка встала и на цыпочках подошла к кровати сестры. Бережно прикрыла ее, притворившуюся спящей, одеялом. Потрогала лоб. Отец сказал, что рана на ноге может воспалиться, поднимется температура, тогда придется отвозить Иринку в больницу. Сев у окна, старшая сестра думала о Тамерлане, о ноже и своей пятке, в общем, о злой сказке про Золушку – не сказка, а дурдом полный, а Иринка в это время смотрела на нее сквозь слезы.

Примерно через час в дом тихо вошла Зойка. Елисей сначала и не узнал, кто это – в брюках, белой рубашке с бабочкой и черной жилетке. Зойка пошла в ванную. Елисей передал Филимону по рации, что младшая дома, и уже протянул руку, чтобы выдернуть из уха наушник, но тут услышал в голубятне постороннее присутствие – легким шорохом. Он встал, рука сама достала из кармана пистолет, как при охоте на ворону. Тихонько выйдя из дома, Елисей остановился и еще раз прислушался. Ему показалось, что он слышит дыхание и как кто-то шепотом разговаривает с голубями:

– Надеюсь, у меня нет на вас аллергии…

И звук сдерживаемого чиха потом.

Елисей убрал оружие и вернулся в гостиную. Нужно было хорошенько обдумать варианты: в голубятне могла прятаться Горгона или сбежавший во время захвата гость. На девяносто процентов он был уверен, что там – Горгона. Но совершенно не понимал мотивацию ее действий. Зачем она сидит в голубятне? Почему не идет в дом? Допустим, эта женщина собирается с рассветом незаметно выехать. Значит, она пойдет в гараж. Хотя непонятно – почему ей сейчас не убраться? Неужели это кто-то из гостей Абакара? Тогда – опять же – почему он не идет в дом?

Совсем замучившись перебирать все эти версии, Елисей уже собрался пойти к хозяину и скинуть на него решение проблемы, как позвонили военные. Спустившись, Филимон сказал, что к ним едет «Скорая помощь».

Елисей сообщил, что Зойка пришла, все в порядке. О ее странном наряде он говорить не стал.

– Может быть, «Скорую» вызвали федералы после перестрелки, а она запоздала?

Выждали десять минут и получили сообщение – фургон повернул к ним. В кабине видны два человека. Отделение для перевозки больных, естественно, не просмотреть, поэтому и дерево на повороте подкидывать не стали.

Елисей с хозяином приготовили оружие, выключили весь свет в доме, оставив только фонарь над крыльцом. Филимон пошел за дом, а Елисей стал в прихожей наготове.

Когда появилась «Скорая помощь», Елисей сразу доложил Филимону по рации – это тот же фургон, что отвозил крестную Аделаиду с сердечным приступом.

– Это ничего не значит, – сказал Филимон. – Не расслабляйся.

Елисей не расслаблялся. Машина остановилась недалеко от крыльца. Постояла с полминуты и посигналила. Елисей не двигался с места, надеясь, что Дездемона спит крепко и не пойдет выяснять, кто сигналит. В «Скорой» выключили двигатель и еще раз нажали на клаксон. Прошло пять, шесть, семь минут – тишина, и никакого движения. По правилам обороны Елисей не должен проявляться, пока кто-нибудь не выйдет из машины. Но он увидел вдруг, как к «Скорой» подошел кто-то с затемненной стороны, не разобрать – мужчина или женщина. Дверца кабины открылась, и на газон была выставлена… клетчатая сумка на колесиках!

– Не поверишь, они привезли Аделаиду! – простонал Елисей в рацию.

Филимон и не верил, пока не подошел к «Скорой» и не обнаружил крестную – почему-то уже в длинном махровом халате, утаскивающей свою сумку к крыльцу.

Он был так взвинчен, что позволил себе несколько неприличных выражений в адрес Аделаида Львовны, разъезжающей в машине «Скорой помощи» по ночам.

– Когда я выехала, было светло, – огрызнулась та.

Виктор Филимонович заметил на ее лице медицинскую повязку. Такие же болтались на шее у двух медиков, сидящих в кабине.

– Сколько с меня на этот раз? – разъяренно спросил у них Филимон через открытое окно. И получил ответ:

– За все уплачено. Дороговато, конечно, за доставку сумки, но у всех свои причуды, – пожал плечами медик.

Филимон подозвал Елисея. Доложил сердито:

– Представляешь, они за доставку сумок берут отдельно!

И потребовал открыть отделение для перевозки больных. Тот, что сидел за рулем, покачал головой, завел двигатель, и начал закрывать окно. Но после демонстрации Елисеем его средства борьбы с воронами, все понял, вышел из кабинки и открыл задние двери.

– А в чем дело? – спросил он. – Что вы ищете? Я же говорю – одна сумка была.

Когда отсек для перевозки больных был тщательно осмотрен, медиков отпустили. Потом досмотрщики стояли и смотрели, как пропадают вдали огоньки уехавшей машины. Дождавшись первобытной темноты в той стороне, они посмотрели друг на друга.

– Что-то мне не по себе, – сказал Елисей.

– И мне, – кивнул Филимон.

Для полного успокоения Елисей предложил взять фонари и осмотреть голубятню. Сходили осмотрели. Ничего подозрительного. Только пахнет то ли собачьим дерьмом, то ли дохлым хорьком. Елисей не стал в темноте проверять мышеловки. Убрали оружие, сели снаружи голубятни на скамью.

– Я вот чего не понимаю, – сказал Елисей, – откуда она вышла?

– Кто?

– Крестная наша. Сказали – два человека в кабине. Откуда она вышла?

– Не иначе, прилетела на помеле, – зевнул Виктор Филимонович.

– Филимон… Не пойми меня неправильно, но я хочу ее осмотреть.

– Кого?

– Крестную.

– Завтра осмотришь, когда она на балконе в половине седьмого утра будет делать зарядку и изображать при этом оргазм.

– Ты как хочешь, а я должен на нее посмотреть.

Смотреть Аделаиду пошли вдвоем. Обнаружив, что в ее комнате уже темно, достали фонари.

Крестная спала, укрывшись до подбородка. Пальцы в обрезках перчаток цепко держали одеяло у лица. В стакане на тумбочке плавали вставные челюсти. Елисей приподнял одеяло со стороны ног. Увидел знакомые белые носки из козьего пуха.
– Хватит! – шепотом сказал Филимон, когда садовник стал поднимать одеяло выше. – Хочешь судиться с этой выдающейся личностью за попытку группового изнасилования?

Золушка

Филимон не смог заснуть. Побродив по дому, пошел к Зойке. Сел рядом с девочкой на кровать, посмотрел на нее сквозь зеленый сумрак – светился ночник в углу, и сказал:

– Ты меня ослушалась. Я приказал – из дома ни ногой. Получается, ты меня подвела.

– Я не могла иначе, пойми! – выдохнула Зойка с облегчением и села, схватив отца за руку.

– Ты меня ослушалась, – грустно повторил Виктор Лушко.

– Пап, мне пришлось это сделать. Я спасала свою бабушку.

Филимон уставился на дочь.

– Кого ты спасала?

– А вдруг она моя бабушка? – с отчаянием прошептала Зойка.

– Подожди, ты сказала, что должна была помочь Марго. Какая еще бабушка?

– Эта самая Марго может быть моей родной бабушкой. Подожди, не ругайся, я объясню. Один полковник на станции Бологое сказал, что знает Марго и что Аделаида – ее сестра. Вникни, пожалуйста, и не думай о пустяках – что я делала на этой станции, и все такое, – попросила Зойка.

– Что ты делала на станции Бологое? – не смог удержаться Филимон.

– Пап, это неважно, честное слово! Ты только не анализируй!

– Что! Ты!..

– Ладно, я продавала пирожки. С крестной. Мы встретили полковника, он сказал, что Аделаида – сестра Маргариты Тиглер. Получается, что Горгона – моя бабушка!

– Я ничего не понимаю, – схватился за голову Филимон. – Откуда это получается?!

– Ну, пап, вникни. Аделаида сказала, что мой отец был ей племянником. Вспомни, она сама тебе это говорила.

– Допустим, – кивнул Виктор Филимонович.

– Мой отец – племянник Ады. У нее есть сестра – Маргарита Тиглер. Значит, мой отец – сын Марго, а она сама – моя бабушка. Так? Я должна была попробовать ее спасти.

– Ничего не так! – вскочил Филимон. – Марго – твоя бабушка?! Этого просто не может быть. Никогда! Я не позволю… – растерянно закончил он, озаренный воспоминанием. – Она спросила: «Вы здесь главный?..»

Женщина в сари на раскопках в Индии. Неужели она подошла именно к нему, потому что знала?..

– Стоп! – Виктор Филимонович взял руку дочери и сильно ее сжал. Мелькнула мысль. – Вдруг, у твоей крестной не одна сестра, а? Мы сейчас с тобой успокоимся, поспим, а завтра с утра я все выясню.

– Пап, не надо допрашивать Аделаиду, пожалуйста, – попросила Зойка.

– И не собираюсь. У меня есть свои каналы. Я вообще не буду ни о чем ее спрашивать, пока точно не выясню, кто она такая и зачем влезла в мой дом. Все. Спи.

Шагнув за дверь, Виктор Филимонович вернулся. Он не успел рта открыть. Зойка его опередила:

– Она выбралась, а потом куда-то пропала. Карим вывез фургон к болотам, а я помогла открыть люк снизу. Ты ведь не прогонишь Марго, если она сюда придет?

Отец молча вышел, сердито хлопнув дверью.

Пожарники

Он разбудил Елисея в его флигеле на рассвете.

– Не спится? – первым делом спросил тот.

– Да так… Военные разбудили. У болот рядом с имением Абакара шарят три поисковые группы. Звонил Карим. Люди в штатском обыскали дом. Смотрели документы. Мелкие предметы не разглядывали. Похоже, искали человека. Прочесывают лес. Взяли в помощь два взвода солдат. Велели задерживать всех, кто им на пути попадется. Нужно и нам приготовиться к встрече гостей. И получается, что Горгона – Зойкина бабушка, – вдруг не в тему закончил Филимон.

– И что, кто-нибудь им встретился?

– Да кто тут, на болотах, может встретиться не в сезон – ни ягод, ни грибов? – возмутился Филимон. – Ты слышишь? Горгона – Зойкина бабушка.

– Бога-а-атая девочка будет, что и говорить, – зевнул Елисей. – А я думаю, чего она вокруг тебя увивается.

– Да кто увивается?

– Горгона. Я думал, она к тебе неравнодушна. А что? Вы почти одногодки.

– Перекрестись, – прошептал Филимон. – Наша гостья Аделаида – ее сестра. По матери.

– Тогда все понятно, – опять не удивился Елисей. – Откуда такие сведения?

– Шуруп по моей просьбе вскрыл файлы ФСБ. Не все, какие хотелось бы. В «аномальных явлениях» по Горгоне закодированной информации осталось килобайт триста.

– Нехорошо, – заметил Елисей. – Сам говорил – соваться к ним можно только в крайнем случае.

– Он наступил! Этот крайний случай наступил, понятно? Только бабушки Горгоны мне и не хватало!

– Понятно, не ори. Оглушил совсем.

– У Марго есть старшая сестра по матери – Аделаида Парфенова.

Елисей встал, прошелся по комнате, посмотрел на Филимона, почесал нос, разгладил пышные усы и спросил:

– Ты чего вообще пришел?

– Я пришел сказать… – Филимон задумался, потом посмотрел на Елисея в озарении. – Я пришел сказать, что не может такого быть, чтобы Марго родила ребенка! Я с ней говорил, она и мужика-то постоянного завести не может!

– Ну, знаешь, для этого дела постоянный мужик не нужен, сойдет любой случайный. Но я тебе скажу, зачем ты пришел. Ты боишься Зойку потерять. Одно дело – какой-то неизвестный, давно пропавший отец, а совсем другое – такая бабушка, как Марго. Витька, будь мужиком, переключись на сына. И потом, у тебя есть неплохой вариант – возьми Горгону к себе жить. И Зойка будет всегда рядом. Только представь, – мечтательно закатил глаза Елисей, – утром проснешься, а на балконе две бабушки зарядку делают!..

Филимон посмотрел разъяренно.

– Я думал, ты мне друг!

– Ошибочка, хозяин. Я твой садовник. А то что же получается? Как голубей жрать на празднике – так я садовник, дома посижу, за порядком посмотрю. А как Марго в бабушки брать, так я друг, да? Напиваешься до полной отключки без садовника, а паниковать приходишь сюда, во флигель!

– Замолчи, а то поссоримся! – предупредил Виктор Филимонович.

– С чего это, хозяин? Или я плохо за газоном ухаживаю? Водопровод протек? Или продукты доставлены не вовремя? Может, не так чего охраняю? А ты меня уволь.

Виктор Лушко посмотрел на Елисея долгим укоризненным взглядом.

– Ду-у-урак!

– А ты умный, ввалился ко мне спозаранку и рассуждаешь, что Марго не может иметь детей. Дураком обзываешь. У дурака есть сын, между прочим, – заявил Елисей. – Ты как-то считал общих детей нашей команды, так вот – плохая у тебя арифметика. У меня есть сын. Ошибка молодости, так сказать. И он попал под следствие месяц назад. Вот такая веселая семейка получается.

– За что попал? – спросил Филимон, мгновенно успокоившись.

– За хранение наркотиков.

– Сколько ему лет?

– Девятнадцать. Хочешь, напишу на тебя опекунство? Не хочешь? Не ожидал небось, что при живом Абакаре придется терпеть выходки Тимурки, да еще держать его взаперти связанным? Зачем я тебе все это говорю – понял? – спросил Елисей.

– Неси бумагу, пиши на меня опекунство.

– Не понял, значит. А говорю я тебе все это, потому что ты зажрался, Виктор Филимонович. У тебя девки живы-здоровы, сын появился без единой грязной пеленки, без ночей, когда зубы режутся. И по бабушке каждые полгода сваливается, а ты от такой полной жизни сердце подсадил своим раздражением да беспокойством. Сам пиши на меня опекунство, хозяин. Если еще одна напасть счастливая на твою голову свалится – вроде дивы подиумной, из инфаркта ведь не выкарабкаешься. Это я тебе говорю, садовник с дипломом врача. Я твое сердце каждый день слышу.

– Я напишу, – задумался Филимон. – Да ты-то вытянешь весь мой детский сад, если что?

– Сам ты дурак, – улыбнулся Елисей.

Мачеха

Она не ответила на предложение полковника Кнура встретиться. Просто положила трубку. Он позвонил в гостиничный номер в Будапеште. Поздно ночью Медея вернулась еле живая, разделась с порога, сходила в ванную, открыла краны, позвонила портье, чтобы принесли бутылку токайского, и тут из темноты раздался голос полковника:

– Я уже заказал. Именно токайское.

Медея включила свет. Полковник сидел в кресле и смотрел на нее насмешливо.

Ничего не ответив, Медея ушла в ванную. Сидела в пене, не торопясь и ни о чем не думая. Кнур постучал и принес бокал с вином. Стало лучше. Полковник подал полотенце, намекая, что пора вылезать. Медея с тоской подумала, не позвонить ли в полицию?.. Посторонний мужчина в номере. Пусть помашет своим удостоверением. Здесь таких совсем не уважают.

– А я вам еще курицу отварную заказал. Решил – придет голодная, уставшая.

Медея передумала звонить. Курица выглядела странно.

– Я съел всю шкурку, – объяснил Кнур. – Что? Зря? Я думал, вы не едите ничего жирного. У меня племянница балерина с курицы ест только грудку. Никакой шкурки или бедрышка.

– Спасибо, – сказала Медея, отделив себе грудку.

Кнур с радостью подтащил к себе блюдо с остатками птицы. Наблюдая, как он выгрызает мягкие места у косточек, Медея подумала, что полковник слишком доволен, слишком – не торопится. И приготовилась к неприятностям. Именно с неприятностей Кнур и начал разговор, вытирая руки льняной салфеткой.

– Вам придется поехать в Россию. Как можно быстрее.

Медея ничего не ответила, попивая вино.

– Я понимаю, вам интересно, куда. Скажу. Во Владимирскую область. От поселка Конюхово километров шесть до воинской части, потом – направо. А можно от Степанихи, но это если через Александров. А от Конюхова – через Загорск, там дорога лучше, и места – загляденье. Молчите? Понимаю. Могу на карте показать, если вы подзабыли, где Владимирская область находится.

Медея молчала.

– Ладно, – не унывал полковник. – Куда – вас не интересует. Могу сказать – зачем. Я хотел, чтобы вы сами спросили, понимаете? А вы молчите. А у вас, Медея, между прочим, проблемы в семье. О! Удивились! Хоть какая-то реакция. Спасибо.

– Полковник, начните с конца. Мой куратор, когда был жив, рассказывая о задании, начинал с конечной цели. Я сама выбирала, куда, когда и как. А он ставил цель.

– Это – пожалуйста! Цель такая. Разыскать предводительницу банды мародеров и взять ее под полный свой контроль.

– Абсурд, – сказала Медея, подумав. – При чем здесь я?

– Вы просили цель, я ее назвал.

– И что же, я должна искать эту самую предводительницу во Владимирской области?

– Да. Где-то в болотах возле Конюхова. Рядом с имением Виктора Филимоновича Лушко, – уточнил Кнур.

– Очень заманчиво, – Медея подавила смешинку в глазах, никак не отреагировав на имя, – но в ближайшее время…

– Я ведь не зря сказал про вашу семью, – перебил Кнур. – Ваша мать… Простите, ваша родная мать как раз сейчас там проживает.

– Ах вот оно что! – Медея встала и принесла из холодильника минералку. – Тут вы попали мимо цели. Мне плевать на мою родную мать. Она для меня никто.

– Вы знаете ее имя?

– Знаю… – Медея задумалась. – Где-то записано. Полковник, начните же с конца. Моя мать – предводительница банды мародеров?

– Нет. Речь идет о Марго Тиглер. Это имя вам что-нибудь говорит?

– Не думаю. У моей матери другая фамилия.

– Марго Тиглер – ваша тетя.

– Полковник, – Медея серьезно посмотрела ему в глаза, – если вы пришли сюда, чтобы вывалить на меня дюжину тетей, дядей и племянников с племянницами, то зря потратили время. У меня новое имя и новая судьба, а после того, как приемные родители погибли в автокатастрофе, Россия с ее родственниками для меня не существует.

– Ладно, – кивнул Кнур, – поговорим без родословной. Марго Тиглер – ясновидящая. Она наводила команду так называемых спасателей на горячие точки катастроф, те прибывали раньше других служб – естественно, и снимали сливки. Изумрудное колье, кстати, из серии этих грабежей.

– Ясновидящая – это интересно. А как же наука метеорология? – улыбнулась Медея.

– По-моему, полная туфта. Но наша Служба клюнула.

– Ага. А вы, значит, потихоньку решили разработать другую версию.

– Можно и так сказать, – согласился полковник. – А может, мне Марго жалко. Продали ее соратники исламистам. Или пытались продать. Так или иначе – она пропала.

– Дайте я предположу, – заинтересовалась Медея, – вы узнали о том, что ее продают…

– Она сама мне сказала. Передала через сестру, – вставил Кнур.

– Ну да. И решили ей помочь. Отправили в место дислокации исламистов – во Владимирские болота – парочку микроавтобусов со спецназом. Шум, стрельба, куча трупов и – никаких следов ясновидящей. Угадала?

– Почти, – вынужден был сознаться Кнур. – Спецназ мне не дали, но отдел по борьбе с терроризмом отловил в ходе операции шестерых разыскиваемых. А имя Виктор Филимонович Лушко вам ничего не говорит?

– Абсолютно. Племянник? Двоюродный дядя? Кто он мне?

– Да ладно, неважно, если не помните. – Кнур погасил огонек в глазах. – Вернемся к нашей теме. В то время, когда готовилась передача Марго Тиглер, ваша матушка поселилась в доме этого самого Лушко, что мною было расценено как попытка организации ею побега своей сестры. Так и случилось.

– Давайте называть эту женщину Парфеновой Аделаидой. Обойдемся без «матушки», – предложила Медея. – И что? Побег прошел успешно?

Полковник удовлетворенно хмыкнул – помнит имя!

– Не скажу, что успешно, – продолжил он, – так как Марго до сих пор не нашли. А прошло уже две недели. Нашли автофургон, в котором ее заперли. Он оказался в болоте, и кузов заперт, но пустой. Мои люди обшарили весь лес и болота поблизости. Обыскали три участка с домами в радиусе двадцати километров. Марго нигде нет. И я в жизни не поверю, что ее засосало болото.

– Мало ли… – пожала плечами Медея.

– Исключено, – покачал головой Кнур. – Она же за девять дней должна была о своей смерти знать в мельчайших подробностях!

– Интересная у вас работа, – заметила на это Медея. – Никогда не думали, что делает человек после того, как узнает о месте и времени своей смерти?

– Вижу, вы меня поняли, – Кнур решил не отвлекаться.

– Вы меня тоже, – уверенно заявила Медея. – Никакой России, никаких болот, никаких родственников. У вас еще что-то ко мне?

– То есть вы не хотите повидаться с матушкой… С Аделаидой Парфеновой, хотел я сказать?

– Абсолютно!

– А с дочкой? – невинно поинтересовался Кнур.

Медея побледнела и выдохнула:

– Врешь!..

– Ни боже мой! – полковник прижал к груди руку. – Шустрая девчушка. Тринадцать лет.

Медея вскочила.

– Как это возможно?

– Ну как… Юный Моцарт бросил свою подружку Наденьку, а та оказалась беременной. Она сама об этом не знала, когда вы расстались. Решила оставить ребенка. Вышла замуж за вдовца с детьми, да и померла спустя два года.

– Вы!.. Служба знала?

– Нет. Мне Марго на кассете это передала. Чтобы я позаботился о ее племяннице Зое Лушко. Я сложил один и один. Получилось, что Зоя Лушко ваша дочь. Аделаида тоже наверняка это знает, последние два года постоянно отирается возле внучки.

– Я вам не верю. Доказательства?

– Отвечу вашими же словами – только по анализу ДНК. Поехали, сделаем? – предложил полковник.

Медея мерила шагами комнату.

– Хотите сигарету? – спросил Кнур.

И потом сам поднес зажигалку к трясущейся руке. На какое-то мгновение ему даже стало жалко того, кто когда-то был Модестом – выплеснуть такое на мужика, когда он потратил больше года на изменение внешности.

– Вы очень хороши, – сказал Кнур, когда Медея села на диванчик рядом с ним и уставилась в никуда, выдыхая дым. – Грудь искусственная?

Медея покачала головой.

– Гормональный курс. Сама выросла.

– А свет тогда в лондонской гостинце, в ванной, специально, да? Значит… – Кнур замялся.

– Мой член остался при мне, если вас это интересует, – зло выдохнула Медея. – И я по-прежнему люблю женщин.

– Прекрасно, – одобрил полковник.

– Впрочем, как и некоторых мужчин, – добавила Медея.

– Неважно, – великодушно заметил Кнур. – Простите за любопытство. Как вам удалось прятать… его, когда вы в гостинице голая вертелись?

– Элементарно. Заправляется назад между ног. Многие транссексуалы позируют голыми. Мне размер не позволяет.

– Так это же прекрасно! – продолжал восхищаться Кнур. – А то я перед нашей встречей почитал о пластических новшествах в области изменения пола. Как мужику в этих случаях вагину делают. Ужас! Полостные операции, насаживают скобки для подтяжки внутренностей, а особенно меня потрясло это выворачивание оставшейся шкурки внутрь…

– Полковник! – остановила его Медея. – Заткнитесь. Если бы не долбаные изумруды, вы бы меня в жизни не нашли! Я ушла в это тело не из-за гормонального или психического сдвига.

– Вы исчезли чисто, что и говорить, – согласился полковник. – Красиво. Поедете посмотреть на дочку?

– Издеваетесь, да? Появиться в таком виде? Перед тринадцатилетним подростком?! Здравствуй, я твой папочка? Да пошли вы куда подальше!

– Вы опять меня посылаете, а ведь я никому еще не сообщил о вашем ребенке.

– Еще бы! – заметила Медея, потушив сигарету. – Упустить такую возможность шантажа!

– Зачем вы так, – укоризненно сказал Кнур.

– А что вы сейчас делаете? Шантажируете меня.

– Ладно, я вас шантажирую. Я говорю, что сохраню эту тайну, если вы съездите в Россию и поищите Марго Тиглер, вашу тетушку.

– На кой черт она вам сдалась? – раздраженно спросила Медея.

– Еще как сдалась. Она некоторое время работала на Службу.

– Понятно…

– Ничего вам не понятно. Я хочу, чтобы Марго прекратила снабжать информацией мародеров.

– И надела форму с погонами, аминь!

– Можно без формы. В моих интересах, чтобы ФСБ продолжала разрабатывать версию по управлению погодой.

– Ладно, полковник, мне наплевать, чего вы хотите, – сказала Медея, откинувшись на спинку дивана и закрыв глаза. – Я точно знаю, чего вы не хотите – жить на одну пенсию. Думаете, эта женщина скажет вам, где спрятаны три тонны золота из подвалов под торговым центром?

– И очень ценный Будда из индийского храма. Я скажу ей, что пора собирать камни.

– Получается, что я должна приехать в эти болота, найти ясновидящую Марго и объяснить ей, что пора делиться? Три тонны золота и много всего прочего так просто не реализуешь. Пусть расскажет, где она с командой это спрятала, так?

– Приблизительно, – кивнул Кнур.

– А зачем ей это делать?

Полковник задумался.

– Если честно, – сказал он, когда Медея уже хотела хлопнуть в ладоши, чтобы его разбудить, – мне показалось, что она сама этого хочет. Зачем было говорить о племяннице? Чтобы я нашел вас – другого ответа нет. А вы бы приехали посмотреть на дочь.

– А вы потом – на золото, – ехидно продолжила Медея, – и в конце все будут счастливы, да?

– Что я могу сказать?.. Можно по-другому. В конце – все умерли. В один день. Это тоже из сказки. Вам так больше нравится? Кстати! Виктор Филимонович Лушко – отчим Зои.

– Понятно. Тот самый вдовец с детьми?

– Точно, – кивнул Кнур, представляя их встречу и жмурясь хитрым котом. – Вы ему понравитесь, обещаю.

– Знаете, какой сегодня день, полковник?

– Пятница, – ответил Кнур.

– Сегодня мой день рождения. Тридцать три года. Это заставляет задуматься.

– Да, возраст Христа. Я раньше часто думал, кто он – мужчина или женщина? Потом понял: он и то и другое, – сказал Кнур.

Медея посмотрела на него ошарашенно.

– Да-да, – кивнул Кнур. – Он был мужчиной, женщиной, ребенком, животным, растением и богом. Одновременно. И всех, кем был, он любил. Только так можно правильно понимать жизнь.

Потом они сидели в тишине. Кнур первый ее нарушил – стал копаться в карманах, чертыхаться и натужно сопеть. Наконец все нашел. И затих с билетами и паспортом в руке.

Медея посмотрела на толстяка рядом, на его белые виски, мятые брюки и пыльные ботинки. И протянула руку.

Крестная

Через десять дней после обыска в доме и проверки документов всех присутствующих встряска от праздника и его последствий понемногу стала сменяться обыденностью. В доме Виктора Лушко эти десять дней прошли на редкость тихо, никто ни разу голоса не повысил. Даже Тамерлан, прочитав оставленное отцом письмо, подошел к Филимону и сказал, что стеречь его не надо, а надо помочь с отъездом в Карши, к отцу. Филимон обещал подумать, как это сделать. Он ждал известий от Абакара.

На одиннадцатый день Аделаида, устроившись с обильным завтраком на террасе, увидела сразу двух ворон, прилетевших к ней. Она нашла взглядом садовника – Елисей копался возле курятника. Подлетела еще парочка ворон. Сели рядышком на перила и разглядывали ее черными бусинами глаз. Аделаида забеспокоилась. Побежала к себе в комнату и вернулась с арбалетом. Вставила стрелу, положила оружие рядом с чашкой на стол и не спеша доела творожок.

Елисей, серьезно обеспокоенный прорванной маскировочной сеткой над прогулочным куриным загоном – уж не ястреб ли появился? – не сразу увидел ворон. Он пошел к дому с инструментами, и застыл от такого количества поганой птицы на террасе – пять штук! Бросив инструменты на землю, выдернул пистолет.

Аделаида взяла арбалет и подошла к перилам.

– Уйди, чучело! – крикнул ей Елисей, стреляя в ворону.

Попал. Одна свалилась замертво, остальные взлетели, натужно опираясь на воздух крыльями.

Аделаида вскинула арбалет к плечу. Когда Елисей прицелился второй раз, она выпустила стрелу.

Выскочивший после выстрела Виктор Филимонович увидел следующую картину: крестная Ада, стоя на террасе, заправляет в арбалет стрелу. Над нею в лучших традициях фэнтези о колдунах и вампирах, с дикими резкими выкриками кружатся вороны. На газоне, метрах в двадцати от дома, сидит садовник Елисей, зажимая одной рукой другую. Его предплечье в десяти сантиметрах от ладони насквозь проткнуто стрелой.

На этом спокойствие в доме Виктора Филимоновича закончилось. И – никаких намеков на фэнтези. Начался фильм ужасов «Птицы-2». Где бы с этого момента ни находилась Аделаида, над нею собирались вороны. Десять, двадцать!.. Если крестная изволила пребывать в доме, птицы садились на ближайшие деревья, крышу и балконы в ее ожидании. Гадили вороны ужасно – все было заляпано их пометом. Садовник Елисей чудом за эти дни не повредился мозгами. Они с Аделаидой успели сделать еще по одному успешному выпаду друг в друга – Елисей с трех выстрелов завалил двух ворон – он стал делать не по одному, а по много выстрелов сразу, а крестная ранила его стрелой в ногу над коленом. После этого у обоих отобрали оружие, пули и стрелы.

Когда Ада медленно прогуливалась по участку, вороны спускались на траву и шли за нею единой массой. Издалека это было похоже на тянущийся за королевой темных сил грязно-серый шлейф. Видя такое, Дездемона то и дело крестилась у окна.

Виктор Филимонович стал подумывать, как бы избавиться от Аделаиды хотя бы на некоторое время, чтобы Елисей пришел в себя – тот стал бледный и злой. Крестная, наоборот, была весела и доброжелательна, как хорошо выспавшийся наконец человек. Много гуляла, уводя стаю ворон за собой к болотам, и все тогда часа на два вздыхали с облегчением.

Мачеха

Как раз в утреннюю прогулку Аделаиды садовник встретил подъехавшее к дому такси. Увидев, кто из него вышел, Елисей заметался на месте, а потом бросился в дом искать хозяина. Обнаружив его с ребенком в гостиной, упал на колени:

– Прости, это я накаркал! Прости, Филимон, она тут!

– Говори толком, я ничего не понимаю, – Виктор Филимонович не удивился – последние дни садовник частенько вел себя странно.

– Она приехала, приехала!..

Добиться большего было невозможно. Филимон пошел посмотреть, кто приехал. Зойка опередила его, выбежав с Тамерланом из-за дома. Увидев высокую женщину в черном, она застыла и перестала дышать. Медея сняла очки и посмотрела на девочку.

Подошел отец. Увидев его, Медея вздрогнула и задержала дыхание.

– Ты? – застыл и он рядом с Зойкой, увидев гостью. – Как ты меня нашла?

– Нет! – прошептала Зойка. – Этого не может быть! Это невозможно!

– Я тоже обалдел, – отец обнял ее за плечи. – Успокойся. Это…

– Это невозможно! – топала ногами Зойка. – Так не бывает!

Вырвалась и убежала к лесу. Ей пришлось далеко бежать, чтобы отыскать крестную. Аделаида сидела на полянке в окружении ворон и плела веночек из ранее собранных колокольчиков и лютиков. Зойке пришлось отбрасывать птиц ногами, чтобы подойти к ней поближе.

– Крестная!.. Она приехала. Медея приехала!

– Отлично! – удовлетворенно кивнула Аделаида. – Все отлично. Все так и должно быть.

– Она посмотрела на меня!..

– Ничего страшного, – заметила Ада.

– Но она же… как это сказать?..

– Да. Она – именно то, что ты поняла. Это твой отец. Все хорошо детка, все хорошо… Пойдем-ка домой, пока Виктор не наделал глупостей.

Кухарка

Гостью провели в гостиную. Осмотревшись, Медея сняла легкую шелковую накидку и оказалась в длинном закрытом платье – черном, и длинная нитка белого жемчуга до низа живота. Как только она вошла, застыла взглядом на ребенке. Филя играл на ковре, не обращая на гостью никакого внимания. Обалдевший Виктор Филимонович не знал, куда деваться.

– Дездемона, принеси гостье чаю! – крикнул Филимон слишком громко. – И поесть. Хотите… Хочешь есть? – спросил он у Медеи.

Та покачала головой, пряча глаза. Виктор Лушко не мог сидеть. Он стал ходить по комнате, потом взял игрушечную пожарную машину, стал у окна и занялся вытаскиванием длинной пластмассовой лестницы. За дверью, дрожа, стояла с подносом Дездемона и боялась войти – как бы не упасть или не зареветь, чего доброго. О беготне хозяина по свету за подиумной дивой она знала, но была уверена, что никогда такая птица не залетит в этот дом. И вот!..

Толкнув приоткрытую дверь ногой, Дездемона вошла. Стараясь смотреть под ноги, пошла к журнальному столику и вполне прилично опустила на него поднос с едой и чайником. Выпрямилась. Выдохнула и подняла глаза на гостью.

Медея стала смотреть на женщину, как только открылась дверь. На ее лице появилось что-то вроде удивления и растерянности. Это же живая Саския Рембрандта! Когда Дездемона посмотрела на нее в упор, Медея первой отвела глаза.

А Дездемона расправила плечи, перебросила с груди на спину вьющиеся рыжие волосы и… подбоченилась.

– Виктор Филимонович, – сказала она, не сводя взгляда с Медеи, – выйдите на минутку, мне вам сказать надо.

– Потом, Дездемона.

– Вы уж выйдите, если я прошу.

– Я сказал – потом!

– Не гневите бога, выйдите, а уж я все объясню! – повысила голос кухарка.

Филимон не поверил своим ушам: никогда Дездемона себе такого не позволяла.

– Извини, – кивнул он Медее. – Я сейчас Зойку пришлю за тобой поухаживать.

Однако Зойки нигде не было.

– Она за крестной с воронами в лес понеслась. Сейчас вернутся, – доложила прибежавшая Иринка, жадно рассматривая Медею. – Я могу с вами побыть. Можно?

Виктор Филимонович ринулся в кухню.

– Сядь! – с порога приказала Дездемона. – Сядь, а то упадешь часом, поднимай тебя потом. И так всю поясницу с тобой пьяным надорвала. Чего смотришь? Сядь и рот закрой. Ишь, вызверился.

– Ты что, Дездемона? – шепотом спросил Виктор, усаживаясь. – Ты что себе позволяешь?

– А то я себе позволяю, Витенька, что от позора тебя спасаю. Говори как на духу – вы целовались?

Виктор Филимонович встал, опершись о стол.

– Сговорились вы все, что ли, меня с ума свести? Пошла вон! И не попадайся на глаза, пока не сам не позову!

– Понятно, не целовались, бог спас. Витенька, послушай меня, дуру, всего минуточку. Иначе сам себя потом от позора невзлюбишь. Твоя дива – мужик.

От неожиданности Виктор Филимонович плюхнулся задом на стул и застыл.

– Что ты такое говоришь? Ты ее первый раз видишь!

– Да уж знаю, что говорю. Мне и раза достаточно. Уж я отличу, когда меня мужик взглядом обшаривает, а когда баба. Точно тебе говорю, она – мужик. А что телом измененный, так у них, у моделей, сейчас это дело плевое. Чего хочешь нарастят или отрежут.

– Обшаривает?.. Тебя?.. – прошептал Филимон.

– А то! И не без симпатии! Так что, Витенька, ты выпей вот, я тебе налью, отдышись и придумай, как тебе ее тактично из дома выставить. Выпей, сейчас это нужно. А то наломаешь дров, чего доброго. А лучше по-хорошему сделать. Вроде как ты давно догадался и не удивлен совсем. Может, она и по делу какому приехала.

– Валидолу… мне, – попросил Виктор, отодвинув рюмку.

В кухню осторожно заглянула Зойка. Отец сидел за столом. Дездемона стояла рядом, прижав его голову к груди, и молча гладила седые волосы. Зойка вошла и села напротив отца.

– Пап… Мене тебе сказать надо, пока ты…

– Не надо, доча, – прошептал Виктор Филимонович. – Потом.

– Зойка, ты уж выручи, – попросила Дездемона, подмигивая. – Сходи в гостиную. Там к нам гость приехал. Трансвестит, или еще кто. Мужик, а рядится бабой.

Зойка вскочила и с облегчением бросилась к Дездемоне, обхватив ее за талию.
– Виктору Филимоновичу трудно сейчас разговаривать с Медеей этой, – объясняла Дездемона, – Иринка там с ней. Иди, проконтролируй. А отец попозже придет.

Золушка

Медея сидела на диване и смотрела на сестер. Старшая была как наливное яблочко. Средняя – как утомленный солнцем ночной цветок. Они смущались от ее взглядов, не упуская, впрочем, малейшей возможности лишний раз обшарить ее глазами.

– А вы с отцом ладите? – спросила Медея.

Девочки ее неправильно поняли и взахлеб стали расписывать, какой отличный человек Виктор Филимонович Лушко и как он будет заботиться о своей третьей жене, когда… наконец… женится….

Азарт понемногу иссяк. Медея увидела бубен на шкафу. Взяла его и тряхнула.

– Потанцуйте, – шепотом попросила Иринка. – Вы ведь умеете?

– Умею, – просто ответила Медея. – А вас музыке обучают?

Сестры кивнули.

– Тогда я задам ритм, а ты потом делай так же бубном. – Она протянула бубен Маринке.

Сделала первые движения. Через минуту девочки застыли, боясь спугнуть чудо. Медея, захватив жемчужную нитку зубами – мешала, то извивалась змеей, то дрожала, как высохший лист на декабрьском ветру.

– А теперь вместе? – спросила она, остановившись. – У вас есть подходящие наряды?

Девчонки бросились в примерочную за так и не использованными бальными платьями. По дороге чуть не сшибли Зойку, понуро бредущую к гостиной.

– Пойдем танцевать, она классная!

Зойка с облегчением выскользнула из дома. У небольшого декоративного пруда сидел Тамерлан и смотрел на золотых рыбок. Зойка подошла и села рядом.

– Уеду я к отцу в горы, – сказал Тимурка. – Плохо ему там одному.

– И что будешь делать?

– Буду баранов пасти. С матерью рядом поживу, а то я ее совсем не знаю. Попрошу отца научить меня сшибать плеткой врага.

– Плеткой? – удивилась Зойка.

– Да. На горло – раз! – в два захлеста, потом рывок – и он уже не дышит. Мой отец так умеет.

– Скучно тебе там будет, наверное, – вздохнула Зойка.

– А ты со мной поедешь? – повернулся к ней Тамерлан и серьезно ждал взгляда Зойкиных ускользающих глаз.

– Не могу, я еще маленькая. Меня отец не отпустит.

– Что же, я должен тебя ждать? – отвернулся Тамерлан. – Три года – это сколько всего произойдет!

– Не хочешь, не жди, – просто ответила Зойка. – Но если ты еще будешь в горах, я приеду к тебе сразу, как только мне стукнет шестнадцать. Я в любое место приеду, где ты будешь.

Тамерлан опять повернулся к ней. Зойка глаза не отвела.

– Знаешь, как там хорошо! – повеселел он. – Там нет земли! Только горы и небо, надетое на горы.

– А где же ты тогда будешь пасти своих овец? – засмеялась Зойка.

– В небе! – крикнул Тамерлан, вскочил и замахал руками, будто взлетает. Потом посмотрел на нее серьезно. – Слушай. Сестры уедут, а ты уже отучилась. У отца, похоже, будет новая жизнь с этой красоткой. Что ты будешь делать тут, в захолустье? Поехали со мной сразу. Мой отец поручится за твою честь.

– Все не так просто, – вздохнула Зойка. – Красотка не станет моей мачехой. Потому что она – мужчина. Но самое странное, что этот мужчина в женском платье – мой родной отец.

Тамерлан сел рядом, провел ладонями по густым черным волосам туда-сюда и посочувствовал:

– Ну, знаешь! Я думал, у меня проблемы, а тут такое!..

– Я пойду, – Зойка встала. – Никуда мне не деться – нужно поговорить с… папочкой.

– Подожди, – встал и Тамерлан. – Хочу сказать, раз уж ты все обо мне знаешь. Я предложил Маринке поехать со мной в горы.

– Знаю, – улыбнулась Зойка. – Она отказалась. Послала тебя в одно место. Эх, не быть мне второй женой!

– Уже разболтала? – вздохнул Тамерлан.

– Нет. Ты только что вспомнил про это место. Обиделся?

– Я на нее не обижаюсь. Она простая, как веник. Я на тебя обижусь, если через три года ты опоздаешь хоть на час.

Над ними пролетела одна ворона, потом – другая. Потом небольшая стайка черных птиц сделала круг, а тут и их предводительница показалась – в махровом халате до пят и с веночком на седой голове.

– Зойка! – помахала Аделаида рукой. – Пойдем разбираться с семейными проблемами.

– Я сама разберусь! – настаивала Зойка, поднимаясь в дом.

– Ты можешь напортачить, а это очень важно для твоего будущего, – возражала крестная.

– Я хочу поговорить с Медеей наедине!

– Как? – остановилась крестная. – Ты с ней еще не поговорила? Ладно. Пойду найду твоего батюшку. Надеюсь, он еще трезвый?

Виктор Лушко был слегка навеселе. В гостиной гремела музыка из колонок под потолком. Танцевали все. Сестры в шикарных платьях, Дездемона, забыв снять фартук, что не мешало ей строить глазки явно робеющей от таких попыток Медее. И сам хозяин, кружась, нет-нет да и бросит исследовательский взгляд на гостью, и взгляд этот явно отдает анатомическим интересом.

– Какой уж тут разговор! – с ходу определила крестная. – Хоть бы к утру пришел в себя, родимый.

Медея увидела Зойку в дверях и вышла.

– Где твоя комната? – спросила она.

Зойка молча пошла наверх по лестнице. Когда вошли, заперла дверь на ключ. Медея осмотрелась, прочла, что написано на корешках книг, потрогала игрушечного медведя. Медведь слабо рыкнул, когда нажала на живот.

Потом они сели на ковер напротив друг друга.

– Я хочу, чтобы ты рассказала… – с усилием начала Зойка, но Медея остановила ее.

– Я знаю.

И Зойка сразу увидела Надежду, совсем юную, и как она ест вишни в белой сорочке с кружевами. Выдавливает косточки. Потом – бежит по песку и корчит смешные рожицы. Все было так ясно и близко, как будто Зойке показали видеозапись, только без звука.

– А слова все позабылись, – тихо сказала Медея.

– Ты помнишь меня на показе в галерее? Ты тогда была с ошейником из камней.

– Ох, вы меня с этой старушкой так испугали! Я едва на ногах удержалась! – подхватила Медея.

– А правда, что отец подарил тебе… – начала взахлеб Зойка и тут же увидела перед собой платиновое кольцо с бриллиантом.

– Я же ему не поверила, – смеялась Медея, – я это кольцо…

Трансвестит, укутанный с головы до ног – одни глаза, – танцует танец живота, мелькая голыми пятками.

– Представляешь, я не знала, как зовут твоего отца. Наверняка он называл свое имя, но мне оно было безразлично. И когда…

– Я знаю этого толстяка! – воскликнула Зойка и шепотом спросила: – Ты что, тоже шпионка?

Медея закрыла глаза, трясясь в беззвучном хохоте. Зойка отшатнулась.

– Слишком быстро! Я не успеваю разглядеть картинки! У меня так болит голова.

– Извини, – очнулась Медея.

– Можно обо всем спрашивать? – поинтересовалась Зойка.

– Попробуй.

– Ты занимаешься сексом с мужчинами и с женщинами?

– Мне сказали, что ты уже сосватана. И даже целовалась. Но мы все равно пропустим эту тему.

– Как ты это делаешь – пропускаешь тему? – нахмурилась Зойка.

– Блокада? Это просто. Тебе-то зачем?

– А тебе?

– А мне нужно было обыгрывать детекторы лжи. Это отлично дисциплинирует воображение. Потому что мысли – это не что иное, как…

– Образы, – закончила Зойка.

– Молодец. Ну-ка, что ты помнишь первое-первое в жизни?

– Самое первое? – уточнила Зойка.

Потом они почти не разговаривали и стали похожи на глухонемых – эмоции выплескивались в жестах и вскриках.

Устав, легли на пол.

– Я тебя очень огорчила, что вдруг появилась? – спросила Зойка.

– А я тебя? – спросила Медея.

– Ты меня, конечно, немного пришибла. Но теперь я рада. Ты такая… невероятная! Мужчина и женщина в одном теле. Это же так прекрасно! Ни у кого нет такого родителя.

– Встречаются, – уверила ее Медея.

– А как мне тебя называть?

– Пока я не приду в усах и бороде, называй меня Медея. Я еще боюсь к тебе прикасаться, не обижайся. Я вообще с опаской отношусь к детям.

– Ты боишься детей?

– Боюсь. Они могут делать со взрослыми что угодно, а те не в состоянии обороняться от их насилия.

– Да где ты встречала детей, которые применяют насилие к взрослым? – удивилась Зойка.

– Я так делала, – серьезно ответила Медея. – Я вытворяла невесть что, когда поняла, что вижу их мысли.

– Слушай! – Зойка подобралась поближе. – Давай сегодня спать в одной комнате.

– Я не против. А почему так многозначительно?

– У меня сон один есть. Важный сон. Он повторяется все время, но я никогда не вижу конца. Вернее, не помню. А ты мне утром расскажешь, это же здорово!

– Ты хочешь сказать, – удивленно приподнялась Медея, – что можешь видеть сны других людей?

– Конечно! Я сначала даже рассказывала сестрам их сны, но потом перестала – они их помнили гораздо хуже, чем я! А ты что… Никогда не видишь чужие сны?

Медея вздрогнула – ей вдруг стало зябко.

– Не знаю. Не пробовала.

– Ага! – азартно вскочила Зойка. – Ты сейчас подумала – вдруг все время видишь чужие сны, так?

– Нет, я точно знаю, что это мои сны.

– Ты подумала, подумала, не отпирайся! Это был не образ – просто испуг. А я, маленькая, думала – вдруг все люди видят себя в чужих снах и думают, что это их собственные!

В дверь постучали.

– Ночь уже, – сказала Дездемона. – Где гость будет спать?
– Здесь, со мной! – ответила Зойка, удивленно посмотрела на Медею и шепотом спросила: – Ты что, ее боишься?

Родственники

К десяти утра на следующий день Дездемона решила устроить совместный завтрак – никаких индивидуальных приемов пищи на террасе, в ванной, в постели или вообще – в голубятне. Ее почин горячо поддержала крестная. Остальных пришлось тащить за накрытый стол почти силой.

Маринка с Иринкой просто засыпали над тарелками. Вчера поздно вечером Дездемона как могла объяснила, что их гостья не может стать третьей женой Виктора Филимоновича, потому что имеет одновременно и грудь, и мужской член, но предпочитает появляться на людях в женском образе, чтобы сбить с толку налоговых инспекторов и иностранную разведку. Про разведку она ввернула наобум, когда девочки совсем замучили ее вопросами – зачем это нужно, и, как всегда, попала в самую точку.

Естественно, после такой информации девочки долго перебирали всевозможные варианты удобств и неудобств подобного существования.

Виктор Филимонович тоже с большой неохотой пожаловал на семейный завтрак, поскольку провел эту ночь на матраце не один – с Дездемоной, и так утомился, что в шестом часу утра хорошенько покушал. А поскольку он съел все, что нашел съедобного в холодильнике, то к десяти часам, естественно, не испытывал никакого аппетита.

Садовник Елисей сердцем чуял неприятности в таком сборище поутру, к тому же он сразу предупредил, что никаких ворон поблизости не потерпит. Пришлось накрыть стол не под яблоней, как хотела Дездемона. И не на террасе, как предлагала крестная. А в доме, в столовой.

Сначала все шло хорошо. Медея даже снизошла до краткого описания их первой встречи с Виктором Филимоновичем. Тактично и в общих чертах. Основное время заняло описание четверых друзей, спасателей в парижском аэропорту.

– Я еще измерил твою щиколотку, – вступил в разговор и хозяин, когда почувствовал, что не испытывает больше никакого стеснения в присутствии Медеи.

– Разве? – удивилась она.

– Отличный образец человеческой особи, отличный, – похвалил Елисей. – Как вам удается поддерживать тело в таком прекрасном состоянии?

– А видели бы вы ее подругу РуПола! – удачно ввернул Филимон.

– Ты видел РуПола? – проснулись старшие сестры. – Близко?

– Мы ужинали все вместе в Париже, – небрежно бросил отец. – Кстати, Вольдемар так нервничал в его присутствии, что впал в обжорство.

– Давайте же наконец поговорим о семейных проблемах, – неожиданно вмешалась крестная.

– Разве у нас есть проблемы? – попробовал осадить ее хозяин.

– Да нет же, Виктор Филимонович, у нас мало времени, а проблем особых нет. Щиколотка – это, конечно, интересно, но Модест приехал сюда совсем не к вам.

Над столом нависла тишина.

– Модест? – переспросил Виктор Филимонович. – Какой еще Модест?

Зойка попробовала сгладить непредвиденную выходку крестной.

– Пап, я как раз хотела тебе сказать…

– Я не понимаю, где здесь Модест! – закричал Филимон, за секунды оказавшись на грани срыва.

Дездемона тут же подошла и стала позади него, положив руки на плечи.

Медея, наклонившись, тихо спросила у крестной:

– Зачем вы лезете не в свои дела?

– Как это – не мои? – оскорбилась та. – Я крестная Зои, имею право перед смертью уладить все семейные вопросы.

– Перед смертью, слышите? – оживился Виктор Филимонович. – Она умирает! Когда, уважаемая? Когда же?

– Моя семья вас не касается, – заявила крестной в лицо Медея.

– Ошибаешься. Если бы не я, ты бы никогда не увидел свою дочь!

– У кого – дочь? – встал Филимон.

– Сядь, – усадила его Дездемона.

Медея потемнела глазами и проговорила сквозь стиснутые зубы:

– Вы – Аделаида Парфенова? Это так?

– А если так, тогда – что? – усмехнулась крестная.

– Тогда вы не смеете ни словом, ни жестом прикасаться к моей судьбе! Вы, бросившая своего сына в родильном доме, пытаетесь теперь предъявить какие-то права для решения моих семейных вопросов?

– Ладно, – кивнула крестная. – Так тому и быть.

Взялась пальцами за щеки и оттянула их в стороны. А потом… Сняла нос и положила его рядом с тарелкой.

Все застыли в столбняке. Только хлопотунья Дездемона со стоном свалилась на пол в обмороке.

Примечательной была реакция Елисея. Он вскочил и бросился осматривать лежащий на столе нос, вернее, накладку на нос, пока крестная не спеша сняла еще по куску со щек и что-то снизу подбородка. Все это было аккуратно сложено на столе рядом с тарелкой.

Она не осталась без носа – под длинным и чуть изогнутым муляжом оказался аккуратный ровный нос. При отсутствии накладок на щеках и под подбородком лицо уменьшилось и показалось Филимону смутно знакомым.

Вероятно, крестную не совсем устроила реакция на ее шоу. Она встала, стянула с рук хлопчатобумажные перчатки и сбросила махровый халат.

Зойка молча смотрела во все глаза, а ее сестры громко ахнули – из халата, как из кокона, образовалась изящная женская фигурка в облегающем брючном костюме с тончайшей талией, перетянутой кожаным поясом.

– Марго?.. – прошептал потрясенный Виктор Лушко.

– Отличная биологическая резина! – заметил садовник Елисей.

– Бабушка?.. – растерянно вскочила Зойка.

– Я ничего не понимаю, – решил поучаствовать в разборках Тамерлан. – Кто тут Зойкина бабушка? Если ваша мать – женщина по имени Аделаида, то кто бабушка?

– Зойка, перестань чудить. Я твоя крестная, и никогда этого не скрывала, – спокойно заметила Марго, усаживаясь. – Уважаемый садовник! Проявите свои медицинские таланты и помогите женщине в обмороке. Виктор! Налей мне коньяку. Отметим воссоединение семьи. Модест, успокойся, я не твоя мать.

– Я вижу, – пришла в себя Медея.

– Твоя мать умерла.

– О господи! – схватился за голову Виктор Лушко.

– Она пришла ко мне как-то утром. В одной ночной рубашке. Вдруг проявившаяся сестричка сорока четырех лет. Сказала, что у сына родилась девочка. Попросила крестить внучку. Я сразу собралась и поехала к ней в Петербург. Там мы и познакомились. Я ведь тоже Аду никогда раньше не видела и даже не знала о ее существовании. А она знала, но дала подписку о неразглашении сведений о своей сестре по матери. Секреты секретного отдела секретных спецслужб. Мы провели вместе семь дней. Потом я взяла ее паспорт и поехала на Зойкины крестины.

– А зачем ты налепила все это и приехала к нам под другим именем? – спросила с дивана Дездемона.

– Я пряталась.

– От кого? – спросила Маринка.

– От друзей моего отца, да? – тихо спросил Тамерлан.

– Мне удалось? – подмигнула ему Марго.

Все зашумели, припоминая, как впервые появилась у их дома крестная.

– Я сразу заподозрила, что она не такая простая! – уверяла Дездемона.

– Где ты набралась вшей? – поинтересовалась Иринка.

– Поменялась одеждой с какой-то попрошайкой. Сумка, кстати, тоже ее.

– Я знаю эту попрошайку! – кричал Виктор Филимонович. – Она перед нами дорогу перебегала. У Вольдемара от нее невроз случился, честное слово!

– Где похоронена моя мать? – спросила Медея, и все затихли.

– Я оставила тебе бумаги, там все есть. Не спеши. Уже некуда спешить.

– А не трудно носить накладной нос? – спросила Маринка.

– Можно привыкнуть.

– Постой! Я бы узнал твой голос, – озарило Виктора Лушко.

– Это мой голос. А когда ты приезжал ко мне как к Марго, я пользовалась модулятором.

Виктор Филимонович вдруг ударил Медею по спине ладонью.

– Вот почему ты меня все время интересовал! Ты – Зойкин отец! Я что-то чувствовал. Ты тоже умеешь читать мысли?

Медея растерянно посмотрела на Марго. Марго – на Зойку. И объяснила:

– Вероятно, это наследственное. Надеюсь, судьба спасет вас от предвидения.

Елисей подошел сзади к Филимону, залепил ему ладонью по спине и шепнул:

– Отлично вывернулся. Хвалю.

– Трудно было изображать перед нами простушку? – спросила Иринка.

– Аделаида не была простушкой. Она была другой. Никто не знает, что Ада Парфенова умерла. Я иногда жила в ее квартире – это решило многие мои проблемы с конспирацией. Даже получала потом пенсию. Но полностью вжилась в образ только через пять лет.

– Я ни о чем не догадывался, – сказал Елисей. – Я тебя еще утром был готов убить за этих поганых ворон. Отлично ты всех дурачила. А что было самым трудным?

– Пожалуй, это, – Марго достала из кармана халата вставные челюсти и положила их рядом с резиновыми накладками. – У Ады они уже присутствовали в карте – никуда не деться. И главное – очень трудно их прятать, когда у тебя выводят вшей.

– Вот же зараза! – не выдержала Дездемона. – Сколько нервов мне потрепала с этими зубами! Станет у раковины именно в кухне и надраивает, надраивает! Ну и зачем это было надо? Меня дразнить?

Виктор Филимонович привлек Дездемону к себе и посадил на колени.

– Ты не права. Отличная работа. Она всех провела. И нас, и федералов.

Дездемона вызывающе посмотрела на Медею и положила голову на плечо хозяина. Медея подавила вздох – Саския! Такая же прозрачно-белокожая, голландский лоб, и эти волосы…

Мертвец

Кое-как к часу дня все разошлись от стола. Старшие сестры разделились – Иринка не отходила от Медеи, а Маринка от Марго. Зоя металась от одной нарушительницы спокойствия к другой. Иногда сердчишко ее не выдерживало напряжения, она подбегала к отцу и прижималась к его груди, успокаиваясь. Филимон гладил Зойкины косы и обещал, что все будет теперь хорошо. Зойка кивала, но не верила.

– Почему Марго сказала, что скоро умрет?

– Мы все когда-нибудь умрем. Понятие времени очень относительно, – объяснял Виктор Лушко, хотя сам понимал – не зря Марго с утра затеяла такие посиделки.

Медея выбрала момент и нашла наконец Марго в одиночестве.

– Я приехала не просто так, – сказала она.

– Знаю. Тебя прислал полковник Кнур. Не будем тратить времени на обсуждение действий полковника, я достаточно с ним пообщалась в этой жизни.

– Зачем ты раскрылась? – спросила Медея. – Я бы никогда тебя не нашла.

– Это не имеет значения. Вороны – вот что важно, – ответила Марго. – А полковнику ты скажи, что у тебя тоже есть на него компромат. Скажи, что он незаконно получает на свой счет пенсию давно умершей Аделаиды Парфеновой. А это настоящее мошенничество. За тринадцать лет я перевела ему приблизительно одиннадцать тысяч триста долларов. Это уже тянет на статью.

– Ты переводила пенсию умершей сестры ему? Смешно. Нет, действительно смешно. Тем не менее нам нужно серьезно поговорить о будущем.

– Нет, – сказала Марго. – Не нужно. Позови ко мне бравого пожарника.

Виктор Филимонович не успел и рта открыть, а Марго уже объясняла:

– Я увидела тебя в Индии случайно, но сразу узнала по крестинам. И именно в тот момент придумала, как мы с тобой будем дальше сотрудничать.

– Ладно лапшу на уши вешать, – ухмыльнулся Филимон. – Ты подошла с конкретным предложением достать золото из-под завалов.

– Золото – это для вашего энтузиазма. Мне был нужен Будда.

– Какая разница?

– Большая. Если бы ты с товарищами сдал чемоданчик куда надо, все могло пойти по-другому.

– А куда ты дела Будду, позволь спросить?

– Отнесла через месяц в храм, – ответила Марго. – Цель была такая – вернуть Будду на место. Это же национальное достояние, понимаешь?

Виктор Филимонович только молча почесал затылок.

– Но я должна тебе признаться.

– Да? – встрепенулся он.

– Тот звонок в ФБР перед обрушением башен-близнецов. Это я позвонила.

– Да-а-а уж… – Филимон посмотрел вдаль, на темнеющий лес, и поинтересовался: – Марго, ты что, пришла сама к себе? Что за показательные проводы личности. Ты себя видишь, да?

– А вот об этом я буду говорить с садовником. Зови.

– Сюда, на террасу? – уточнил Филимон, осмотрев три десятка ворон, севших на поручни и навес.
– Это мое любимое место.
Сразу было заметно, что Елисей трусит. Он изо всех сил старался не смотреть на тихо сидящих птиц.

– О! – воскликнула Марго, как только его увидела. – Ты сбрил усы?

– Сбрил. Ты просила, я сбрил. Ты пряталась в голубятне тогда ночью?

– Пряталась.

– А потом утром вышла к «Скорой» и забрала сумку?

– Точно.

– Я так и думал, что они привезли одну сумку, ты все умно подстроила. Ты молодец. Если хочешь, я могу еще себе сделать татуировку или серьгу в ухо.

– Спасибо, не надо. Я тебя позвала, чтобы успокоить. Вороны скоро улетят. Все.

– Да пусть себе клубятся, я как-нибудь привыкну, – пробормотал Елисей. – Я думаю о другом – зря ты себя перед Тимуркой выдала. Он расскажет отцу, а тот и еще кому-то.

– Это уже неважно. Я с тобой хотела поговорить о воронах. Я думаю, они улетят. Последние семь дней я прожила как в детстве – свободно и легко, и в полном душевном одиночестве! Давно мне не было так безмятежно.

– И все – из-за ворон поганых? – не поверил Елисей.

– Я думаю – да. Когда ты выстрелил в меня первый раз, я лежала рядом с вороной и видела ее смерть. А она видела меня. Мы оказались родственными душами.

– Марго, послушай…

– Не перебивай. Последние дни рядом со мной никого нет. Ни единого потустороннего присутствия, понимаешь? Как только я прострелила тебе руку, с каждой новой вороной меня покидал мертвец. Это такое чудесное ощущение – свобода.

– Это что ж получается, что тебе осталось два дня? – уточнил Елисей.

– Приблизительно.

– И когда ты…

– Когда я умру, вороны наверняка улетят.

– И сейчас рядом с тобой никого нет, кроме ворон?

– Никого!

– Но это же несправедливо! – возмутился Елисей. – Ты даже не знаешь, как именно умрешь?

– Абсолютно! – радостно выкрикнула Марго. – Иди сюда. Целуй руку!

Елисей подошел, стал на одно колено и поцеловал протянутую руку.

Марго расстегнула манжету на его рубашке, подняла рукав и прижалась на секунду губами к шраму от стрелы.

– Марго, не надо! – оглядывался в панике Елисей.

– Ты мне понравился тогда, в первый раз. В Индии.

– Я знаю, – едва сдерживал слезы Елисей.

– Без усов ты просто неотразим. А как метко стреляешь! Слушай, если вороны послезавтра улетят со всеми мертвецами, а я останусь, давай закатимся вдвоем на Багамы!

– Зачем же на Багамы? – шептал Елисей, опустив голову. – Это очень нестабильный метеорологически район, там регулярно смерчи или цунами… всякие…

Марго расхохоталась.
– Ладно, уходи уже, рассмешил, – толкнула она его потом в плечо. – Не хочешь на Багамы, и не надо.
Через день на рассвете Елисей разбудил Виктора. Они спустились вниз. Вольдемар с Шурупом сидели у разожженного камина. В доме за последние сутки вдруг сильно похолодало, а на улице – стоит лето в разгаре. Услышав шум, к ним вошла Медея.

– Улетают, – кивнула она на окно.

Вороны срывались по одной и улетали, неслышно рассекая розоватый от восходящего солнца воздух.

– Где Зойка? – спросил Филимон.

– Сидит у Марго. Заснула в кресле, – ответила Медея.

– А ты чего ушла?

– Я не хочу это видеть.

Вошла заплаканная Дездемона.

– Ты-то чего тут бродишь? – шикнул на нее Филимон. – И прекрати реветь сейчас же.

– Я всегда плачу от неразделенной любви! – оправдывалась Дездемона.

– С чего ты решила, что она была неразделенная? – спросил Вольдемар. – Может, Елисей о ней каждый день думал. Только боялся подойти.

– Хватит уже! – возмутился Елисей. – Собрались тут! А у нее может случиться сердечный приступ. А никого рядом не будет! У нее, между прочим, от моих выстрелов чуть инфаркт не случился.

Филимон вышел из комнаты, поднялся наверх и унес спящую Зойку в ее комнату. Вернувшись, доложил о Марго:

– Дышит глубоко. Улыбается. Пульс нормальный. Может, фигня все эти вороны? Улетели, прилетели. Вы как хотите, а я пойду чайник поставлю.

– Когда это ты чайники ставил? – удивилась Дездемона.

Все пошли в столовую, сели за стол. Запахло свежей заваркой, день забегал по дому быстрыми ножками мальчика Фили. Пришла Луня и засмущалась, увидев Медею. По лестнице сбежала еще не совсем проснувшаяся Зоя, заглянула в столовую.

– Все уже встали? Крестная? И ты тут? А твои вороны улетели! Все улетели!
В полнейшей тишине Дездемона выронила чайник.

Примечания

1

Колон – порт в Панаме.

2

Ясновидящая Марго Тиглер – героиня романа Нины Васиной «Учительница, балерина и дочь мясника». (Прим. ред.)

3

Слабые толчки землетрясения после основного, мощного.

4

Выходы на поверхность со склонов вулкана газов и пара из жерла по трещинам и каналам.

Content

Васина Нина Мачеха для Золушки

Нина Васина Мачеха для Золушки

Золушка

Отец

Садовник

Кухарка

Принц

Садовник

Мачеха

Полковник

Мачеха

Отец

Мертвец

Мачеха

Отец

Горгона

Сестры

Золушка

Кухарка

Принц

Золушка

Отец

Мертвец

Сестры

Крестная

Отец

Золушка

Крестная

Отец

Мачеха

Крестная

Полковник

Мачеха

Золушка

Отец

Кухарка

Отец

Золушка

Горгона

Отец

Пожарники

Сестры

Крестная

Подарок

Принц

Золушка

Абакар

Горгона

Золушка

Садовник

Сестры

Полковник

Сестры

Абакар

Золушка

Садовник

Золушка

Пожарники

Мачеха

Крестная

Мачеха

Кухарка

Золушка

Родственники

Мертвец