Андрей Астахов

Ромейский талисман

Девушке с таинственным именем Ольга в память о незабываемой московской осени 1989 года

НАЧАЛО

Я долго ждал, когда наступит этот день – двенадцатый день месяца просинца,[1] года 6499 от сотворения мира, или, от Рождения Христова, года 990. В это утро мне, смиренному иноку Константину, в язычестве Некрасу, исполнилось сто лет. Неведомо, за какие заслуги Господь даровал мне долгую жизнь, хотя и чудеса языческие сыграли в этом немалую роль – о том я поведаю дальше. Но сегодняшний день знаменателен для меня и по другой причине. Вчера я закончил повесть, которую писал с позапрошлогоднего Крещения изо дня в день. Ибо я последний из живущих, кто помнит времена славного князя Хельгера Вещего, победителя хазар, венгров и ромеев, и в своей повести я рассказываю о тех далеких днях. Но не о Хельгере мой труд. Другой летописец опишет дела отважного и жестокого преемника Рюрика. Моя книга о той, которая стала первой женщиной, правившей этой землей, и первой святой, просиявшей в ней. Эта книга – об Ольге.

Много дней и ночей я провел с пером в руке, припоминая и описывая те удивительные, уму человеческому непостижимые события, которые мне пришлось пережить в те далекие дни, когда Ольга еще не была женой Ингвара, полагаемого всеми за сына Рюрика великого князя киевского, а всего лишь простой девушкой из псковской земли. По совести сказать, неведома мне была тогда тайна ее рождения. Теперь подошло время поведать о тех событиях миру. Хвала Господу, разум мой, несмотря на прожитые годы, сохранил свою ясность, и я могу ныне вспомнить все, что случилось в лето 905 от Рождества Христова, в то благословенное время, когда мне было всего пятнадцать лет от роду, а Ольге – шестнадцать. Вспомнить и перенести на листы харатьи, чтобы сохранилась правда, когда меня не станет.

Этой ночью я видел сон, который еще раз убедил меня, что я правильно поступил, решившись написать повесть о юности Ольги. Приснилось мне, будто я снова оказался в своей родной деревне Выбуты близ Пскова и стою на берегу речки, которая впадает в реку Великую и которую мы называли Змейкой. И недалече от меня – узкий деревянный мостик, под которым мы в детстве любили прятаться и в сыром полумраке рассказывать друг другу дивные истории о мавках и лесных духах. И будто бы на дворе лето, и согретые солнцем луга по берегам Змейки пестреют цветами, и птицы поют в ракитнике так весело и звонко, что хочется петь вместе с ними. И вижу я, как по противоположному берегу Змейки бежит девушка в холщовой тунике, босая, с распущенными волосами, светлыми и мягкими, будто трепаный лен. Стройная, тоненькая, загорелая. И глаза у нее не голубые, не серые, как у прочих девушек в нашей деревне, но медово-золотистые, янтарные, будто сам Ярила живет в них.

– Некрасушка! – Она смеется и машет мне рукой. – Некрасушка!

– Олюшка! – кричу я ей в ответ, и на душе у меня внезапно становится легко и хорошо. – Хорошая моя! Как же давно я тебя не видал!

– Ой, давно! – Она снова смеется, всплеснув руками, смотрит на меня ласково и нежно. – А ты так изменился, тебя и не узнать!

– Зато ты все та же. Поверить в то дивно, какая была, такая и осталась. Ты ли это?

– Вбыль[2] я, – смеется она, и ее звонкий смех разносится над лугом, сливаясь с птичьим пением. – Хороша ли?

– Как хороша! Я ведь до сих пор только тебя люблю.

– Я знаю. Некрасушка, хороший мой, я ведь скучаю без тебя…

Я со слезами на глазах бегу к мостику, чтобы перейти на другую сторону речки, чтобы прижать к груди свою ненаглядную и заглянуть в ее удивительные глаза, искрящиеся солнечным огнем, но только исчезает мой золотой летний сон, и я просыпаюсь, и вижу свою келью, теплый огонек лампадки под святыми иконами и маленькое окошко, за которым чернеет студеная зимняя ночь. Я снова остаюсь наедине со своей старостью, недугами и воспоминаниями.

Знаю я, что сон сей – вещий. Уже немного мне осталось ждать, скоро раб Божий Константин окончит свое земное поприще, пройдет по Калинову мосту и встретится с той, кого любил все эти долгие годы, чтобы уже никогда не разлучаться. Вместе с Ольгой я принял веру в Иисуса Христа, а как почила она двадцать и один год тому назад, ушел от мирской суеты в эту обитель, первую в этой земле, и стал иноком Константином. Есть ли в моей любви что-нибудь греховное? Того не знаю. Может статься, придется мне ответить за нее перед Господом в Судный день. Не в любви моя вина, а в том, что до сего дня, верный когда-то принятой клятве, никому не рассказал я об этой любви.

Сегодня после заутрени за моей повестью придет отец-игумен. Чаю, что не по своей воле поручил мне преподобный написать эту книгу, что это повеление от самого князя киевского Владимира, внука Ольгиного. Хочет князь, чтобы явилось миру житие первой русской святой, такое же, какие о своих святых подвижниках и угодниках пишут греки. Нужно ли знать князю о моей любви к той, кого должно почитать не только как жену княжеской крови, но и как святую? И без того боюсь я, что описанное мною может рассердить отца-игумена, и тогда мой труд окажется пустой тратой времени – строки мои смоют с пергамента, и погибнет книга, созданная иноком Константином для будущего читателя. Но и таиться дольше не могу – тяжело уходить в Царствие Божие, не рассказав правды. Ведь книга эта – моя исповедь. Ибо придут после меня летописцы, искушенные в словесном деле, опишут в своих трудах великие дела, совершенные княгиней Ольгой, расскажут о том, как она по смерти мужа своего правила Киевской землей и, по обыкновению всех сочинителей, приврут немало ради красного словца. Но кто поведает об испытаниях, которые прошла девушка из псковской деревни прежде чем стать правительницей Русской земли? И кто вспомнит о тех, кто в те дни был рядом с ней и со мной – о Давиде-армянине, о Владе Вороне, о Ворше, об Ивке? Моя книга и о них тоже. Их давно уже нет, а я еще жив, стало быть, мой это долг напомнить о них. Я был рядом с ними в те дни, видел все своими глазами. Может, для того Господь и одарил меня долголетием, чтобы сумел я сохранить для потомков наших эту повесть.

Сказ о юности великой княгини Ольги.

Историю о великих испытаниях и подвигах.

Повесть о моей единственной любви. Ибо проходят день и ночь, и год проходит за годом, рождаются и гибнут царства, и даже письмена, высеченные в камне, стираются Временем. Только любовь живет вечно. Пусть она продолжает жить в правдивых строках моего повествования.

Часть I

ЗАГОВОР

I

Солнце начало клониться к закату, когда одиннадцать всадников выехали на вершину плоского глинистого холма. С этой точки безжизненная сожженная солнцем степь с возвышающимися над ней курганами просматривалась до самого горизонта. Отсюда тропа вела вниз, по заросшему ковылем склону к входу в ущелье, узкому, как горло дракона. Эзер-эльтебер[3] ощутил, как холодок пробежал по его спине. Цель восьмидневного пути по безжизненной степи была перед ними, но это не радовало – пугало. Он тщательно скрывал свой страх, но самому себе не солжешь. Он боялся того, что ожидало его в этой долине, и на то у Эзер-эльтебера были причины.

Когда десять дней тому назад его вызвали во дворец Кагана, Эзер-эльтебер даже не предполагал, какое поручение даст ему Ослепительный Наран-Итиль Аарон. Когда же Каган объявил ему свою волю, Эзер-эльтебер едва не лишился чувств прямо у престола правителя. То, чего потребовал от него Каган, было делом неслыханным. Однако живому Богу Хазарии не говорят «нет». Эзер-эльтебер сказал «да» и пал ниц у ног Кагана. В это мгновение он подумал, что уже мертв, тем не менее отправился домой, чтобы собираться в путь. По дороге зашел в харчевню у главного рынка выпить вина – от пережитого ужаса его ноги отказывались идти и внутренности шевелились, будто в утробе ползали змеи. Он попросил вина, выпил большую чашу, потом потребовал вторую. И вот тут…

– Господин?

Эзер-эльтебер вздрогнул. Командир его воинов-арсиев,[4] араб Мерван, был, как всегда, рядом и теперь ожидал приказа. Степная пыль так покрыла его лицо и одежду, что Мервана можно было бы принять за глиняного идола, оседлавшего коня. Остальные арсии выглядели не лучше своего командира.

– Господин? – повторил араб.

– Мы приехали, – ответил Эзер-эльтебер. – Вот она, Тропа Мертвых.

Все верно, это именно то место. Так обозначено на карте, по которой он все эти восемь дней вел свой маленький отряд. Тогда, в харчевне, он едва успел пригубить вторую чашу вина, когда будто из-под земли появился этот старик. Одному Всевышнему известно, откуда он взялся. Эзер-эльтебер даже не удивился, что старик вступил с ним в разговор. И сотник все ему рассказал. Поведал о сне, который приснился Кагану, хотя делать этого не имел права, о приказе Ослепительного и о том, с кем правитель хранимой Богом Хазарии повелел ему встретиться, чтобы истолковать этот сон. Старик будто и не удивился словам молодого сотника, лишь покачал головой и заметил:

– Порученное тебе дело трудное и опасное. Однако все знают, что нет в Итиле, да и во всей Хазарии воина храбрее, чем Эзер-эльтебер. Око Кагана не случайно увидело тебя, не из пустой прихоти он пожелал, чтобы ты прошел Тропой Мертвых. Я помогу тебе. Это сейчас я дряхлый старец, а когда-то водил караваны по степи и в Булгарию, и на Русь, и в страну буртасов, и в земли, что лежат восточнее Хазарского моря. Мне ведомо место, о котором ты говоришь.

Старик нарисовал ему карту на куске кожи. Карта поначалу показалась Эзер-эльтеберу набором бессмысленных каракулей, но старик объяснил значение каждого изображения на ней, и уже в пути сотник убедился, что память старому караванбаши не изменила – его карта оказалась удивительно точной, ни разу они не сбились с пути, не плутали по степи, выписывая бессмысленные круги, точно напуганные зайцы, без труда находили и колодцы, и удобные места для ночлега. Бог Моисея был милостив к ним, они добрались до цели своего путешествия. Теперь оставалось самое трудное и опасное – встретиться с хозяином этой долины.

О Черном шамане Эзер-эльтебер слышал еще в детстве. Говорили, что раньше он время от времени появлялся в Итиле, и всякий раз после его прихода следовали большие несчастья. Никто даже не мог сказать, как на самом деле зовут Черного шамана. Одни говорили, что ею имя Араха, другие – что Кара-хазрат, Черный господин. Были и те, кто считал старика самим Эрликом, богом подземного мира. Ходили слухи, что даже Каганы Хазарии часто обращались к нему за помощью, однако потом один из правителей, разгневавшись на колдуна, изгнал его из Итиля и под страхом смерти запретил появляться в кочевьях. Колдун исчез, и много лет о нем не было никаких известий. Вот только изгнавший его Каган вскоре после этого умер внезапно и в страшных мучениях…

– Господин, – ворвался в мысли Эзер-эльтебера голос Мервана, – наступает время вечернего намаза. Люди должны молиться.

– Воистину. Отдай приказ спешиться.

Хазарин сидел в седле и наблюдал, как арабы чинно и привычно расстилают молитвенные коврики на гладкой глине такыра, становятся на колени, выполняют поклоны и шепчут слова молитвы. Еще недавно мусульман в Хазарии было немного, теперь же число их быстро возрастало, и сам Каган покровительствовал им – может быть, потому, что мечтал заполучить в свою армию как можно больше арабских наемников. Эзер-эльтебер с уважением относился к мусульманам вообще и к арабам в частности, хотя в его семье давно приняли Закон Моисея, следуя в том Солнцу Хазарии, Шад-Хазару Наран-Итилю, Великому Кагану. С тех пор как Эзер-эльтебера зачислили в регулярную гвардию Кагана, молодой хазарин близко познакомился с арабами-арсиями, с их обычаями и способами ведения боя и пришел к убеждению, что нет во Вселенной воинов лучше арабов.

К своим соплеменникам хазарам Эзер-эльтебер относился с презрением, считал их скверными бойцами. Что кара-хазары, что ак-хазары понятия не имеют о воинской дисциплине, оттого в их храбрости нет никакого толку. Совершить внезапный наезд на земли руссов, мордвы или буртасов они могут, да и уйти от погони у них хорошо получается. А вот сражаться с хорошо вооруженным противником – это не для них. Как только натолкнутся на умелое и дружное сопротивление, сразу сбиваются в толпу, мешают друг другу и оттого даже свое численное преимущество не способны правильно использовать. В последнем походе Эзер-эльтебер не раз и не два видел, как маленькие отряды руссов без труда отбивали атаки хазар, которых было в пять-шесть раз больше. И штурмовать города хазары толком не умеют. А вот арабы – они настоящие воины! Храбрые, дисциплинированные, хорошо обученные, умеющие обращаться с любым оружием, будь то лук, копье или меч. К счастью, и Каган это понимает, поэтому с недавних пор вводит в своем войске арабские правила ведения боя. Подумав о Кагане, сотник сразу помрачнел. Вокруг повелителя Хазарии ошивается немало лизоблюдов, но почему-то Ослепительный выбрал его, Эзер-эльтебера, для такого поручения. Верно, какой-нибудь сын свиньи и ишака нашептал Кагану его имя. Слишком быстро выбился Эзер-эльтебер из простых, хоть и родовитых воинов царской гвардии в сотники, и, хоть заслужил он эту честь своими подвигами во время последней войны с руссами, кому-то его возвышение не дает покоя. Дворец Кагана в Итиле полон роскоши и всевозможных диковинок, но еще больше в нем зависти, черной и жгучей, как горячая смола и ядовитой, как степные скорпионы…

Арсии закончили молиться, не спеша свернули свои молитвенные коврики, уложили их в седельные сумки. Прозвучали резкие отрывистые команды Мервана, и несколько мгновений спустя весь десяток был уже на конях. Эзер-эльтебер развернул карту. Теперь предстояло ехать вниз, с холма прямо по тропе к входу в долину. Дальше путь их пройдет по пересохшему руслу реки, которое приведет их к небольшому озеру в самом конце долины. Вода в нем горько-соленая, поэтому в долине нет ни деревьев, ни животных – все живое избегает этих мест. Не поэтому ли назвали это место Долиной Скорби?

Отряд двинулся вниз, по едва заметной тропинке, бегущей по склону холма к входу в долину. Эзер-эльтебер ехал впереди. Ему внезапно стало очень жарко, рубаха под кожаным панцирем взмокла, и поводья стали скользить в ладонях. Он оглянулся, пытаясь увидеть страх в глазах своих воинов, но арабы, если и боялись, все равно оставались невозмутимыми. Отличные воины, хорошо, что Каган позволил ему взять именно их.

Они въехали в долину. Здесь царил полумрак, отвесные глинистые стены нависали над тропой, угрожая обвалом. Высохшее русло реки было хорошо заметно на бесплодной глине. Поверхность глины была покрыта следами зверей, зачем-то забегавших в это пустынное место. Эзер-эльтебер смотрел на эти следы и пытался догадаться, какой зверь тут пробежал. Ему, опытному охотнику, это было нетрудно сделать. Вот след сайгака, рядом цепочкой протянулся след корсака – степной лисицы. А это отпечатки лап волка. Но волка ли? Уж больно крупный зверь тут побывал, таких волков в степях Хазарии отродясь не видели. И снова неприятным холодом обволокло сердце, суеверный страх ожил с новой силой. Одному Всевышнему известно, что их ожидает в конце этой мрачной долины. Его арсии, конечно, отличные воины, но и они всего лишь люди…

Солнце почти зашло за горизонт, облачное небо стало винно-красным, навстречу непрошеным гостям в долину ворвался резкий порывистый ветер, накрыв всадников облаками едкой соленой пыли. Кони зафыркали, захрапели, начали пятиться назад. На мгновение Эзер-эльтеберу показалось, что в вое ветра он слышит какие-то пронзительные нечеловеческие стоны, и его опять обдало жаром. Однако ветер стих так же внезапно, как и поднялся, а еще через мгновение пыль улеглась, и сотник увидел в нескольких саженях прямо перед собой соленое озерцо. По берегам его кругом стояли каменные столбы, каждый в три человеческих роста высотой, обтесанные кем-то так, что напоминали они человеческие фигуры – странные, безобразные, неуклюжие и вместе с тем величественные. Некоторые из этих каменных болванов были повалены и только частью торчали из окружавшего озеро безжизненного щебня. А еще на одном из идолов сидела большая степная сова и равнодушно наблюдала за горсткой нахальных людей, осмелившихся проникнуть в запретную долину. То, что пугливая птица не улетела и продолжала спокойно сидеть на каменном изваянии, показалось Эзер-эльтеберу дурным предзнаменованием.

– Господин? – услышал он негромкий голос Мервана.

– Остаемся в седлах, – так же вполголоса, почти шепотом скомандовал Эзер-эльтебер. – Оружия не обнажать, здешний хозяин не любит непочтительности.

– Здешний хозяин? – Мерван что-то проговорил по-арабски, подул себе за пазуху, потом добавил уже по-хазарски: – Это, наверное, сам Иблис. Только он может здесь жить.

– Однако сейчас мы в его руках.

– Я понял, господин.

Эзер-эльтебер посмотрел туда, где мгновение назад сидела сова, но птица исчезла. Его опять начал одолевать страх. В повисшем над озером молчании было что-то зловещее. Сумерки сгущались, и в долине стало совсем темно. Стоять на месте не имело смысла. У Эзер-эльтебера внезапно появилась мысль, что за озером должно что-то быть, какая-то тропа, которая поведет их дальше, к обиталищу Черного шамана. Однако миг спустя его Каратемир испуганно заржал и попятился назад. Еще через секунду Эзер-эльтебер увидел, как один из истуканов обзавелся густой черной тенью, а потом тень отделилась от камня и шагнула навстречу всадникам. Это был худой щуплый старик с иссохшим лицом, в широкой облезлой шубе и конической шапке, обвешанной металлическими и костяными амулетами. Эзер-эльтебер отчетливо услышал звон этих амулетов, когда старик вышел на тропу – значит, перед ним был не призрак. Потом послышался скрипучий тихий смех.

– Эзер-эльтебер! – Старик сложил руки на груди, покачал головой. – Я знал, что Каган пришлет именно тебя. Только настоящему воину дано пройти Тропой Мертвых.

– Каган прислал тебе почтительный привет и пожелание долгой жизни, Араха, – ответил сотник, не зная толком, как себя вести, спешиться или остаться верхом. – Я твой слуга, и я привез тебе дары от Ослепительного.

– Дары, кхе-кхе? Давно мне не подносили даров. Почет и уважение всегда приятны, кхе-кхе!

– Золотые слова. – Эзер-эльтебер все же спешился и, встав перед колдуном на колени, коснулся лбом холодной глины. – Прими же и мое почтение. Склоняюсь перед твоей мудростью, о Араха!

– Ты почтителен, – произнес шаман, и в его голосе прозвучало удовлетворение. – Это похвально. Гибкая спина спасает шею от острого железа. Я предсказываю тебе великое будущее, мальчик.

– Ныне мое будущее зависит от твоих слов, повелитель. Но сначала прими дары.

Колдун равнодушно наблюдал за тем, как арсии извлекают из переметных мешков и складывают к его ногам дары владыки Хазарии – штуки драгоценных персидских и индийских тканей, ларец тонкой работы с серебряными монетами, чеканную посуду, бронзовую курильницу для благовоний, сами благовония в дорогих шкатулках, искусной работы доску для игры в чатранж,[5] вырезанную из слоновой кости, золотые цепи, кольца, браслеты и просто слитки золота и серебра. А потом он сказал:

– Каган выказал щедрость, и это мне по сердцу. Но я здесь не вижу дара, который был бы мне дороже всех этих золотых и серебряных безделушек.

– Какого же, о почтенный?

– Крови.

Эзер-эльтебер вздрогнул.

– Крови? – переспросил он. – Крови жертвы?

– Да. Разве ты не знаешь, что духи бездны больше всего любят кровь? Она алеет ярче, чем эти шелка, она драгоценнее золота и серебра, ароматнее благовонных курений и слаще индийского сахара. А ты не взял с собой ни жертвенного животного, ни раба, которого можно было бы умертвить.

– Я твой слуга, Араха. Прости меня.

– Это не твоя вина. – Старик снова тряхнул головой, зазвенев амулетами. – Ныне в Хазарии многое изменилось. Знать и черный народ отвернулись от старых богов, и вера наших предков забывается. Ты сам, Эзер-эльтебер, принял веру чужеземцев, и воины твои не хазары. Это плохо. Наш народ больше не верит ни в Ульгеня, ни в моего господина Эрлика. Древние алтари позабыты, не осталось людей, умеющих говорить с богами и передавать народу их волю. Видишь, ты ехал ко мне без жертвенного животного. О чем это говорит? Мы забыли, кто мы, откуда ведем свое происхождение. Мы хазары только по названию. Говорю тебе – боги разгневаны на нас, и час воздаяния за отступничество недалек. Он будет, этот день огня и плача, будет! Я увижу его, я знаю.

– То, что ты говоришь, о почтенный, разрывает мое сердце.

– Храбрый Эзер-эльтебер! Благородный Эзер-эльтебер! Почему ты еще не тумен-тархан?[6] Почему Каган Ослепительный не возвысил тебя по делам твоим? В прошлую войну с руссами ты прославил себя подвигами.

– Каган возвысит меня, если ты соблаговолишь объяснить его сон, – ответил сотник, радуясь возможности наконец-то заговорить о деле, с которым он сюда ехал. – Ты велик, тебе ведомы тайны сновидений. Только ты можешь снять пепел сомнения с сердца Ослепительного. Ему снилось…

– Нет нужды пересказывать мне сон Кагана, – неожиданно сказал колдун, протянув к Эзер-эльтеберу руку с костлявыми пальцами и острыми длинными ногтями. – Я знаю его. Кагану снилось, что волк и волчица рвут на части тело беркута на площади перед дворцом Каганов в Итиле.

– Но откуда ты…

– Ты сам сказал, что мне ведомы тайны сновидений. Вот сон, озадачивший Ослепительного.

– Я трепещу и ожидаю твоего толкования.

– Толкования? – Колдун показал в усмешке зубы, которым позавидовал бы даже юноша. – Обрадует ли оно тебя? Если ты привезешь Кагану весть, что его сон дурной и предвещает великие бедствия для Хазарии, правитель казнит тебя.

– Все верно, – пробормотал Эзер-эльтебер. – Значит, сон предвещает несчастья?

– Большие несчастья. Людям иногда дано видеть будущее во сне. На Кагане печать божественной силы, и даже то, что он отступил от веры предков, не умаляет этой силы. Каган может видеть будущее. Этот сон – вещий.

– Каган думает так же, почтенный, – в растерянности сказал сотник.

Старый колдун заметил смятение юноши, покачал головой и поднял руки к небу.

– Тенгри видит тебя и меня, – сказал он. – Ты верный слуга Кагана, а я верный слуга моего господина. Я не буду лгать тебе. Вот толкование сна Ослепительного; великая беда ждет Хазарию. Как мертвый беркут, она будет растерзана безжалостными врагами. Сила и слава Хазарин оставят ее, останутся лишь запустение и смерть.

– О каких врагах ты говоришь?

– О волчице и ее волчонке.

– Я не понимаю тебя, почтенный.

– Волчица уже родилась, и скоро придет день, когда она породит свирепого волка, погубителя народа хазар.

– И ты знаешь, кто она, эта волчица?

– Я слышу шепот предков. Ты можешь слышать их голоса? – Шаман замолчал, вновь оскалил крепкие желтые зубы.

Эзер-эльтебер прислушался, но в долине было тихо. Липкий, ползающий по внутренностям страх вновь овладел им.

– Я ничего не слышу, – произнес он.

– Голоса предков везде, мальчик – в шорохе ковыля под ветром, в раскатах грома, в криках птиц и зверей, в треске хвороста в костре. И они говорят мне: «Хазария обречена. Хазары забыли своих богов, приняли веру иноземцев. Придет день, и они горько пожалеют об этом. Небо станет черным от дыма, а степь красной от крови, и не будет дома, где не станут голосить над павшими! Ничто не спасет Хазарию, ничто! Она исчезнет, будто снег под лучами солнца, рассыплется, как сухая глина в пальцах. Волки и коршуны будут пировать над телами убитых среди руин Итиля. Так будет, если хазары не одумаются, не перестанут молиться чужим божествам». Так говорят предки, Эзер-эльтебер.

– Слова твои наполняют мое сердце страхом.

– Неустрашимый Эзер-эльтебер боится, кхе-кхе? – Старик подошел к сотнику вплотную, заглянул юноше в глаза. – Запах твоего страха так силен, что я могу чувствовать его. И ты правильно боишься. Будущее Хазарии ужасно. Волк с Запада уничтожит ее, когда придет час, назначенный богами. Однако случится это не скоро.

– Когда же?

– Много лет пройдет. Ты успеешь состариться и умереть, прежде чем умрет Хазария.

Сотник глубоко вздохнул. Он ожидал услышать от Арахи что-нибудь ужасное, а последние слова колдуна возродили у него надежду.

– Стало быть, почтенный, нынешний Каган может править без боязни? – спросил он.

– Может править, – подтвердил колдун. – Волчица еще не вышла замуж.

– Я трепещу перед тобой, почтенный. Вразуми меня, скажи же – кто та, кого ты все время называешь волчицей?

– Она дочь Рюрика, великого кагана руссов. – Дочь? – переспросил Эзер-эльтебер. – Я слышал, что у Рюрика есть сын.

– Тот, кого называют сыном Рюрика, всего лишь жалкий приемыш, которого киевский правитель Хельгер-варяг выдает за наследника Рюрика. Но Хельгер хитер. Он знает, как поступить. Дочь Рюрика скрыта от глаз людских, но скоро она войдет в Киев хозяйкой.

– Мне очень трудно понять тебя, почтенный.

– Все проще, чем ты думаешь. Мудрый Хельгер готовит свадьбу своего воспитанника и дочери новгородского волка – Рюрика. Знаешь, как был рожден Рюрик? Он был наделен Силой, и Силу эту передал своему отродью. Хельгер это знает. Он все знает.

– Кажется, я начинаю понимать тебя, почтенный. От брака Ингвара Киевского и дочери Рюрика и родится тот волчонок, о котором ты говоришь?

– Ты очень догадлив, Эзер-эльтебер. И это случится очень скоро.

– Твоя мудрость достает до подножия Тенгри, о Араха!

– Моя мудрость не может заменить мне силы и молодости, – ответил шаман. – Если бы я мог, я бы отыскал волчицу и перегрыз бы ее глотку. Но я слишком стар. Тело мое все больше и больше обращается в тень, и я порой не могу разобрать, к какому миру я принадлежу больше – к этому или же к миру духов. Не мне суждено спасти народ хазар от русского волка.

– Тогда, может быть, это сделает Каган?

– Каган? – Старик не сдержал непочтительного смешка. – Что может сделать Каган, если боги против него!

– Значит, Хазария обречена?

– Да, если не найдется храбрый оглан, который, подобно тени, проберется в земли руссов и сделает то, на что у старого Арахи нет сил.

– Ты думаешь…

– О да! Я подумал, что Каган будет разгневан, когда ты привезешь ему мой ответ. Гонцу, принесшему черную весть, не позавидуешь. Но если гонец привезет нечто, что может смягчить гнев Ослепительного, грозовая туча над его головой может пролиться не разящими молниями, а золотым дождем. Голова волчицы в конской торбе поможет ему сохранить свою собственную голову.

– Пробраться в земли руссов? – Эзер-эльтебер воздел к небу руки. – О Араха, разве это возможно? Русь уже не та, какой была еще десять лет назад. Племена руссов объединились вокруг Киева. Руссы стали сильными и дерзкими и больше не желают платить нам дань. Их сила растет, русские города хорошо укреплены, и в них много сильного войска. Я сам это видел, клянусь! В последнюю войну мы потеряли очень много воинов, и Каган помнит об этом. Сейчас он не начнет войну.

– Кто говорит о войне, мальчик? Маленький отряд может пройти там, где не сумеет пройти большая армия.

– Я не боюсь смерти, о Араха. Я готов хоть сейчас с моими арсиями отправиться в русские земли, найти дочь Рюрика и убить ее. Однако прежде я должен вернуться в Итиль и сообщить Кагану о твоем толковании его сна. А потом…

– Потом будет поздно, – перебил колдун. – Наступает удобный момент, которого я ждал долгие годы. Упустим его – Хазарию ничто не спасет. Как ты думаешь, почему Каган отправил ко мне именно тебя, Эзер-эльтебер? Это была моя воля, я внушил ему, чтобы он выбрал тебя. Ты мне нужен. Ты поможешь мне уничтожить волчицу. А я помогу тебе найти ее.

– Клянусь духами предков! – в изумлении воскликнул сотник. – Вот оно как! И что же мне делать?

– Слушаться меня. Я дам тебе оружие, перед которым руссы будут бессильны. Оружие, которое создано силой Темного мира. Оно сделает тебя и твоих воинов непобедимыми. Доверься мне, мальчик, и ты увидишь, что древние боги Хазарии могущественнее новых богов, которым вы опрометчиво стали поклоняться. Их дар защитит тебя и посеет ужас в сердцах врагов.

– Мне кажется, ты очень хочешь увидеть голову волчицы в моей торбе, – со слабой улыбкой сказал Эзер-эльтебер.

– Не я – Темный мир. У него свои счеты с Рюриком. А я еще и хазарин, и руссы – мои заклятые враги. От тебя не потребуется ничего, только твое согласие принять мой дар.

– Если это хорошее оружие, я с благодарностью его приму.

– Это лучшее оружие из всех, и называется оно Ужас. Поверь, оно гораздо смертоноснее стрел и мечей. Вы станете тем клинком, который поразит Русь в самое сердце и избавит Хазарию от грядущей гибели!

– Я всего лишь скромный воин. Смогу ли я выполнить то, о чем ты меня просишь?

– Нет ничего невозможного для храбреца, любящего свою страну. Однажды ты увидишь, что ты вовсе не так ничтожен, как думаешь. Твои слава и доблесть приведут тебя на самую вершину горы величия, к подножию трона самого Тенгри. Придет день, и ты станешь каган-беки, десницей самого Великого Кагана Наран-Итиля Хазарии. Так ты согласен?

– Да, я согласен.

– Хвала Эрлику! – Шаман раскинул руки, будто хотел обнять молодого сотника. – Сбылась моя мечта! Хазария будет спасена, и сделаешь это ты, Эзер-эльтебер, сын Аюпы. Теперь не откажись выпить со мной чашу кумыса в знак приязни и уважения к старику.

Сотник согласно кивнул – его и впрямь мучила жажда с того самого момента, как он въехал в ущелье. Старый колдун отошел к одному из каменных столбов и вернулся с бурдюком и деревянной пиалой в руках. Эзер-эльтебер с благодарностью принял угощение из рук шамана. Кумыс оказался холодным, густым и необыкновенно вкусным – такого Эзер-эльтебер никогда не пробовал. Он пил медленно, смакуя каждый глоток, наслаждаясь вкусом и ароматом напитка.

– Хороший кумыс? – спросил старик, когда Эзер-эльтебер допил чашу.

– Ты еще спрашиваешь? Этот кумыс достоин того, чтобы сам Каган наслаждался им по большим праздникам. Дай и моим воинам отведать этого чудесного напитка.

– С превеликим желанием, мальчик.

Эзер-эльтебер наблюдал, как его арсии пили кумыс и видел их лица, слышал их восторженные возгласы, которыми они оценивали угощение старика. Впрочем, чему удивляться – арсии хоть и арабы, но к кобыльему молоку в Хазарии привыкли. Пить айран, хорзу и нибид[7] последователям Мухаммеда не возбраняется. А уж такого славного кумыса им вряд ли когда доводилось пробовать. Бурдюк опустел быстро. Старый шаман выглядел очень довольным.

– Спасибо тебе, отец, – сказал Эзер-эльтебер, когда Араха подошел к нему. – Твой чудесный напиток избавил меня от усталости и жажды. Тело мое поет, будто я весь день провел на пуховых перинах, а не ехал под палящим солнцем по пыльной степи.

– Вот и хорошо. Теперь отдохни и отправляйся в путь со своими воинами.

– А как же волшебное оружие, о котором ты говорил?

– Терпение, мальчик. Сначала крепкий сон, который придаст вам сил, кхе-кхе!

Эзер-эльтебер и впрямь чувствовал, что вот-вот уснет. Тело внезапно стало тяжелым, в голове звенело – то ли кумыс оказался крепким, то ли сказывались долгая и утомительная дорога, волнения и страхи. Хотелось лечь и забыть обо всем, тем более что поручение, с которым он ехал к Черному шаману, успешно выполнено…

– Отдохнуть, – сказал он самому себе. – Мерван, едем!

– Зачем ехать куда-то? – возразил Араха. – Смотри, вон удобная пещера, там и наберетесь сил перед дорогой, кхе-кхе!

Эзер-эльтебер повел осоловевшим взглядом – справа от них в стене ущелья темнел вход в пещеру. Почему он не заметил его с самого начала? Арсии, не ожидая приказа своего начальника, сами потянулись к пещере, ведя в поводу своих коней.

– Почтенный, я… – начал сотник и вдруг заметил, что стоит у каменных истуканов один. Араха исчез непонятным образом, будто растворился в сгустившихся сумерках. Эзер-эльтебер постоял несколько мгновений в растерянности, потом, с трудом отгоняя от себя сон, намотал на руку повод Каратемира и направился к пещере, в черный зев которой уже вошли десять его арсиев.

– Свершилось, господин мой Эрлик! – прошептал Араха, который, оставаясь невидимым для Эзер-эльтебера, видел, как воины скрылись в пещере. – Я совершил то, чего ты хотел от меня! Я нашел для тебя Гончих смерти. Я напоил их молоком адских сук. Теперь они найдут ту, на кого указал твой перст. Теперь Хазария будет спасена. Все увидят твое могущество, Эрлик, и ты вернешь себе народ, который забирают у тебя чужие боги. Не будет у хазар других богов, кроме тебя. Свершилось, господин мой Эрлик, я сделал то, чего ты хотел от меня…

* * *

Эзер-эльтеберу приснился сон.

Вначале он оказался во дворце Кагана и долго шел из покоя в покой в сопровождении эскорта из арсиев с обнаженными мечами в руках. Эзер-эльтебер догадывался, куда его ведут, но ему почему-то было совсем не страшно. Чего ему бояться? У Кагана нет воина лучше него, Эзер-эльтебера, победителя руссов, аланов, печенегов и ромеев. Это он отыскал и убил дочь новгородского волка Рюрика, привез ее голову Ослепительному. Благодаря ему теперь вся Вселенная принадлежит Кагану Наверное, Ослепительный желает отблагодарить своего верного слугу. Надо подумать, что попросить у Кагана. Можно попросить табун отборных коней. Или дюжину красивых пленниц с крепкими грудями и выразительными взглядами, изобретательных и ненасытных в любовных играх. Или кольчугу и меч дамасской работы. Каган ни в чем ему не откажет. Каган его ценит и любит. Каган умеет ценить настоящих храбрецов…

Все верно, его привели куда надо – это тронный зал Кагана. Только почему-то на золотом троне Хазарии сидит сморщенный старик с жидкой белой бородой, в нелепой шапке конусом, обвешанной амулетами, и облезлой козлиной шубе. Это Араха, Эзер-эльтебер сразу узнал его. Куда же тогда делся сам Каган?

– Могучий Эзер-эльтебер! – проскрежетал старый шаман, не спуская с юноши внимательного взгляда. – Неустрашимый, доблестный Эзер-эльтебер! Уже давно никто не служил мне так верно и истово, как ты, мальчик! Пришло твое время, пришел час доблести и славы. Ты лучший из моих слуг, и я горжусь тобой.

Эзер-эльтебер хочет ответить, что он слуга Кагана и старому Арахе никогда не служил и не думал служить, но только вместо слов с его языка срываются какие-то странные звуки – не то лай, не то рычание. Что это с ним? А Араха улыбается и молча смотрит на него, поглаживая сморщенной костлявой рукой свою бороденку.

– Ты совершил только одну ошибку, кхе-кхе, – вдруг говорит он, и глаза его начинают вспыхивать багровыми огоньками. – Ты привез мне не те дары. Разве ты не знал, что нет для Арахи и господина его Эрлика ничего желаннее свежей горячей крови?

Эзер-эльтебер чувствует себя виноватым, опускается на ковер перед троном, становясь на четвереньки. Что-то с ним происходит. Он ощущает, что внутри него клокочет бешеная ярость, и ему хочется крови ничуть не меньше, чем старому колдуну, нахально забравшемуся на трон Кагана. А Араха тем временем показывает пальцем куда-то за спину Эзер-эльтебера и смеется.

– Не привез мне крови, так привези! – говорит он. – Возьми волчицу! Перекуси ее горло, насладись вкусом ее жизни! Возьми ее! А пока прими участие в нашей трапезе. Пей кумыс, который я для тебя приготовил!

Слова старого колдуна заглушает страшный неописуемый звук. Сотник сразу узнает его, он не раз слышал его в бою. Так кричат в агонии умирающие лошади. Эзер-эльтебер поворачивается и видит, что тронный зал превратился в тесную пещеру с глинистыми стенами и полом, освещенную призрачным синеватым пламенем. Пол пещеры залит кровью и усеян разорванными останками лошадей, клочьями некогда нарядных шелковых чепраков и кожаной сбруи. Десять огромных жутких черных псов в молчаливом остервенении рвут тушу еще одной лошади, и Эзер-эльтебер видит, что это его Карате-мир – конь, которого он так любит. Каратемир еще жив, и его глаз, обращенный на сотника, полон смертного ужаса. А еще в этом черном блестящем глазу, как в зеркале, отражается подкрадывающийся к добыче черный зверь, подобный десяти прочим хищникам, и взгляд зверя горит кровожадным безумием. Эзер-эльтебер приглядывается к отражению и вдруг понимает, что это чудовище с острой мордой и торчащими остроконечными ушами двигается так же, как и он. Эзер-эльтебер рычит – и отражение скалит в рычании белоснежные клыки. Неужели это он? А эти чудовищные собаки – это его храбрые арсии? Времени раздумывать больше нет – его товарищи по Стае клыками вспороли коню брюхо, и от сладкого запаха крови и конских внутренностей голова бывшего хазарского сотника идет кругом. Рыча, и исходя голодной слюной, Эзер-эльтебер бросается на добычу.

И это уже был не сон.

II

Захария отбросил лопату, посмотрел на свои ладони и втихомолку выругался. Он никогда не был белоручкой – тяжелая работа была для него обыкновенным делом. Но земля возле старых каменоломен такая твердая, что из нее можно строить укрепления. Да и еще и солнце палит так, что в глазах темнеет. А до вечера еще далеко. Вряд ли проклятый евнух Василий позволит им прохлаждаться в тени до тех пор, пока не спадет жара…

– Все, не могу больше! – воскликнул Дионисий Фракиец и отбросил заступ. – Хватит, надоело!

– У меня все ладони в пузырях, – сказал Захария. – Только отдохнуть все равно не дадут. Сейчас придет евнух. Или старик. Начнут кричать, что мы ленивые ублюдки и нас следовало бы уморить в застенке.

– Ты веришь, что нас освободят после того, как мы сделаем эту работу? – вдруг спросил Дионисий. – Что-то я очень сомневаюсь.

– Старик показывал мне помилование, подписанное самим басилевсом, – ответил Захария. – Клянусь Иоанном из Фтоломеи, что я сам его видел!

– Старик лгун, – с горькой усмешкой сказал Дионисий. – Станет басилевс подписывать помилование сам, как же! Небось, старый черт сам состряпал грамотку-то. Темнит он что-то, Солдат. Не верю я ему. Не дадут нам помилования. Я вор, ты – убийца. В лучшем случае заменят казнь пожизненной тюрягой. Что так, что эдак – один хрен выходит, что мы попусту тут карячимся.

– У нас все равно нет выбора. – Захария прикрыл глаза ладонью, всмотрелся в раскаленное солнцем небо. Высоко над ними в небе плавал орел. Или это от жары и усталости в глазах начало рябить?

– Пятый день долбим эту проклятую землю, и все без толку! – Дионисий с жадностью припал губами к кувшину с тепловатой водой, напившись, передал кувшин товарищу. – Хотя лучше здесь, чем в лапах палача. А ты как думаешь?

Захария не ответил. Бывший солдат Девятого Адрианопольского легиона смотрел вдаль, туда, где над водами Золотого Рога белели паруса кораблей.

– Что молчишь, приятель? – спросил Дионисий.

– Думаю. Не дает мне покоя этот старик.

– А что с ним такое? Старик как старик. Безбородый кастрат злит меня куда больше. Стоит, сволочь, в тенечке, пока мы работаем, и скалится, как лошак. Однажды тресну его лопатой по черепу, и не надо мне никакого помилования!

– Мне вот интересно, а что старик тут ищет?

– Тебе-то что? Главное, чтобы не надул. Обидно будет столько дней вкалывать, а потом все-таки оказаться на колесе.

– Я вот что думаю, Фракиец, – наверняка старик этот в Константинополе человек влиятельный. Иначе откуда у него бумага, подписанная басилевсом? На царедворца он не похож, на иерарха церкви и подавно. Скорее, на ученого смахивает. Одет хорошо, видать, денег у него много.

– Я что-то тебя не понимаю.

– А самое главное, – продолжал Захария, не обратив внимания на слова своего товарища, – что вроде он и не боится, что мы сбежим. Я когда с ним в тюрьме в первый раз встретился, сразу понял, что человек он особенный. Взгляд у него заметил, какой? Будто насквозь тебя видит. Не люблю я, когда человек на меня таким взглядом смотрит.

– Боишься, что ли?

– Не боюсь. – Захария сделал еще глоток из кувшина. – Дело в другом. Чувствую я, у старика этого есть какая-то особая власть. Он нас с тобой из сотни осужденных совсем не случайно выбрал. Он ведь, когда нас во дворе тюрьмы выстроили, сразу к нам направился. Почему?

– Направился и направился, тебе-то чего? Чепуху говоришь, приятель.

– Не чепуху! Старик этот особенный. Я когда с ним говорю, будто стою перед иконой в церкви, только не святость от него идет, а сила, понимаешь? Крепко он в нас с тобой уверен. Знает, что не удерем, одних оставляет. Почему?

– Это он сейчас нас одних оставляет. – Дионисий плюнул себе под ноги. – А как найдем скрытый ход, так сразу стражи нагонит. Бежать надо, пока не поздно.

– Я только что об этом думал, Фракиец.

– И что надумал?

– Мы убежим.

– Вот это по-нашему! – обрадовался Дионисий и даже подпрыгнул от радости. – Тогда чего ждать? Все равно никого рядом нет. Я знаю одного парня в порту, он нас первое время укроет у себя, а потом…

– Погоди, не спеши, – перебил Захария, – сейчас мы убегать не станем. А знаешь, почему? Старик хитер, как змей. Но я хитрее его. Он ждет, чтобы мы с тобой ход нашли. А мы его обманем.

– Это как?

– Идем-ка, покажу кое-что! – Захария отставил полупустой кувшин и направился в дальний конец огромного раскопа, который они с Фракийцем отрыли за минувшие пять дней, борясь с каменистой землей.

Дионисий, недоумевая, пошел за ним.

– У тебя глаза лучше моих, ну-ка, глянь, там наш безбородый не появился? – велел Захария вору. Беспокоился он зря – Василий не меньше старика был уверен в том, что его подопечные никуда не сбегут и наверняка отсиживался где-нибудь в прохладном месте, обмахиваясь веером и попивая ледяной шербет.

– Я что-то тебя не понимаю, Солдат. На кой бес ты…

– Смотри!

Захария руками начал быстро разгребать кучу крупного песка в самом углу раскопа, и Дионисий с удивлением увидел, как из-под песка вначале появилась мраморная плита, а на ней какое-то изображение, взятое в круглую рельефную рамку.

– Вот что ищет тут старик! – с торжеством в голосе объявил Захария. – Я-то все думал, какого черта он надумал копать за городской стеной? А потом понял. Я слышал, что здесь раньше, много лет назад, был языческий храм, понимаешь? А в языческих храмах были сокровища, посвященные богам.

– Вот это да! – Дионисий даже присвистнул. – А нам старик сказал, что собирается обследовать старый крепостной ход.

– И для этого он добился освобождения двух осужденных к смерти? – усмехнулся Захария. – Верь больше! Я смекнул, что задумал старик. Он дал взятку начальнику тюрьмы, забрал двух заключенных для работы, которую он никому больше не может доверить. Ведь если басилевсу или константинопольскому епарху станет известно, что ищет старый умник, клад у него заберут. А так он нашими руками откопает денежки и присвоит их себе. Он уверен, что мы с тобой болтать не будем, вот как.

– Почему ты сразу не показал ему эту плиту?

– Потому что я не идиот. Я наткнулся на нее в первый же день, а потом намеренно уходил в сторону. Уж извини, заставил я тебя покопать, но у меня была причина.

– Так у тебя что, и план есть?

– Есть. Слушай.

И Захария начал шептать вору на ухо. Дионисий слушал, кивал головой, и его костлявое покрытое пылью лицо все больше растягивала радостная улыбка. Закончив шептать, бывший легионер хлопнул товарища по плечу и уже вслух добавил:

– Сегодня ночью. Если все выгорит, завтра ноги нашей не будет в Константинополе.

Старик был доволен; за день Захария и Дионисий почти закончили раскопки в пределах квадрата, который он обозначил на своем плане еще пять дней назад, когда они только приступили к поискам. Осталось два небольших участка – у самого входа в старые каменоломни и рядом с полуразрушенной стеной, отделявшей место раскопок от оливковой рощи, где искать точно не имело смысла.

– Еще два-три дня, и мы закончим работу, – сказал старик, делая пометки на своем чертеже.

Захария заметил, что руки у него дрожат.

– Ты обещал нам помилование, господин, – напомнил он.

– И вы его получите. Ты же видел приказ.

– Видел. Поэтому хочу верить тебе.

– Скажи мне, Захария. – Старик внимательно посмотрел на бывшего легионера. – Как так случилось, что ты, старый доблестный воин, решился на убийство? У тебя честные глаза и хорошее лицо. Твой напарник совсем другой, у него физиономия вора, и ему от рождения было написано стать вором. А ты не похож на душегуба. Такому человеку, как ты, следовало бы стать офицером и заслужить у императора хорошую пенсию и участок земли, который обеспечил бы твоих детей. Почему?

– Почему? – Захария вытер ладонью пот со лба. – А как бы ты поступил, господин, если бы вернулся из похода домой и застал свою жену с другим? Я два года терпел тяготы в Ионии, был ранен, голодал, сражался с сельджуками. Я мечтал вернуться домой, и моя мечта спасла мне жизнь. Я вернулся, но что я увидел? Меня будто мечом пронзили, господин. Это была ревность. Ревность и бешенство. Я не помню, что со мной было. Но я не сожалею о том, что сделал. Любой мужчина должен защищать свою честь.

– Ты искренен, – сказал, помолчав, старик. – Я позабочусь о тебе. Делай свое дело. Найдете ход, станете свободными людьми. Кроме того, я заплачу вам. По пять солидов каждому. Этого хватит, чтобы начать новую жизнь.

– Благодарю тебя, господин, – Захария склонил голову в гордом поклоне. – Тогда я позволю себе попросить тебя разрешить нам копать этой ночью.

– Зачем?

– Чтобы побыстрее закончить работу. Мне не терпится стать свободным человеком. Да и Дионисию тоже. К тому же ночью нас не будет мучить жара.

– Хорошая мысль. Я передам Василию твою просьбу. Думаю, он согласится.

– Ты очень добр, господин.

– А ты хороший работник и человек вроде бы не пропащий. – Старик снова окинул бывшего солдата оценивающим взглядом. – Теперь твое будущее в твоих руках.

– Пока оно в твоих руках. – Захария сделал ударение на слове «твоих». – Не беспокойся, господин, мы найдем то, что ты ищешь.

– Не сомневаюсь, – сказал старик.

* * *

Плита оказалась не такой тяжелой и массивной, как вначале показалось Захарии. Пока Дионисий светил ему, легионер сумел подцепить плиту ломом и без особых усилий сдвинул ее с места. Под плитой появилась черная пустота. Взяв у Дионисия фонарь, Захария заглянул внутрь.

– Победа! – воскликнул он торжествующе. – Тут какие-то ступеньки!

– Есть Бог на свете! – выдохнул вор. – Полезай первым.

– Боишься? – усмехнулся Захария. – Хорошо. Факел приготовил?

– Готов факел! Давай лезь, я придержу плиту…

Держа перед собой фонарь, Захария спустился в лаз под плитой. Яма оказалась довольно глубокой, не меньше пяти локтей в глубину, но неровности каменной кладки были хорошей опорой для ног, и бывший воин басилевса спустился в яму без особого труда. Далее Захария ступил на небольшую площадку, с которой вниз, под землю, убегала узкая вырубленная в камне лестница. Туннель был низкий, пришлось согнуться чуть ли не пополам, но зато каменный потолок не грозил обвалом. Захария спустился по лестнице и оказался у глухой каменной стенки, за которой, впрочем, была пустота – бывший легионер быстро определил это, постучав по кладке. По лестнице уже торопливо спускался Дионисий.

– Зажигай факел! – велел Захария. – И лом подай. Эту стенку надо сломать.

Как и предполагал Захария, стенка оказалась тонкой, в один кирпич – видимо, ее и задумывали как временную перегородку. Уже после первых ударов ломом из нее начали вываливаться кирпичи, и за стенкой открылся новый ход. Подождав, пока осядет пыль, Захария взял у товарища разгоревшийся факел и шагнул в темноту. Воздух в туннеле был душным, спертым, низкий свод невольно вызывал страх. Когда тридцать или сорок локтей туннеля было пройдено, Захария увидел на стене справа от себя надпись, сделанную на латыни.

– «Совершено по повелению императора Юстиниана Великого. Этот туннель пробил я, зодчий Григорий из Равенны», – прочитал легионер. – Это не языческий храм. Тут что-то другое.

– Как не языческий храм? – шепнул Дионисий. – Хочешь сказать, мы напрасно сюда забрались?

– Не знаю. Пойдем дальше, коли залезли.

– Ну-ну!

– Чего нукаешь? – с раздражением спросил Солдат. – Старик искал именно это место. Там впереди что-то есть. Если хочешь, поворачивай оглобли, я один справлюсь.

– Ладно, не злись. Иди, я за тобой.

Вырубленный в камне ход оказался прямым, без поворотов и боковых ответвлений, что сильно упрощало возвращение обратно. Захария с облегчением подумал, что им повезло, – они сунулись в подземелье, не задумываясь о том, что могут в нем заблудиться. Но тут все было просто. Тем более что туннель оказался короче, чем предполагал Захария, – преодолев еще локтей сорок, друзья оказались перед новой стеной, на этот раз тщательно оштукатуренной. Поверх штукатурки была изображена фреска: воин в пурпуре поражает копьем какое-то страхолюдное существо, не то медузу, не то ехидну. Под ногами воина во множестве были разбросаны человеческие черепа и скелеты.

– Тьфу! – Фракиец плюнул на изображение. – И охота им было малевать такую образину? Прям страх берет!

– Ты плюнул на изображение императора, – с иронией сказал Захария. – Тебя за это посадят на кол.

– Никто ничего не узнает. Если, конечно, ты меня не продашь.

– Сейчас прямо побегу на тебя доносить.

Кладоискатели весело захохотали, а потом Захария ударил ломом прямо в центр фрески. Эта стена оказалась много крепче первой; строители не стали класть кирпичную кладку, а просто перекрыли туннель цельной плитой из камня. Однако после двух десятков могучих ударов хрупкий камень все же треснул, и стена рассыпалась обломками к ногам пришельцев. Захария нырнул в образовавшийся провал и очутился в маленькой крипте, имевшей почти правильную кубическую форму. В центре крипты помещался каменный алтарь, а на нем – небольшой ларец из твердого дерева без всяких украшений. Захария с торжествующим вскриком бросился к ларцу, осветил его фонарем, попытался его открыть – и не смог. Ларец был заперт на ключ.

– Дай мне! – Дионисий выхватил ларец из рук легионера. – Ого, тяжеленный какой! Золото, клянусь головой Крестителя!

– Сможешь открыть? – Голос Захарии задрожал от алчности.

– Ха! Я не такие замки открывал. Только здесь нечем. Нужен нож или кинжал с тонким лезвием.

– Тогда нечего тут торчать. Берем ларец и уходим.

– Тут больше ничего нет? – Дионисий поискал взглядом по сторонам, но увидел только голые стены вырубленной в скале крипты. Передав ларец Захарии, вор попытался приподнять алтарь, на котором еще минуту назад стоял этот ларец, но камень оказался слишком тяжелым, и Фракиец, крепко выругавшись, отошел от камня. Между тем факел начал гаснуть, и Захария, ухватив вора за руку, потащил его к пролому.

Свежий ночной воздух показался Захарии необыкновенно сладостным, и он вдохнул его жадно, полной грудью. Что же до Дионисия, то, опустив ларец на землю, вор исполнил короткий, но залихватский и очень выразительный танец, после чего сделал непристойный жест в ту сторону, где располагался Августеум, дворец басилевса. Потом товарищи запихали ларец в мешок и, бросив ненужные уже инструменты и перебравшись через каменную ограду, побежали через оливковую рощу, спеша покинуть место раскопок. Остановились они только тогда, когда совершенно запыхались. Отдышавшись, Захария запалил фонарь, и компаньоны занялись ларцом.

– Как ты думаешь, что в нем? – спросил легионер, наблюдая, как Дионисий пытается разобраться с замком.

– Золото. А может, камушки. Слыхал я от знающих людей, что во времена Юстиниана народ жил не в пример богаче, чем сейчас. Представь, откроем, а там пара горстей рубинов или сапфиров! На золоте будем есть, Солдат. Черт, у меня от радости лицо пылает!

– А меня что-то знобит после этого чертового подземелья… Камушки, конечно, вещь отличная. Но я бы предпочел деньги.

– Не бойся, возле ипподрома живет один иудей, который за хороший камушек осыплет нас с тобой солидами с головы до ног… Дьявол, без ножа никак! Хотя погоди-ка, тут какая-то защелка… Ха!

Замок щелкнул, и Дионисий дрожащими руками откинул крышку. В ларце была продолговатая тяжелая коробка из темного полированного металла с непонятными письменами на крышке, а в коробке, завернутый в красный бархат, лежал искуснейшей работы медальон в форме пятиконечной звезды на массивной цепи, тоже испещренный какими-то знаками. Дионисий с шумом вздохнул, извлек медальон из коробки.

– Золото, чтоб мне сгореть в аду! – заявил он, прикинув тяжесть медальона на ладони, и голос его задрожал от жадности. – Полтора фунта золота, если не больше. Черт, да мы с тобой богачи, Солдат!

– Я не ошибся, – ответил легионер, взяв у Дионисия вещицу, чтобы получше рассмотреть. – Старик искал именно его. Ох, и зол он будет, когда узнает, что мы его обманули!

– Хорошая вещь. – Дионисий с жадностью смотрел на медальон. – Но придется его продать. Деньги нам сейчас нужнее.

– Сколько за него дадут? – Захария закашлялся, вытер рот рукой, потом снова поднес медальон к свету. – Сможешь оценить его, Фракиец?

– Надо показать его фартовым ребятам. Есть один скупщик, который хорошо заплатит.

– Хорошо – это сколько?

– Ну, не знаю. – Дионисий откашлял забившую горло пыль, задумался. – Пятьдесят солидов.

– Нет, Фракиец. Эта штука стоит гораздо дороже. Мы попросим за нее триста солидов.

– Да ты с ума сошел! Он столько не стоит.

– Стоит. Мы запросим их у старика. Смекаешь?

– Ах ты, черт! – Дионисий с восхищением посмотрел на бывшего солдата. – Ну и башка у тебя, будь ты проклят! Точно, старик купит его за любые деньги. Только надо обстряпать дельце так, чтобы через посредника. Найдем надежных людей, среди моих знакомцев найдутся такие… Что это?

– Чего ты, Фракиец?

– Да так, голова что-то закружилась. Нечего тут сидеть. Сейчас двинем в порт, там я знаю одну шлюху, она нас спрячет… Тьфу ты, опять! Что это, во имя Спасителя?

– Мы устали и поволновались, – сказал Захария, чихнул несколько раз и суеверно перекрестился. – Ларец бросим, он нам все равно ни к чему!

Дионисий хотел ответить компаньону, но на него вдруг напал такой приступ кашля, что даже в свете масляного фонаря было заметно, как посинело его лицо. Захария с ужасом смотрел на вора, который хрипел и хватал руками воздух, словно пытаясь найти какую-то опору, ухватиться за нее. Волосы на голове легионера зашевелились, он внезапно понял, что происходит.

– Проклятье! – прошептал он. – Я должен был догадаться!

– Захария! – хрипел Дионисий. – Захария, я… что такое творится? Я… дышать не могу!

– Мы пропали, Дионисий! – Легионер со всей силы отшвырнул от себя медальон, будто ядовитую змею.

– Что… что ты делаешь… прах тебя покрой!

– Юстинианова чума, болван! Я слышал о ней. Мне рассказывали старики. Юстиниан был проклят своим племянником, которого несправедливо приговорил к смерти. Тогда в империи начался страшный мор. А это – это колдовство! Этот медальон – оберег, он принял на себя проклятие. Мы идиоты, понимаешь? Проклятые идиоты, Фракиец! – Захария смотрел на товарища глазами, полными ужаса. – Я видел чуму в Ионии. Она так начинается. Она начинается с кашля.

– Какая… чума? – Дионисий на несколько мгновений почувствовал облегчение, но потом его начало рвать кровью, и несчастный вор забился в корчах, будто рыба, брошенная рыбаком на берег.

Захария больше не думал о Фракийце. Он вообще больше ни о чем не думал. Его охватила паника. Он бросился бежать, не обращая внимания на пронзительные крики и проклятия, которые летели ему вдогонку. Но далеко убежать он не смог: страшная боль ударила его под ребра, и Захария упал в траву. Умирал он долго и тяжело, задыхаясь в мучительной агонии, пока кровь не хлынула у него горлом. Несмотря на страшные мучения, в свои последние минуты Захария вспомнил о старике. Теперь ему стало понятно, почему проклятый старик выбрал для такой работы осужденных на смерть. Они были обречены с самого начала, с того момента, когда старый негодяй заговорил с ними в тюрьме. С самого начала – и ничего не знали…

– Прокляни тебя Бог! – прохрипел, захлебываясь кровью, Захария, попытался приподняться, но упал лицом вниз и больше не шевелился.

Старик появился через час. Рядом с ним семенил евнух Василий, человек императора Льва Шестого. Сначала они наткнулись на тело Дионисия. Евнух, увидев покойника, перекрестился и закрыл лицо надушенным платком, но старик, очертив в воздухе крест, произнес нараспев:

– Двадцать четыре – семнадцать – десять – пятнадцать – восемнадцать! Во имя Того, чье имя запретно! Не бойся, Василий, теперь опасности никакой нет.

Медальон лежал в нескольких шагах от тела. Пока старик рассматривал его, держа на ладони, Василий спустился ниже по склону холма, к телу Захарии, осмотрев его, вернулся обратно.

– Второй тоже мертв, мастер Теофил, – сообщил он.

– Нужно похоронить их. Нехорошо, когда трупы умерших от чумы лежат непогребенными, – сказал старик. – Пусть твои слуги сволокут их крючьями в ту яму, которую они раскопали. Свое дело они сделали, пусть покоятся с миром.

– Как ты догадался, что они попытаются сбежать с находкой?

– Я смотрел в их глаза и видел это. Они думали обмануть меня, но магия Звезды поразила их.

– Такая мощь! Теперь мне понятно, почему ты не стал приставлять к этим двоим охрану. – Евнух со страхом посмотрел на медальон. – Ты уверен, мастер Теофил, что теперь он не опасен?

– Уверен, – ответил старик. – Мы точно соблюли ритуал Пробуждения. Звезда Юстиниана отныне снова сможет послужить империи. И ты, друг мой, можешь смело идти к басилевсу и рассказать о своем плане. Уверен, басилевс оценит твое хитроумие и твою преданность.

III

Басилевс Лев Шестой Мудрый пил разбавленное водой хиосское вино из простой керамической чаши и смотрел на воды Босфора. Евнух терпеливо ждал, когда император соизволит выйти из своей задумчивости и обратить на него свое внимание.

Император допил вино мелкими глотками, провел ладонью по гладко выбритому подбородку. С тех пор как в бороде императора появилась обильная седина, Лев Мудрый сбрил ее, за что константинопольские шутники стали называть своего императора Лев Актер или Лев Кувуклий.[8] Прошел неспешно к столу, поставил на него пустую чашу, сел в резное кресло и закрыл глаза. Прошло несколько минут, прежде чем он решил, что настало время поговорить с евнухом.

– Василий?

– К твоим услугам, Божественный.

– Я заставил тебя ждать.

– Я твой слуга, Божественный.

– Мне плохо, Василий. Я как Атлант, удерживающий на своих плечах небо. Только моя ноша куда тяжелее.

– Что это за ноша, Божественный?

– Империя, Василий. О, это тяжелый груз, и я влачу его почти тридцать лет, не зная покоя и отдыха.

Василий сокрушенно вздохнул. Слова императора были дурным знаком – басилевс не намерен говорить о государственных делах. За восемь лет службы при дворе Василий хорошо изучил своего повелителя. Аудиенция, которой он добивался почти две недели, может закончиться, даже не начавшись.

– Могу ли я быть полезен Божественному? – осторожно спросил евнух.

– Полезен? Ах да, я совсем забыл, что ты хотел поговорить со мной, – император посмотрел на евнуха из-под полуопушенных век. – Вы, как стервятники, рвете меня на части. Час назад у меня был патриарх, а перед ним – начальник стражи. И все говорят о важных делах, неотложных делах, государственных делах. Неужели вы не можете обойтись без меня?

– Никак не можем, Божественный. Только ты способен принять мудрое решение там, где наш убогий разум теряется.

– Ну-ну, – сказал басилевс. – Это хорошо, что ты пришел. Я собирался сам вызвать тебя, но ты опередил мою волю. Как обстоят дела в Болгарии?

– Неплохо, Божественный. Наши войска заняли все ключевые перевалы в Родопских горах. Варвары потерпели несколько поражений и теперь не рискуют давать нам открытого сражения. Магистр Иоанн Акила с двадцатью тысячами воинов вышел из Адрианополя и скоро усилит нашу армию в Болгарии.

– Кто тебе сообщил о том, что варвары разбиты?

– Вард Филипп, командующий нашей болгарской армией.

– У меня другие сведения. Филипп туп и неповоротлив, как бегемот. Он слегка потрепал болгар на юге, но пока не сделал ничего такого, что могло бы решить исход войны. Уже четыре месяца он топчется под стенами Преслава и не решается на генеральное сражение. Я уже направил приказ магистру Акиле взять на себя командование всеми войсками в Болгарии. Он лучше справится.

– Божественный как всегда прав. Однако не болгарские дела привели меня к тебе. Я снова хотел бы говорить с тобой о донесениях моего агента из Киева.

– Говори, я слушаю.

– За последние два месяца я получил семь донесений, и все они неутешительны. Когда Божественный назначил меня начальником разведки, я дал себе клятву, что буду не только бороться с явными врагами нашей Богом хранимой империи, но и делать все, чтобы предупредить козни врагов еще не проявившихся. Ныне я встревожен и хочу откровенно поделиться моими опасениями с тобой, Божественный.

– Довольно длинных и цветистых вступлений, Василий. Руссы опять задумали поход на нас?

– Пока нет. Однако мой человек сообщает, что новый архонт руссов Хельгер весьма опасен. С тех пор как он перенес свою столицу из Новгорода в Киев, он подчинил себе многие племена. Теперь под его властью все земли по обоим берегам Борисфена от его истока до устья. В прошлом году ему удалось отбить нападение хазар, и даже те племена, которые раньше платили хазарам дань, теперь подчинились Хельгеру.

– Ну и что?

– Вблизи от наших границ появилась сильная варварская держава, много сильнее Болгарии. Я счел, что это может быть опасным для нас, Божественный.

– Ты предлагаешь начать с ними войну?

– У меня была такая мысль. Я пытался через наших агентов подкупить хазар и направить их на Русь. Но шесть дней назад я получил секретную депешу от твоего представителя в Херсонесе и моего друга Софрония Синаита. Он сообщает, что его переговоры с хазарами ничего не дали. Каган Аарон даже отказался его принять. Один из тарханов по секрету сообщил Софронию, что Каган будто бы видел нехороший сон и теперь уверен, что в войне с руссами его ждет неминуемое поражение. Воля Кагана не очень радует хазар, которые мечтают о войне с руссами, и каган-беки, военный правитель Хазарии, готов хоть сейчас повести войско на славян, но хазары считают Аарона живым Богом и привыкли повиноваться ему беспрекословно.

– Глупцы! Все эти варвары одинаковы. Им не хватает одного царя, так они посадили на трон сразу двоих. У их государства две головы, и ни в одной из них нет мозгов.

– Сказать по совести, я не особенно рассчитывал на хазар. У меня есть свой план, который я осмелился бы изложить басилевсу.

– Что за план? – В глазах императора сверкнул интерес.

– Среди моих друзей есть один человек, который в свое время хорошо послужил империи. Еще мой предшественник, паракимомен Михаил – да упокоит его душу Господь! – пользовался его услугами. Зовут его Теофил. По совести говоря, план, о котором я собираюсь поведать тебе, о Божественный, придуман им.

– Ну, хорошо, я понял тебя. Ближе к делу!

– Теофил – единственный в империи человек, посвященный в секреты старинной боевой магии. Покойный Михаил несколько раз использовал его знания для блага империи, однако маги – народ особенный, и Теофил не всегда делал то, что от него требовали. Нрав у него капризный, но дело свое он знает. Конечно, святая мать Церковь запрещает нам пользоваться магией, но иногда ради интересов государства истинные патриоты готовы совершить грех, чтобы предотвратить беду.

– Я что-то не совсем пойму тебя, Василий.

– Скажу словами Вергилия, Божественный: «Боюсь данайцев, даже дары приносящих!»

– И что это значит?

– Я узнал, что архонт руссов Хельгер готовит свадьбу своего воспитанника Ингвара, сына Рюрика. Думаю, мы, как добрые соседи, должны поздравить будущего правителя руссов с таким чудесным событием и преподнести ему подарки. Среди подарков может быть такой, который заставит руссов забыть о богатых землях по соседству и надолго увязнуть во внутренних трудностях и бедах. А если нам повезет, то варварская держава руссов вообще может исчезнуть с лица земли.

– Что же это за подарок, который сможет уничтожить целую страну?

– У Теофила есть нечто, что может заинтересовать тебя, Божественный. Старик потратил десять лет жизни на то, чтобы отыскать эту вещицу. Вчера она попала к нему в руки. Я сам ее видел и знаю, какой силой она обладает.

– Очень интересно. Я могу увидеть вещь, о которой ты говоришь?

– Божественный может все. Но я обязан остеречь владыку; Теофил сказал мне, что его находка пока безопасна, что он имеет над ней полную власть, однако я ему не верю. Вернее, не совсем верю. Будет лучше, если мы как можно быстрее пошлем этот предмет Хельгеру. – Василий улыбнулся. – В качестве свадебного подарка.

– Что это за вещь?

– Медальон Юстиниана.

Император вздрогнул, бросил быстрый взгляд на начальника разведки.

– Медальон Юстиниана давно исчез, – сказал он.

– Он нашелся, Божественный. Теофил сумел его найти.

– Он совершил ужасную глупость. Теперь империю ждут великие беды.

– Да, если медальон останется в ее пределах, – с неожиданной твердостью в голосе произнес евнух. – Но если его отправить к руссам… Владыка, ты знаешь, как тяжело сражаться с варварами. Многие века наша Богом хранимая империя отражает бесчисленные полчища, которые обрушиваются на нас то с юга, то с востока, то с запада. Мы защищались от норманнов и вандалов, готов и арабов, иранцев и сельджуков. Уже много лет мы ведем войну с болгарами, которые терзают наши северные границы. Уверяю тебя, руссы много опаснее. Пока они были разрозненными племенами, зависящими от хазар, торков, аланов, аваров и прочих степняков, они не могли угрожать империи. Но сегодня у руссов появился сильный и жестокий вождь, возникла своя держава, и она крепнет день ото дня. Никто не мог побить хазар, а руссы побили. Если сегодня не нанести варварам смертельный удар, завтра мы увидим их под стенами Константинополя. Змееныша растоптать легче, чем убить взрослую змею. Наш дар заставит их забыть о военных походах надолго. Пусть руссы попробуют совладать с древней магией. А мы посмотрим, что у них выйдет.

– Согласятся ли руссы принять наши дары?

– Варвары алчны. А Хельгер и вовсе грязный норманн, который всю жизнь жаждал только двух вещей – крови и золота. Такого соблазна им не побороть. Я все продумал и уже подготовил письмо для Софрония Синаита. В бухте Золотого Рога уже стоит наготове самая быстроходная хеландия,[9] и ее капитан клянется, что доставит все, что я пожелаю в Херсонес за неделю. Если Бог будет на нашей стороне, уже к исходу месяца наше посольство отправится в Киев.

– Могут ли руссы знать о тайных свойствах медальона?

– Нет, – уверенно заявил Василий. – Еще в те дни, когда Юстиниан получил его от сицилийских магов-некромантов, о Звезде Орка знали всего несколько посвященных. Сегодня о ней знают три человека – ты, Божественный, я и Теофил.

– Патриарх не одобрит обращения к языческой магии.

– Патриарху знать необязательно. Божественный басилевс – глава церкви, наместник Христа на земле. Он обязан карать язычников и охранять от врагов нашу Богом хранимую империю, следовательно… – Начальник разведки замолчал, сообразив, что, увлекшись, сказал то, чего не следовало бы говорить.

– Ты напоминаешь мне о моих обязанностях, Василий?

– Смею ли я, Божественный!

– Ты убедил меня, Василий. Можешь отправлять наши дары русскому архонту – Император остановил тяжелый взгляд на евнухе и, сделав паузу, добавил: – Медальон Юстиниана следует вывезти за границы империи как можно скорее. А то, что будет с этими дикими язычниками, меня не волнует.

IV

Пришло время третьей стражи, когда человек, с ног до головы закутанный в темный плащ, постучался в двери неприметного дома на окраине Константинополя. Открывший дверь слуга почтительно поклонился и проводил гостя в скромно обставленный атриум, куда вскорости пришел и хозяин дома.

– Победа, Теофил! – провозгласил гость. – Император принял мой план. С рассветом военный корабль с нашим подарком руссам отправится в Херсонес.

– Я нашел в своей библиотеке кое-какие сведения о предмете, который оказался в наших руках, – сказал Теофил, садясь в кресло напротив гостя. – Все именно так, как я предполагал.

– Расскажи мне о медальоне, – попросил Василий.

– Это будет очень короткий рассказ, мой друг. Все, что я мог рассказать тебе о медальоне, я уже рассказал. Лучше выпьем вина и порадуемся, что Божественный соизволил принять нашу помощь.

Начальник разведки взял из рук старика чашу с вином, пригубил – вино было не самым лучшим. Это и понятно – лучший маг империи живет небогато. Вот и появился случай задать вопрос, который не давал Василию покоя с того момента, когда он впервые встретился с Теофилом.

– Удивительно, что ты живешь так скромно, – начал он, отставив чашу, – в этом районе, в таком доме. Такой выдающийся человек, как ты, заслуживает большего. Или ты наложил на себя добровольную аскезу, Теофил?

– Мне нравится мой дом, – ответил старик. – Я живу здесь уже много лет, и большего мне не нужно.

– Странно, друг мой. Со своими способностями и знаниями ты мог бы стать богачом.

– Мои знания похожи на огонь, Василий. Умный человек использует огонь для того, чтобы согреть свое жилище и сварить еду, глупец же устроит пожар, в котором погибнет сам и, что много хуже, причинит смерть множеству людей.

– Что означают твои слова?

– Магия – опасная штука. Я обучался ей много лет, став учеником одного вавилонского чародея. Он покинул родину, потому что захватившие Вавилон арабы преследовали магов. Мы встретились с ним в Далмации. Он казался дряхлым и больным, однако дело было не в возрасте. Когда занимаешься магией, Василий, необходимо платить тайным силам за их помощь. Но чем платить? Жителям призрачного мира не нужны золото и почести. Они забирают у мага то, чего желают больше всего – жизненную энергию. Глядя на меня, ты можешь подумать, что я дряхлый старец, но это не так. Мне едва исполнилось сорок, хотя по внешнему виду мне можно дать все шестьдесят. Так же и мой учитель – он был немногим старше меня нынешнего в те годы. Но он не колебался, когда добровольно сокращал срок жизни, отпущенный ему Богом. У него была мечта – умереть на родине, и он думал, что тайные знания помогут нам, римлянам, изгнать арабов из Месопотамии и освободить его родной город. Его мечта не сбылась, он умер изгнанником, впавшим в немилость, и единственным человеком, оплакавшим его, был я, его ученик. Магия не сделала моего учителя богатым, счастливым и бессмертным. Она прельстила его иллюзией всемогущества, истощила его силы, украла у него молодость и здоровье, озлобила его, превратила в раба тайных сил, которые он призывал всякий раз, когда творил свои заклятия. Нет цели, которая оправдывала бы применение магии, Василий. Твой предшественник Михаил считал меня великим чародеем. Но он понимал, что одна магия не способна сохранить Римскую империю. Есть вещи, которые могущественнее любого колдовства, Василий, – это справедливость и любовь. Увы, в наше время они почти исчезли.

– И все же ты согласился найти медальон Юстиниана и передать его мне.

– А знаешь, почему? Наши дни коротки. Я, последний из магов-воителей, скоро отправлюсь в мир иной. Прошло бы десять, двадцать, пятьдесят, сто, двести лет, и какой-нибудь гробокопатель, роясь в старых каменоломнях, рано или поздно отыскал бы Звезду Орка. Что тогда случилось бы с империей? Кто остановил бы Зло, скрытое в этом медальоне? Уж лучше пусть медальон еще при моей жизни навсегда покинет пределы Империи, а заодно и сокрушит наших врагов.

– Ты хочешь зла нашим соседям. – Василий шутливо погрозил магу пальцем. – Это не по-христиански.

– Всю свою жизнь я мечтал о том, что наша империя однажды вернет себе силу и могущество. Меня пугала мысль, что жадные орды варваров уничтожат Ромею так же, как четыре века назад они разорили Западную империю. Ты бывал в Риме, Василий? Город, который пятьсот лет правил всем миром, сегодня похож на жалкую фракийскую деревню; по его улицам бродят козы, великолепные храмы древности лежат в руинах. Мне нестерпима мысль о том, что Бог прогневается на нас настолько, что попустит всем этим арабам, болгарам, огузам, сельджукам, норманнам ступить на священную землю города Константина не как пленным рабам, а как победителям. Я служил империи верой и правдой, используя свои знания. А христианское милосердие… Можно любить того, кто мечом вырежет твое сердце – он лишь приблизит твою встречу с Богом. Но я не могу полюбить тех, кто без колебания устроит конюшню в храме Святой Софии или станет жарить свой варварский обед на костре из икон. Знаешь ли ты, что сделали арабы с Александрийской библиотекой? Они сожгли ее. Их предводитель сказал, что все, что нужно знать человеку, есть в Коране, остальное следует бросить в огонь. Сотни тысяч бесценных трудов по философии, астрономии, математике, медицине, истории, богословию, стихи великих поэтов сгорели в пламени Мусейона в один день. А между тем арабы не самые дикие из окруживших нас варварских народов – они так же, как и мы, верят в единого Бога и не оскверняют христианских храмов. Чего же нам ожидать от северных язычников, этих полулюдей, когда они придут на нашу землю? Так пускай же римская магия сокрушит их, если римское оружие не может до них дотянуться!

– Твои слова мудры и проникновенны, – почтительно сказал Василий, очарованный речью старика. – Я преклоняюсь перед тобой.

– Ты ведь пришел за медальоном, – ответил старик. – Он здесь, в этой комнате.

– Я боюсь касаться его.

– Не бойся. – Теофил встал, подошел к низкому комоду на гнутых золоченых ножках, открыл один из ящиков и вынул уже знакомый Василию металлический футляр. – Медальон должен получить хозяина. Чтобы стать хозяином медальона, его следует надеть на шею. Вот тогда проявится его сила.

– Но в чем она заключается?

– Ты очень хочешь знать это, Василий?

– Признаться, да.

– Я могу сказать тебе очень немного. Одно я знаю точно – медальон не есть творение человеческих рук. Это было известно еще этрускам. Он случайно оказался в нашем мире. У него есть свойство управлять потоками Силы, которые проходят между нашим миром и потусторонним миром. Он вроде как ключ, открывающий Проход. Об этом знали маги, подарившие его Юстиниану. То был третий год великой чумы, опустошавшей империю. Медальон спас самого Юстиниана и всю Ромею от гибели, однако держать его при себе дальше было смертельно опасно, и Юстиниан приказал замуровать Звезду Орка в крипте. Остальное ты знаешь.

– Выходит, ты не можешь сказать, в чем секрет медальона?

– Не могу. Я не знаю этого. В моих книгах об этом нет ни слова.

– Жаль, – вздохнул Василий. – Император очень любопытен.

– И мне жаль, что я не могу удовлетворить любопытство Божественного.

– Тем не менее басилевс знает о тебе. Он в скором будущем пожелает видеть тебя и, может быть, осыплет тебя милостями.

– Василий, я стар. Каждый вечер я ложусь спать с мыслью, что утреннего пробуждения не будет. Басилевс сделает меня счастливейшим человеком, если позволит мне доживать мой век в этом доме, наедине с моими книгами и моими воспоминаниями.

– И все же, будь я на твоем месте, я бы поспешил взять от жизни все, что она еще может тебе дать. – Евнух оглядел атриум и протянул руку: – Пока же я забираю у тебя твое сокровище.

– Я отдаю его с радостью. – Теофил передал ларец начальнику разведки. – Ты оказываешь своей стране великую службу, Василий.

– Что должен знать мой человек, который отправится к архонту руссов?

– Только то, что этот медальон защитит носящего от любой опасности. Пусть архонт руссов будет думать, что ему подарен могущественный талисман. Язычники обожают разные обереги.

– Хорошо, я запомню. Прощай, Теофил.

– Прощай.

– Подумай о том, что я тебе сказал. Император помнит о тебе.

– Поблагодари его. И скажи, что я слишком устал, чтобы хорошо служить ему. Свой последний долг империи я отдал сегодня.

– Я скажу, обещаю.

– Я верю тебе. Прощай!

Уходя, Василий заметил, как глаза старика, мутные и безразличные, внезапно ожили, наполнились мягким светом, будто озарившим сухое суровое лицо Теофила. Он внезапно напомнил начальнику императорской разведки изображения пророков с церковных фресок. Поеживаясь от овладевшего им внутреннего холода и прижимая к себе кошель с ларцом, Василий покинул дом чернокнижника. Ступая мелкими шажками, он быстро спустился по переулку к набережной. Здесь он огляделся по сторонам и, убедившись, что никто его сейчас не может видеть, пронзительно свистнул. Из темноты раздался ответный свист, и очень скоро три закутанные в темное фигуры вынырнули из темноты и встали перед Василием.

– Он дома, – сказал евнух. – С ним только слуга. Вы двое, – и он указал сначала на одного из своих людей, затем на другого, – идете к нему. Сделайте все быстро и бесшумно. Я бы не хотел, чтобы старик умер тяжело. Даруйте ему легкую смерть. А ты, – и евнух повернулся к третьему, – будешь сопровождать меня. Капитан Зенон ждет нас. Чего стоите?

– Господин, мы бы хотели узнать, когда нам можно получить обещанную плату, – без тени робости осведомился один из выбранных Василием убийц.

– Утром, – быстро ответил евнух. – А пока попробуйте отыскать что-нибудь ценное у старика. Хотя… – И тут Василий невесело усмехнулся: – Не думаю, что ваша добыча будет богатой. Пока держите этот солид, хватит на то, чтобы помянуть старика в какой-нибудь корчме. Идем, Еремей, нас ждут.

«Старик попрощался со мной, – думал евнух, уходя с набережной в сторону военной гавани, – верно, он знал, что его ждет. Знал, и не подал вида, что его страшит будущее. Так ли тяжел груз лет, что под его гнетом жизнь теряет свою притягательность? Боже мой, о каком грузе лет я говорю – ведь он не старше меня, просто магия выпила из него жизнь! Или же старик знает что-то такое о мире за порогом смерти, чего не знает никто? Надо было расспросить его. Конечно, он знает все. Он наверняка видел тот мир. Жаль, теперь уже поздно возвращаться. Теофил, почему ты не согласился! Это не я приговорил тебя – это твоя гордыня сократила твои дни… Справедливость и любовь в наше время почти исчезли? Хм, хорошо сказано. Божественному понравится такое изящное выражение. А варвару Хельгеру понравится твой подарок, Теофил, ха-ха-ха!»

– Ты смеешься, господин? – отозвался Еремей.

– Нет, – ответил евнух и сердито сверкнул глазами. – Я сочиняю эпитафию.

Хеландия капитана Зенона вышла из военной гавани Константинополя еще до рассвета. Вместе с ларцом Зенон получил от евнуха Василия два запечатанных тубуса, которые следовало передать варду Софронию Синаиту, императорскому посланнику в Восточных землях. Один из тубусов был с императорской печатью – это была грамота о назначении Софрония послом басилевса в земли руссов. Второй тубус был залит сургучом без всяких печатей. Он предназначался секретному агенту в Киеве, которого знал только Софроний. Капитан Зенон также получил от Василия устное сообщение для будущего посла. В этом тубусе были деньги – плата агенту. Никаких письменных распоряжений от себя начальник разведки передавать не стал.

Через шесть дней корабль капитана Зенона вошел в порт Херсонеса. А еще через два дня византийское посольство вместе с торговым караваном отправилось на север, в русские земли.

Часть II

ЗНАМЕНИЕ

I

Отсюда, со сторожевой башни Вышнеграда, весь Киев был как на ладони. У замолов,[10] там, где Почайна впадала в Днепр, пестрели паруса судов – торговых, булгарских и ромейских, русских стругов и кумваров[11] и норманнских боевых драккаров. Хельгеру было хорошо видно, какое множество народа собралось у пристаней. День был погожий, солнечный, и хотя с Днепра дул холодный ветер, особенно ощутимый здесь, на стенах Вышнеграда, сидеть в четырех стенах не хотелось. Горожане наслаждались солнечным теплом, ремесленники работали в своих мастерских, грузчики на замолах таскали с кораблей товары, купцы торговали, женщины придирчиво рассматривали разложенные в лавках ткани и побрякушки, нищие просили милостыню, мальчишки играли в русских и хазар. И никто не задумывался над тем, что в эту минуту князь киевский и русский Хельгер Вещий наблюдает за ними с одной из башен детинца.

– Хороший город я оставлю тебе, Ингвар! – сказал с усмешкой князь своему спутнику, худощавому светловолосому юноше с невыразительным лицом.

– Оставишь? – встрепенулся юноша. – Что это значит?

– Тебе пора становиться мужчиной и воином. Только настоящий воин сможет удержать в руках такую землю, как эта. – Хельгер простер руку в сторону города. – Десять лет назад Киев был другим. Вон там, где сейчас Пасынча Беседа, был пустырь. Пристаней было всего две, и обе никудышные. И Подол был вполовину меньше. Каменных домов вообще не было. И кругом был лес, дома порой стояли прямо среди деревьев. Но Аскольд и Дир знали, чего стоит этот город, потому и сражались за него отчаянно… Тебе тогда было всего три года. Помнишь что-нибудь?

– Ничего, – признался Ингвар.

– Хвала Одину, что не помнишь. Тогда пролилось столько крови, что воды Почайны стали красными. В сражении за Киев полегла половина моей дружины, потому что поляне дрались яростно. В тот день Аскольд и Дир погибли. И я стал конунгом, или, как говорят руссы, князем. Хорошо, что ты всего этого не помнишь.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– Ты говорил, что собираешься оставить мне этот город. Почему?

– А ты не понимаешь? Я стар. Скоро Один призовет меня в Валгаллу, и я прошу богов об одной милости – позволить мне умереть в бою. Так или иначе, рано или поздно тебе быть князем. Это твой город и твой народ. Тебе уже шестнадцать. Твой отец Рорк был чуть старше тебя, когда стал правителем словен.

– Почему ты все время сравниваешь меня с моим отцом, Хельгер? – в голубых водянистых глазах юноши мелькнули гневные огоньки.

– Я не сравниваю. Я лишь хочу, чтобы ты помнил, чей ты сын.

– Я не помню своего отца. Я бы предпочел, чтобы моим отцом был ты.

– Я не твой отец. Но я сделал все, чтобы заменить его тебе.

– Ты никогда не рассказывал мне о моем отце, Хельгер.

– Разве? – Старый князь усмехнулся. – Я плохой рассказчик. К тому же со дня смерти Рорка прошло больше пятнадцати лет. Я мало что помню.

– Ты меня обманываешь. Просто не хочешь рассказывать. Клянусь Одином, я на тебя обижусь!

– Клянись Перуном, малый. – Хельгер ласково похлопал юношу по плечу. – Или Сварогом. Один – бог норманнов, не твой бог.

– Но я же норманн!

– Ты рожден на этой земле. Значит, ты русс.

Ингвар собрался возразить своему пестуну, но внизу на стрельницах затопали тяжелые сапоги, послышались громкие голоса. Секунду спустя в проеме люка в полу башни показалась голова сотника Борзи.

– Воевода Ола вернулся, княже! – прокричал сотник; после того как в последней войне с хазарами его ошеломили в бою тяжелой булавой, Борзя стал плохо слышать. – С ним люди из Чернигова!

– Хорошо, идем. – Хельгер подкрепил слова кивком и жестами.

Борзя нырнул обратно в люк. Ингвар, повинуясь взгляду пестуна, последовал за сотником. Потом на стрельницу спустился сам Хельгер.

На току у подножия башни уже собрались любопытные, окружив группу всадников, весь вид которых говорил о том, что они проделали тяжелый многодневный путь. Воевода Ола, дюжий седобородый норманн, завидев князя, сошел с коня, опустился на одно колено.

– Слава тебе, конунг! – сказал он по-норманнски.

– Говори по-русски! – велел Хельгер, заметив, что вокруг них уже собралась большая толпа воинов и горожан. – С чем прибыл?

– Торков под Черниговом больше нет. А постарались ради этого молодцы, которых я привел с собой.

– Славная весть. – Хельгер перевел потеплевший взгляд на двух всадников, продолжавших оставаться в седлах, будто и не князь к ним подошел. Первый, тот что помоложе, явно русич, хоть и чернявый и темноглазый, с едва пробившимися усами и бородкой. Хельгер бросил на него мимолетный взгляд – второй воин заинтересовал его куда больше, ибо по виду был чужеземцем. На коне сидел гордо и спесиво, уперев правую руку в бок, и с вызовом поглядывал на собравшуюся вокруг толпу. Широкоплечий, коренастый, большеголовый, с окладистой черной бородой, в которой кое-где мелькает седина. Да и вооружен отлично – кольчуга превосходной работы, скорее всего арабская, со стальными пластинками на груди, стальные поножи, сапоги из доброй кожи. Над левым плечом торчит рукоять привешенного за спиной прямого арабского меча-шемшира, весьма искусно отделанная. К луке седла приторочены шлем с личиной и бармицей и стальная шипастая булава с яблоком в два кулака величиной. Весь грозный облик воина и его богатое вооружение совершенно не вязались с его конем, простым мерином с облезлыми коленями и спутанной гривой. Впрочем, у второго черниговского воина конь не лучше.

– Вижу я, что ты не славянского племени, витязь, – сказал Хельгер старшему воину. – Как твое имя?

– Великий князь киевский! – Чернобородый воин наконец-то спешился и склонился перед Хельгером в учтивом поклоне, прижав правую руку к груди, заговорил неожиданно на неплохом русском языке, хоть и с сильным акцентом: – Меня зовут Давид Таренаци из Гегарда, я искатель славы и подвигов. На моей родине, в далекой Армении, обо мне сложили немало песен, и мне захотелось повидать мир и прославить свое имя в далеких странах. С купеческим караваном я отправился сначала в земли сельджуков, оттуда в богатую и вероломную Романию, а затем на Русь, о которой слышал от людей, знающих немало хорошего. Я ехал в славный город Киев, чтобы поступить к тебе на службу. Но проклятые купцы обманули меня, сказав, что держат путь в Киев – на самом деле они ехали в хазарские земли. Так я паче ожидания оказался в Чернигове, о чем, впрочем, совсем не жалею.

– Ты хотел служить в моей дружине, не так ли? – спросил Хельгер, пряча в бороде улыбку.

– Хотел, – подтвердил армянин. – Я и сейчас этого желаю всей душой и всем сердцем. На моей родине хорошо знают о грозном Хельгере Русском и его победах.

– Видишь, Ингвар, – обратился князь к сыну Рюрика, – в чужих землях меня называют Хельгером Русским, а не Хельгером Норманном! Это неспроста… Вижу я, что воин ты храбрый, Давид из Армении. Но право стать моим керлом еще нужно заслужить.

– Позволь мне сказать, конунг! – выступил вперед Ола. – Витязь сей и вправду боец непревзойденный. Когда подошел к Чернигову нечестивый торчин Явуз со своей ордой, воевода Жерех струсил и задумал сдать торкам город. А этот воин как раз у Жереха гостил, ну и распорядился по-своему – Жереха связал, засадил в поруб, а сам возглавил оборону города. В первый же день, когда торки на ворота черниговские поперли, витязь Давид один выехал на них и обратил в бегство, а потом всего с пятью воинами само стойбище степняков атаковал и в пух их разбил. Самого Явуза зарубил вот этот молодец. – И Ола показал на молодого воина. – После того как хан их погиб, торки рассеялись, кто куда.

– Ты Явуза торского зарубил? – спросил Хельгер у юноши.

– Я, княже, – ответил темноглазый воин. – Прости, княже, не могу сойти с коня, чтобы поклониться тебе. Рана у меня в ноге, без чьей-нибудь помощи спешиться не сумею.

– Истинно говорит воевода Ола – этот юнец снес Явузу голову, – подтвердил Давид Таренаци, раздувая ноздри от избытка гордости. – Мечом он владеет на диво хорошо, я сам видел, как сей юноша ратной потехи ради разрубал брошенные в воздух яблоки. А я мечом своим разогнал торков, как поганых шакалов, и изрубил их немало.

– Посмотрю я, истинно храбрых воинов послал мне Один. – Хельгер милостиво кивнул молодому воину. – Как твое имя, сынок?

– Зовут Владом, а кличут все Вороней.

– Откуда родом будешь?

– Из псковской земли.

– Стало быть, Влад Вороня? Запомню. Эй, Борзя!

– Княже? – Сотник протолкался из-за спин собравшихся к князю, застыл в ожидании.

– Этих двух воинов зачислишь в свою сотню, – велел Хельгер. – И от меня по серебряной гривне на шею и тому и другому. Заслужили они награду своей храбростью. А куда собаку Жереха подевали?

– Помер он, княже, – ответил Ола. – Как разбежались торки от Чернигова, созвали черниговцы вече, чтоб решить, что с воеводой сим трусливым делать. А Жерех тем временем в порубе и удавился на кушаке своем. Видать, со стыдом таким на душе жить не захотел.

– Правильно сделал, что удавился, – заметил Хельгер. – Легкой и почетной смерти от меня бы он не дождался. Идите, воины. Борзя, кликни ведунов, чтобы рану у юнака этого посмотрели и обиходили. И коней им дай добрых, а то на этих одрах они много не навоюют.

– Если позволишь пояснить, княже, – вставил Давид Таренаци, – то коней этих мы у черниговских смердов взяли, чтобы до Киева доехать. Был у меня отличный нисийский конь, да только в бою поразила его стрела. А торкские кони, в бою взятые, меня далеко бы не увезли – стать не та.

– Верно говоришь, степная лошадка не для тебя, – усмехнулся Хельгер. – Но и мерин-оратай тебе не подобает. Борзя, позаботься о гостях! И чтобы оба сегодня были у меня на пиру.

– Все исполню, княже!

Хельгер ответил кивком на учтивый поклон армянского витязя и направился к своему терему, обметая гладкий ток своим длинным шерстяным плащом. Ингвар следовал за князем, как тень.

– Ты им поверил? – спросил он Хельгера, едва они отошли от собравшейся на току толпы.

– Я поверил Оле. А если и приврал чего этот армянин, то только самую малость. Я разбираюсь в людях, Ингвар. Тебе тоже не мешает научиться в них разбираться.

– Я еще молод. Доживу до твоих лет, стану таким же мудрым.

– Хорошие слова! – Хельгер положил юноше ладони на плечи. – Сегодня донесли мне, что к нам едут ромейские послы. Принять их надо с почетом. Я буду говорить с ними не как самовластный князь киевский, а как твой соправитель. Пускай видят, что будущий князь уже готов принять власть.

II

В огромной княжеской гриднице было душно и чадно, воздух был пропитан запахами обильной снеди, меда, браги, факельной смолы, пота и сыромятной кожи. За длинными столами, расставленными вдоль стен, собралась вся старшая дружина Хельгера – норманны и славяне друг подле друга, все бывалые опытные бойцы, завоевавшие право сидеть за княжеским столом своими подвигами и победами над врагами – хазарами, аварами, венграми, немцами, булгарами. Хельгер смотрел на пирующих воинов и временами бросал мимолетные взгляды на ромейского василиска, пытаясь угадать, о чем думает посол.

Византиец между тем казался невозмутимым; его костлявое бледное постное лицо с крючковатым носом и близко посаженными черными глазами оставалось спокойным и надменным, а голос таким же бесцветным и лишенным эмоций, как в тот миг, когда посол басилевса впервые заговорил с киевским князем. Вместе с тем высокородный патриций не выглядел спесивым – скорее равнодушным ко всему, что происходило вокруг него. Посла вместе с пятью его товарищами по посольству усадили сразу за молодым Ингваром по правую руку от князя – на самые почетные места. Однако было видно, что пир греку не в радость. Он почти ничего не ел и пил только холодную воду, которую подливал в его кубок стоявший за его спиной кравчий. На все вопросы, которые Хельгер задавал Софронию Синаиту – так представился посол, – грек отвечал охотно и учтиво, на хорошем русском языке, но глаза его при этом оставались холодными и отстраненными. Это злило Хельгера, однако старый норманн прекрасно знал о высокомерии ромеев и потому не давал волю гневу, помня, что перед ним посол. И еще заметил киевский князь, что императорский посол с самого начала трапезы подолгу и внимательно наблюдает за молодым Ингваром, будто изучает юношу. Сам же Ингвар этого, казалось, не замечал, наслаждался вкусной едой и выдержанным медом и почти не слушал того, что говорит посол в ответ на вопросы Хельгера.

Между второй и третьей переменой блюд проворная челядь заменила в поставцах прогоревшие факелы на новые, и в гриднице стало светлее. Поданная с пряными подливами горячая верченая дичь вызвала восторженные возгласы пирующих. Кравчие спешно разливали темный душистый мед и выдержанное греческое вино по рогам, ковшам и кубкам. Хельгер встал со своего места, поднял ковш с медом.

– Пью за здоровье могущественного императора Ромеи, нашего доброго соседа! – провозгласил он и осушил ковш.

– Слава! – хором отозвалась дружина, стуча чарами.

Хельгер посмотрел на посла. Грек пьет только воду, будто магометанин – пусть же выпьет чистой водицы за своего порфироносного владыку! Но Софроний Синаит угадал мысли князя.

– Вина! – приказал он кравчему.

Хельгер усмехнулся в бороду. Теперь ясно, что грек пьет воду, чтобы тем самым выразить свое презрение к собравшимся в гриднице. Между тем патриций пригубил кубок с вином и поклонился Хельгеру. Глаза у него были такие же ледяные, как и прежде.

– Хороша ли романея? – спросил Хельгер посла.

– Неплохая. Мне приходилось пить вино более выдержанное и с лучшим букетом, но и этот напиток весьма приятен. Наши торговцы привозят на Русь хорошие вина.

– Это не привозное, – ответил Хельгер. – Шестьдесят бочек этого вина мы взяли в бою у хазар.

– Хазары тоже покупают у нас вино, – невозмутимо ответил посол. Сел на свое место, расправил складки хламиды. Хельгер сделал знак Ингвару – мол, пора и тебе поговорить с ромеем. Юноша понял своего пестуна.

– Пленные хазары сказали нам, что это вино – дар вашего императора, – произнес он небрежным тоном. – Почему же нас великий император ромейский не жалует подобными дарами?

– Наверное, император знает, что вы сможете всегда забрать его дары у хазар, – ответил Софроний.

Дружинники загудели, заулыбались; ответ посла им понравился.

– Здоровье императора ромейского! – выкрикнул кто-то зычным голосом, и снова застучали чаши и ковши. Посол отвесил дружине легкий поклон, при этом на его губах мелькнуло подобие улыбки.

– Ты сказал хорошо, почтенный посол, – заметил Хельгер. – И я согласен с тобой. В последнюю войну мы взяли у хазар не только хорошее вино. Великая была добыча. Золото в Киеве стало по цене серебра, а серебро – по цене олова. А хазарских пленников мы считали по сотням, чтобы не сбиться со счета.

– Мы в Херсонесе наслышаны о твоих победах, князь Хельгер, – произнес посол, прожевав кусочек овечьего сыру, который он перед этим обмакнул в чашку с уксусом. – Император тоже о них знает. Успехи твоего оружия стали в западных землях притчей во языцех.

– И вас успехи моего оружия, конечно же, беспокоят? – осведомился Хельгер.

– Отчего же? Все державы воюют с соседями, побеждают их или терпят неудачи. Так уж устроен этот мир, что войны в нем обычное дело. Какая нам забота, воюешь ты с восточными варварами или нет? Кто прав, кто неправ, рассудит Бог.

– Однако мы слышали, что хазары часто называют великую Ромею своим союзником, – вставил Ингвар.

– Мало ли что болтают эти дикари! – пожал плечами посол. – Ты правильно сказал, князь Ингвар, Ромея великая держава, и есть немало тех, кто набивается ей в друзья. Скажу прямо; я встречался с хазарскими тайдунами. Они пытались заключить с нами тайный союз против вашей державы. Что мы им сказали? Нет, нет и еще раз нет. Ромея не хочет войны с Русью. Русь нам не враг, да и будь она нашим врагом, мы не стали бы с вами воевать. Мы побеждаем наших врагов не силой, а любовью и цивилизованностью. Халиф арабский, могущественный Кутейба, побывав в гостях у императора, был так восхищен великолепием Вечного города Константина и разумностью созданного нами порядка, что отказался от войны с нами. Однажды, юный князь Ингвар, ты посетишь нашу страну и сам убедишься, что мой народ несет миру свет и добро. Бог свидетель, что я говорю правду!

– Ага, на мою землю вы уже принесли и свет, и добро! – раздался чей-то громкий голос.

Посол вздрогнул. В гриднице стало тихо, и в этой тишине отчетливо прозвучал голос Хельгера:

– Кто это сказал?

– Я! – Один из гостей князя поднялся со своего места. – Я это сказал, нахарар[12] Давид Таренаци из Гегарда, слуга своего царя, великого Ашота Первого Багратуни!

Армянский воин был в числе дружинников, приглашенных на пир. Хельгер сразу узнал его. И еще он заметил, что армянин с нескрываемой ненавистью смотрит на византийского посла.

– Ты оскорбляешь посла, – сказал Хельгер суровым тоном.

– Это сиятельный посол императора ромейского оскорбляет тебя, великий князь, и всех нас, – с горячностью выпалил Давид. – Он говорит тебе о любви и цивилизованности. Пусть расскажет, как цивилизованные ромеи уже который год пытаются захватить наши земли. Пусть расскажет о набегах диких сельджуков, подкупленных ромейским золотом. Пусть расскажет, как вели себя императорские войска, захватив Татван! Я знаю это наверное, а не понаслышке. В Татване были мои родственники – мой брат Вартан и сестра Наринэ. Они погибли, когда византийцы взяли город.

– Я не в ответе за поведение наших солдат, – произнес посол, нисколько не смутившись под гневным взглядом армянина, – и уж тем более за поведение варваров-сельджуков. Война есть война. Мне жаль, что твоя семья пострадала, воин. Я никого не хотел оскорбить. Если бы ты знал о судьбах мира больше, ты понял бы, что сам Господь Бог держит нашу руку во всех войнах. Нам Создателем даровано право – нести народам свободу и истинную веру. Вы же, армяне, отвратились от веры Христовой, впали в ересь монофизитства, ищете союза с нечестивыми измаильтянами – арабами, вот Бог вас и покарал нашими руками.

– Ложь! – выпалил Давид, теряя над собой власть. Цепкие руки дружинников схватили его за руки, плечи, полы архалука, а он пытался вырваться, чтобы добраться до посла. Тот же стоял невозмутимый, и лишь в глубине его глаз вспыхивали недобрые искры.

– Взгляни-ка, великий князь киевский, – сказал он, когда Давида Таренаци все-таки сумели усадить на место, – вот тебе и ответ, почему наша Богом хранимая империя вынуждена держать могучую армию и флот. Нас окружают варвары, которые, подобно обезьянам, тщатся подражать нам во всем. Они строят храмы по подобию наших, пользуются нашими знаниями, подгоняют свои законы под законы империи, копируют на свой лад наше военное дело и наши каноны в искусстве и литературе. Но истинная сущность этих дикарей тут же проявляется воочию, стоит им выпить лишний кубок вина!

– Я не варвар и не обезьяна! – загремел армянин. – И не тебе высокомерно говорить о народе, который раньше вас, ромеев, принял христианство. Не был бы ты послом, я бы тебе показал!

– В самом деле? – Посол впервые за вечер засмеялся. – Когда я ехал в земли руссов, я будто предвидел такую встречу и потому взял с собой своего слугу. Верно ты говоришь, варвар, – я посол и не могу ответить тебе на твои оскорбления, сделанные к тому же в доме твоего господина. Но мой слуга постоит за мою честь. Так принято в моей стране. Думаю, на Руси обычай такой же. Позволишь ли, князь?

– Позволю, – Хельгер гневно посмотрел на армянского воина. – Оскорбление, нанесенное послу в моем доме, нанесено мне. Посмотрим, как рассудят боги.

– Я согласен! – воскликнул Давид. – Свою честь и честь моего народа я буду защищать конным и пешим, с оружием или без оружия. Выбирай, посол, способ, каким мне лучше убить твоего слугу!

– Кто говорит об убийстве? – Посол поклонился Хельгеру и с неожиданной улыбкой сказал: – Не гневайся на своего дружинника, князь, лучше позволь ему отстоять свою честь, о которой он так сокрушается, а заодно и потешить нас зрелищем своей удали. В моей свите есть неплохой кулачный боец. Пусть твой дружинник сразится с ним в честном бою. Победитель получит награду от меня и от тебя. Честное состязание – лучший способ решить спор. Ты согласен?

– Слово гостя – закон. – Хельгер вновь метнул свирепый взгляд на Давида Таренаци. – Победитель получит награду. А проигравшего вымажут медом, вываляют в перьях и провезут по Киеву на осле задом наперед. Зови своего бойца, почтенный Софроний!

– Позови Маркела! – шепнул Софроний одному из сопровождавших его аколитов, а затем протянул кубок кравчему. – Вина! Хочу выпить за мудрого и справедливого князя Хельгера и его достойного наперсника князя Ингвара! Слава!

– Исполать! – грянули дружинники, поддержав тост патриция.

– Бог любит сильных и праведных, – сказал Софроний, осушив кубок, заглянул в серые грозные глаза Хельгера. – Пусть Бог подаст победу сильному!

Пир продолжился. Греческий посол как ни в чем не бывало отвечал на вопросы молодого Ингвара, который расспрашивал его о Константинополе. Хельгер невольно прислушивался к разговору. Грек охотно рассказывал юноше о знаменитых зданиях столицы Ромеи и как бы невзначай повел разговор об укреплениях Константинополя.

– Взять наш Богом хранимый город невозможно, – говорил он. – Стотысячная армия готов простояла под стенами Константинополя три года. Тогда полегло семьдесят тысяч готов, а король Аларих ничего не добился. Город защищают четыре кольца стен высотой в сорок локтей, девяносто шесть восьмиугольных и четырехугольных башен, а еще высокий вал, устроенный так, что к стене нельзя подтащить стенобитные машины. Бухта Золотой Рог запирается кованой стальной цепью, которую невозможно разбить. К тому же Божественный басилевс держит постоянно в Константинополе тридцатитысячную армию. Но главное – нас защищает сам Бог. Он благоволит к моему народу и не допустит, чтобы город, заложенный блаженным Константином, стал добычей варваров.

– Княже, подавать четвертую перемену? – шепнул огнищанин Хельгеру, заставив князя вздрогнуть.

– Подавай. И романеи пусть принесут побольше…

Слуги вносили в гридницу лебедей и фазанов в оперении, ендовы с вином, огромные блюда с редкими восточными фруктами, но пирующих еда больше не интересовала – все ждали начала поединка между ромейским бойцом и новым дружинником Хельгера. Сам Давид между тем с завидным аппетитом поглощал тушеные оленьи потроха, заедая их пирогами. Изучающие взгляды дружинников и самого князя его, казалось, нисколько не смущали.

Когда в гридницу вошел ромейский боец, за столами сразу сделалось так тихо, что стал различим шум капель смолы, падавших с факелов на пол. Во-первых, чужеземный атлет оказался чернокожим. Среди ратников Хельгера были воины, уже видевшие африканцев во время набегов на византийские земли; для большинства русских дружинников человек с черной кожей был чем-то невиданным. Во-вторых, Феодор Маркел, телохранитель Софрония, был настоящим великаном. Сидевшие за столами воины были люди ражистые, могучие и в большинстве своем рослые, но только рыжий норманн Витгейр мог бы похвалиться таким же ростом – но не телосложением. Маркел был словно специально создан богами ради того, чтобы нагонять ужас. Торс византийца был грудой железных мускулов, увенчанной маленькой бритой головой со свирепым лицом, покрытым шрамами; ноги напоминали колонны, выкованные из черной бронзы. Маркел поклонился Хельгеру, потом послу и встал посреди гридницы, вызывающе глядя на дружинников и скрестив на своей необъятной груди ручищи с громадными кулаками.

– Вот мой боец, – сказал Софроний. – Если твой дружинник не струсил, то можно начать потеху.

– Я готов! – неожиданно для всех объявил Давид Таренаци, залпом осушил ковш с вином, вытер рот и бороду рукавом архалука и встал из-за стола.

– Что ты творишь? – не выдержал сидевший рядом с армянином Влад Вороня. – Не сдюжишь…

– Можешь поставить на него свою серебряную гривну, – сказал Давид. – Эй, я иду!

Армянский воин встал напротив византийца; он был на две головы ниже соперника, и по рядам дружинников прокатился вздох – не то сокрушенный, не то удивленный. Однако Давид быстро расстегнул и сбросил свой шелковый архалук, потом снял расшитую рубаху, обнажившись по пояс. И тут всем стало ясно, что легкой победы византийскому бойцу не видать. Армянский богатырь хоть и не выглядел так же внушительно, как Феодор Маркел, но сложение имел геркулесовское. Лишь посол Софроний презрительно фыркнул, бросив на Давида Таренаци короткий взгляд.

– Ставлю сто золотых солидов на своего бойца, князь, – сказал он Хельгеру. – А сколько поставишь ты?

– Столько же, – не колеблясь, сказал киевский князь.

– Благодарю тебя за веру твою, княже, – произнес армянин и поклонился Хельгеру.

Маркел между тем достал из мешочка на поясе пару длинных кожаных ремней и принялся неторопливо и тщательно обматывать ими свои ладони. Такие же ремни поднесли Давиду Таре-наци, но он покачал головой. Хельгер тихонько выругался; чужеземный воин вел себя неразумно. Ремни защищают кулаки бойца от случайных повреждений. В бою с таким чудовищем мелочей быть не может…

Чернокожий богатырь покончил с ремнями, еще раз поклонился, на этот раз только послу, и сказал по-гречески;

– Его убить или только покалечить?

– Убей его, – велел Софроний.

– Княже, – внезапно обратился к Хельгеру Давид Таренаци. – Что мне сделать с этим мужем? Просто расквасить ему физиономию или забить до смерти?

Ответом армянину был неудержимый хохот дружинников. Один Софроний не смеялся – он понял, что этот странный дружинник говорит не только по-латински и по-русски, но еще и по-гречески.

– Ты победи его, – сказал Хельгер, которого и забавляла и сердила бесшабашная отвага армянского воина. – А уж как ты это сделаешь, не моя забота! Начинайте, во имя богов!

Противники разошлись по углам прямоугольника, образованного пиршественными столами, и какое-то время стояли неподвижно, видимо, собираясь с духом. Византиец двинулся вперед первым. Выйдя в центр гридницы, он встал в боевую стойку – руки согнуты в локтях и подняты вверх до уровня плеч, корпус развернут боком к противнику, ноги широко расставлены. Давид осторожно двинулся ему навстречу, закрыв левой рукой лицо, а правую вытянув вперед. Все, затаив дыхание, следили за перемещениями бойцов.

Внезапно Маркел взревел и прыгнул вперед. Удар, направленный армянину в лицо, не достиг цели, но Таренаци попятился назад, уперся спиной в один из поддерживавших кровлю терема резных столбов. Лицо византийца растянулось в свирепой гримасе. Маркел пошел вперед, стремясь заключить противника в тесном углу на стыке двух столов. Но Давид оказался необыкновенно проворным – вывернувшись из-под убийственного удара, он выскочил за спину византийца и коротко и резко ударил Маркела по корпусу. Чернокожий боец вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли, развернулся лицом к противнику и пошел в атаку. Его удар левой рукой едва не угодил Таренаци в лицо. Отпрыгнув в сторону, армянин выпалил:

– Ва! Настоящий вол – тяжелый и глупый!

Маркел пружинящим шагом двинулся на противника; правый кулак византийца описал короткую дугу и задел плечо Таренаци. Со стороны это могло показаться легким прикосновением, но на самом деле удар был так силен, что Давид едва удержался на ногах. Он быстро перегруппировался, ушел из-под очередного удара и вновь оказался за спиной у черного богатыря. Тогда византиец применил прием, который много раз помогал ему с одной атаки выиграть поединок: отведя правый кулак к щеке, он опустил левую руку вниз, будто прикрывая корпус, а сам неожиданно нанес удар с разворота правой ногой. Таренаци показалось, будто его лягнула лошадь: удар пришелся в левую сторону груди, послышался хруст ребер. От боли потемнело в глазах. В последний миг Давид успел увернуться от убийственного удара в челюсть, нырнул византийцу под руку и сам ударил коротко и резко, целя противнику в лицо. Удар получился больше похожим на тычок, но Маркел покачнулся и попятился назад. Глаза у него будто подернулись пеленой. Несколько мгновений он стоял в растерянности, потом попробовал разбитую губу пальцами, выплюнул кровавую слюну и с рычанием пошел на армянина. Хитрый и коварный удар левой рукой Давид отразить не успел – кулак Маркела угодил не в голову, а в плечо, но этого было достаточно, чтобы дружинник Хельгера отлетел на несколько шагов и врезался в стол. С торжествующим воплем византиец бросился на соперника, пытаясь нанести ему удары ногами. Один из ударов попал в цель, и Таренаци отлетел к дверям в гридницу, однако с легкостью поднялся и встал в боевую стойку. Нос у него был разбит, кровь стекала по усам и бороде, но армянский воин выглядел вполне боеспособно.

– Иди сюда, валух греческий! – выпалил он. – Я тебе покажу, как мужчины дерутся!

Сказал – и сам пошел вперед. Меткий удар его левой руки пришелся по правому бицепсу византийца, а когда Маркел попытался провести ответную атаку левой рукой, Таренаци уклонился от него, обманул противника ложным выпадом в лицо и нанес удар в солнечное сплетение. Чернокожий богатырь захрипел, начал хватать ртом воздух, и тут же получил меткий удар в лицо, сломавший ему нос. Армянин отскочил назад, будто приглашая своего обескураженного противника атаковать. Маркел вытер льющую из носа кровь, перевел дыхание и с рычанием пошел вперед. Он обрушил на Таренаци настоящий ливень ударов, но все они почему-то не достигали цели: армянский воин с удивительным проворством уворачивался от них. А потом сам вдруг наддал снизу правой, да так, что византиец на какое-то время совершенно потерял ориентацию. За эти мгновения Давид наградил его несколькими точными ударами, один из которых рассек Маркелу левую бровь. Теперь на византийца и вовсе было страшно смотреть – весь залитый кровью, с перекошенным распухшим лицом, он напоминал адское чудовище, а не человека. Отчаявшись поразить противника ударом руки, Маркел начал атаковать ногами, прижимая верткого армянина к княжескому столу. Удары византийца колебали воздух не хуже крыльев мельницы, и многие из зрителей невольно втягивали головы в плечи, наблюдая за боем. Но Таренаци уже не боялся ромейского гиганта. Улучив момент, он ударил византийца в живот, а потом, не дав противнику опомниться, провел несколько точных ударов в голову. Оглушенный и потерявший ритм дыхания Маркел лишь бестолково размахивал руками в надежде достать врага – но не достал. Он еще успел увидеть, как Таренаци бросился вперед, и кулак армянина угодил ему прямо в ухо. Раздался громкий хруст, и Феодор Маркел беззвучно опрокинулся назад, с грохотом повалив лавку, стол и разбросав посуду и кушанья. Он еще попытался подняться, но сил больше не осталось, и византийский боец потерял сознание.

– Ва! – воскликнул Давид. – Вот так бьют мужчины!

Он не сразу понял, что в гриднице стало очень тихо, и все взгляды обращены на него. У его ног лежал бесчувственный чернокожий гигант, а Давиду все еще казалось, что поединок не кончен. Но потом в его сознание вошел голос князя Хельгера:

– Лепо! Чистая победа!

Кто-то поднес Давиду ковш вина, и победитель выпил его залпом, жадно, проливая вино на волосатую грудь. Дружинники хлопали армянского богатыря по плечу, пожимали руки, поздравляли, и в их глазах были восторг и изумление. А затем Таренаци услышал негромкий голос Софрония:

– Славный был бой! Ты победил, армянин.

Византиец несколько раз хлопнул в ладоши, потом сделал знак аколиту с большим ларцом в руках. Из ларца Софроний извлек кожаный мешок с золотом и бросил к ногам Хельгера.

– Мой заклад, князь, – сказал он. – Сто солидов твои.

– Нет-нет! – с улыбкой ответил князь. – Я не возьму деньги с посла. Мне довольно одной победы.

– Ты унижаешь меня, – возразил Софроний с обиженной гримасой. – У нас не принято отказываться от честного выигрыша. От себя прибавлю десять солидов для победителя. Он потешил меня своим искусством. А это, – и грек показал на бесчувственного Маркела, – унесите прочь с моих глаз!

Достойное поведение посла вызывало восхищенный шепот русичей, и Хельгер пригласил всех продолжить трапезу. Однако Софроний Синаит продолжал стоять, когда возбужденные гости расселись за столы.

– Что-нибудь не так, почтенный посол? – спросил Хельгер.

– Я подумал, что пора от забав переходить к главному, ради чего я приехал в твои земли, князь, – ответил патриций. – Твое гостеприимство и славное застолье совершенно затуманили мой разум, и я совсем позабыл, что должен вручить тебе дары моего повелителя.

– Ты уже вручил их сегодня, когда я принял тебя! – со смехом сказал киевский князь.

– Не все, – возразил грек. – Пришла пора главных даров.

Один из слуг Софрония, повинуясь жесту господина, почтительно подал патрицию длинный сверток, аккуратно обернутый серебристой хорезмской парчой. Посол развернул ткань, и Хельгер увидел длинный прямой меч в алых ножнах, богато отделанных самоцветами. Рукоять меча была из литого золота.

– Меч дамасской работы, подарок моего императора для тебя, славный князь киевский! – провозгласил посол под одобрительные возгласы дружинников. – Надеюсь, тебе представится случай испытать в победоносной сече остроту и крепость этого джавахира. А для твоего воспитанника, благородного Ингвара-Рогволода, у меня есть другой дар, не менее ценный. Император Лев Шестой Мудрый прослышал о том, что благородный Ингвар собирается жениться, и прислал свадебный подарок. Конечно, такие подарки принято дарить в день свадьбы, но император искренне надеется, что его дар приблизит твое счастье, князь Ингвар.

Дамасский меч был настоящим сокровищем. Но то, что извлек Софроний из продолговатого золотого футляра и показал собравшимся, вызвало всеобщее восхищение. Никому из гостей Хельгера до сего дня не приходилось видеть такой искусной ювелирной работы. Пятиконечный золотой медальон, подвешенный на массивной затейливо скрученной цепи, поражал совершенством отделки и ажурным точением лучей. Юный Ингвар как зачарованный смотрел на драгоценную вещицу. Даже суровый Хельгер не смог удержаться от улыбки, наблюдая, как свет играет на долах медальона. Дар ромейского императора был поистине чудесной вещью.

– Клянусь Перуном, ничего краше я не видел! – воскликнул Ингвар, не задумываясь над тем, что его восторги по поводу подарка имперский посол может расценить как проявление неуместной алчности. – А ты, Хельгер?

– И я не видел, – признался норманн. – Это подарок, достойный императора Ромеи!

– Внешняя красота этого медальона ничто в сравнении с его чудесной силой, – сказал Софроний. – Ибо это украшение прославлено чудесами, сотворенными им. Его носил сам блаженной памяти император Константин в ту пору, когда он воевал с нечестивым Максенцием. И хоть нет на этом медальоне алмазов и сапфиров, ценность его велика. Я слышал, этот знак наделен силой защищать своего владельца и даровать ему победу над врагами. Он приведет тебя к славе и могуществу, князь Ингвар. Отныне ты владеешь этой реликвией.

– И я принимаю дар твоего императора с благодарностью и радостью, – заявил Ингвар и, прежде чем Хельгер что-то успел предпринять или сказать, надел его на себя.

– Рановато еще носить подарок к свадьбе, – заметил Хельгер, неодобрительно посмотрев на юношу.

– Я лишь выказал уважение к императору Ромеи! – возразил Ингвар, но медальон не снял.

– Я хотел сказать, что подарок подразумевается как свадебный, – заметил Софроний. – А скоро ли сама свадьба?

– На Руси молодых женят осенью, после того как убирают урожай, – сказал Хельгер.

– Значит, ждать недолго. Мы, римляне, сумеем преподнести достойные дары и невесте славного Ингвара. Позволено ли мне узнать, кто счастливая избранница будущего князя киевского?

– Дева, которая станет достойной супругой моему воспитаннику, – уклончиво ответил Хельгер и прикрикнул на слуг: – Почему ковши пусты? Пора выпить за здоровье высокородного посла ромейского!

– Исполать! – взревела дружина. Засуетились слуги, загремели ковши, забулькал мед в глотках. Хельгер бросил быстрый взгляд на византийца. В глазах Софрония Синаита было торжество, они больше не были пустыми и отстраненными. Справа от Хельгера счастливый Ингвар рассматривал висевший у него на шее драгоценный медальон. И Хельгеру, многоопытному вещему мужу, повидавшему на своем долгом веку всякого, прошедшему через невиданные и непостижимые испытания, внезапно показалось, что драгоценная вещица что-то ему смутно напомнила. Но вот что? До самого конца пира Хельгер не раз и не два возвращался мыслями к медальону на шее своего воспитанника и пытался выхватить из памяти то, что там, казалось, неуловимо присутствовало и могло подкрепить смутную тревогу старого князя. Он пытался вспомнить – но не смог.

Над ночной степью прокатился высокий тоскливый вой. Араха зажмурился, бросил в горевший перед ним костер еще горсть порошка. Пламя немедленно окрасилось в синеватый цвет, и по ущелью поплыл белый дым с запахом степных трав. Глаза старого колдуна широко открылись, губы зашевелились, бормоча что-то на неведомом языке.

– Эрлик! Эрлик! Эрлик! – вздыхал старик, глядя в огонь невидящим взглядом. – Пришло время ступить на Сумеречную тропу. Велика мудрость Эрлика! Наши враги отомкнули Круг, и теперь твой гнев, Эрлик, падет на их дома, на их стада, на их жен и детей. Глупые руссы приняли Знак Беды. Теперь Сумерки поглотят их. Пришла пора выпустить Стаю. Пришла пора начать травлю, Эрлик!

Вой повторился, на этот раз на него откликнулись еще несколько тварей, прячущихся в ночи. Араха снова зажмурился, будто сытый довольный кот, протянул костлявые руки к огню. Он смотрел в пламя и видел в нем искры того могучего пожара, который скоро пожрет ненавистные русские города. Он слушал вздохи ветра и различал в нем жалобные предсмертные крики руссов. Велик Эрлик, бог хазар! Скоро исчезнет племя врагов, и солнце и луна еще тысячу лет будет всходить над дворцами Итиля.

– Мы победили, господин мой Эрлик! – шепнул старик, наклонившись к огню. – Это хорошая ночь. Ночь полнолуния. Сегодня Стая возьмет след русской волчицы…

Софроний Синаит был доволен собой. Так доволен, что, едва оказавшись в отведенных ему покоях в княжеском тереме Вышнеграда, тут же потребовал от слуги налить ему вина. Потом другой слуга помог ему снять пропахнувшую потом и дымом хламиду и тунику из тонкого льна, облачиться в свежие одежды. А затем пришел Евсевий, его секретарь.

– Что с Маркелом? – первым делом осведомился патриций.

– Он на нашем корабле, деспот. Твой врач осмотрел его. Боюсь, Маркел долго не сможет выполнять обязанности твоего телохранителя. Этот варвар сломал ему нос и челюсть.

– Клянусь спасением души, я недооценил этого дикаря. – Софроний отпил вина из кубка. – Маркел, верно, в обиде на меня?

– Он твой слуга, деспот. И, как верный слуга, делал то, что ему было приказано. Ты велел ему проиграть поединок – он проиграл его. Правда, выглядит он слегка ошеломленным. Никто не мог предположить, что у армянского дикаря будет такой мощный удар.

– Странно, что армянский аристократ оказался при дворе киевского князя. Уж не ищет ли царь Ашот Армянский союзников против Хазарин или против нас?

– Не думаю, деспот. Он сидел с дружинниками. Посла так не сажают.

– Верно, я как-то упустил это из виду… Передай Маркелу, что я его щедро награжу. Благодаря его искусству спектакль для варваров получился даже эффектнее, чем я ожидал.

– Ты добился своего, деспот?

– Я добился всего, чего хотел. Хельгер принял дары. Он чувствует себя победителем, и он горд и доволен собой. Сегодня у руссов праздник, и мы приглашены принять в нем участие. Ты встретился с нашим человеком?

– Да, деспот. Я как раз собирался тебе рассказать о нашем разговоре.

– Тебя никто не видел?

– Никто. А если и видел, что за беда? Для непосвященных я всего лишь негоциант, которого интересует только одно – прибыль. Оцени мою смекалку, деспот: благодаря моим стараниям, наш корабль вернется в Херсонес с хорошей партией воска, меда и зерна на борту.

– Где ты встречался с человеком Василия?

– В порту. Там есть неплохая корчма, где проводят время заезжие купцы. Не думаю, что в толпе булгар, армян, арабов и норманнов я сильно выделялся.

– Перескажи мне ваш разговор, – потребовал патриций.

– Говорили мы недолго. Я затеял с булгарскими купцами разговор о здешних ценах, тут он к нам и подсел. Заговорил со мной о Константинополе и будто невзначай подал условленный знак. После этого я угостил его медом. – Евсевий усмехнулся. – Наверное, со стороны мы выглядели забавно. Я всеми силами пытался показать, что не понимаю языка руссов, а человек Василия старательно делал вид, что не знает греческого.

– Что он тебе сказал?

– Не знаю, важно это или нет, но по Киеву ходят упорные разговоры, что Хельгер всерьез задумал женить своего воспитанника. По русским обычаям юноша, женившись, становится совершеннолетним. Возможно, Хельгер хочет передать ему киевский престол.

– Это я знаю. Что еще?

– За последние три месяца в Киев дважды приезжали послы от венгерского короля. О чем с ним говорил Хельгер неизвестно, но одарил он венгров очень щедро. Полагаю, киевский князь пытается заключить с венграми союз. Или сосватать за Ингвара одну из дочерей их короля.

– Меня интересуют планы Хельгера. – Софроний допил вино. – Я видел этого варвара, и он заинтересовал меня. В нем живет дикая и необузданная сила. Это настоящий воин. С начала своего правления он беспрерывно воевал и будет воевать дальше. Вопрос только – с кем?

– Полагаю, поход Хельгера на болгар был бы нам очень выгоден.

– Более чем выгоден. Но Хельгер не из тех людей, которых легко обмануть. Мне сегодня показалось, что он что-то заподозрил, когда его воспитанник надел на себя медальон. Что-то было в его лице.

– Прости меня, деспот, но верно ли, что эта вещица и в самом деле обладает какой-то таинственной силой?

– Вздор, Евсевий. Обычный кусок золота. Просто дикари придают магии слишком большое значение, а наше дело – заставить их поверить в эту магию. Пусть считают, что римский дар даст им особую силу. Быстрее увязнут в войне с соседями. Войны варваров нам только на руку. Однако я устал. Скоро рассвет, и моя голова раскалывается. Этот твой собеседник в корчме больше ничего тебе не рассказал?

– Ничего, деспот. Так, болтал о всяких пустяках, нахваливал себя. Хвастал, что сам князь киевский Олег ему доверяет.

– Олег?

– Так славяне называют Хельгера. Я передал ему деньги от Василия и взял с него расписку, что он их получил. На прощание он поклялся всеми их богами, что будет и дальше сообщать нам обо всем, что творится в Киеве.

– Скоро в Киеве начнут твориться очень необычные вещи, – пробормотал Софроний.

– Что ты сказал?

– Ничего. Мне уже грезятся сны наяву.

– Понимаю, деспот. Позволишь ли мне удалиться?

– Иди.

Евсевий поклонился и вышел. Софроний велел слугам покинуть опочивальню, с наслаждением раскинулся на широком ложе, покрытом великолепными мехами. Вино и усталость сделали тело неподъемным, глаза закрывались сами собой. Патриций еще успел подумать, что наступающий день принесет новые испытания – ему, потомку римских императоров, снова придется изображать восторги по поводу варварского гостеприимства. Однако Хельгера обижать нельзя. Придется терпеть. Тем более что старый дикарь необыкновенно проницателен. Он что-то заподозрил, когда увидел медальон. Что-то почувствовал Надо постараться рассеять его сомнения. Очень постараться.

Софроний закрыл глаза и заснул крепким сном.

III

Вокруг был лес, древний и священный. Огромные сосны выплывали из клочковатого сизого тумана, в котором тонул шум его шагов. Земля под ногами была черная, будто выжженная. Потом он услышал топот множества мягких лап, и доносился он со всех сторон. Сразу появилось чувство опасности. Он потянулся к своему мечу, но с удивлением и страхом обнаружил, что меча с ним нет.

Белоснежная волчица появилась в следующую секунду. Она выскочила из тумана и встала прямо перед ним, словно позволяла ему себя хорошенько рассмотреть. Его глаза и глаза зверя встретились, и странно – он не ощутил страха, хотя знал, что встреча с белым волком не сулит ничего хорошего. В белых волках живут духи Севера, которые редко бывают расположены к человеку.

Волчица мягким прыжком бросилась к нему и села на задние лапы у его ног. В ее янтарных глазах он прочел то, чего никак не ожидал увидеть во взгляде дикого зверя – мольбу о помощи. Чего может бояться белая волчица в лесу, посвященном асам?

Топот в тумане стал громче, послышалось глухое рычание. Волчица прижалась к земле, оскалила клыки в злобной гримасе. Он увидел, как в тумане замелькали зловещие тени, а потом увидел и самих пришельцев из Мглы, почувствовал их зловоние. Его и волчицу окружили черные псы с человеческими головами.

«Убей их!» – прочел он мысли волчицы. Но как их убить? Ведь меча у него нет. Теперь он умрет без меча в руке, никогда не попадет в Валгаллу!

«Убей их!»– повторила волчица, прижимаясь к его ногам.

Он не может их убить, потому что безоружен. Он не может ответить ей. Язык его не слушается, тело будто вросло в черную землю, а кровь застыла, словно этот вязкий белесый туман растворился в ней, подобно яду. Страшные псы уже рядом, их взгляды, полные кровавого безумия, обращены на него. Потом он видит, как черная стая, рыча и разбрызгивая смрадную пену с оскаленных клыков, бросается на волчицу.

Тень упала на него, и Хельгер открыл глаза. У ложа стоял Энгельбрект, его старый товарищ еще по ромейским походам. Утро было славным, яркий солнечный свет заливал опочивальню князя, но лицо Энгельбректа почему-то было мрачным.

– Проснулся? Вставай, тебя ждут новые неприятности, – сказал он.

– Вещий сон, – пробормотал Хельгер, сел на ложе. – Ты всегда был вестником радости.

– Волхвы прислали за тобой, – отвечал Энгельбрект. – Требуют, чтобы ты немедля явился к ним.

– И только-то? – Хельгер почувствовал неожиданное облегчение. – Сегодня Велесов день. Верно, поэтому я им нужен. Чего молчишь?

– А что мне сказать? Посланник мне ничего не сказал. Волхвы хотят говорить с тобой. Только вот на вечевой площади толпа собралась – чуть ли не весь город. Говорят, волхвам было знамение страшное.

Хельгер не стал медлить. Набросил поверх рубахи суконный плащ, опоясался мечом, с помощью подоспевшего слуги натянул сапоги. Второй слуга подал ему чашу с медом, но Хельгер сердито сверкнул глазами:

– Рассолу дай или взвару! Или просто воды.

У крыльца терема уже стояли оседланные кони – Энгельбрект позаботился. Когда-то Хельгер легко взлетал в седло, теперь ему требовалась помощь. Взяв десять гридней сопровождения, князь выехал из Вышнеграда.

Энгельбрект сказал правду: вечевая площадь была заполнена людьми. Увидев князя, киевляне рванулись к нему. Хельгер видел их испуганные глаза, слышал крики:

– Княже! Княже пресветлый! Защити!

– К волхвам-то едешь, княже? Тады сам все узришь!

– Страх-то какой! Такого на земле полянской никогда и не бывало!

– Княже, рятуй![13] Избави от напасти!

Со всех сторон к князю тянулись руки; мужчины потрясали кулаками, женщины поднимали над головой своих младенцев, чтобы Хельгер мог их видеть. В их глазах был ужас и тревога. Хельгер и сам ощутил сильное беспокойство. Творилось что-то непонятное. Он проехал по живому коридору, все больше мрачнея.

У входа в святилище, перед кругом костров, их встретили старшие волхвы – облаченный в белое старый Pax, верховный жрец Сварога, чернобородый кряжистый Свар, жрец Перуна и костлявый, закутанный в овчины Борут, жрец Велеса. За их спинами встали толпой младшие волхвы. Князь сошел с коня, обменялся со жрецами церемонным поклоном. Несколько мгновений все молчали. Первым заговорил Хельгер.

– Что у вас стряслось? – спросил он сурово.

– Ступай за нами, – велел Pax.

Князь вслед за волхвами вошел в святилище – площадку на вершине холма, окруженную дубовым частоколом, на кольях которого белели черепа жертвенных животных. Хельгер почувствовал сильный запах разложения, который не мог перебить даже дым костров, в который младшие жрецы постоянно подбрасывали ароматные смолы и травы. Жрецы ввели его в круг, образованный вырубленными из цельных деревьев изображениями богов и подвели к идолу Велеса. У подножия идола лежали трупы жертвенных овец, над которыми гудящим облаком роились мухи. Хельгер глянул и поморщился от омерзения. Животы овец были распороты, внутренности выглядели так, будто две недели пролежали под палящим солнцем, и кишели мириадами червей. Из-за этих червей казалось, будто овечьи потроха шевелятся сами собой.

– Что это за мерзость, поглоти меня Хель! – воскликнул князь.

– Знамение, княже, – сказал Pax.

– Я не понимаю.

– Когда мы нынче утром по обычаю принесли этих овец в жертву Велесу, то увидели то, что сейчас видишь ты, – сказал Борут.

– Это невозможно, клянусь Одином! Эти овцы были живы утром? – Хельгер похолодел. – Не могли они жить с этим внутри!

– Однако это так, – покачал головой Pax. – Смертельная гниль, пожирающая нас изнутри, завелась в нашей земле. Боги предупреждают о грядущем ужасе.

– О каком ужасе ты говоришь, жрец?

– Не знаю. Одно мне ведомо: великое зло придет в наши дома. Кто защитит нас от него, княже?

– Если это зло из плоти и крови и с мечом в руке, то я, – ответил Хельгер. – А с демонами бороться я не умею. Это ваша забота. Или не для того существуют волхвы, чтобы при помощи тайных обрядов оборонять русскую землю от злых сил?

– Так, княже. – Pax склонил голову в знак одобрения.

– Тогда чего вы хотите? Для чего показали мне эту пакость? – Хельгер плюнул на смердящие туши овец. – Коли хотите принести жертву, я дам вам скотину из моих стад.

– Ты не понимаешь, княже, – проскрипел Борут, сверкнув глазами. – Велес не принял нашу жертву. Это знамение. Знак Беды.

– Знамение, знамение! Заладили одно и то же. – Хельгер шагнул к выходу из святилища. – Есть ли моя вина в том, что Велес не хочет принимать ваши подношения? Если есть, скажите о том прямо. Я воин и не понимаю языка иносказаний.

– Не горячись, княже, – ответил Pax. – Мы и сами пока не знаем, что за напасть пришла в нашу землю. Мы будем гадать и дадим тебе ответ.

– Вот это другой разговор! Клянусь Одином к Перуном, моими богами, мне нужна ясность. Если в Киеве угнездилась черная измена, я выжгу ее огнем. Если ворожба тайная – тут уж ваша власть и ваше слово. И говорю тебе, Pax – успокой народ! Люди испуганы. Невместно нам слухи страшные распускать.

– Князь! – крикнул Pax вслед Хельгеру, когда князь уже был в воротах святилища. – Сон твой говорит тебе, что ты должен поступать решительно и быстро.

– Сон? – Хельгер удивленно посмотрел на старого волхва. – Откуда ты знаешь о моем сне?

– Я увидел в твоих глазах, – сказал Pax. – Иди, делай свое дело!

– Что там, конунг? – спросил Энгельбрект Хельгера на обратном пути в Вышнеград.

– Смерть, – мрачно ответил Хельгер и больше ни слова не произнес до самого Вышнеграда.

Ингвара киевский князь нашел в сокольне, где молодой князь вместе с двумя юношами из младшей дружины развлекался, прикармливая охотничьих птиц кусочками мяса. Хельгер вошел в сокольню с таким видом, что Ингвар сразу понял – случилось что-то нехорошее.

– Ты с самого утра тут? – спросил Хельгер.

– Да. – Ингвар протянул руку в перчатке так, чтобы белый кречет, подарок хазарского Кагана, смог перебраться с руки на стальной обруч. – Что-то не так?

– Ступайте, – велел князь молодым дружинникам, дождался, когда они уйдут. – Я хочу поговорить с тобой о будущей свадьбе.

– Слушаю тебя.

– Ты женишься еще до окончания лета.

– Но мы же хотели…

– Не перебивай. Я сегодня же пошлю за твоей невестой. Если все пойдет, как надо, мы сыграем свадьбу сразу по ее прибытии.

– К чему такая спешка, Хельгер?

– Волхвы так хотят. Я говорил с ними.

– Ты стал слушать русских волхвов?

– Волхвам было знамение. Велес не принял жертву.

– Не принял жертву? – Лицо юноши покрыла заметная бледность. – Быть того не может, Хельгер! Если боги не принимают подношения, то это…

– Дурной знак, знаю. Я был на Священной горе и видел сам. Живых овец, предназначенных Велесу, поразил червь. Нас ждут испытания, о коих пока никто не догадывается.

– Что же сказали тебе волхвы?

– Ничего путного. Они будут вопрошать богов и предков о том, как быть дальше.

– Тебе не след слушать их. Ты без них можешь заглянуть в будущее. Мыслю я, ты и сам в ворожбе зело искушен.

– Был искушен. А теперь я стар. Мне почти шестьдесят, и дух мой тяготится в немощном теле. Скоро придет мой час, тело мое положат на краду,[14] а дух встретится в Валгалле с твоим отцом. Что я скажу ему при встрече? Что оставил тебя холостым? Ты должен жениться, чтобы стать князем киевским и моим преемником. Пришла пора забыть о забавах и принять на себя заботы княжеские.

– А я и не против жениться, – со смехом ответил Ингвар. – Коли невеста хороша собой, я хоть завтра объявлю ее своей женой перед лицом богов. Я давно хотел поговорить с тобой об этой Хельге, что ты мне сватаешь. Говорил ты мне, она из Пскова. Давно ли ты сам ее видел?

– В прошлый мой приезд во Псков, три года тому. В ту пору ей едва минуло тринадцать.

– Три года. Сейчас ей шестнадцать, стало быть, как и мне. Да только за время минувшее могла она испортиться.

– О чем ты?

– Подурнеть могла. Девушки – они как цветы полевые; сегодня цветет, а назавтра вянет.

– Хельга не могла подурнеть. Она дочь своей матери и своего отца.

– Знаю я, что воевода Ратша ее отец. Коли она в него пошла статью и лицом, сразу говорю тебе – не женюсь!

– Хельга пошла в покойную мать. А ее мать была редкой красавицей. Уж поверь мне, я хорошо знал ее.

– Давно хочу спросить тебя, Хельгер, – почему ты зовешь эту девушку Хельгой? Она ведь не норманнка, русская. А имя норманнское. В чем причина?

– Мать ее была норманнкой. Так-то во Пскове все зовут ее на русский манер Ольгой, как меня здесь, в Киеве, величают Олегом.

– Тогда растолкуй мне вот еще что, Хельгер, – а почему я не могу жениться на деве более знатной? Слышал я, что дочери на выданье есть и у великого конунга датского, и у короля венгров. К чему мне жениться именно на Хельге?

– Это мое решение, – раздраженно ответил князь. – И не спорь, по-иному не будет. Твоей женой будет Хельга.

– А если она мне не глянется, что тогда?

– И тогда ты станешь ее мужем.

– Клянусь Одином! – В глазах Ингвара вспыхнул гнев, юноша невольно сжал кулаки. – Это несправедливо. Ты хочешь женить меня на уродине и не объясняешь, зачем это нужно! Ты что-то знаешь, Хельгер, и не желаешь мне о том говорить, так?

– Нет, не так. – Хельгер приблизился к юноше, положил ладони ему на плечи. – Поверь мне, сынок, Хельга совсем не уродина. Она хороша собой, и ты скоро сам это увидишь. А тайны в моем выборе нет никакой. Просто я знаю эту девочку с детства, знал ее отца и мать. С отцом Хельги мне довелось сражаться во многих походах. Мать Хельги была моей родственницей и притом редкостной красавицей. Я ее очень любил. Хочу, чтобы дочь ее обрела достойную долю.

– Раз так, – Ингвар виновато посмотрел в суровые глаза пестуна, – то я, пожалуй, встречусь с ней.

– Свадьба – большое событие, к ней надо хорошо подготовиться. Направь свои помыслы на будущую свадьбу, а невесту я тебе доставлю, слово Хельгера! – Старый норманн с неожиданной нежностью потрепал Ингвара по щеке. – Вы будете счастливы, и у вас будут славные и сильные дети. Уж поверь мне!

«Конечно, я никогда ничего тебе не скажу, Ингвар-Рогволод, – думал Хельгер, возвращаясь в свои покои из сокольни, где он оставил Ингвара с его ловчими птицами. – Я не скажу тебе, что ты вовсе не сын Рюрика, а безродный смерд, найденный мной на пепелище Белоозера. Я не скажу тебе, что твой брак с Хельгой – это единственный способ вернуть дочери то, от чего так бездумно отказался ее отец. Я не расскажу тебе про мой сон. Ты не видишь будущего, а я его вижу. Грядет великая битва, и белой волчице суждено в ней участвовать. И горе мне, Хельгеру, сыну Осмунда, горе тебе, Ингвар-Рогволод, если подле нас с первого дня будущей битвы не окажется эта волчица!»

Войдя в свой покой, Хельгер сбросил пропыленный плащ и велел слуге позвать Олу. Воевода явился через несколько минут.

– Пусть воины, которых ты привел вчера из Чернигова, придут ко мне немедля, – сказал Хельгер. – Армянин этот как?

– Ведун осмотрел его. Одно ребро треснуло, да нос сломан. Более ничего серьезного. Славный он боец, клянусь Тором. И весьма искусный.

– Хорошо. – Хельгер знаком отпустил воеводу и, уже когда Ола покинул княжеский покой, добавил, вслух высказав свою мысль: – Значит, он должен справиться с моим поручением.

Галера шла под парусом; капитан Галат решил дать гребцам отдохнуть, да к тому же с утра дул ровный северный ветер. Софроний Синаит стоял на палубе и смотрел на Киев, утопающий в зелени. Он покидал столицу руссов с облегчением; князь Хельгер позволил ему отбыть, не принуждая участвовать в языческих торжествах. Еще утром Евсевий сказал, что по Киеву ползут слухи, будто на Священной горе явилось волхвам какое-то дурное знамение. Неужели началось то, о чем предупреждал его Василий?

Как бы то ни было, он на своем корабле и он держит путь в Херсонес. Хельгер ни в чем его не заподозрил. Дело сделано, остается только ждать исполнения плана Василия.

Софроний смотрел на Киев. Город поразил его своими размерами, многочисленностью и достатком населения, качеством оборонительных укреплений. Воистину Хельгер – великий вождь. Может быть, даже более опасный, чем царь Болгарии. Ведь еще недавно Киев был жалким поселением племени полян, в котором едва насчитывалось несколько тысяч жителей. Да и другие города руссов растут, будто по волшебству. Трижды прав евнух Василий: такой сосед опасен! Для империи будет великим благом, если русского медведя удастся загнать обратно в леса и болота…

– О чем ты думаешь, деспот? – Евсевий вышел из каюты на палубу, подошел к Софронию сзади.

– О том, как обширна и богата эта земля. Она должна принадлежать империи.

– Вряд ли архонт Хельгер думает так же.

– Неважно, что он думает. Хельгер не вечен, а империя умеет ждать своего часа. Молодой Ингвар не унаследовал ни одну из добродетелей своего отца Рюрика и своего воспитателя Хельгера. Он любит власть и золото, но у него нет силы, чтобы завоевать и сохранить и то и другое. Однажды римляне придут сюда и назовут эту землю своей. Она слишком хороша, чтобы принадлежать варварам.

– Эй, смотрите! – прокричал внезапно один из матросов с носа галеры.

Софроний и его секретарь, повинуясь возгласу, посмотрели туда, куда указывал матрос. По Днепру плыла мертвая рыба. Много рыбы, мелкие рыбешки и огромные сомы, щуки и сазаны, лещи и осетры. Встав вдоль борта, матросы со страхом смотрели на происходящее.

– Чего уставились? – прикрикнул капитан, показавшись на палубе. – Замора не видели? Все на свои места, не то отведаете плетей, клянусь святым Николаем!

– Что это, деспот? – шепнул Евсевий. – Никогда не слышал о подобных чудесах.

– Ты разве не читал в Книге Исхода о десяти казнях египетских? – усмехнулся Софроний Синаит. – Смотри, похоже, это одна из них.

– Но почему это происходит?

– Потому что Бог на нашей стороне, – сказал Софроний с уверенностью фанатика или человека, которому ведомо все. – И Его кара нашла нечестивых язычников.

Подаренный князем гнедой венгерский конь был хорош и статью и нравом – Давида он сразу признал в качестве нового хозяина. В придачу к гнедому Хельгер пожаловал армянского богатыря отличным седлом и новенькой сбруей. Владу Вороне воевода Борзя тоже дал лошадь, но она была поплоше коня Таренаци, да и сбрую к ней положили самую простую. И в довершение всего огнищанин вручил Давиду десять золотых монет – приз за победу над византийским бойцом.

– Я назову тебя Арцив,[15] потому что ты будешь быстрым, как орел, и принесешь мне удачу, – шепнул Давид на ухо коню, когда огнищанин ушел с тока, оставив новых княжеских дружинников радоваться дарам Хельгера.

– Хороший конь, – сказал Давиду Влад Вороня.

– Да, хороший! – Армянин согласно кивнул. – Кони вообще лучше людей. Они не умеют предавать.

– Ты заслужил милость князя киевского, и немудрено! Все хочу спросить тебя: как ты сумел побить этого великана?

– Большое не всегда сильное, – ответил Таренаци, трепля своего нового коня по шее. – Тот, кто не боится большого быка, может надеть на него ярмо.

– Силен ты, брат. И храбер зело. Я бы против такого идолища в жисть бы не вышел.

– Вышел бы, – уверенно сказал армянин. – Ради спасения жизни и чести вышел бы.

– С самого Чернигова хочу спросить тебя, Давид, – где ты так хорошо выучился рукопашному бою? Мыслю я, великие мастера тебя обучали.

– Не мастера – мой собственный отец, пусть будет земля ему пухом. Когда мне исполнилось четыре года, он посадил меня на коня, в пять лет начал обучать драться, в семь – сражаться мечом и копьем. И при этом он всегда говорил: «Настоящий воин должен уметь три вещи: вставать после удара, который поверг его наземь, каждый миг быть готовым к смерти и говорить правду. Научишься этим трем вещам – слава о тебе облетит весь мир!» Как твоя нога?

– Много лучше.

Вороня говорил правду; осмотревшие его ведуны нашли, что боль и неподвижность нога вызваны сильным растяжением связок, а не раной от торкского кистеня. Они вправили растяжение и обработали рану какой-то мазью, и теперь молодой воин мог ходить почти не хромая.

– Молви, Давид, а где ты так научился по-нашему говорить?

– Смолоду у меня способности к языкам. Наш священник, преподобный Гарегин, выучил меня латыни и греческому. А язык руссов я изучал в Ани; в гвардии царя был воин из руссов, и мы с ним сдружились. Я учил его армянскому языку, он меня русскому.

– Дела! – Вороня посмотрел на армянина с суеверным ужасом. – А мне вот боги ничего не дали. Разве только везения маленько. Без везения этого я бы Явуза поганого ни за что бы не зарубил. Уж больно споро он с саблей управлялся, ажио в глазах рябило.

– Почему так говоришь? Я видел, как ты мечом дерешься. Глаз у тебя хороший, и рука отменная. Не знаю, где ты искусству боя на мечах учился, но учили тебя хорошо. Правда, до меня тебе пока еще далеко, но ты молод еще, наберешься опыта, да! А еще ты думаешь, когда сражаешься. Знаешь, как это важно – думать во время боя? Боец, который думает, всегда побеждает. Мало быть храбрым, мало быть сильным – надо быть умным. Просто хороший воин готов умереть в бою. А отличный воин идет в бой не для того, чтобы умереть, а чтобы врага убить.

– На бой с ромеем ты шел, чтобы победить, верно ведь?

– Истинно! Я когда посмотрел на этого глупого вола, сразу понял, что его побью. Я легче и быстрее его. Главное было не пропустить удар. Я вот только не ожидал, что этот сын праха начнет лягаться, как ишак. Одно ребро он мне все-таки повредил и нос разбил. – Давид коснулся пальцами своего носа, сердито выругался по-армянски. – Я знаешь почему разозлился? Из-за носа. Очень больно было. Думал, убью этого шакала. А злиться не надо было. Когда человек злится, он слабеет. Надо было спокойно драться, тогда быстрее побил бы его.

– А меня драться научишь?

– Ва, конечно! Хочешь, прямо сейчас научу.

– Хочу. Только коней надо бы увести на конюшню.

– Ну, уведем, потом будем учиться драться. Я тебе покажу, что такое настоящий кулачный бой. Вторым кулачным бойцом у князя станешь.

– А первым ты будешь?

Армянский богатырь не ответил, только тихо усмехнулся и показал Владу свой здоровенный кулак.

– Вот они где! – Воевода Ола появился внезапно и так бесшумно, что увлеченные беседой дружинники не заметили его приближения. – Велено вам обоим явиться к князю немедля. Князь сказывал, дело у него к вам спешное.

– Опять кого-нибудь нужно проучить! – засмеялся Давид. – Пойдем, Влад-джан. Если нас зовут, значит, князю нужны настоящие бойцы.

– Ох, и горазд ты хвалиться! – заметил Ола. – Если бы не знал я, как ты вел себя в Чернигове, насторожила бы меня твоя похвальба. Слишком дерзок. Вчера чуть голову свою чернявую не сложил. Нельзя князя так гневить.

– А я не хвалюсь. Говорю все, как есть. Без меня в этой земле скоро ни одна битва не обойдется!

– Ладно, идите за мной. Князь ждет…

Хельгер принял воинов в гриднице, где еще стоял крепкий запах меда и смолы после вчерашнего пира. Князь милостиво кивнул дружинникам, знаком велел приблизиться к скамье, на которой сидел. Давид, не дожидаясь, когда князь начнет разговор, шагнул к нему и с поклоном сказал:

– Благодарю тебя, княже, за коня и за прочие твои дары. К истинно щедрому владыке я поступил на службу! Если есть у тебя враги, покажи их мне, и я обрушусь на них, как орел на добычу.

– Врагов у меня много, – усмехнулся Хельгер. – Взять хотя бы ромея, который вчера сидел за моим столом. На словах он нам друг и Ромея нам союзник, а коли глубже копнуть, так нет у Руси врага коварнее и опаснее, разве что хазары. Но Ромея подождет, мне же вы потребны по иному делу Ты, Влад, помнится, сказывал, что родом из Псковской земли будешь?

– Так, княже, – кивнул юноша. – Я родом из селища Порхов. что на полдень от Пскова будет.

– Стало быть, тамошние места ты хорошо знаешь?

– Знаю, княже.

– Славно. – Хельгер обратился к армянину: – Хочу я тебе поручить одно дело, спешное и важное. Хороших дружинников у меня немало, мог бы я его и другому воину поручить, но решил тебе довериться.

– Князь сделал правильный выбор, – объявил Давид, подбоченившись и раздувая ноздри.

– Ну-ну! На этот раз биться с великанами тебе не придется. Ныне же отправитесь вдвоем в Псковскую землю. Надобно мне, чтобы вы доставили из Пскова в Киев девушку, дочь моего старого друга. В помощь вам пять – нет, десять – человек дам.

– Мы и без десяти человек, вдвоем справимся! – сказал Давид.

Князь покачал головой.

– Верю, что силы и отваги и умения воинского вам не занимать. Однако лучше будет, если за вами еще мечи будут. Дороги нынче неспокойные, а до Пскова и обратно путь дальний. Если не будет на вашем пути препон, месяц туда и столько же обратно. А еще откроюсь тебе, Давид из Гегарда, – не за простой девицей едете вы в Псков. За княжеской невестой.

– Ва! – Армянский богатырь развел руками. – Я так и подумал! Но это ничего: Давид Таренаци доставит девицу из Пскова в Киев на радость жениху.

– Я скажу Оле, чтобы подобрал вам хороших попутчиков, – продолжал Хельгер, – казны, коней и снеди возьмете столько, сколько надо. Мои гривны откроют вам ворота любого города отсюда и до Новгорода. Завтра на рассвете из Киева вверх по Днепру отправится торговая ладья – на ней и доплывете до Полоцка, а там дальше посуху отправитесь. Ты, Влад Вороня, отряду за проводника будешь.

– Слушаю, княже, – молодой воин поклонился Хельгеру.

– Не хотел я этого говорить вам, но придется, поскольку важное дело мы ныне начинаем, – добавил Хельгер, и глаза его сверкнули. – Девушка эта будет под вашей защитой, коли что случится с ней, с вас спрошу. За волос, упавший с ее головы, своими головами заплатите. А выполните все – награжу щедро!

– Если тебе нужен воин, который совершит невозможное, княже, то ты правильно сделал, что позвал меня, – ответил Таренаци. – Мы привезем девушку к жениху. Но девушек во Пскове много. Которую нам следует сопроводить в Киев?

– Ее зовут Хельга, – помолчав, сказал князь. – Она дочь псковского воеводы Ратши. Доберетесь до Пскова, всяк вам укажет, где искать девушку.

– Если такова твоя служба, я ее выполню, – сказал Давид Таренаци.

– Ступайте! Вечером ожидаю вас на трапезу.

– То ли действительно князь доверил нам важное дело, то ли проверяет нас, – сказал Влад, когда дружинники покинули княжеские хоромы. – Вроде и нет ничего мудреного да трудного девушку из Пскова в Киев доставить. А то, может, и подвох какой во всем этом сокрыт. А ты как мыслишь, Давид?

– И, что о пустом говорить! Князю нужны для сего предприятия лучшие, он и выбрал лучших, – отвечал богатырь. – А что у него на уме, о том думать не стоит. Привезем невесту, там и видно будет.

Часть III

НЕВЕСТА

1

Некрас выглянул из зарослей бузины, осмотрелся по сторонам. Берег затона был пустынен. Глаза еще могли обмануть юношу, но птицы – нет. Дюжина уток спокойно расположилась на воде затона, отражающей красное закатное солнце. На берегу он был один. Некрас почесал указательным пальцем нос и осторожно, чтобы не шуметь, прокрался по берегу в сторону бани – приземистой бревенчатой полуземлянки, расположенной на берегу, в нескольких саженях от границы воды. Место, к которому он держал путь, находилось как раз на полпути к землянке – старое полуповаленное дерево с огромной бортью внутри. Эту борть будто специально выдолбили для того, чтобы укрываться в ней, – Некрас для своих пятнадцати лет был юношей рослым и плечистым, однако в борти этой мог устроиться достаточно удобно. Понаблюдав за баней, Некрас решился, быстро перебежал к дереву и забрался в борть. Отсюда он мог видеть все как на ладони, а вот его самого заметить было ну никак невозможно.

Он сидел в борти, грыз лесные орехи, которых набрал в ближнем орешнике полную пазуху, и следил за баней. Это была его третья попытка увидеть Ольгу. В первый раз, подобравшись почти к самой бане, он вдруг испугался, что его заметят и убежал обратно в деревню. Во второй раз он не смог найти хорошего убежища – берега Змейки и ее затона хоть и заросли лесом и камышом, но спрятаться так, чтобы иметь хороший обзор, не получалось. А потом он натолкнулся на это дерево, будто сами боги указали ему самолучшее место. Отсюда баня была видна отлично, и еще со стороны затона. Так что, когда Ольга выскочит из парной освежиться, он ее обязательно увидит…

Вечерняя заря была тихой и спокойной, раздутое красное солнце медленно скатывалось на верхушки деревьев. Некрас начал волноваться. Уж больно долго сидит его зазноба в бане, не угорела ли? Самая пора ей выбежать, освежиться в прохладной воде Змейки, а заодно его порадовать своей красотой. Может, и сбудется сегодня его мечта – увидеть ее нагой. От этих мыслей сердце Некраса начинало сладко сжиматься, и жар приливал к лицу – и не только к лицу…

Девичьи голоса и звонкий смех распугали уток, заставили Некраса вздрогнуть и забыть об орехах и своих грезах. В дверях бани показалась стройная нагая фигурка. Некрас узнал Ивку, Ольгину подружку и первую выбутинскую красавицу. Девушка подняла руки к небу, будто обращаясь к уходящему с небосклона Яриле, тряхнула копной влажных волнистых волос и с визгом бросилась в воду. Некрас с бешено бьющимся сердцем наблюдал, как девушка плещется в зеленоватой воде затона. А потом Ивка вышла на берег и посмотрела в его сторону.

– Ольга! – крикнула она, смеясь. – А жених-то твой тут!

Некрас вздохнул глубоко и шумно, прянут в глубь борти. Ивка между тем нарочито медленно, раскачивая бедрами, подошла к его убежищу, засмеялась весело и бесстыже.

– Нехорошо оно, за девушками подглядывать! – назидательным тоном заявила она. – Чего прячешься, а, Некрас?

– Чего ты? – Некрас выглянул из дупла. – Ничего я не подглядываю.

– Ага, рыбу ловишь. – Ивка тряхнула шевелюрой, провела ладонями по телу. – Ну как, нравлюсь я тебе?

– Чего? – Некрас пытался отвести глаза от бесстыжей, но не мог. Уж больно хороша была Ивка: темноволосая, стройная, смуглокожая, с большой тяжелой грудью и крутыми бедрами, гибкой спиной, длинными ровными ногами. И еще встретился ошеломленный Некрас с девушкой взглядом. Ивка смотрела на него так, как еще ни одна женщина никогда на него не смотрела.

– Чаю, не меня ты хотел увидеть, – промурлыкала Ивка, щуря зеленоватые, как воды Змейки, глаза, будто кошка на солнце. – Не ради меня тут укрылся. Но я тебя прощаю. И за старание хвалю. Нравится нам, девушкам, когда нами парни любуются. Только вот спрятался зачем? Попросил бы хорошо, я бы тебе и так все показала, что у меня есть. А и по чести сказать, прятаться ты, Некрасушка, не умеешь. Место укромное нашел, но орехов нагрыз, скорлупа тебя выдала. А с девушками умеешь обращаться?

– Это как? – Некрас потупил взгляд; от ослепительной наготы Ивки у него начала кружиться голова и в глазах потемнело.

– Как-как! Радовать нас. Чай взрослый уже, знать должон. А то спускайся, в баньку с нами пойдешь. Мы с Ольгой тебя обиходим, а ты рожон нам свой покажешь, подержаться за его древко дашь. Он у тебя вырос уже поди?

– Какой еще рожон?

– Тот самый, мужской. Мне ажио снизу видно, как он из твоих портов выбраться хочет. Чаю, крепкий он у тебя, горячий, в бой так и рвется. Помочь тебе его успокоить, али сам справишься?

– Да ну тебя! – Некрас, не помня себя, выскочил из дупла, бросился бежать сломя голову под издевательский хохот девушки. Влетел в кусты, ломая ветки, расцарапался до крови. Уже у деревенских огородов остановился, чтобы отдышаться. Душа была переполнена обидой, злостью, стыдом – и удивительным и сладостным чувством открытия великой тайны, которую он уже давно жаждал для себя разгадать.

Ивка проводила незадачливого юношу долгим взглядом, перестала смеяться, вздохнула и вернулась в баню. Ольга сидела на полке, запустив ладони в свои пышные пепельно-льняные волосы. Ее ладная точеная фигурка в сумраке бани, казалось, излучала мягкий свет.

– Прогнала поганца, – сказала Ивка, усаживаясь рядом с подругой. – В борти сидел, ждал, когда выйдешь прохладиться в затоне.

– Думаешь, влюблен он в меня? – спросила Ольга.

– А то! Козе понятно, что голову потерял. Хвостом за тобой ходит, проходу не дает. Вот и жених тебе. – Ивка засмеялась, окатила себя горячей водой из ковша. – Теперь иди, ополоснись. Убежал он, только пятки по кустам сверкали.

– Не хочу что-то. Мне и так хорошо.

– А я что-то упрела совсем. Пора каменку гасить и домой отправляться, вечерняя заря уже. Банник на нас рассердится, что после заката паримся.

– Ты мне свой сон хотела рассказать.

– А и верно! – Ивка уселась на полке, обхватила колени ладонями. – Снилось мне, что мы с тобой бежим по дороге, взявшись за руки. А за нами бегут псы такие страхолюдные! Черные, огроменные, как телята. Будто кто-то их на нас натравил. А потом я воинов видела – совсем таких, как мы в прошлый пяток с тобой на торжище во Пскове видели. В броне, на конях. Будто они нас от псов этих защитить хотели. Что потом было, не знаю – мамка меня разбудила, корову доить. Как думаешь, пустой мой сон?

– Не знаю, Ивка. Собак во сне хорошо видеть.

– Это медведя хорошо видеть, – возразила Ивка. – Медведя видеть к жениху богатому. А сон этот непростой, сердцем чую. Мне ведь иногда вещие сны снятся. Олонесь[16] приснилось, что Желудяк, мальчонка соседский утонул – так оно и вышло, потонул, бедняжка, в Мавкином омуте, и тела его не нашли!

– Все, упарилась я! – вздохнула Ольга. – Домой пора. Некрас, чаю, не вернулся.

– Не, – засмеялась Ивка. – Я ему про рожон сказала, так он весь красный стал, как рак вареный.

– Ивка. а ты когда-нибудь его… ну, рожон этот видела?

– Видела. – Ивка хихикнула. – Только ты не подумай чего дурного! Славята-кузнец как-то пьяный меня зажать хотел. Я с огорода шла, а он и навстречу. Блазнить начал, а потом взял и порты спустил. И показал. Знаешь, как я от него припустилась! Аж платье разорвала, когда через плетень сиганула.

– Вот дурак!

– Знамо дело, дурак. Видеть его с тех пор не могу. – Ивка плюнула на каменку.

– И… какой он?

– Рожон-то? – Ивка расхохоталась, начала шептать Ольге на ухо. Даже в жаркой бане Ольга почувствовала, как начали гореть у нее уши.

– Маменька родная! – вырвалось у девушки. – И этой-то штуковиной они нам туда?

– А ты не бойся, мне бабы сказывали, оно только по первой больно. А потом… – И Ивка, сверкнув глазами, вновь рассмеялась. – Чего это ты о рожнах вдруг заговорила? Замуж охота?

– Неохота, – отрезала сердито Ольга и встала с полока. – Все, заливай каменку. Идти надо.

Ивка удивленно посмотрела на подругу, пожала плечами. Ольга выскользнула в предбанник, быстро набросила платье. Пальцы у нее дрожали, когда она заплетала влажные волосы в косу. После жаркого духа бани прохладный вечерний воздух показался девушке необыкновенно сладостным. Закат почти погас, прозрачные летние сумерки сгустились до темноты. Ольга, осторожно ступая по песчаному берегу, отошла от бани, остановилась в ожидании Ивки. В следующее мгновение за ее спиной треснула ветка.

– Некрас, ты? – сердито, не оборачиваясь, спросила девушка. – И как тебе не совестно, рожа твоя козья, бесстыжая!

Темная тень метнулась к ней из-за дерева, сильные руки грубо схватили, зажали рот, не давая крикнуть, позвать на помощь. В следующее мгновение девушка ощутила на своем горле ледяную сталь кинжала.

– Пикнешь, прирежу! – шепнул ей в ухо кто-то по-норманнски.

Ольга замотала головой, замычала в ужасе. Потом услышала, как коротко и обреченно вскрикнула Ивка. А дальше ее потащили прочь от берега, в лиловый мрак, сгустившийся под деревьями.

Собаки в деревенских дворах почему-то лаяли особенно остервенело. И Некрас почувствовал страх. В небе уже зажглись звезды, а он все слонялся по деревенской околице, думая об Ивке и ее словах. Если бы не собаки, он бы и не вспомнил, что надо идти домой.

До крайних домов юноша добежал быстро – дорогу он знал хорошо, и темнота ему не мешала, вот только острые камни на дороге больно впивались в босые подошвы ног. Здесь Некрас остановился передохнуть. Собаки прекратили свой гвалт так же внезапно, как и начали, и над селом повисла тишина. Некрас подумал, что, верно, какой-нибудь зверь, лиса или волк, слишком близко подошли к домам, выйдя из леса, переполошив собак. Но домой все-таки следует поспешить. Тем более что у Некраса от волнения и беготни разыгрался аппетит. Время вечери давно прошло, отец, если опять пьяный, будет его бранить, а мачеха будет змеей глядеть, ну да ладно! Спать голодным он все равно не ляжет, найдет, чем поужинать.

– Мальчик!

Некрас вскрикнул от неожиданности и испуга. Темная фигура, выросшая перед ним будто из-под земли, заставила юношу отшатнуться, и Некрас, оступившись, упал навзничь. Неизвестный схватил его за руку, рывком поднял на ноги.

– Тихо! – прошипел незнакомец. – Не кричи, я тебя не обижу!

– Ты кто? – пролепетал Некрас.

– Друг. Не бойся, я не тать и не злодей. Тебя как зовут?

– Некрас.

– А меня Ворш. Есть тут где укромный уголок?

– Ага, – Некрас, несмотря на испуг, понял, что незнакомец не собирается причинять ему вреда. Несмотря на сгустившуюся темноту, он довольно хорошо разглядел незнакомца. Чужак был одет ладно, хоть и просто, но вот видом напоминал воина: жилистый, бритоголовый, лицо скуластое, с крепким подбородком и чуть приплюснутым носом, да еще посеченное шрамами. – А тебе на кой?

– Урманы тут. С набегом пришли. Их ладья стоит у берега Великой, аккурат рядом с вашим селищем. Сам видел.

– Урманы? – Некрас похолодел. – А чего это они пришли?

– Зачем урманы в чужую землю ходят? Пограбить, полон взять.

– А ты сам-то кто будешь? – с подозрением спросил Некрас.

– Я-то? Волхв Перуна-бога. Шел из Пскова в Выбуты, да нынче на вечерней заре увидел урманскую ладью, вот и решил вас предупредить. Пошли!

– Куда?

– Народ надо поднять. Мужиков в селе много?

– Много. Ты что, сполох устроить хочешь?

– А ты думаешь, я буду ждать, пока северяне все село пожгут да народ вырежут? Стемнело уже, они в любой миг нагрянуть могут.

Некрас кивнул, но с места не сдвинулся – от страха у него ноги стали ватными. Волхв ухватил его за руку, потащил к ближним домам. Тут до юноши дошло, что происходит, и ему вдруг вспомнились Ольга и Ивка.

– Дяденька! – взмолился он. – Отпусти Перуна ради! Мне надо… надо…

– Чего надо? – Ворш остановился, но парня не выпустил.

– Девушка у меня там, на затоне, в бане парится. Как бы урманы ее там не нашли.

– Стал-быть, ты к ней вечером сбегал? – усмехнулся Ворш. – Если урманы уже там, ты ей все равно ничем не поможешь. Заберут твою зозулю. – Внезапно Ворш замолчал, видимо, ему в голову пришла какая-то новая мысль. – Постой, а как зовут твою девушку-то?

– Ольгой.

– Ольга? Имя-то вроде не русское, урманское. Не дочка ли она воеводы Ратши?

– Так, дяденька.

– Клянусь Перуном! Высоко метишь, паря. Неужто возомнил, что ты, смерд, воеводскую дочку сосватаешь?

– Все оно верно, дяденька. Только сердце – оно ведь не спрашивает.

– Твоя правда. Говоришь, на Змейке затон есть?

– Есть, дяденька.

– А лодка у тебя есть?

– Ага, – подтвердил Некрас. – Есть челн. Я с него рыбу ловлю, в затоне ее богато.

– Хорошо. – Ворш шумно вздохнул. – Пойдем, покажешь мне, где лодка.

– А как же село? Предупредить народ?

– Чаю, урманы про затон тоже знают. Добычу тащить им далече неохота, постараются на ладье своей поближе к селищу подойти. Посмотреть надобно. Покажешь, где лодка, побежишь в селище, народ поднимешь.

Некрас кивнул. Страх начал уходить. За свою жизнь он больше не боялся, но вот Ольга и Ивка…

– Пошли, дяденька, – решительно сказал он. – Проведу прямо к затону.

Рыжий Херлуф был доволен. Когда его люди втащили по сходням драккара двух словенок и поставили перед своим вождем, глаза викинга блеснули, и улыбка появилась на обветренных губах. Девушки были на загляденье – одна светленькая, другая темноволосая, стройные и аппетитные. Оглядев пленниц, Херлуф повернулся к захватившему их Гутлейфру.

– Где ты взял этих козочек? – спросил он.

– На берегу. Они из бани шли.

– Чистенькие, как только что пойманные рыбки или русалки. – Херлуф подошел к девушкам, ухватил пальцами прядь волос Ивки, понюхал ее. – Травами пахнет. Соблазнительный запах. За таких красавиц нам хорошо заплатят.

– Мы разведали окрестности села. Славяне нас не видели, вот только псы почуяли, лай подняли, – сказал Гутлейфр. – Село большое, не меньше полусотни дворов. Скота много. Можно идти за добычей.

– Как тебя зовут, красавица? – спросил Херлуф Ивку, коверкая русские слова.

Ивка не ответила; ее била дрожь, и она даже не могла поднять взгляд на свирепого северянина. Херлуф ухватил рукой в кольчужной перчатке девушку за подбородок, повернул лицом к себе.

– Убери руку! – негромко сказала Ольга по-норманнски.

Херлуф вздрогнул, обернулся к девушке, посмотрел на нее с удивлением.

– Маленькая словенка говорит по-норманнски? – спросил он.

– Не только говорит, – ответила Ольга. – Я и есть норманнка, родственница самого Хельгера, конунга этой земли. Когда он придет отомстить за нас, ты завоешь, как пес, отведавший палки хозяина.

Воины, столпившиеся за спиной Херлуфа, притихли, пораженные такой смелой и неожиданной речью. Сам Херлуф побледнел, скрипнул зубами, потом отпустил Ивку и запустил пальцы в волосы Ольги.

– Родственница Хельгера-колдуна? – произнес он. – Но Хельгер правит в Кивенгарде.[17] Как ты здесь очутилась?

– Не твое дело. Отпусти нас, или пожалеешь, что родился на свет.

Херлуф опешил, отступил на шаг и вдруг захохотал.

– Она мне угрожает! – выпалил он. – Жалкая девка грозит Херлуфу Бесстрашному! Клянусь Тором, я трепещу! Гутлейфр, возьми двадцать воинов и сожги это село. Пусть Хельгер придет и посмотрит, что я сделал в его владениях. А этих девок связать. Хотя нет – маленькая норманнка не хотела, чтобы я трогал ее подругу? Хорошо. Я ее не трону. А мои воины тронут. Харальд, высокая девка ваша. Берите ее и радуйтесь жизни!

– Нет! – завопила Ивка, когда ее схватило сразу несколько рук.

Ольга бросилась на ближайшего к ней норманна, но отлетела к борту, отброшенная сильным толчком. На нее навалились сразу два воина, принялись вязать по рукам и ногам. Ольга слышала крики Ивки, но помочь не могла; она пыталась кусаться, осыпала варягов бранью, пока ей не заткнули рот свернутым в комок куском вонючей кожи. Потом ее потащили куда-то, и Ольге показалось, что она умерла.

Тревога Некраса немного улеглась. Баня была пуста, девушек на берегу не было. Урманской ладьи тоже нигде не было видно. Но Ворш все-таки велел юноше пригнать к берегу лодку.

Некрас вывел челн из укрытия, сам сел на весла. Он заметил, что Ворш прежде чем сесть в лодку, достал из сумки на поясе какой-то пузырек и отпил из него. Заметив, что юноша смотрит на него, волхв пояснил:

– Это взвар, помогающий видеть ночью. Греби тихо, урманы могут услышать всплески весел.

Некрас повиновался. Они отплыли от берега, и челн медленно заскользил по черной воде затона. Вечер был темный, облака скрыли луну, но Некрас хорошо знал, куда плыть, – ему уже приходилось не раз и не два рыбачить ночью. Он уверенно вел лодку к выходу из затона.

– Урманы поставили свой корабль на излучине, – шепнул Ворш. – Оттуда до села с полчаса ходьбы. Успеем.

– Что успеем? – не понял Некрас.

– Ты греби, смотри вперед. Мелей тут нет?

– Не, затон глубокий. Местами девять саженей глубины будет.

Они доплыли до середины затона, когда с той стороны, где находилось село, донеслись пронзительные многоголосые вопли, а потом небо начало окрашиваться багровым заревом, сначала бледным, но потом все более и более набиравшим силу. Некраса бросило в жар, он догадался, что означает это зарево. Ворш молча положил ему ладонь на колено и сжал его.

– Крепись, паря, – промолвил он. – Может, твои близкие и не пострадают.

– А коли пострадают, мне-то что? – буркнул Некрас.

– Ты чего это злой такой? Али своих родителей, братьев-сестер не любишь?

– Ни братьев, ни сестер у меня нет. Был брат меньшой, да помер от горячки три года тому. Мать тоже померла, давно, я еще пеленочником был. Мачеха меня не любит. Отец у меня пьет шибко, меня бьет.

– Все равно, они тебе не чужие люди. Это что впереди?

– Рыбий Утес. Мы его так называем, потому как там клев хороший. А за ним будет выход из загона.

– Хорошо. Давай греби. И не болтай громко, в такую ночь даже тихий шепот далеко слышен.

Некрас налег на весла. Они проплыли еще с сотню саженей, поравнялись с черным массивом каменистого утеса, заросшего на вершине кустарником. Зарево все больше окрашивало небо на юге в красноватый зловещий цвет, и Некрасу казалось, что он слышит доносящиеся с той стороны жалобные крики. Ворш между тем набросил на бритую голову капюшон своего темного плаща, начал что-то бормотать себе под нос – видимо, читал какой-то наговор.

Потом волхв сделал то, чего Некрас никогда прежде не видел: он вынул из складок своего плаща какой-то предмет, похожий на речной окатыш, и провел им по своему длинному тяжелому посоху, перехваченному серебряными кольцами.

На мгновение Некрасу показалось, что по посоху пробежали золотистые искры, зароились тусклыми светляками вокруг волхва, но потом видение исчезло. Волхв убрал таинственный предмет и погрузился в молчание.

Челн поплыл быстрее – за Рыбьим Утесом начиналась стремнина. Теперь они уже плыли по реке Великой. Едва лодка обогнула утес, Некрас увидел ниже по течению огни.

– Урманы? – шепнул он.

Ворш кивнул утвердительно.

– Как подплывем к ладье, – заговорил волхв, – оставайся в лодке. Сиди в ней, что бы ни случилось, жди меня. Остальное – моя забота.

– Ты что, хочешь на них напасть? – ужаснулся Некрас. – У тебя даже оружия никакого нет.

– Делай, что тебе сказано, и не беспокойся обо мне…

Лодка пошла еще быстрее, Некрас едва успевал подруливать веслами, чтобы челн не сносило. Ворш велел ему держаться поближе к берегу, сам привстал в челне и всматривался вперед. Вскоре Некрас мог уже достаточно хорошо видеть варяжский корабль. Он и раньше их видел – варяги, следовавшие по Гречнику,[18] порой забредали в псковские земли, когда в пору весеннего разлива теряли правильный маршрут и путали реки. Обычно северяне никого не обижали, уважая неприкосновенность владений грозного конунга Хельгера. Но этот корабль пришел сюда намеренно, с недоброй целью. И теперь его команда жжет родное село Некраса. А еще они, может быть, схватили Ольгу. Некрасу даже не хотелось об этом думать.

– Греби тише! – шепнул Ворш, отвлек юношу от тяжелых мыслей. – Подходи с кормы.

Некрас кивнул. Ладони у него вдруг вспотели, во рту пересохло. Ему казалось, что плеск воды, взмучиваемой веслами, подобен грому, и конечно же перебудит на ладье всех варягов. Но Ворш был спокоен, если и владело им напряжение, то внешне это никак не проявлялось. Перунов волхв опустился на колено на носу челна, оперевшись на посох и наблюдая за приближавшимся драккаром. Расстояние до корабля варягов постепенно сокращалось, скоро стал отчетливо слышен скрип снастей на судне незваных гостей. Некрас ощутил сухость во рту, сердце его стучало так, что мальчику казалось – этот стук слышен на корабле. Корма драккара была прямо перед ними; Некрас, орудуя веслом, осторожно повел челн к ней. Внезапно Ворш его остановил.

– Теперь жди, – сказал жрец и бесшумно скользнул в воду.

Некрас увидел его голову над колышущейся речной водой, расцвеченной бликами от горевших на драккаре факелов, а потом и она исчезла. Мальчик отложил весло, его охватил страх одиночества. Если Ворша убьют – а его обязательно убьют, кто же в одиночку нападает на свирепых урманов! – он неминуемо попадет в плен к северянам. Искушение уплыть подальше от варяжской ладьи было слишком велико, но волхв приказал ему ждать. Волхв знает, что делает. Этот безумный Ворш – единственный, кто может спасти его, Ольгу, всю деревню.

Челн понемногу сносило течением, и через короткое время Некрас обнаружил, что может видеть повернутый к берегу борт драккара. С борта на берег были спущены широкие дощатые сходни. Некрас увидел, как темная тень быстро и беззвучно метнулась по сходням на судно, а потом раздались пронзительные вопли – и треск, похожий на выстрел полена в костре. Некрас решился. Встав в челне, он прыгнул в воду и поплыл к варяжскому кораблю.

Херлуф осушил очередной рог с медом и вытер рот рукавом. Крики из трюма стихли – этой русской суке наконец-то надоело вопить, поняла, что остается покориться и дать его воинам то, чего они хотят. Представив себе то, что сейчас происходит внизу, Херлуф ощутил возбуждение. У него уже две недели не было женщины – с той самой поры, как он и его люди ушли из Пскова, отказавшись дальше служить тамошнему воеводе. Словенский боров вообразил, что может и дальше помыкать норманнами. В другой раз Херлуф на прощание спалил бы Псков, но в городе, как назло, остановилась новгородская дружина в двести мечей, которую предусмотрительно вызвал хитрый воевода. Пришлось спешно уходить из города, захватив только провизию, воду, мед и оружие, оставив русичам лошадей и всех женщин, услугами которых пользовалась дружина Херлуфа. Когда Харальд и прочие наиграются всласть, можно и ему попользоваться прелестями этой хорошенькой словенки. Он поступил глупо, надо было первому взять ее. Но и своих людей надо баловать; какой же он ярл, если жалеет для своих воинов такого пустяка, как деревенская девка! Зато теперь девка не будет орать – после четырех мужиков сил на крик у нее не останется.

Десять дней они рыскали вдоль берегов Чудского и Псковского озера, грабя прибрежные деревни. Добыча была жалкая – немного мехов, мед, несколько гривен серебра. Херлуф распорядился не брать пленных: запасы провизии на драккаре были невелики и лишние рты были совсем ни к чему. Потом Гутлейфр, который несколько раз бывал в киевских землях, предложил отправиться на Гречник – мол, там ходят купеческие кумвары, добыча будет отменная. Гутлейфр заявил, что знает секретную протоку, которая будто бы ведет из реки Великой в Волхов, а там без труда можно добраться до верховьев Днепра. Херлуф рассудил, что его помощник говорит дело.

Утром они продолжат путь по реке вверх, а пока пусть его люди немного разомнутся. И еще – боги послали ему подарок, которого он никак не ожидал. Если светловолосая девчонка не солгала, если она в самом деле родственница киевского конунга Хельгера, то у Херлуфа появился ценный заложник. Девчонку надо беречь, как собственную душу. А вторая девка скрасит им всем путешествие на юг…

– Аааааааах!

Короткий истошный крик оборвался булькающим звуком, будто кричавшему перерезали горло. Херлуф вскочил, опрокинув на себя жбан с медом, схватился за меч, выскочил из-под навеса на палубу. В свете факелов метались темные фигуры. Четверо были его людьми, пятый – невесть откуда взявшимся пришельцем. И пришелец этот убивал викингов.

Первый норманн был убит еще у сходней – Ворш ткнул его посохом прямо в лицо, когда воин обернулся на скрип сходней под шагами волхва. Раздался треск, золотистое пламя охватило голову норманнского воина, в мгновение ока сожгло лицо и обуглило череп. Второй варяг, стоявший у сходней, закричал и бросился на Ворша с занесенным топором: жрец увернулся и ударил посохом в горло противника, перебив ему шейные позвонки и испепелив лицо. Однако из трюма драккара уже поднимались новые воины. Ворш развернулся им навстречу, перехватил посох за середину и встал в боевую стойку, ожидая нападения. Викинга на мгновение замерли, чтобы рассмотреть неведомого врага, а потом с ревом бросились на волхва. Напали на него, чтобы погибнуть быстро и бесславно.

Ворш легко отбил меч очередного варяга, бросившегося на него слева, перескочил ему за спину, оттолкнувшись посохом от палубы, и ударил. Вспыхнуло желтое пламя, норманн отлетел к борту – лицо его обуглилось, меховая куртка тлела и дымилась. Следующий варяжский воин рухнул на палубу с проломленным черепом. Двое уцелевших воинов, не сговариваясь, кинулись к Воршу с разных сторон, размахивая мечами; жрец Перуна сделал кувырок им под ноги, вскочил и с разворота нанес два коротких удара. Вспышка на мгновение ослепила Херлуфа, уже обнажившего меч и готового броситься на помощь своим людям. Когда же предводитель норманнов опомнился, то увидел, что все его воины, бывшие с ним на драккаре, лежат на палубе, мертвые и обезображенные, будто сожженные молнией, а их убийца стоит на носу драккара и ждет его, взяв свой заколдованный посох наперевес. На мгновение Херлуф ощутил суеверный ужас. Но он был викингом, потому пошел вперед.

Его первый выпад почти достал неведомого врага; тот недостаточно быстро отпрянул от Херлуфа, и предводитель норманнов ощутил, как его меч наткнулся на что-то мягкое и податливое. Однако в следующее мгновение он получил удар посоха в руку, выронил меч, а потом его череп будто взорвался, темнота сменилась слепящим светом, а свет – тьмой. Херлуф упал на палубу. Он еще успел подумать про свой меч, лежавший в нескольких шагах впереди, прямо у ног победившего его воина. Надо достать этот меч – в миг смерти он должен держать его в руках, чтобы попасть в Валгаллу!

Ворш заметил движение умирающего, носком сапога отшвырнул меч в сторону. Глаза Херлуфа наполнил ужас, а несколько мгновений спустя они остекленели и остановились.

Жрец Перуна осмотрел свою рану. Она была неопасной; острие меча Херлуфа угодило в левую часть груди и скользнуло по ребрам, разрезав кожу. Ворш достал из сумы тот же самый округлый предмет, при помощи которого заряжал свой посох неведомой силой, поднес к ране. Послышалось шипение, и Ворш застонал. Обиходив рану, волхв-воин перешагнул через мертвеца и направился к люку, ведущему в трюм. Скрип досок за спиной заставил его обернуться.

Двое уцелевших варягов, до сих пор укрывавшихся за стоявшими на палубе бочками для воды, кинулись на него разом. Оба успели обзавестись щитами – видимо, печальная судьба их товарищей, полегших от страшного посоха пришельца, заставила их подумать о лучшей защите для себя. Но Ворша это нисколько не смутило. Не дожидаясь врагов на месте, он бросился им навстречу и, когда первый из варягов оказался на расстоянии трех-четырех саженей от него, сделал невероятное сальто над головой врага, молниеносно развернулся и ударил посохом противника в затылок, убив его наповал. Второй варяг метнул в волхва свой боевой топор – Ворш увернулся. Секунда, которая понадобилась норманну, чтобы извлечь из ножен меч, стала для него последней; страшный волхв Перуна успел нанести удар под ребра, так, что фонтан радужного огня вылетел у варяга изо рта вместе с предсмертным выдохом. Уложив последнего из нападавших, Ворш встал над его телом, переводя дыхание. Потом почувствовал присутствие непрошеного наблюдателя и, не оборачиваясь, с укоризной бросил:

– Ты! Тебе где было велено ждать?

– Так я… – Некрас изумленными глазами смотрел на Ворша, затем утер нос мокрым рукавом, виновато потупил взгляд. – Не усидел я, дяденька. Ух, и задал ты урманам! Ажио дымятся еще. Чем это ты их?

– Не твое дело. – Ворш легко сбежал по лестнице вниз. На нижней палубе было темно, и из темноты доносились скулящие всхлипывающие звуки. – Огня мне подай, паря!

Некрас двумя руками вытащил из железного поставца на борту тяжелый факел, сунул в люк. Ворш посветил вокруг. Из темноты выплыло бледное женское лицо, обрамленное спутанными волосами, избитое и окровавленное. Незнакомка сбилась в ком, прикрывая обнаженное тело руками. От женщины шел тяжелый запах пота, псины, тухлой рыбы. Ворш протянул руку – женщина прянула назад, заскулила на одной ноте, глядя на волхва безумными глазами.

– Успокойся, душа смятенная, не рвись, не сумуй, не заходись плачем, обрети тело свое, от рождения даденное, не грозит тебе ни пламень черный, ни нож каленый, ни сумрак белый, ни холод смертный! Ветер ночной, свет лунный, сон целебный пусть придут к тебе, обоймут тебя со всех сторон, мороки злые прогонят, века смежат, сердце успокоят, – зашептал Ворш скороговоркой, протянув руку к женщине. Та продолжала еще некоторое время скулить, потом затихла. Безумный блеск в ее глазах начал меркнуть. Волхв несильно ткнул бедняжку указательным пальцем в лоб над переносицей. Женщина замотала головой, потом обмякла на медвежьей шкуре. Ворш осторожно пощупал ее лоб, удовлетворенно кивнул. Видимо, ему не впервой приходилось заговаривать бесноватых. Обернувшись, волхв увидел подле себя Некраса.

– Ивка это, дяденька, девка, что с Ольгой была, – сказал подросток. – Чего это она?

– Не твоего ума дело! Чего пялишься? – Ворш набросил на девушку лежавшую подле шубу одного из убитых варягов.

– А Ольга где?

– Ольга, говоришь? Должна быть на ладье, если только-Слабый, похожий на мяуканье звук заставил Ворша напрячься. Через мгновение волхв двинулся вперед, вглубь драккара, переступая по шпангоутам, похожим на ребра гигантской рыбы. Подошел к огромной бесформенной куче мехов, нагроможденной под баком, откинул верхнюю шкуру и вздохнул.

– Вот и Ольга твоя! – с усмешкой сказал он.

Некрас с бешено стучащим сердцем бросился к девушке, пальцами и зубами начал развязывать тугие узлы. Ворш между тем догадался вытащить изо рта девушки кляп. Ольга закашлялась, и ее немедленно стошнило прямо на руки Некраса.

– Олюшка, это я! – приговаривал Некрас, борясь с тугими узлами. – Вот я сейчас… сейчас развяжу тебя, зорюшка моя!

– Они… они в деревню пошли, – выдохнула Ольга, борясь с накатывающейся тошнотой. – Я слышала… предводитель их сказал.

– Помер их предводитель, – вставил Некрас. – Вот этот муж его кончил.

– Помер? – Девушка помотала головой, будто пытаясь согнать дурной сон. – А Ивка где?

– Тута она! – выпалил Некрас. – Мы ее тоже освободили.

– Потом поговорим, – сказал Ворш. – Давай, паря, бери ее и веди в лодку, и чтобы быстро! Я другую девушку сам отведу. Ну же, давай, чего медлишь!

Некрас закивал, взял Ольгу за руку, помогая ей встать, но девушка вырвалась и сама двинулась к выходу наверх, пытаясь найти в темноте дорогу. Ворш сунул юноше факел.

– Посвети ей! – велел он.

– А ну, не лапай меня! – сердито прикрикнула Ольга, когда Некрас снова попытался ей помочь. – Сама дойду.

Они уже сидели в лодке, когда Ворш появился на палубе, держа на руках бесчувственную Ивку Он спустился по сходням, осторожно уложил девушку на дно челна. Ольга, глядя на подругу, плакала навзрыд и кусала губы, Некрас мрачно молчал. Потом Ворш снова поднялся на драккар. Взяв один из факелов, волхв еще раз спустился вниз, добросовестно осмотрел весь корабль в поисках спрятанных пленников, а потом, вернувшись на палубу, швырнул горящий факел в чрево драккара.

Когда Некрас подвел челн к берегу, корабль захватчиков уже был частью охвачен огнем, освещая гладь Великой и берег. Ворш подхватил Ивку, вынес ее, бережно усадил на землю, прислонив спиной к дереву.

– Она что, померла? – всхлипнула Ольга.

– Жива. Я на нее чары напустил, чтобы умом не тронулась. Надругались над ней стервецы эти. – Ворш заглянул Ивке в лицо, приподнял веко. – Спит она, а как проснется, многое забудет… Ну, давай, Некрас, показывай дорогу.

– Куда? – не понял мальчик.

– Вестимо в укромное место. В деревню мы не пойдем, там сейчас варяги хозяйничают. Отсидимся до зари, а там видно будет… Ах ты, поздно!

Семь всадников показались на яру над берегом – черные силуэты на фоне красноватого дрожащего зарева. Ворш быстро полез в суму, достал все тот же неведомый предмет, похожий на речную гальку, провел по посоху.

– Некрас, девушку унесешь? – спросил он.

– Ага, – кивнул юноша.

– Тогда бери ее, и бегите отсюда. Я их задержу. Встретимся там, откуда челн выводили. Коли не приду, идите в Киев, к главному волхву Перунову, Свару. Он поможет. Ступайте!

Некрас еще какое-то мгновение смотрел на удалявшегося Ворша. Его удивили слова волхва – почему они должны идти в Киев? Чем и как им может помочь верховный волхв Перунов? Потом стряхнул оцепенение, попытался поднять Ивку. Он не ожидал, что девушка окажется такой тяжелой. К тому же руки Некраса проникли под шубу, в которую волхв укутал Ивку, ощутили горячую нежную плоть – и мысли юноши ушли совсем в другую сторону, совершенно неподобающую ситуации. Держа Ивку на руках, он двинулся вдоль берега к плавням, Ольга – за ним. Страх подгонял лучше любых шпор; за спиной слышались какие-то крики, ржание лошадей. Некрас лишь надеялся, что Ворш покончит с семью верховыми так же быстро, как сделал это с варягами на корабле. А еще понял юноша, что далеко уйти с Ивкой на руках ему не удастся, – не прошло и минуты, как он поднят ее, а руки уже жгло огнем. Разве только если попробовать взвалить ее на плечо…

Их остановил громкий окрик. Кричал Ворш. Некрас обернулся и увидел, что всадники уже на берегу, ярко освещенные пламенем пылающего драккара, – и волхв стоит среди них.

– Слава Сварогу! – вырвалось у юноши.

Всадники были русичами, все в кольчугах, в конических шлемах, на добрых конях. Командовал ими плечистый чернобородый муж в длинном синем плаще.

– Ты Ольга, дочь воеводы Ратши? – спросил чернобородый, ткнув пальцем в юную норманнку.

– Ну, я, – хмуро ответила девушка.

– Вот хорошо, ахчик! – Чернобородый с благодарностью посмотрел на волхва. – Эти бродячие собаки говорили, что родственница Хельгера у них на корабле. Я боялся опоздать. Слава Богу, не опоздал!

– Нет, это я успел вовремя, – ответил волхв.

Иначе как чудом появление отряда, посланного Хельгером за Ольгой, в Выбутах, назвать было нельзя. Путь до Пскова продолжался двадцать девять дней – сначала на новгородской ладье до Полоцка, а оттуда верхами на север, в Псковскую землю. Влад Вороня не солгал, говоря князю Хельгеру, что хорошо знает эти места – хоть и шел путь отряда по диким и почти необжитым местам, в конце концов вышли прямиком к Пскову. Здесь новый воевода Мечислав, заменивший умершего год назад Ратшу, сказал киевлянам, что Ольга сейчас в Выбутах, у кормилицы Умилы. Давид Таренаци только выругался и, не давая людям время на отдых, двинулся на Выбуты. Армянский богатырь мог с полным правом сказать – он и его люди успели вовремя. Варяги Гутлейфра опередили киевлян всего на полчаса, которых им хватило, чтобы сжечь половину деревни и убить десятки человек. Бой получился короткий, но жестокий: северяне дрались насмерть. Двое из людей Давида были убиты, еще двое ранены, но зато северян перебили всех без всякой жалости.

С наступлением рассвета подожженные варягами дома догорели, рассыпавшись горячими головешками. Закопченные, смертельно усталые люди бродили среди пепелищ, пытаясь отыскать хоть что-нибудь из имущества, что не пожрал беспощадный огонь. По Выбутам не утихали протяжные вопли баб, голосивших над покойниками.

На майдан в центре села свезли тридцать семь тел – изрубленных, залитых кровью, закопченных или вовсе обезображенных огнем. Их укладывали так, чтобы родители оказывались рядом с детьми, мужья – с женами. Так их душам будет легче пройти путь в Ирий,[19] предстать перед предками. Среди убитых были старики, женщины, подростки, грудные дети. Здесь Некрас увидел своего отца и мачеху: они лежали рядом, будто обнявшись, и кто-то уже закрыл им глаза.

– Сирота-а-а горемычная-я-я! – Какая-то старуха обняла Некраса, заголосила у него на плече.

– Отойди, мать! – Ворш мягко отстранил воющую бабку, встал рядом с юношей, спросил шепотом: – Никого у тебя не осталось?

– Никого. – Некрас попытался проглотить вставший в горле ком. – И дом сгорел.

Оторвав взгляд от мертвого отца, Некрас поискал глазами Ольгу. Девушка была на другом конце майдана, там, куда положили тела ее кормилицы Умилы и двух ее сыновей, Прова и Ростислава. Их разделяло не больше двадцати саженей, и Некрас мог хорошо видеть лицо девушки – испачканное сажей, напряженное и странно спокойное. С того момента, как Ольга узнала о гибели своих близких, она не пролила ни одной слезы. Такая стойкость в шестнадцатилетней девушке показалась Некрасу странной – бабы и девки вокруг нее рыдали, вопили дуром, а она просто стояла и смотрела. Это было тем более непонятно, что ночью на корабле Ольга горько плакала, увидев беспомощную Ивку. Осторожно протиснувшись сквозь толпу, Некрас подошел к ней.

– Вот и твои здесь лежат, – шепнул он.

– Прова жалко, – ответила Ольга, не оборачиваясь. – Сказывают, когда варяги напали, он драться с ними начал, не испугался. Схватил слегу и ею отбивался, пока его не убили. Во Пскове у него невеста осталась, в грудень намеревались свадьбу сыграть.

– Верно, жалко.

– Всех жалко. – Ольга неожиданно взяла пальцы Некраса в свою горячую и мягкую руку, крепко пожала их. – Но и разбойников этих киевляне в куски порубили, ни один не ушел. Чернявый этот, Давид, так рассвирепел, когда убитых детей увидел, что приказал всех пленных переколоть. А ты молодец, хорошо держался на корабле.

– Так я… что я! Это Ворш все.

– Другой бы испугался. А ты храбрый. – Тут она посмотрела на него, и ее золотистые глаза потеплели.

Сгорбленный древний, как время, жрец Сварога и помогавшие ему старухи начали обряд прощания с усопшими. Мертвецов окурили можжевеловым дымом, чтобы отогнать нечистых духов, потом начали кропить ключевой водой и медом. Жрец начал просил Сварога принять в Ирий почивших родственников, потом стал взывать к Маре, богине смерти, прося помочь душам найти верный путь между мирами. Ворш, пройдя за спинами людей, подошел к Давиду Таренаци.

– Куда ты теперь? – спросил он.

– А тебе что? – повысил голос армянин.

– Да так, спросил просто.

Давид посмотрел на волхва. Ворш не отвел взгляда – его светло-серые глаза лишь чуть потемнели. Армянин покачал головой.

– Ты воин, и я воин, – сказал он. – Ты сам все знаешь.

– С чего ты решил, что я воин? Я ведун, слуга Перунов.

– Э, зачем врешь? Простой ведун не мог перебить девять норманнских собак посохом, даже меч в руки не взяв.

– Это не я их убил. Их Перун наказал.

– Твоими руками. – Давид внезапно подумал, что впервые за много лет встретил настоящего бойца. Неказист был с виду Ворш, ни оружия при нем не было, ни брони на нем, только посох да пропыленная черная одежда, но в нем чувствовалась невероятная мощь.

– Ты славный воин, Ворш, – сказал Давид.

– Ты ведь за девушкой сюда приехал? – спросил волхв.

– Откуда знаешь? Это тебе тоже Перун сказал?

– Перун. – Ворш помолчал. – Девушку надо довезти до Киева.

– Я довезу.

– Мы довезем, – уточнил жрец Перуна. – Я еду с вами. Тебе понадобится помощь.

– Езжай, если хочешь. – Давид вдруг поймал себя на мысли, что Ворш абсолютно прав. Им может пригодиться его помощь. Обратный путь очень неблизкий, всякое может случиться. А волхв Перуна и боец отменный, и врачевать раны умеет. Правда, Давид Таренаци был истовым христианином, а Ворш – слугой языческих богов, идолов. Но ведь и сам Давид был сейчас на земле, где поклоняются этим богам… – Я дам тебе коня. И девчонке тоже. Мы выступаем утром.

На майдане появились волокуши, запряженные лошадьми, и мужики начали складывать на них тела убитых. Над Выбутами снова заголосили бабы: вопль поднялся такой, что Давид Таренаци поморщился и поспешил покинуть место прощания с усопшими. А Ворш остался. Он не сказал армянину, что Свар, верховный волхв Перуна, велел ему находиться рядом с девочкой днем и ночью.

II

Огромная погребальная крада, на которой сожгли тела убитых норманнами жителей деревни, догорела только глубокой ночью. Трупы норманнов сволокли к реке и побросали в воду.

Ольга и Некрас пошли вместе со всеми на поминальную тризну, но сбежали оттуда при первой возможности. Ольга все время думала об Ивке, а Некрас дал себе слово не отходить от нее ни на шаг.

Ивка была в доме Умилы, и Ворш был при ней. Девушка так и не пришла в себя. На нее теперь было страшно смотреть – из-за полученных побоев лицо Ивки посинело, отекло, глаза были полузакрыты, словно у мертвеца. Жизнь, казалось, оставила ее, только слабое свистящее дыхание вылетало из разбитых, запекшихся губ. Ворш обработал ссадины и рассечения какой-то мазью, сердито бросил плачущей Ольге:

– Чего хнычешь? Пройдет все. Еще красивее станет, когда поправится.

– Я за ней сама смотреть буду, – сказала Ольга.

– За ней найдется, кому приглядеть, – промолвил Ворш. – А нам утром надобно в Киев отправляться. Ждут нас там.

– Я без нее не поеду никуда! – заявила Ольга, вытирая слезы.

– Чего это ты? Чаю, у нее родные живы, есть кому позаботиться.

– Нет у нее никого, – мрачно сказал Некрас. – Мамка одна была, так и ее урманы намедни убили.

– Собаки! Собаки бегут! – вдруг простонала во сне Ивка, тяжело задышала.

Ворш прислушался, но девушка опять погрузилась в забытье, дыхание выровнялось. Ведун пощупал пульс, посмотрел зрачки Ивки.

– Бредит, чай, – сказал Некрас.

– Не бредит, – ответила Ольга. – Верно, опять ей сон страшный снится, о котором она мне сказывала.

– Какой еще сон? – не оборачиваясь, спросил ведун.

– Про собак. Будто бы гнались за нами псы, большие, черные и страшные. Ивка еще думала, вещий сон ей приснился. Верно, вещий.

– Это намедни ей такой сон снился?

– Ага. – Ольга вздохнула, погладила спящую Ивку по руке. – Ивка говорит, ей часто вещие сны снятся.

– А что еще ей снилось, не сказывала? – поинтересовался Ворш.

– Говорила, кто-то на нас тех собак страхолюдных натравил. А потом воины пришли, во бронях и верхами. Точь-в-точь все сбылось, как снилось.

– Видать, и впрямь ясновидящая твоя подруга, – сказал Ворш без улыбки.

– Не поеду я без нее, – упрямо повторила Ольга. – И без Некраса не поеду.

– Понятно, – вздохнул Ворш. – Что ж, выходит у меня теперь три сироты на руках?

– Выходит, – ответила Ольга. – Чего делать с нами будешь? В реке топить, как щенков ненужных?

– Сидите тут. – Ворш встал, накинул свой бесформенный темный плащ, взял посох. – Коли стонать начнет, дашь ей питье из чашки, глотка три-четыре, не больше. Я вернусь скоро.

Киевляне расположились в большой избе-пятистенке на окраине села, у самой реки. Двое караульных занимались лошадьми; завидев Ворша, они поприветствовали его поклонами. Ведун вошел в избу.

Давид, голый по пояс, лежал на лавке, подложив под голову свое седло и поставив меч у изголовья. Прочие дружинники спали на полу, на конских попонах. Когда Ворш вошел, армянский богатырь повернул к нему лицо.

– Не спишь? – Ворш сел на край лавки, отставил посох. – Говорить с тобой хочу, витязь.

– Утром бы поговорили. Отдыхать надо. Ночь, она для чего нужна? Для отдыха.

– Так ты все равно не спишь.

– Сон не идет. Тяжело как-то. Объелся, что ли, на тризне?

– Когда тебе следует в Киеве быть с невестой княжеской?

– А, как довезу… Погоди, ты про невесту откуда знаешь?

– Я многое знаю. Потому и послан сюда, в псковскую землю. Дело-то особенное, боярин. Нехорошее дело.

– Почему нехорошее? – Давид сел на лавке. – А ну, говори, что знаешь!

– Пойдем-ка на воздух. И тебе полегчает, свежестью ночной подышишь, и ушей лишних рядом не будет.

Армянин проворчал что-то, однако поднялся с лавки, сунул ноги в сапоги и накинул архалук. Волхв сказал правду – ночь была прохладная и тихая, воздух с реки нес благотворную свежесть. После душной избы Давиду захотелось вдохнуть побольше воздуха – и не выдыхать, чтобы он, как вино, ударил в голову. Небо над Выбутами было усеяно звездами. Тишину нарушали только легкий шум листвы под ветром, всхрапывание лошадей и стрекотание сверчков. Как-то не верилось, что менее суток назад здесь горели дома и лилась кровь ни в чем не повинных людей.

– Давай говори, – Давид сел на колоду, брошенную у крыльца, жестом пригласил волхва сесть рядом. Ворш остался стоять, опершись на свой посох.

– Всего объяснить тебе, богатырь, я не смогу. Веры ты нашей не знаешь, ибо веруешь в бога греческого.

– В какого греческого? – воскликнул Таре-наци. – Я в нашего Господа Бога верю, в армянского! Всем известно, что Бог наш, Иисус Христос, – и тут Давид истово перекрестился, – армянин был, и Святые Апостолы его все как один армяне были. У них и имена армянские – Петрос, Андраник, Симон… Один Иуда, продажная душа, был ромеем, только проклятые ромеи так любят деньги, чтобы за тридцать тетрадрахм самого Господа продать!

– Ну хорошо, – улыбнулся Ворш. – Прости меня, я ведь тоже твоей веры как следует не знаю, как и ты моей. Только хочу сказать, что вера-то не на пустом месте живет. Есть боги, есть сила их, и они нам помогают, когда советом, когда делом, когда предупреждением. Вот и Перун, бог, которому я служу, предостерег служителей своих.

– О чем же, позволь спросить?

– Помнишь ли ты, богатырь, как ты слугу ромейского посла побил?

– Ва, конечно помню!

– В тот день не случилось ли чего еще на пиру?

– Случилось? Ничего не случилось.

– Припомни хорошенько, Давыд-богатырь. Может, ромеи дали чего князю нашему?

– Дали. Дары от императора их принесли. Только меня удивило, почему на пиру. Дары принято на посольском приеме подносить, а не в застолье.

– Верно говоришь. Потому это сделано было, что знают ромеи о том, что Олег, князь наш, зело магическому искусству умудрен. В юности, слыхал я, Олег у лапландских колдунов магии обучался, а тамошняя магия сильна – истинная это магия, гиперборейская, от богов Севера! Потому-то хитрые греки дар свой преподнесли на пиру, когда Олег и прочие гости вином да медом себя одурманили, разум свой притупили, веселью беспечному предались. А дары были не простые. О том верховный волхв Перуна, Свар мне поведал.

– Что-то я тебя не пойму, ведун. Больно мудрено говоришь.

– Чтобы понятнее тебе стало, расскажу тебе сказку… Давным-давно славяне, народ мой, были единым народом, был у них един язык, едина вера и одна общая земля – Русь. И был в нашей земле могучий князь Бож, который нашим народом правил. У Божа было три сына – Кий, Щек и Хорив. Каждому из сыновей Бож дал в удел одну из сторон света: Кий правил на юге, в нынешней земле полянской, Щек на западе, в земле смоленской и полоцкой, а Хорив на севере, в земле новгородской. Однако все трое братьев отца своего почитали и были послушны его воле во всем. Называли себя тогда славяне сыновьями Сварога, и не было между ними ни ссор, ни раздоров. И враги боялись славян, потому как воевать с сыновьями Сварога было делом гибельным и безнадежным – единой силой выступали они на врага и громили его без жалости.

Прошло время, состарился князь Бож и призвал к себе сыновей, чтобы решить, кому стол передать. Сыновья приехали, почтили отца дарами, приготовились выслушать его волю. Старый Бож сказал им: «Одинаково я люблю вас, сыны мои, каждый из вас моему сердцу дорог. Но только решил я передать стол свой Кию. Он старший из вас, пусть же правит остальными. Вам же заповедаю подчиняться ему во всем и против него не грешить ни умыслом, ни делом». Выслушали братья волю отца и приняли ее, да только Щек и Хорив затаили тайную обиду из-за того, что отец им стол не передал.

Еще год или два правил старый Бож, а потом умер, и князем славян стал Кий. Построил он город, назвал его своим именем – Киев. Из того града и стал он править славянской землей. Но только два брата его, Щек и Хорив, позавидовав брату, постановили между собой старшему брату не подчиняться. Перестали они платить Кию дань, говоря: «Чего ради платить нам дань родному брату? Он не отец нам, которого почитать должно». Рассердился Кий, послал к братьям послов своих, чтобы образумить их. Щек и Хорив не послушали послов, выгнали их с позором. С тех пор пролегла между братьями единокровными вражда. Каждый из них объявил себя великим князем и стал править в своей земле. Как узнали об этом старейшины племен славянских, так призадумались и рассудили: «А чего нам ради платить дань большим князьям, коли они меж собой грызутся, аки псы? Не будем платить им дани!» Так и пошел раздрай по земле Русской: распался един народ на племена – на полян и уличей, древлян и радимичей, дреговичей и вятичей, ильменских словен и тиверцев. Перестали они друг другу помогать, каждый в своей земле сидел, как сурок в норе. Копил обиды, завидовал, другому зла желал. Дошло до того, что славяне друг с другом начали воевать.

И тогда враги наши на юге, западе и востоке обрадовались, поняли, что пришел их час. Поднялись супротив Руси и авары, и огузы, и готы, и угры, и варяги, а особливо злейший враг всего семени славянского – хазары. Начались набеги на Русь. Стали гореть наши города и веси, полоном русским начали торговать во всех землях, продавать женщин наших да детушек на утеху поганым. В разорение и запустение пришли русские земли. Поняли тогда князья да вожди свою ошибку, да поздно было – проснулись и увидели на себе чужеземное ярмо. Наложили хазары на племена русские дань втрое против той, которую братья неразумные Киеву платили. Позднее было прозрение, горькое. Так и стала Русская земля беззащитной и поруганной.

Только пришло время, и боги Севера сжалились над несчастным русским народом. Послали они великого воина, равного которому не было во всех окрестных землях. Имя ему было Рюрик. Сказывают, что был он сыном варяжского князя и русской княжны, но народом своим был отвергнут и детство провел в лесу. Призвали его в час большой беды, и Рюрик пришел, приплыл из страны варяжской на родину. Он разбил врагов и стал князем у северных антов, в Новгороде стал княжить. Нынешний князь киевский Олег был в ту пору при нем воеводой. А как помер Рюрик, Олег взял власть именем сына Рюрика, Ингвара. Пошел на Киев, захватил его и замыслил вернуть времена великого князя Божа, собрать Русь под единую руку, чтобы снова она стала могучей и свободной.

– Интересная сказка. – Давид зевнул. – Только ее можно было и в избе рассказать.

– Я еще не закончил. То, что я тебе скажу сейчас, уже не сказка. Тайна это великая, о которой никто не ведает кроме нас, волхвов, да самого князя.

– Тогда стоит ли мне ее рассказывать?

– Придется, Давыд-богатырь.

– Ва! А вдруг я разболтаю ее?

– Тебе никто не поверит, да и не разболтаешь ты. Силен ты и отважен, а сердцем чист, будто младенец. Такие, как ты, скорее дадут себя на части порезать, чем что-либо противное чести воинской совершат.

– Вот это ты правильно сказал, колдун, – произнес Давид и дружелюбнее посмотрел на Ворша.

– Ныне, когда Олег-князь пытается вернуть Русь к древним временам единства и силы, многим это не по душе. Племена, что Олег вокруг Киева под свою руку собрал, дань хазарам больше не платят. А как сунулись собаки чтобы мечом заставить славян опять им дань рабскую платить, так Олег и потрепал их хорошо: от Киева до Саркела и Корчева хазарские черепа в степи белеют! Ныне Русь пробуждается, строится, торговля и ремесла процветают, народ богатеет. Вот ты, витязь, из далекой земли армянской сюда прибыл, так ответь – так ли хорошо в твоей земле живут, как на Руси?

– В моей земле все хорошо живут, – не колеблясь, ответил Давид. – А ты зачем спрашиваешь? Обидеть хочешь? Сам поезжай в Ани, или в Васпуракан, или ко мне на родину, в Гегард, и посмотри. У нас даже простой земледелец трижды в неделю мясо ест и вино пьет. А церкви какие строят, а города! В вашей земле все из дерева строится, а у нас из розового, желтого и белого камня. Посмотришь – и сердце радуется.

– Нравится ли благополучие сие соседям вашим?

– Скажешь тоже! Да эти жадные крысы во сне видят, как будут наши богатства делить. Что арабы, что сельджуки, что ромеи – все они хотят нас своими рабами сделать.

– Верно говоришь. Так же и с Русью: многим не нравится, что Русь нынче в силе. Мечтают богатства наши отобрать, вернуть нас в рабство. Только делают это по-разному. Хазары на силу свою военную полагаются, хотят нас плетью да мечом к повиновению и покорности принудить, а вот ромеи воевать сами не любят. Вечно чужими руками норовят дела свои грязные сделать. Между тем нет у Руси на сей день врага коварнее и опаснее, чем греки. Нам про то ведомо.

– Вам – это кому?

– Жрецам Перуна. Мы, как псы сторожевые, Русь стережем от зла тайного и явного. Больше от тайного, ибо для того, чтобы врагов явных бить, что с мечом в нашу землю приходят, у князя ряд полчный[20] есть. А вот иного врага и разглядеть трудно. Ибо приходит он, как тень ночная, как моровая язва, незаметно и неслышно. А горя от него больше, нежели от хазар или торков.

– Ты про ромеев говоришь, так?

– И про ромеев. Известно нам, что ромеи замыслили извести Русскую землю хитрым колдовством. Не хотят греки, чтобы Русь процветала, боятся ее и завидуют ее богатству. Как уехал ромейский посол из Киева, на Священной горе в Киеве было страшное знамение, и о том князю немедля донесли. Только вот дело было уже сделано, пришло Зло в нашу землю. Через ромеев пришло.

– Откуда знаешь?

– Знаю. Один из даров, что ромеи князьям поднесли, заворожен был. Печать Черной Силы на нем. Олег и сам это понял, да только поздно уже. Дар сей Ингвару был преподнесен, а он с ним ни в какую расстаться не хочет. Как обезумел!

– Взять и отнять у мальчишки дар греческий, и выбросить, куда подальше!

– Нельзя. Дар заворожен, и освободиться от него можно, лишь добровольно передав его другому человеку. Ингвар же носит его на себе день и ночь. Коли силой Ингвара этого подарка чародейского лишить, венец Силы все равно на нем останется. Потому-то и сам Олег ничего сделать ныне не может, и волхвы тоже бессильны. Нет такого волхования, чтобы с отрока этого, Ингвара, черный ромейский наговор снять.

– Это понятно. Вернее, понятно, что ничего не понятно. – Давид потер лоб пальцами. – А девушка эта, Ольга, при чем?

– А вот теперь слушай тайну, которую я тебе открою. Только сперва поклянись, что никому ни словом, ни полсловом не проговоришься об услышанном.

– Клянусь! – Давид положил ладонь на грудь. – Если проболтаюсь, последним ишаком буду. И пусть род мой прервется, если не сдержу клятвы.

– Ингвар, воспитанник Олега, не сын Рюрика.

– Ва! А кто же?

– Слышал я, что Ингвар – сын Боживоя, князя новгородского, что до Рюрика правил. Олег его повсюду за сына Рюрика выдает, но это не так. Великую тайну я тебе доверил. Потому Олег и стал князем после Рюрика, что сыновей у того не было. У Рюрика была дочь.

– Постой, ведун, я, кажется, понял. Ольга – это…

– Ты правильно понял, Давыд-богатырь. Затем и послали тебя во Псков, чтобы ты ее в Киев доставил. Намерился Олег женить Ингвара на Ольге, чтобы семя Рюриково правило Русью, как то богами определено. Вот и тайна тебе.

– Интересно. Чего же князь мне доверил девушку в Киев сопровождать?

– Видать, понравился ты ему зело, – усмехнулся Ворш. – Ей сейчас наша помощь очень нужна. Тайное Зло за ней охоту начнет, если уже не начало. Не могут враги Руси допустить, чтобы потомство Рюрика власть имело. Пока потомки Рюрика будут править Русью, никакой враг ее не одолеет.

– Так тебя тоже за ней послали?

– Тоже. Свар, учитель мой, верховный волхв Перунов, отправил меня во Псков найти девушку и защитить от черных сил. Только теперь мне уже не одну Ольгу защищать, а троих приходится.

– Погоди, каких троих?

– Друзей ее. Ольга сказала, что без них в Киев не поедет.

– С ума сошел, клянусь! – Давид сделал в сторону волхва отвращающий жест. – Тащить каких-то смердов с собой? Не буду, клянусь святым крестом! Хочешь – сам будешь с ними возиться.

– Придется. Ольга нравом в отца, как сказала, так и сделает. Придется ребят этих с собой взять. У них норманны родителей убили, одни они остались.

– Твои дела, ведун! Мне все равно.

– Я и говорю, что сам справлюсь. Лишь позволения твоего прошу да трех коней. Нужны они мне.

– Коней дам. А позволение мое тебе на кой? Все равно возьмешь их в дорогу. Вот и будешь их защищать.

– Спасибо тебе, Давыд-богатырь, – Ворш поклонился армянину. – Поняли мы друг друга, хоть крови и веры разной.

– При чем тут вера? Охота тебе тащить этих детей с собой, тащи. Я только за княжескую невесту отвечаю.

– И я за нее отвечаю, – сказал Ворш, помолчав, добавил: – Мы все ныне за нее в ответе.

На рассвете воины Таренаци были готовы отправляться в путь. Отдохнувшие и подкрепившиеся плотным завтраком воины седлали коней, навьючивали запасных лошадей мешками с провиантом, зерном и одеждой. Несколько лошадей везли оружие, собранное на месте битвы у убитых варягов, – Давид приказал собрать целое и хорошего качества, а поломанное отдали смердам, на гвозди, лемехи и серпы. Одного из раненых оставили в Выбутах на попечение местного ведуна и бабок-травниц с тем, чтобы потом переправили воина в Псков, второй был ранен легко и присоединился к отряду. Дружинники уже были в седлах, когда подоспел Ворш со своими спутниками.

Давид предложил Ольге одного из запасных коней, и девушка сразу взобралась в седло. Для другой девушки Ворш соорудил своеобразный дорожный экипаж: две лошади были поставлены в конную пару при помощи дышла и системы кожаных ремней, а между парой на высоте полусажени от земли помещались сплетенные из веревок носилки, достаточные для размещения одного человека. Ворш делал эти носилки всю ночь, и дружинники не могли не оценить его выдумку.

– Ишь ты, чисто кровать! – восхитился один из них.

– Зело умен наш ведун.

– Гляди, хитро-то как придумал!

– Ничего я не придумал, – ответил Ворш, заглянув в лицо спящей Ивке. – Так еще от начала мира тяжелых раненых возили.[21]

– Дорогу она выдержит? – спросил Таренаци.

– Выдержит, богатырь. Не могу же я ее тут оставлять. Вчера больно сильное заклятие я на нее наложил. Теперь только верховный волхв Свар в Киеве его снять сможет. Так что хочешь не хочешь, придется юницу эту в Киев везти.

– Дело твое. А ты что стоишь? – спросил Давид Некраса.

Но за мальчика ответил Ворш:

– Еще одна просьба у меня есть, Давыд-богатырь. Есть у тебя с убитых дружинников кое-какие ярыцы.[22] Дай-ка ты этому юноше кое-что, авось пригодится ему в дороге.

– Смерду оружие? – Давид поморщился, запустил огромную ладонь в бороду – Знаешь поговорку, ведун? Назови курицу орлом, все равно не полетит.

– А вдруг? – улыбнулся Ворш.

– Э, делай, как знаешь! С дружинников оружие не дам, княжеское оно, бери варяжское, его не жалко.

Некрас даже не предполагал, что приготовил для него Перунов волхв. Он стоял в стороне от воинов, любовался ими и порой бросал быстрые взгляды на Ольгу. Глаза юноши засверкали, когда Ворш бросил к его ногам свою тяжелую ношу – юшман, круглый щит, шлем и меч.

– Бери! – велел волхв.

– Мне? – Некрас растерялся, оглядел улыбающихся ратников. – Дяденька, я же не умею.

– Научишься. Давай сперва юшман наденем.

Юшман надевался через голову, и Некрасу показалось, будто на его плечи взвалили куль с мукой. Доспех доходил юноше до колен, и выглядел в нем Некрас довольно нелепо – из-под толстой кожи, обшитой железными пластинками, торчали худые босые ноги. Ворш нахлобучил на голову мальчика круглый варяжский шлем без бармицы, но с поднимающейся кверху стальной личиной, защищающей в бою верхнюю часть лица, протянул меч. Некрас взял протянутый ему варяжский клинок – и рука бессильно повисла. Напрасно Некрас старался поднять оружие хотя бы на уровень груди; полуторный меч с лезвием в три пальца шириной был слишком тяжел для шестнадцатилетнего подростка.

– Не… могу! – выдохнул он под дружный хохот гридней. – Тяжелый он!

– Не реви! – шепнул Ворш, заметив, что на глазах юноши блеснули слезы, то ли обиды, то ли бессилия. – Воин не плачет. Дам тебе другое оружие.

«Другим оружием» оказалось копье на древке в две сажени с узким стальным наконечником. Оно было тоже тяжеловато для Некраса, но все же не так оттягивало руку, как варяжский меч. Понаблюдав, как юноша управляется с копьем, Ворш удовлетворенно кивнул.

– Хорош сторонник,[23] – сказал он, хлопнув Некраса по плечу. – Три дня вооружение не снимать. Надо привыкнуть к нему. На коне ездишь?

– А то!

– Вот и хорошо. Поедешь на одной из лошадей, что Ивку везут. Будешь ее охранять. Понял ли?

– Понял. – Некрас радостно улыбнулся, поправил съехавший на глаза шлем.

– Щит-то к седлу приторочь, не ровен час пригодится, – велел Ворш и, оставив мальчика, пошел по дороге от села, словно предлагая отряду идти за ним. Давид оглядел своих людей – все были в седлах, все только ждали сигнала к отправлению. И еще он заметил, что на окраине села появились люди: несколько женщин и подростков стояли и смотрели на киевлян. Внезапно он поймал взгляд Ольги. Девушка смотрела в сторону деревни, и в глазах у нее была печаль. Однако секунду спустя она сказала Давиду:

– Чего ждем? Ехать нужно.

– Правильно говоришь, ахчик, – одобрил армянин и дал команду трогаться.

– Ты доверяешь ведуну? – спросил, подъехав к Давиду, Влад Вороня.

– Доверяю? А не знаю! – Армянин пожал плечами. – Дорога долгая, видно будет. А почему ты спросил, Влад-джан?

– Не знаю, – ответил Вороня. – Сила в нем какая-то недобрая чувствуется. Как бы не попали мы с ним в беду.

– В нем сила недобрая, в нас добрая, – усмехнулся Давид. – Чего попусту болтать! Эй, поехали! Жених в Киеве заждался…

Часть IV

ПОЖАР

I

Обратный путь по подсчетам Ворони должен был занять чуть больше времени. Сухопутная его часть была уже знакома всем – тем же путем они ехали в Псков: сначала через леса до Себежа и Опочки, а оттуда летником до Острова и дальше. Если хозяева кумвара, на котором они пришли в Полоцк, обернутся в срок, то через пятнадцать дней они встретятся в Себеже, и все вместе отправятся в Полоцк. Если же гостей торговых в Новгороде задержат непредвиденные дела, то придется подождать. Но это не так важно. Хельгер не определил точного срока, к которому следует доставить княжескую невесту в Киев. Одна или две недели не играют особой роли.

В первый день отряд Давида прошел по подсчетам Ворони верст сорок. Здесь, в стороне от наезженных купеческих трактов, хороших дорог не было. Уже знакомый летник, по которому шел отряд, местами так зарос, что приходилось объезжать целые рощицы. Весь день путь отряда шел по редколесью, кое-где попадались болота, которые Вороня тщательно обходил. Для пешего болото – большая опасность, для всадника же – верная смерть. Провалится в трясину конь, начнет биться, сам в считанные мгновения утопнет и всадника с собой утянет. Болотистая местность началась ближе к полудню, и путь по ней пролегал до самого заката. Едва солнце село, Вороня остановил отряд.

– Все, дальше не поедем! – сказал он. – Чаю, впереди топи, в темноте увязнем.

Дружинники спешились, быстро поставили шатер для Ольги, занялись ужином. Из седельных мешков достали половину бараньей туши, пшено, караваи хлеба, чернослив, орехи. Одни возились около большого котла, подвешенного на тагане над костром, откуда уже шел аппетитный запах растопленного сала, прочие занялись лошадьми. Некрасу, который весь день неотлучно был при Ивке, тоже нашли работу – собирать валежник. Лишь Ворш и Давид оставались праздными: армянский богатырь, передав своего коня одному из дружинников, расположился перед входом в шатер и занялся заточкой своего меча. Что же до ведуна, он куда-то отлучился и вернулся в лагерь лишь с темнотой, когда дружинники, рассевшись в круг у костра, принялись поглощать прямо из котла горячую, пахнущую дымом пшенную кашу с бараниной.

– Садись снедать! – позвал ведуна Чага, старший из дружинников. Однако Ворш лишь покачал головой и снова исчез в сумерках за ближайшими деревьями. Дружинники проводили его взглядами, снова принялись за кашу.

– Не иначе ворожить пошел, – заметил сидевший рядом с Чагой коренастый и длинноволосый Быня. – Место-то для волшбы как есть подходящее, болото. Сидит, чаю, нежить болотную заговаривает.

– Базлаете много! – оборвал Чага, облизал ложку, сунул за голенище зеленого булгарского сапога. – Волхв этот делом своим занят. Коли он ведун, так и должон с нежитью розмолвиться, чтобы в дороге нежить эта нам не мешала.

– А ты с ней балакай не балакай, все одно пакостить будет, – уверенно сказал совсем еще юный Домажир, племянник воеводы Борзи. – Оно хорошо, что Перунов ведун с нами. Чаю, поможет, коли какая-нито нечисть на дороге попадется.

– Он не только супротив нежити хорош, – заметил Быня. – Слыхали, что парнишка этот, Некрас, сказывал? Ведун на ладье варяжской один девять урманов положил.

– Брешет малый, – сказал Чага. – Не бывало того отродясь, чтобы один бездоспешный палкой девять бойцов снаряженных на тот свет отправил! Хотя, может, все дело в волшбе его.

– А ведь паренька-то покормить надобно, – спохватился четвертый дружинник, Микула.

– И то верно! Некрас! Иди сюда!

Юноша появился тут же – он крепко оголодал за день, давно ждал, что его позовут к общей трапезе, а самому напроситься духу не хватило. Дружинники попрятали улыбки, глянув на парня – уж больно нелепо он выглядел в норманнском доспехе. Некрас не осмелился ослушаться Ворша, юшман и шлем так и не снял. На что Чага сердито заметил:

– Ты и спать в этом железе будешь, что ль?

– Вы же спите, – заметил паренек, которого Микула уже усадил к костру и снабдил большой деревянной ложкой.

– Мы спим? Погляди-ка на него! Видать, и впрямь вообразил, что воин! – засмеялся один из дружинников, ласково потрепал парня за плечо.

– Ты хоть шелом сними. Голову-то не натер?

– Натер, – признался Некрас. – Шлем тяжелый, на лоб сползает, краем кожу трет.

– Эх ты, деревенщина-засельщина! Знамо дело, под шлем шапку альбо тафью надевать потребно.

Некрас потупил взгляд. Сидевшие у огня воины и впрямь все были в шапках – либо русских, круглых с плоским верхом, либо в варяжских, войлочных и с наушами, похожих на детский чепчик. А Ворш ничего не сказал ему про подшлемник. Может, просто хотел испытать его на стойкость? Чага решительно снял с парня шлем, запустил руку в давно не стриженные русые кудри мальчика.

– Ой! – вырвалось у Некраса.

– Так и есть, ссадины. Погодь-ка! – Чага ушел в темноту, к лошадям, через минуту вернулся с квадратным льняным платком. – Подставляй голову, малый. Сделаю я тебе подшлемник.

Чага обвязал голову Некраса платком на манер косынки, нахлобучил шлем. В самом деле, шлем сидел плотнее, не съезжал на лоб, и Некрас почувствовал, что тяжесть шлема, досаждавшая ему весь день, будто стала вдвое меньше.

– Спасибо, дядя, – с искренним чувством сказал он Чаге.

– Запомни, воин без подшлемника шелом не надевает. Коли в бою шелом просто так голяком на башку нахлобучишь, долго не провоюешь – треснут тебя по голове кистенем альбо секирой, так прямиком в Ирий отправишься. Ты сиди-то, кашу наворачивай… Микула, коли поел, поди, Сулицу и Реттиля у коней смени, пущай снедать идут.

– А Ольгу покормили? – спохватился Некрас.

– Невесту княжескую в первую очередь кормят, – усмехнулся Чага. – А ты что, ухажер ее будешь?

– Ухажер, – ответил Некрас и опустил глаза.

– Высоко летать собрался, соколик. Не судьба тебе варяжинку эту своей женой назвать… А вот и ведун наш идет!

Ворш вынырнул из темноты неожиданно, вошел в круг света, отбрасываемый костром. Дружинники освободили ему место у котла. Ведун достал ложку, пробормотал короткую молитву и, зачерпнув каши, отправил в рот.

– Ну что, ведун, нежить к нам в гости ночью не заявится? – осведомился Чага.

– А ты у нежити спроси, – спокойно ответил волхв, зачерпнул следующую порцию каши. – Или вон у Ворони, он житель местный, повадки нежити псковской лучше меня знает.

– Шутишь? – Вороня растерялся. – Откель мне ее повадки знать?

– Да так, к слову пришлось. Ты поел? – спросил Ворш у Некраса.

– Поел, дяденька.

– Тогда ступай к Ивке. Ни на шаг от нее не отходи, пока сам не отпущу.

– Чего это ты? – спросил Домажир волхва, когда юноша покинул круг дружинников. – Жалко тебе, что ли, что парнишка с нами посидит?

– Рядом с девушкой человек все время должен быть, – сказал волхв.

– Чего ты так о ней печешься? – с подозрением спросил Вороня. – Украдут ее, что ль? Или ты сам глаз на нее положил, а, ведун?

– И глаз положил, и украсть могут, – спокойно ответил Ворш. – Ивка девушка не простая, есть у нее тайная сила.

– Ведьма она, что ли? – ужаснулся Домажир.

Ворш молча опустил ложку в котел, посмотрел на молодого ратника.

– Не ведьма, – сказал он. – Но может заглядывать за Край, туда, куда простому смертному не посмотреть. Ныне в забытьи она моими стараниями. Значит, на Краю. Потому-то через нее нежить на нас может смотреть, да и мы на нежить тоже можем.

– Больно мудреные речи молвишь, ведун, – поморщился Чага. – А на кой тебе на нежить смотреть?

– Нужно. – Ворш подул на кашу, медленно прожевал очередную порцию. – Сейчас на болото ходил, думал с тамошними жителями перемолвиться. Оно иногда полезно бывает, с нечистой силой побеседовать. Никто на мой зов не откликнулся. Нехорошо это.

– Чего ж нехорошего? – Вороня поежился от растекшегося по телу внутреннего холода. – Куда как хорошо, что нет тута нечисти. Только ее нам не хватало!

– Ошибаешься, парень. – Ворш сверкнул глазами. – Болотная нежить страсть как любопытна. В другой раз ни за что бы не пропустила случай над людьми подшутить. А тут затихла, в дрегву забилась. Боится чего-то. Вот чего – не ведаю.

– Ну и рожон с ней, с нечистью! – подытожил Быня. – Ночь поспим спокойно.

– Дай-то боги! – отозвался Ворш.

К костру подошли еще два дружинника – молодой черноусый Сулица и Реттиль, единственный в отряде норманн, костлявый рыжий с длинной бородой, заплетенной в косицу. Ворш уступил воинам свое место у костра, сам направился к тому месту, где лежала Ивка. Дружинники смотрели ему в спину недоверчивым взглядом.

Ивка все еще спала – за весь день она лишь дважды открывала глаза, но взгляд их был мутный, невидящий. Потом снова проваливалась в забытье. Некрас сидел рядом на расстеленном на траве конском потнике, по-прежнему в шлеме и юшмане, только копье положил рядом на траву. Завидев Ворша, юноша собрался было встать, но ведун знаком показал – мол, сиди.

– Не просыпалась? – спросил Ворш, заглянув Ивке в лицо.

– Спит. Странный больно сон этот, дяденька. Будто обмерла она.

– Не бойся, все хорошо с ней будет. Иди спать, я посижу с ней.

Некрас не заставил себя уговаривать, взял копье и направился к лошадям.

– Доспех сними! – крикнул ему вслед ведун.

Оставшись наедине с Ивкой, Ворш запустил руку в свою суму, извлек небольшой узелок. В узелке оказалось нечто, напоминающее кусок воска. Отломив кусочек воска, ведун положил его в рот и начал жевать. Вещество обладало резким вкусом, слизистую рта начало жечь, будто Ворш жевал стручок индийского перца. Потом Ворш ощутил, как от сердца по всему телу начинает разливаться необыкновенная сила и теплота. Кисти рук и ступни ног начало покалывать, будто крошечными иголками. Колдовское зелье начало действовать. Ворш знал, что действие эликсира продолжается недолго, и если он уже сегодня увидит то, что должен увидеть, ему повезет. Взяв в руку горячие пальцы Ивки, Ворш приблизил свое лицо к лицу спящей девушки, зашептал заклятие:

– Силою Перуна, силою Белбога, силою Сречи, силою Рода, силою четырех ветров небесных, четырех стихий земных, четырех заклятий великих, четырех светил повелеваю тебе, женщина, – открой мне разум твой, чтобы мог я войти в него, как в дверь открытую, не запертую. Ныне глаза твои – мои глаза, слух твой – мой слух, сон твой – мой сон. Силою Перуна-воителя, силою Сварога-светоносца, Белбога лучистого, Сречи, дающей сон, впусти меня в тело свое, чтобы дух твой слился с моим. Встань на Краю, будь глазами моими, слухом моим, духом моим! Трижды говорю – встань на Краю, встань на Краю, встань на Краю!

Веки Ивки задрожали, из губ вырвался тихий стон. Ворш чувствовал, как под действием колдовского зелья его сердце начинает биться в такт с сердцем девушки – медленно и неровно.

– Собаки! – простонала Ивка.

– Вижу! – прошептал в трансе Ворш. Он сначала почувствовал то, что видела девушка. А потом и увидел сам.

Это был одноцветный мир – все оттенки серого и черного. Огромные корявые деревья со скрученными сучьями, лишенными листьев, выплывали из клочковатого тумана. Они будто двигались в этой серой мгле, наполняя тишину таинственным скрипом. Ноги утопали в колышущейся трясине. Каждый шаг давался с трудом, словно вязкая грязь, налипавшая к подошвам сапог, весила тяжелее свинца. Туман был холодным, вползал под одежду, ледяными прикосновениями шарил по коже. Царство мглы и серого цвета. Чуждое жизни, чуждое человеку.

Ивка возникла из тумана неожиданно – он увидел ее статную фигуру, едва плотная белесая пелена на миг расступилась перед взглядом. Девушка стояла у самого края болота, совершенно нагая и в нерешительности переминалась с ноги на ногу. Видимо, инстинкт самосохранения не позволял ей идти дальше, и Ворш облегченно вздохнул. Сделал несколько шагов вперед, взял девушку за руку. Она обернулась, и ведун вздрогнул. Глаза Ивки были широко раскрыты, но будто затянуты белой пленкой, словно мертвящая мгла, окружавшая их в этом странном месте, осела на ее глазах.

– Нет дороги,– сказала она, и голос ее отозвался эхом в серой чаще. – Все дороги закрыты.

– Почему, Ивка? Болото только с одной стороны, пойдем с другой.

– Нет дороги, – повторила она.

Ворш почувствовал, что девушка дрожит всем телом.

– Пойдем, – позвал он, потянул девушку за руку. – Я знаю дорогу.

Они пошли обратно той тропой, которой Ворш шел к болоту. Она извивалась между кочками, заросшими высокой серой травой с режущими листьями, между трухлявыми пнями, испускавшими слабое свечение. Из тумана доносился скрип деревьев и бульканье болотного газа, похожее не угрожающее бормотание.

– Нет дороги, – сказала ему Ивка.

– Пустое говоришь, – Ворш потянул ее за собой. – Вот тропа. Ею и дойдем.

– Там смерть, – прошелестел голос девушки. – И там смерть. Везде смерть.

– Мы найдем выход, обещаю.

Ворш огляделся. Туман обступил плотным коконом, даже серые силуэты деревьев исчезли в нем. Лицо Ивки стало мертвенно-синим, как у упырицы. По щекам побежали струйки влаги, но были ли то слезы, или осевшая на лице болотная испарина, Ворш не разобрал.

– Туда нельзя, – вздохнула она. – Там они. Неужто не слышишь?

– Они?

– Собаки. Стая.

– Какая стая, Ивка?

– Ночные охотники. Гончие Смерти.

– Я не слышу.

– А я слышу. Вот, вот они!

В тумане послышалось глухое ворчание, потом Ворш различил шлепанье лап по водянистой почве. Инстинктивно он сунул руку в сумку, где лежал его заветный Алатырь-камень, его главное и самое могущественное оружие, но камня на месте почему-то не оказалось. Из тумана пахнуло густым сладковатым смрадом – смесью запахов тухлой крови, падали, псины, разодранных внутренностей. А потом Ворш увидел, как вокруг них в серой мгле зажглись красноватые огоньки глаз. Стая окружила их, и выхода из этого кольца не было.

– Нет дороги, – прошептала девушка, глядя на него слепыми глазами.

– Почему, Ивка?

– Им нужна ее кровь. Кровь Ольги. Это волшба черная, на погибель сотворенная. Они спущены с поводка, чтобы убить ее. Или ты не знаешь, кто она?

– Я знаю. Но откуда ты это знаешь?

– Богиня мне сказала. Богиня, которой все ведомо.

– Богиня?

– Мара сказала. Она предупреждает.

– Мара никого не предупреждает, когда придет его час. – Ворш лихорадочно шарил в сумке, пытаясь найти камень. Если кристалл найдется, у них есть все шансы отбиться от порождений серого мира. Но кристалл куда-то затерялся в самый неподходящий момент. – Только Мара знает, за кем и когда она придет. Это морок, Ивка. И собаки – морок.

– Они не морок. Они придут скоро. Хазарские псы, злые. Из серого мира.

– Хазарские? Не ромейские?

– Хазарские, говорит Мара. Она не хочет, чтобы эти псы отыскали Ольгу. Час Ольги еще не пришел. Мара не хочет мало русской крови, не желает одну жизнь. Ей надо много крови, много жизней. Хазарских жизней.

Камня в сумке не было. Рычание за спиной заставило Ворша оглянуться. По тропинке несся громадный черный зверь с бешено горящими глазами, с облепленной пеной мордой. Ведун развернулся, выставил посох, чтобы принять удар. Но зверь будто не видел их, он промчался мимо, расплескивая лапами торфяную грязь. Ивка вскрикнула, прижалась к ведуну всем телом, и Ворш вдруг понял, что ее тело буквально излучает мертвенный холод. Следом за первым зверем по тропе бросились остальные, и Ворш услышал протяжный, полный муки и страдания женский крик, который заглушили многоголосое рычание и визг своры, вцепившейся в добычу…

– Нет дороги! НЕТ ДОРОГИ! НЕЕЕЕЕЕТ!..

– Дяденька, дяденька, ты что?

Ворш вздрогнул, открыл глаза. Рядом стоял Некрас: лицо мальчишки было испуганным, в глазах был вопрос. К Воршу постепенно вернулось чувство реальности. Он посмотрел на Некраса, вздохнул глубоко, точно человек, вынырнувший из пучины, перевел взгляд на Ивку. Девушка спокойно спала. Он продолжал держать ее за руку.

– Дяденька! – Некрас продолжал смотреть на ведуна испуганно и вопрошающе. – Ты чего кричишь-то?

– Кричу? Чего я кричал?

– Ты во сне громко так повторил несколько раз: «Нет дороги!» И захрипел так страшно, что я напужался.

– А ты чего не спишь? – спросил Ворш. оглядев лагерь. Судя по всему, дружинники давно спали, только у ярко горевшего костра перед шатром сидели трое часовых.

– Дак я заснул, только что-то ерунда всякая снится. – Некрас сел рядом с ведуном на расстеленную кошму. – Проснулся, хотел к дереву отойти, чтобы нужду справить, ан тут ты начал во сне говорить. Вот я со страху-то и сомлел.

– Пустое, парень. – Ворш ткнул парня кулаком в плечо. – Иди, справляй нужду. Теперь не страшно. Вон, костер как ярко горит! Ни медведь, ни леший не подойдет. А то здесь справляй, девицы все равно десятый сон видят.

Некрас попробовал улыбнуться, но глаза парня все еще были напуганными. Ободренный словами волхва, юноша кивнул и направился к ближним деревьям. Ворш посмотрел ему вслед, потом заглянул в лицо Ивке.

– И чего это тебе, красавица, такая пакость снится? – пробормотал он. – Неспроста это, ой неспроста! Или Свар чего-то напутал, или…

Или дочь Рюрика действительно в большой опасности. Свару было одно откровение, Воршу же теперь явилось другое. Видение Ивки имело больший смысл, чем могло показаться человеку, не искушенному в тайных знаниях. Войти еще раз в сознание Ивки ведун не мог – девушка была слишком слаба. Да и так все понятно. Но вот почему в своем сне она называла черных собак хазарскими? Свар сказал ему, что зло на русскую землю пришло из Ромеи…

Тут Ворш вспомнил об Алатырь-камне, полез в сумку. Камень был на месте. Облегченно вздохнув, ведун тут же переложил камень из поясной сумки в зачур, висевший у него на шее. Теперь понадобится больше времени, чтобы зарядить посох силой, но зато так надежнее.

– И хазары тоже, – произнес он, еще раз глянув на безмятежно спящую Ивку. – Ох, и много у тебя врагов, Оленька! Ох, и много! Только вот с чего бы, девонька, сама Мара так о тебе печется? Непонятно…

II

Ночь прошла спокойно. Наступило утро – хмурое, пасмурное, моросное. Набежавшие за ночь облака скрыли небо до самого горизонта. Разбуженные холодным дождем ратники ворчали, недобрыми словами поминая переменчивую северную погоду Потом, перекусив наскоро вяленым мясом и зачерствевшим хлебом, облачались в доспехи, седлали лошадей, собирали вещи.

Ивка проснулась неожиданно даже для Ворша. Села в своих носилках и первым делом позвала Ольгу. Белокурая варяжинка тут же примчалась, и девушки долго рыдали в объятиях друг друга. Потом Ивка попросила поесть.

– А я тебя во сне видела, – заявила она Воршу, который, узнав от Некраса, что девушка проснулась, тут же поспешил к ней. – Ты ведун.

– Верно, – сказал Ворш. – Помнишь, что было с тобой?

– Помню только, урманы нас с Ольгой в плен взяли, на корабль свой привели. Что потом было не помню. – Ивка поежилась, будто ее холодом пробрало.

– Это хорошо. – Ворш ласково погладил девушку по голове.

– Ну, ты чего, руки не распускай-то! – Ивка отпрянула от ведуна, посмотрела сердито. – Чай, не невеста твоя и не собака, чтобы меня гладить!

Некрас прибежал с плошкой. Холодная каша и вяленое мясо были скудным угощением, но Ивка съела все с жадностью. Ольга еще отсыпала подруге щедрую порцию чернослива. Пока Ивка завтракала, дружинники закончили приготовления к отъезду. Ворш на прощание постоял у края болота, бросил в воду кусок мяса для болотниц и водяных, как требу.

Давид Таренаци, узнав о пробуждении Ивки, ничего не сказал, только развел руками. Ворш расценил этот жест по-своему – мол, твои это заботы, я девчонку с собой не тащил. Поэтому вернулся к девушкам, занятым беседой, и сказал Ивке:

– Сама верхом поедешь?

– Поеду, – ответила девушка. – Только скажи, куда мы едем-то?

– В Киев, – ответила за волхва Ольга.

– Ой! – вскрикнула Ивка в неподдельном испуге. – А мамка-то моя знает, что я с вами? Я ведь ее не спросила.

– Знает, – произнес Ворш. – Она тебя благословила.

Для Ивки ведун взял одну из заводных лошадей. Теперь все в отряде ехали одвуконь, а это значило, что, если боги будут благосклонны и погода позволит, двести верст до Себежа они преодолеют за четыре дня. Будет время отдохнуть в ожидании купеческого обоза, а заодно подлечить Ивку Ворша радовало уже то, что девушка вышла из забытья. Правда, ведет она себя странно – говорит торопливо, возбужденно, будто пьяная, в глазах у нее странный блеск. Но Ворш знал, что все это следствие пережитого потрясения, которое наложенное им заклятие до конца так и не сняло.

Сулица помог Ольге сесть на коня. Девушке подали теплый плащ, подбитый куницей. Для Ивки теплой одежды у Давида в переметных сумах не нашлось – Ворш отдал ей свой темный шерстяной плащ. Давид пришпорил своего Арцива, и отряд тронулся в путь. По летнику проехали верст пять, потом поехали по унылой каменистой равнине, поросшей сосновыми и березовыми рощами. Ехали, почти не разговаривая – Влад Вороня с двумя ратниками в голове колонны, следом Давид и Ольга с шестью воинами, а в арьергарде Ворш, Некрас и Ивка. Кони шли ровным размеренным шагом, только камни скрипели под подковами. Дождь к обеду прекратился, облачная пелена стала расходиться, открывая синее летнее небо. К полудню засветило солнце, просушивая дорогу, и ратники повеселели. Вскоре Давид решил, что подошло время обеда.

– Всем спешиться, лошадей не расседлывать! – скомандовал он. – Ставь шатер для княжеской невесты!

– Ивка будет со мной в шатре, – завила Ольга, сойдя с коня.

Давид ничего не ответил девушке, только пробормотал в бороду что-то по-армянски.

– Зачем шатер ставить? – спросил армянина Вороня. – Привал на обед короткий, и так может отдохнуть.

– Ветер холодный дует, – сказал Давид, сверкнув глазами. – Не хочу, чтобы княжеская невеста простудилась. Ты лучше скажи, долго ли еще ехать?

– Через три дня до Опочек доберемся, а там и до Себежа рукой подать.

– Дорогу не перепутал?

– Не. Я эти места добре знаю, с закрытыми глазами проведу.

– Смотри, не овцу везем, невесту княжескую.

– Да я уж понял. Девчонка-то уже распоряжаться начала.

– Не твое дело. Ты о дороге думай.

Отряд оставался на месте два часа – столько времени понадобилось, чтобы сварить горячую похлебку и дождаться, пока небо не расчистилось от облаков. До сумерек проехали еще верст двадцать. Место для лагеря выбрали на окраине леса, на поляне близ маленького озерца с чистой водой.

Ольга и Ивка сразу уединились в шатре. Здесь было тепло и уютно, а после долгой дороги сидеть на теплых войлочных кошмах было верхом удовольствия. Некрас, приставленный Давидом к дружинникам, стряпавшим ужин, принес девушкам горячий суп из говядины с репой и морковью и полкаравая хлеба.

– А ты сам-то ел? – осведомилась Ольга.

– Я с дружинниками поем, – ответил Некрас. – Как ты, Ивка?

– А что я? – Девушка улыбнулась Некрасу. – Устала малость. А чего это мы в Киев едем?

– Ольга наша за князя киевского замуж выходит, – сказал Некрас и поспешил выйти.

– Что, верно он говорит? – Ивка с удивлением посмотрела на подругу.

– Верно. – Ольга сделала вид, что ее интересует содержимое миски.

– Ух ты! – восхитилась Ивка. – Ты что же, княгиней станешь киевской?

– Стану. – Ольга пальцами выловила из супа кусочек мяса, отправила в рот. Есть ей не хотелось, но еще меньше она желала беседовать о будущем замужестве. Однако Ивка, пораженная услышанным, отставать от подруги явно не собиралась.

– А ты жениха видела своего? – поинтересовалась она, придвинувшись поближе к Ольге.

– Не видела. Знаю только, что он сын Рюрика-князя. Ингваром зовут.

– Чего же мне о нем не сказывала?

– А чего сказывать? Не я его выбрала, дядька Хельгер так решил. Я еще маленькая была, он к батюшке моему Ратше приезжал в Псков и говорил: «Как подрастешь, замуж тебя отдам за молодого князя. Хорошей парой будете!» И смеялся так довольно.

– Лепо! – Глаза Ивки стали совсем круглыми от удивления и восторга. – Не знала я, что у меня подруга будущая княгиня.

– А я не из хвастливых. Ты ешь, уха[24] твоя остынет.

Ивка принялась за еду. Ольга сразу потеряла интерес к пище, наблюдала, как ест подруга. Рассеянно крошила краюху хлеба в суп, думала о своем. Ее вдруг обожгло – она и в самом деле никому никогда не говорила об Ингваре, о том, что их обручили еще в раннем детстве. Не хотела об этом говорить? Или не думала, что все это были не шутки старого дядьки Хельгера, что ей и в самом деле придется однажды выйти замуж за сына Рюрика? Все случилось как-то внезапно и совсем не так, как ей всегда представлялось.

Сначала умер Ратша – Мара забрала старого воеводу так внезапно, что Ольга даже не успела осознать его смерть. Был отец, и не стало его. Полгода после его смерти протекли быстро; зимняя стужа сменилась весенней распутицей, потом наступило лето.

Без Ратши терем в Пскове стал для Ольги холодным и неуютным. Она любила отца, и он был с ней ласков, баловал ее подарками, называл своей птичкой, полевым цветочком, касаткой. После смерти отца Ольга ощутила себя взрослой. Старый огнищанин Ратши Сновид окружил ее трогательной заботой, все дела по хозяйству взял на себя, хоть и сам уже ходил с большим трудом. Холопы отцовы слушались ее беспрекословно, и Ольга порой замечала, что ей нравится ими распоряжаться. Ее постоянно навещал новый псковский воевода Мечислав, приносил небольшие подарки, то щегла певчего в клетке, то нарядное монисто, то шитый платок, рассказывал об отце – только хорошее рассказывал. А вот от Хельгера не было никаких известий. Сновид отослал с оказией киевскому князю известие о смерти Ратши, но ответ от Хельгера так и не пришел. Ольга в последний раз видела своего дядю, когда ей было двенадцать лет. Может, он забыл о ней? Может, оставил прежнюю мысль выдать ее замуж за Ингвара-Рогволода, сына Рюрика? Ольга даже не вспоминала об этом. Ей вполне хватало забот по дому, в котором она осталась хозяйкой. И в Выбутах, приехав в гости к старой кормилице Умиле, Ольга ни разу не вспомнила о Хельгере и об Ингваре. Но боги знают пути каждого. Прежняя жизнь закончилась, когда ее схватили норманны, когда погибли под мечами находников последние близкие ей люди – Умила и два ее сына. Теперь ее путь лежит в Киев. Что ее ждет там – счастье или недоля, нелюбимый постылый муж или герой сказаний, которые она так любила слушать в детстве? Каков он, будущий супруг, назначенный ей Хельгером, – красив или безобразен, умен или глуп, добр, или сердце у него каменное? Ни разу она не видела Ингвара, хотя много слышала о нем от Ратши. Вести из Киева доходят до Пскова медленно – кто знает, может, уже прославил сын Рюрика себя великими подвигами? И не случится ли такого, что увидит ее Ингвар, и не оживет в нем любовь, и не станут они единой душой, соединившись плотью?

– О чем думаешь, подруженька?

Ольга вздрогнула, подняла глаза на Ивку.

– О будущем, – сказала она. – Будущее, оно всякое может быть.

– Только бы нам до Киева добраться, – странным тоном ответила Ивка. – Доехать бы. А там, глядишь, все хорошо будет.

В третий день пути отряд прошел еще верст сорок пять-пятьдесят. Летник кончился, начался край дремучих лесов и озер. Впрочем, это ободрило Вороню – солнце все время было впереди, а это значит, они ехали в верном направлении. Еще день держали путь по лесам, стараясь проходить по их окраинам. На пятый день отряд перебрался через небольшую речку, потом остаток дня шел по болотистой равнине с островками леса и огромными валунами, торчащими из почвы, а ближе к закату вышел прямо к селищу кривичей.

Приближение отряда со стен селища заметили еще задолго до того, как киевляне выехали из-за леса. Старейшина, рослый седеющий муж с бородой до пояса, в меховой безрукавке, шитой бисером, и с огромной рогатиной в руках, сам вышел навстречу гостям вместе с десятком мужчин.

– Чьи будете? – крикнул он зычным басом, когда всадники приблизились на полполета стрелы.

– Внуки Свароговы, – крикнул Влад Вороня. – Путники мы, едем из Пскова в Себеж.

– Сами-то псковские будете или полоцкого князя люди? – осведомился муж.

– Киевляне мы, князя киевского Хельгера Вещего гридни.

– Добре! – Суровое лицо великана прояснилось. – Я Радогост, староста курпатовский. Будьте гостями моими и рода моего во славу Сварога!

Кривичи еще в первые годы правления Хельгера добровольно признали власть киевского князя и киевлян приняли с почетом, радушно, что после долгой утомительной дороги было вдвойне приятно. Селище Курпатов, окруженное дубовым тыном в два человеческих роста и мощным валом, оказалось весьма большим, дворов семьдесят-восемьдесят, и зажиточным, если судить по тому количеству скота, которое бродило около домов. Не успели ратники Давида расположиться во дворе дома старейшины, как селяне уже потянулись во двор, таща завернутую в холсты просоленную рыбу, лосиные и медвежьи окорока, туески с заготовленными впрок жирными бараньими и говяжьими потрохами, копченых гусей и уток, грибы, темный хмельной мед в корчагах, ковриги хлеба, корзины с овощами. Давид был так тронут радушием кривичей, что тут же подарил старейшине несколько норманнских мечей, топоров и кольчуг, а также пообещал, что непременно расскажет могучему Хельгеру о том почетном приеме, который оказали его гридням в кривичской земле.

Девушки на пир в честь гостей не остались, сославшись на усталость, – их отправили на ночлег в один из домов. Зато дружинники, несколько дней проведшие в седле и ночевавшие под открытым небом, охотно сели за пиршественный стол. После нескольких чар душистой медовухи завязалась приязненная беседа, и Радогост спросил Давида о цели путешествия.

– Ездили проведать воеводу псковского, – ответил армянин. – Князь Хельгер, хоть и сидит на столе в Киеве, а о северных землях не забывает.

– Оно и славно, – заметил Радогост. – С той поры, как Олег над Русью князем стал, и в нашей земле спокойнее стало. Раньше, бывало, ливы да варяги незваными гостями забредали, имение наше пограбить, а теперь присмирели. Имя Олега их отпугивает. А нам это в радость. Меньше воевать, больше трудиться стали.

– Это хорошо, – согласился Давид.

– Вы ныне по нашим исконным землям идете, до самого Себежа и далее. Коли надо, могу проводников дать. Но сначала погостите у меня денек-другой.

– Рад бы, отец, да не могу, – покачал головой Давид. – Через три дня должен быть в Себеже, а далее в Полоцк отправляться потребно. Служба княжеская.

– Служба дело важное. – Радогост дал знак наполнить корцы медом. – Гостям мы завсегда рады, коли с миром они пришли. А торопиться вам не след. От Курпатова до Себежа дорогой на полдень восемьдесят верст будет, а если по прямой, через Полчев ехать, то полста верст от силы. В два дня пеший осилит, а уж вы одвуконь и вовсе за день доберетесь.

– Что-то не слышал я об этой дороге, – покачал головой Влад Вороня. – Лесом она, что ли, идет?

– Лесом, – кивнул Радогост. – Не сомневайся, боярин, дорога эта проезжая, болот поблизости от нее нет. Да и в Полчеве вас с почетом примут, отдохнете. Там брательник мой живет, Молибог. Большое селище, не меньше нашего будет. Да вы ешьте, сейчас велю еще чего-нито подать!

– Так ты говоришь, старшой, что дорога через Полчев короче будет? – подал голос до сих пор молчавший Ворш.

– Говорю же, короче, – с легким раздражением ответил Радогост. – И легче, мыслю. Так, как вы собрались ехать, вам все по буеракам да болотистым низинам придется ехать, девиц своих мучить не нужно. Неино лошадей потеряете – копыта сотрут по камням либо в трясине увязнут.

– Так мы этой дорогой в Псков ехали, – возразил Вороня.

– Когда то было? Две-три седьмицы тому? Тогда дорога суше была. А тут дожди шли, все раскисло. Хотя дело ваше, езжайте, как задумали.

– Поглядим еще, – произнес Ворш.

– Поглядите, – уже мягче сказал старейшина. – Отдохнете у меня в Курпатове, в бане попаритесь, отоспитесь, а там и рассудите.

– Твое здоровье, отец! – Давид залпом осушил корец меду, крякнул довольно, запустил пальцы в блюдо с тушеной зайчатиной.

Солнце село, сгустились сумерки, но во дворе зажгли факелы, и пир продолжился. Весело опорожнялись ковкали и чары, пирующие затянули песни. Рыжий варяг Реттиль удивлял кривичей своей силой, поднимая на руках весело хохочущих девушек – по две зараз. Радогост отдал какое-то распоряжение, и во дворе вмиг появились музыканты с дудками и бубнами, заиграли что-то залихватское, отчего ноги подвыпивших молодцов сами подняли их из-за столов и повели в плясовую. Давид с улыбкой наблюдал за развеселившимися дружинниками, сам же со своего места не поднялся, как и Ворш, который почему-то потерял интерес к застолью и казался неуместно задумчивым.

– Ты что, ведун? – шепнул ему Давид. – Опять чуешь что-то нехорошее?

– На этом пиру ничего, – ответил шепотом Ворш. – Мы среди славных и добрых людей, и нам ничего не грозит. Дорога меня беспокоит. Радогост дело говорит – лучше будет через Полчев ехать, сократить путь. Места здесь дикие, почти безлюдные. Нужно их быстрее проехать.

– Ты что-то беспокойный стал.

– Время уходит. И беспокоят меня видения Ивкины.

– Что за видения?

– Долго рассказывать. Из лесов выбираться надо побыстрее. Нехорошего здесь много.

– Давай веселиться, ведун! – махнул рукой Давид, потянулся к ковшу с темным ароматным медом. – Придет утро, тогда и думать будем. Зачем вспоминать о дурном в час веселья? Рано или поздно придет час скорби, тогда и будем грустить.

– Я сейчас, – вдруг сказал Ворш, встал со своего места и покинул пир.

Давид вздохнул, придвинул к себе блюдо с лосиным окороком, наколол кусок мяса на кинжал и принялся за еду, посматривая время от времени на беззаботно пляшущих дружинников.

Ворш покинул двор старосты, быстрым шагом добрался до избы, в которой остановились девушки. В сенях его встретил Некрас. Юноша по-прежнему был в юшмане, но теперь к его воинскому костюму добавились мягкие сапоги-пошевни, плотно облегавшие ногу, – видимо, кто-то из кривичей сообразил подарить, сжалился над босоногим юнаком. Теперь парень выглядел совсем как отрок из младшей дружины.

– Спят они обе, – сообщил Некрас. – Горячего сбитня напились и снят.

– А сам чего не спишь? – спросил ведун. – Время за полночь уж. А то можешь идти, поесть-попить, я сам с девушками посижу.

– Да? – в глазах подростка на миг сверкнула радость, но потом Некрас мотнул головой: – Не, я лучше посплю. Морит меня что-то.

– Это лучше, – одобрил Ворш. – Разрешаю снять юшман. Не три, пять дней минуло.

Некрас улыбнулся, выскользнул из дома. Ворш вошел следом за ним. Хозяйка избы, маленькая старушка, поклонилась гостю, вернулась к своей пряже. Девушки спали на голбце, укрытые одеялом из шкур – спали мирно и хорошо, обратившись лицами друг к другу, будто малые дети. Ворш улыбнулся, сел на лавку у стены. У него появилась мысль, что стоило бы войти в сновидения Ивки – с недавних пор Ворш был убежден, что девушка обладает даром предвидеть и сама о том не ведает. Но Ворш был утомлен. И потом, девушки так сладко спят, что тревожить их не хотелось. Если Давид все-таки решит последовать совету старейшины Радогоста и изменить маршрут, у них будет день-два на отдых. Тогда и можно будет посмотреть, что снится Ивке. А пока пусть отдыхает. И он сам отдохнет, тем более что мед гостеприимных кривичей оказался ну очень забористым…

Стук прялки навевал сон. И Ворш уснул. Он проспал остаток ночи без всяких сновидений.

Некрасу снилась рыбалка на затоне Змейки, огромные рыбины, которых он тянул из воды без малейшего усилия. Рыбы бились на дне челна, разбрасывая капли воды, ярко сверкавшие на солнце.

Ольге снились забавные пушистые зверьки, похожие на белочек, но лица у них были странно похожи на человеческие. Она кормила их хлебом, и зверьки ласково терлись об ее ладони мягкими бочками, а потом начали танцевать, взявшись за лапки под нежную красивую музыку, от которой хотелось плакать.

Ивке снились языки пламени. Они вставали до самого неба, выпускали облака черного дыма, закрывавшего звезды. Огромные деревья жалобно трещали в пожиравшем их огне. А потом из огненной пелены возникло окруженное тыном городище, и ворота, распахнутые настежь. Только Ивке почему-то очень не хотелось в них входить. Что-то было за воротами, что-то зловещее и темное. Сон оборвался, сменился новым видением. На этот раз снился дом. Мать куда-то вышла, и горница была пуста, земляной пол покрывал сор, из давно не топленного очага тянуло неприятным холодом. Ивка пыталась его разжечь, потом считала яйца, снесенные их черной наседкой. Яиц было очень много, они почему-то были окровавленные, и Ивке было очень неприятно к ним прикасаться. Она считала, сбивалась со счета, начинала заново, разделив яйца на кучки. Пять кучек. Пять цифр, которые не менялись, хотя Ивка знала, что считает неверно, и дело вовсе не в яйцах, а в чем-то другом. Двадцать четыре – семнадцать – десять – пятнадцать – восемнадцать. Двадцать четыре – семнадцать – десять – пятнадцать – восемнадцать…

III

На рассвете киевлян провожал весь Курпатов – не только мужчины кривичей, но и женщины и дети, которых, несмотря на ранний час, собралось много – чуть ли не весь поселок собрался у ворот. Сам Радогост пришел проститься с путниками и напоследок еще раз посоветовал Давиду ехать через Полчев. Армянин кивал, жал руки кривичам и обещал обязательно рассказать Хельгеру о гостеприимстве жителей Курпатова.

– Едем на юг, – скомандовал он, едва отряд отъехал на полет стрелы от поселения.

– Прежней дорогой? – удивился Вороня. – Разве ты не…

– Знаешь, как говорят мудрецы? Послушай разумного и поступи по-своему. У нас есть время. И потом, ты знаешь дорогу на Полчев?

– Радогост мне объяснил. Я…

– Веди той дорогой, которую знаешь лучше. Хватит болтать, вперед!

Отряд следовал в том же порядке, как и в прошлые дни? – Вороня с двумя воинами впереди, Давид с Ольгой и четырьмя гриднями за ними, Ворш со своими «сиротами», Ивкой и Некрасом, держался в хвосте отряда. Версты через три колонна растянулась по равнине между двумя выступами густого хвойного леса. Здесь всадники с рыси перешли на спокойный шаг, чтобы лошади смогли отдохнуть.

Ольга с утра казалась задумчивой; на хорошеньком личике юной псковитянки читалась не свойственная ей грусть. Давид не выдержал, спросил, отчего девушка грустит.

– День хмурый, – сказала Ольга. – Солнышка хочется.

Утро и в самом деле было не по-летнему пасмурное: едва отряд отъехал от Курпатова, опять заморосил противный мелкий дождь. От коней шел теплый пар. Над равниной висел влажный туман, в котором призрачными контурами угадывалась граница леса. Давид вздохнул; его самого раздражала такая погода. Витязь вспомнил залитые солнцем долины Армении, синее небо, цветущие луга на склонах гор и вздохнул еще раз.

– Давид! – внезапно позвала Ольга.

– Да, ахчик, – отозвался воин, выйдя из раздумий.

– А ты Ингвара видел?

– Молодого князя? Конечно, видел. Говорил с ним.

– Каков он? Расскажи мне о нем.

– Каков? Видный юноша, есть в нем княжеская стать. Волосы у него длинные, светлые, глаза хорошие, голубые, лицо узкое. Нос такой маленький.

– А как он говорит, как держится?

– Как князь. – Давид помолчал. – Хельгер хорошо его учит. Твой жених будет хорошим князем. Только показалось мне, очень он любит золото.

– А разве это плохо?

– Плохо? Кто говорит, что плохо? Я тоже золото люблю. Все его любят. Золото – это власть, сила. Но любить его по-разному можно. Вон, хазары или ромеи – они жадные. За золото душу продадут. Хороший воин должен уважать золото, а не любить его, как женщина.

– Ты, чаю, много странствовал. Расскажи мне о своих странствиях.

– Верно говоришь, я много странствовал. Но везде люди живут. Повсюду одно и то же – что в халифате, что в Ромее, что в Хазарии. Везде есть бедные и богатые, рабы и господа, негодяи и праведники. Везде я видел богатство и сытость одних и нужду других. И богатые всегда притесняют бедных.

– А здесь, на Руси?

– Здесь пока не видел, чтобы сильно притесняли, – признался Давид. – Тут, честно скажу, богатства великого нет. Русский народ похож на мой народ. Тоже любит попить-покушать, повеселиться, воевать не любит. У меня на родине знаешь, кто самый уважаемый человек? Земледелец. Потому что он своим трудом всех кормит – и царя, и воина, и священника. Нет, воинов и священников тоже уважают. И ремесленников, и ученых, и строителей, и поэтов. Но к земледельцу особое отношение. Вот и на Руси так. Люди землей живут, хлопотами об урожае. Лето у вас короткое, холодное, если плохо потрудится земледелец, то все останутся голодными – и князь, и бояре, и народ. Поэтому и к труду на земле особое уважение. А у меня в стране хорошей земли мало. Горы кругом, камень. Чтобы виноград или пшеницу вырастить, много пота пролить надо. Так что крестьянин, пахарь – первый человек. У арабов и хазар не так. Арабы – воины. Они сами на земле работать не любят, землю у них покоренные народы пашут. Но арабы люди мудрые, налоги устанавливают небольшие, и законы у них справедливые. Оттого арабские города полны богатых рынков и прекрасных зданий. А хазары – разбойники. Жадные, как дворняги. Тех, кто работает на земле, хазары презирают. Готовы с каждой овцы шкуру по три раза содрать. И голодные вечно. И города у них грязные и нищие, посмотреть там не на что. Слава Богу, что не создал меня хазарином!

– А что это ты делаешь, когда рукой вот так водишь? – спросила Ольга, изобразив крестное знамение.

Давид улыбнулся.

– Это я молюсь, – сказал он. – Так полагается делать, когда читаешь молитву. Такой жест означает, что ты отдаешь себя во власть Бога.

– А почему мы, русские, так не делаем?

– У вас другой Бог. У вас их много.

– А у тебя их сколько?

– Один, ахчик. Зато Он всемогущий, всевидящий и всезнающий. Я очень люблю и почитаю Его.

– Разве один Бог везде поспеет? У нас их много, и то порой они беды на нашу землю попустят. То недород, то война, то мор. А твой везде успевает.

– Я не священник, милая. Я не могу тебе всего складно и правильно объяснить. Я только знаю, что моя вера – самая правильная и самая лучшая. И я готов за нее жизнь отдать. Ромеи говорят, что у нас с ними одинаковая вера, но это неправда. Они предали христианскую веру. Они продали Бога, потому что любят золото. Тот, кто ставит богатство выше веры, плохой христианин.

– Интересно, – Ольга не без благоговения посмотрела на Давида. – А твой Бог, он ко всем милостив или только к людям твоего народа?

– Мой Бог – это повелитель и отец всех людей. И каждый ему дорог. Обратится норманн к Богу – Он примет норманна и назовет его Своим сыном. Обратится к Нему русич, и Бог его примет под Свое крыло. Для всех сыновей Божиих однажды наступит царство света и справедливости. Не будет нищих и больных, старых и несчастных. Все люди будут жить в прекрасном саду, в мире и любви.

– Как души в Ирии?

– Лучше, много лучше! Люди станут подобны ангелам. И тогда кончатся все беды и несчастья.

– Красиво как! – Ольга вздохнула. – Мы-то до такого времени не доживем.

– Обязательно доживем, вот увидишь. Бог даст тебе самое лучшее место в своем саду и скажет… – Давид привстал в стременах, всмотрелся вперед. – Ва, зачем они возвращаются?

– Что? – не поняла Ольга.

– Влад с остальными. Смотри!

И в самом деле, обогнавшие Давида и прочих Вороня и его спутники внезапно резко развернулись и поскакали обратно. Армянский воин осадил коня, прочие дружинники тоже встали, настороженно потянулись к оружию.

– Лес горит! – крикнул Вороня, подъехав ближе. – Гарь впереди!

– Пожар? – Давид потянул носом. – Запаха дыма нет. Может, это туман?

– Едем вперед, сам увидишь.

Давид пришпорил коня, понесся по равнине галопом, гридни за ним. Минуты не прошло, и киевляне увидели то, о чем сказал Вороня. Впереди над лесом поднимался густой серый дым, вырастал зловещей стеной, протянувшейся с запада на восток, насколько хватало глаз. Даже с расстояния в несколько верст были отчетливо заметны столбы багрового пламени, пожиравшего кроны сосен и лиственниц. Дружинники притихли, только смотрели во все глаза на гибнущий лес. Давид выругался.

– С чего бы лесу гореть? – удивился Чага. – Безведрие такое, а полыхает, будто в сушь великую.

– Может, кривичи подожгли? – предположил Быня.

– А им на кой? – возразил Чага. – Чаю, молния то Перунова лес подпалила. Да только странно то, что грозы ночью не было.

– Плохо дело, – сказал Давид подъехавшему Воршу. – На юг дороги нет.

– И я так мыслю. – Ворш, прищурившись, смотрел на клубящуюся тучу, поднимавшуюся над лесом. – Проехать не сможем, задохнемся или в огне сгорим.

– Коли торфяники горят, проедем, – робко заметил Вороня.

– Это не торфяники, – покачал головой ведун. – Бор полыхает, даже отсюда пламя заметно.

– Глядите-ка! – воскликнул Чага, показал рукой на юг.

У дальнего края равнины, перед самой стеной леса, возникло какое-то движение, какие-то странные фигуры замелькали между деревьями. Поначалу Давиду показалось, что из бора выезжает конная рать. Но секунду спустя воин понял – это не всадники, а лесное зверье бежит, охваченное ужасом, из пылающего леса. Сотни животных, оленей, лосей, туров, кабанов, косуль спасались бегством. Тут же дружинники заметили и хищников, волков и даже несколько медведей. Звери лавой выбегали из леса, разбегаясь кто куда, но основная масса двинулась на север, видимо, инстинктом определив наиболее безопасное направление. Первым опомнился Ворш.

– Нельзя тут стоять! – крикнул он. – Зверье прямо на нас бежит!

– В сторону! – заорал Давид, ударил плетью коня. – С дороги!

Всадники развернулись, понеслись по равнине. Давид старался держаться рядом с Ольгой: девушка с трудом справлялась с конем, перешедшим на карьер. И двух минут не прошло, как обезумевшие от ужаса животные ревущим потопом пронеслись по тому месту, где еще недавно стоял киевский отряд. Не уйди люди с дороги лесных обитателей, зверье растоптало бы их в секунду. Лошади, почуяв приближение диких животных, а может быть, и близость пожара, надсадно храпели, вертелись на месте с встревоженным ржанием, не слушаясь ни узды ни плети. Но обитатели леса промчались мимо, лишь огромные стаи птиц еще кружились под облаками, наполняя воздух тревожными криками. Киевляне, видя все это, шептали наговоры, хватались за висевшие под одеждой обереги. Такого никогда никому из них не приходилось видеть.

Некрас, оказавшийся в этой суматохе рядом с Ольгой, заметил, что девушка почти потеряла контроль над своим конем. Норовистый конь то пятился задом, то бил копытами, испуганно ржал, мотая головой. Ольга дергала поводья, но железные удила только причиняли коню боль, еще больше приводя его в бешенство.

– Ольга, держись! – крикнул юноша. – Я сейчас.

Он спрыгнул с седла, подбежал к Ольгиному жеребцу, чтобы помочь девушке справиться с испуганным конем, даже не задумавшись над тем, что сильно рискует угодить под копыта разъяренного жеребца, но его опередил Таренаци.

– Стоять! – Давид железной рукой перехватил поводья Ольгиного коня, заставив рыжего жеребца успокоиться. – Стой, говорю!

То ли реакция рыжего, почуявшего силу человека, подействовала на остальных коней, то ли рассеялся запах лесного зверья, взволновавший и напугавший их, но только лошади немедленно успокоились, и люди в седлах облегченно вздохнули. Зато теперь до них донесся отчетливый запах гари – ветер переменился, и теперь дым пожарища несло на северо-восток, в сторону киевлян.

Влад Вороня первым осознал, чем это грозит.

– Уходить надо! – крикнул он. – Огонь на нас пошел!

– Уйдем. – Давид старался казаться спокойным, хотя мысль о том, что ему, бесстрашному воину, приходится отступать перед слепой и бессмысленной стихией, была ему очень неприятна. – Пожар ползет медленно, успеем уйти.

– Не скажи, витязь, – проговорил Ворш, подъехав к армянину. Лицо ведуна, обычно невозмутимое, на этот раз выражало тревогу. – Верховой пожар несется не медленнее ветра, который его раздувает. Помедлим, попадем в огненную ловушку. Сам видел, что зверье бежало, огнем врасплох застигнутое, стал-быть, пожар этот недавно начался, а полыхает так, будто лес намеренно стеной подожгли.

– Будь он проклят! – Давид посмотрел на птиц, которые продолжали тучей кружиться над отрядом. – Едем обратно. Через этот поедем… Как там старшина называл город?

– Через Полчев, – подсказал Ворш. – Чаю, нет у нас другого выхода.

– Вот и кончился наш путь безбранный! – усмехнулся Чага.

– Едем! – скомандовал Давид, дал шпоры коню, срывая на Арциве свою злость. – Хейя!

Взгляд Ворша упал на Ивку. Девушка осталась чуть в стороне от основной группы всадников, ее взгляд был прикован к горящему лесу на юге. Лицо Ивки было странно спокойным, и Ворш внезапно догадался – Ивка предвидела этот пожар. И еще он подумал, что девушка эта необыкновенно красива, и редкой красотой. Даже несмотря на еще не до конца сошедшие с лица следы побоев, нанесенных насильниками. Он подскакал к ней, окликнул. Ивка вздрогнула, посмотрела на ведуна отсутствующим взглядом.

– Поехали, красавица, – сказал ей Ворш. – Чего понапрасну тут стоять? Глядишь, огонь проворнее нас окажется. Или тебе опять что мерещится?

– Опять мой сон, – сказала Ивка, и голос ее дрогнул. – Огонь я во сне нынче видела. Снова вещий сон.

– Огонь, говоришь? – Ворш даже не удивился ее словам, он знал, что девушка скажет что-нибудь в этом духе. – И что же?

– Ничего. – Ивка мотнула головой, будто стремилась согнать с себя какое-то наваждение. – Страшно мне просто. Не будет нам дороги.

– А мы в объезд поедем, – шутливым тоном сказал Ворш, хотя ему было не до шуток. – Ляд с ним, с пожаром! Поехали, а то дружина без нас ускачет.

– А ты будешь рядом со мной? – вдруг спросила Ивка таким тоном, что сердце Перунова жреца-воина дрогнуло. На мгновение Ворш даже оцепенел. Все вокруг него исчезло, остались только ясные зеленоватые глаза Ивки – и кричащая в них мольба о помощи.

– Буду, – твердо сказал Ворш и, подъехав к девушке вплотную, неожиданно для самого себя поцеловал ее в лоб. – Перуном клянусь, Белбогом, Хорсом пресветлым. Предками своими.

– Смотри же, обещался, – ответила Ивка и поцеловала ведуна в губы.

Радогост был удивлен неожиданным возвращением отряда, но еще больше курпатовского старшину взволновала весть о пожаре. Пока дружинники обиходили коней, вымотанных часовой отчаянной скачкой и смывали пережитое потрясение крепким медом, весть о пожаре разнеслась по всему городищу. Майдан гудел от собравшегося народа. Радогост тут же послал несколько человек на юг следить за огнем. Все опасались, что стихия пойдет прямо на Курпатов. Пока же всех охватило тревожное ожидание.

Разведчики вернулись только на закате. Они подтвердили – лес полыхает от Чурова болота на юг до самого горизонта. Но ветер опять переменился, и теперь огонь вновь повернул на юго-восток. Услышав это, Радогост мысленно поблагодарил богов. Проявлять радость открыто ему не хотелось – слишком уж угрюмые лица были у киевлян.

– Ну, хоть это добрая весть, – сказал староста. – Теперь пожар в озерный край упрется, там ему не разгуляться особо. А тут, глядишь, бога дождь пошлют. Странно только, как это в такую сырую погоду лес загорелся.

– Будто кто-то нас на Себеж пускать не хочет, – ввернул Влад Вороня.

– На Себеж так и так пройдете, – сказал Радогост. – Зря не послушались меня, день потеряли. Поехали бы в Полчев, уже к его воротам подъехали бы. Ну да ладно, невелика беда. Отдохнете ночь, подкрепитесь, а утром поедете. Я вам проводников дам, как обещал.

– Надо было тебя послушать. – Давид хрустнул костяшками пальцев, сжатых в кулаки. – Я виноват, решил на юге ехать знакомой дорогой.

– Нет тут твоей вины, – ответил Радогост. – Кто знал, что лес гореть будет? И я того предвидеть не мог. В эту пору лесные пожары бывают, но чтобы в такое безведрие…

– Нечего пустые разговоры вести, – решительно сказал Давид. – Отчего пожар, зачем пожар – не нашего ума дело. Если есть другая дорога, надо ею идти. Верно говоришь. На рассвете отправимся.

Лицо старейшины просветлело.

– Оно и ладно! – вздохнул он. – Пора и закусить нам. Надобно челяди сказать, чтобы столы накрыли. Жду вас к трапезе нынче вечером.

Давид вышел из дома вместе с Радогостом. У крыльца собралась большая толпа, и хотя первый страх у жителей Курпатова прошел, у многих на лицах еще читалась тревога. Пока Радогост беседовал с людьми, Таренаци прошел в конец майдана, туда, где киевские воины привязали своих коней. Чага и Сулица были рядом с лошадьми, прочие дружинники стояли поодаль, окружив Ворша. Давид подошел, заглянул волхву в глаза.

– Что скажешь, ведун? – спросил он Ворша.

– Ничего, – отвечал тот. – Дождемся утра.

– Пойдем, разговор есть, – предложил Давид.

Ворш подчинился. Они прошли с полсотни шагов, вышли на заросший полынью пустырь за домом старейшины. Давид сел на брошенную в траву колоду, знаком предложил ведуну сесть рядом, Ворш остался стоять, оперевшись на посох.

– Если знаешь что, скажи сразу, – сказал Давид. – Ничего не скрывай. Мне нужно знать правду.

– А я и не скрываю. Я говорил тебе о том, кто такая Ольга. Я сказал тебе о подарке недобром, что ромеи Ингвару преподнесли. Может статься, что пожар этот, который путь нам на юг перекрыл, колдовством вызван. Не хочет Тьма, чтобы мы до Киева добрались. Только вот непонятно мне, почему.

– Я не это хочу слышать, – Давид посмотрел на волхва тяжелым взглядом. – Что делать, скажи.

– Правду хочешь знать? Пока не знаю.

– Надо узнать.

– Думаю, завтра мы все узнаем, когда в Полчев придем. Если не в волшбе черной дело, через Полчев благополучно до Себежа дойдем, а там дождемся кумвара на Полоцк и Киев. Если же черные силы против нас злоумышляют, то и этот путь легким не станет.

– И что тогда?

– Не знаю. Говорю же, завтра все понятнее будет.

– Любишь ты тайны, колдун. О чем с дружинниками моими говорил?

– О том же, что и с тобой сейчас. Боятся твои люди. И правильно делают. Одно дело с людьми драться, совсем другое с нежитью. Тут особые навыки нужны.

– А ты умеешь, так?

– Так, – кивнул Ворш. – Я боевой жрец Перунов, меня тому смладу учили. Придет час, я и тебя научу, и дружинников твоих. Но не раньше.

– Хорошо, хоть так. – Давид встал, отряхнул шаровары от налипшей с колоды трухи. – Теперь выслушай, что я тебе скажу. Я поклялся князю Хельгеру, что привезу невесту княжескую в Киев живой-невредимой. Если меня убьют, ты это сделаешь. Поклянись, что выполнишь мою волю.

– Нет в том нужды. Доставить Ольгу в Киев и я обещал, только не князю киевскому, а Свару, верховному волхву Перуна. Затем и послан был в Псков. Одна у нас с тобой цель, Давыд-богатырь. А коли так, будем ее вместе добиваться. Вот тебе слово мое и рука. – Ворш протянул армянину руку. – В одном поклянусь: сражаться буду рядом с тобой против любого врага до последнего дыхания. Мы теперь с тобой побратимы по оружию. А своего побратима я буду защищать, живот за него положу. Таков закон Перунов, которому меня мудрые люди наставляли. Такую клятву примешь?

– Такую? – Давид посмотрел на молодого жреца, пожал протянутую руку. – Приму. Может, вместе нас будет убить труднее, чем по одному.

– Это точно, – с улыбкой ответил Ворш.

Часть V

ПОЛЧЕВ

I

Время шло к полудню, а туман упорно не хотел рассеиваться. Хотя удивляться было нечему, после недавних дождей лес был сырой, травянистая почва громко чавкала под копытами лошадей. Где-то наверху, в кронах деревьев, кричали птицы. Пока ничего странного путники в лесу не заметили.

Корж, щуплый низенький мужичок, которого Радогост приставил к киевскому отряду проводником, уверенно вел дружинников к Полчеву. Впрочем, едва отряд отъехал от Курпатова, стало ясно, что и без проводника они бы нашли дорогу – через лес вела широкая просека, хорошо различимая даже в таком густом тумане. Въехав в пущу, отряд версты через четыре оказался на тропе, ведущей вдоль скалистой гряды, заросшей молодым смешанным лесом. Место было красивое и таинственное – причудливые скалы и заросшие изумрудным мхом валуны выплывали перед путниками из тумана, точно поставленные здесь богами путевые столбы. Несколько раз в тумане мелькали силуэты каких-то зверей, испуганных приближением отряда. А еще здесь было множество грибов: из травы торчали яркие шляпки сыроежек, подосиновиков, грузди с мужской кулак величиной, пестрые мухоморы, желтые лисички. В чаще щелкали тетерева и бекасы, а однажды Вороня и Сулица, ехавшие впереди вместе с курпатовским проводником, одновременно увидели на гребне скалы косулю – животное возникло из тумана, будто призрак. Глянуло на людей и умчалось прочь, точно опасаясь, что от нежданных гостей ничего, кроме смертоносной стрелы, не дождешься. Однако дружинники даже не обратили на косулю внимания. Еды у них было в достатке, гостеприимные кривичи снабдили отряд на неделю, хотя, по словам Коржа, до ночи отряд уже должен быть в Полчеве.

– Недалече тут, – повторял кривич. – Еще верст двадцать пять ехать надобно, и мы на месте будем. Коли прибавим шаг, до вечерней зорьки доберемся.

– Так давай прибавим! – потребовал Давид.

– Н-е-е-е! – протянул Корж, мотнув лысеющей головой. – Туман шибко густой. Лошадей потеряем, ноги поломают. Коли прояснится, тады прибавим. Да и куда спешить-то? До ночи уже в Полчеве мед пить будешь, боярин.

– Святой Николос, что за места! – воскликнул Давид. – То пожар, то туман, то дожди. Как тут вообще люди живут, а?

– Ты не кричи шибко, боярин, – предупредил Корж. – Хозяин леса энтого не любит страсть.

– Какой еще хозяин леса?

– Известно какой – леший. Тут самое его владение будет.

– Леший? Что за леший?

– Старичок лесной. Маленький такой, навродь меня, борода до колен, волосы копной, и глаза косят. А иной раз чудищем обернется: руки как сучья, глаза как у филина – страсть! Так кричит по лесу, ажио поджилки трясутся.

– И! – недоверчиво буркнул Таренаци. – Ты что, сам его видел?

– Знамо дело видал. Да у нас почитай кажный, кто на охоту ходит, с ним сталкивался, – спокойно сказал Корж. – Коли зверя бить идешь, хозяина леса встретишь непременно. Пытает он, почто на охоту ты пошел – заради пропитания, али от баловства животину губишь. Зверью он навроде как заступник.

– Нет никакого лешего, – неожиданно подытожил армянский богатырь, выслушав проводника. – Сказки все это.

– Много в этих лесах темного и непонятного, – вступил в разговор Ворш, который на этот раз ехал рядом с Давидом и Ольгой и до сих пор молчал, погруженный в свои мысли. – И жители тутошние таковы, что с ними лучше не встречаться. Но вот что странно – седьмой день мы в пути, а нежить нам ни разу пока что не попадалась. Непонятно!

– А ты будто об этом жалеешь, – сказал Давид.

– Вовсе нет. Мне о том жалеть невместно, уж коли с детства меня учили с этой самой нежитью бороться. Но беспокоит меня это, Давыд-богатырь. Она хоть и нежить, а наша, русская. На этой земле она такой же исконный житель, как и мы, русичи. Потому и хорониться ей не пристало. Ныне же какой день едем, и все не встречается нам никто – ни леший, ни болотницы, ни мавки, ни русалки. Странно это. Будто боятся лесные жители кого.

– Может, тебя боятся, – усмехнулся Таренаци. – Сам же говоришь, воевать с ними приучен. А они это чувствуют.

– Может быть. – Ворш обернулся назад, поискал глазами Ивку. Девушка ехала в конце колонны рядом с Некрасом. Юноша что-то ей рассказывал, и девушка улыбалась. И хоть еще не сошли с ее лица следы побоев, нанесенных викингами, Ивка ожила. Ворша это радовало. Во всяком случае, девушка будто и не помнила, что с ней случилось. Лишь иногда, встречаясь с ней глазами, Ворш улавливал в ее взгляде страх. Был ли этот страх следствием того, что уже было пережито Ивкой, или же предчувствием того, что еще предстоит пережить?

– Бона! – услышал ведун голос проводника Коржа. – Большак виднеется! Им поедем, борзо доберемся!

Отряд съехал с тропы на большак: здесь лошади пошли быстрее, да и туман как будто начал понемногу рассеиваться, пока совсем не исчез. Час за часом, верста за верстой кавалькада двигалась вперед. Когда солнце начало заходить за вершины деревьев и время подошло к закату, всадники выехали из леса.

– Я же говорил! – с гордостью произнес Корж. – Бона Полчев, перед нами как раз!

На холме, верстах в четырех впереди, было видно городище, окруженное по обычаю мощным частоколом. Давид облегченно вздохнул – теперь ясно, что ночевать в лесу им не придется. Тем более что небо к югу стало быстро покрываться облаками, которые сливались в одну свинцово-серую тяжелую тучу, повисшую над лесом и недвусмысленно обещавшую сильный дождь.

– Прибавить ходу! – скомандовал Давид. Однако в его команде не было нужды, дружинники и сами перешли на рысь. После целого дня, проведенного в седле, всем хотелось поесть горячего, выпить пару ковшей крепкого кривичского меда, а то и просто поспать.

– Как ты, красавица? – спросил Давид Ольгу, подъехав к девушке поближе.

– Сдюжу, – ответила девушка. – Спина вот только болит.

– Приедем, травниц к тебе позову, – заявил Давид. – Потерпи, немного осталось.

– Я норманнка и дочь норманнки, – с достоинством ответила Ольга. – Боль терпеть умею. Не беспокойся, боярин Давид.

Глухой раскат грома прокатился над лесом, с юга налетел порыв ветра, раскачивая вековые сосны и неся в лицо всадникам ледяной холод. Солнце уже почти скрылось за лесом, небо окрасилось в розоватый цвет, а облака – в лиловый. Туча на юге между тем росла с пугающей быстротой, в ней уже поблескивали молнии, будто предупреждая путников, что времени у них осталось совсем немного.

– Опять гроза! – с деланым весельем в голосе воскликнул Чага, но глаза у него были серьезными. – Дорога в дождь к счастью.

– Быстро! – крикнул Давид. – Нечего на дороге стоять.

Ворш будто не слышал армянского богатыря. Он не отрываясь смотрел на клубящуюся тучу, все больше закрывающую небо, и его почему-то охватила тревога. Быня хлопнул его по плечу.

– Не стой, ведун! – воскликнул он. – Гроза намочит.

Ворш опомнился, ударил коня пятками. Отряд быстрой рысью пошел по дороге. До Полчева осталось версты три, когда туча совершенно закрыла небо. Молнии прорезали ее все чаще, и ветер, прежде налетавший короткими порывами, начал с завываниями дуть безпрерывно.

Потом вдруг небо ослепительно сверкнуло, могучий грохот напугал и коней, и людей. Слева от дороги огромная сосна в одно мгновение расцвела огнем, охватившим ее крону, и ветер начал быстро разносить пламя по соседним деревьям. Прошло несколько секунд, и снова полыхнула молния, на этот раз ударив в деревья за спинами всадников, как будто какая-то сила решила поджечь лес и с северной стороны, отрезая людям путь назад.

– Давай, давай! – заорал Давид.

Всадники перешли на галоп. Туча теперь, казалось, клубится над самой головой, так низко, что ее свинцовое, заряженное призрачным электричеством брюхо будто стелилось по верхушкам деревьев. Но и расстояние до Полчева сокращалось. Стоявшее на невысоком холме городище уже можно было видеть во всех подробностях. Давид увидел, что ворота открыты, – это хорошо, не придется ждать, пока хозяева их впустят.

Снова ударила молния, огласив лес таким грохотом, что зазвенело в ушах. Заржали перепуганные кони, над лесом с западной стороны от дороги взметнулось багровое пламя.

– Четыре ветра божьи, четыре сына Даждьбогова, услышьте голос мой, внука Сварогова, вас зовущего, – заговорил Ворш. взявшись за шолку у себя на шее. – От края земли приходите, все дороги знаете, все поля обдуваете, по миру гуляете! Призываю вас, слуга Перунов, именем богов отцов моих, именем Сварога светлого, Даждьбога могучего, Белбога лучистого – донесите до слуха Перунова мольбу мою, путь мой освободите, под чистым небом меня ведите. Не поразит меня молния Перунова, ветер полночный, огонь небесный, гром железный! Отведи от меня, Перун-бог, силу твою, сохрани меня от зла и от тайного умысла черного! Слово мое крепкое, в огне каленое, в воде томленое, неразбиваемое, неразмыкаемое!

Туча продолжала полыхать молниями, но в лес ни одна из них больше не падала, однако значения это уже никакого не имело. Подожженный с трех сторон сосновый бор медленно разгорался, в воздухе запахло дымом. Впрочем, расстояние до города все больше и больше сокращалось. Давид уже мог перевести дух, до ворот Полчева оставалось не больше версты. Однако перед началом подъема на холм ехавшие впереди Вороня, Сулица и Корж внезапно остановились, будто натолкнулись на какое-то невидимое препятствие. Давид, сделав знак остановиться, сам подскакал к ним.

– Чего встали? – крикнул он.

– А вот чего, боярин! – ответил Корж странным голосом. – Смотри!

На дороге впереди было заметно какое-то движение. Тот тут, то там земля начинала вдруг вспучиваться, точно невидимый крот прокладывал к поверхности вход. На влажной после тумана травянистой почве внезапно и быстро вырастали кучки земли, которые невидимый копатель выбрасывал из своей норы. Однако для кротовых нор эти холмики были слишком велики, да и было их много – несколько десятков, и постоянно прибавлялись новые. Такого никто из киевлян никогда не видел. Судя по тому, как вел себя проводник, для него это зрелище тоже было в диковинку.

– Эка, глянь, чего там! – Сулица показал пальцем вправо от дороги.

На одной из свеженасыпанных куч черной земли показалось странное существо. Поначалу люди в сумерках приняли его за огромного ежа, но загадочная тварь не была ежом. Кряхтя и издавая журчащий стрекот, существо скатилось с кучи земли на зеленый дерн и, переваливаясь с боку на бок, заковыляло в сторону людей на огромных человеческих ступнях, перепачканных землей. Киевляне с изумлением следили за непонятным порождением леса. Теперь стало ясно – за ежа они приняли что-то, больше всего напоминающее лишенную тела человеческую голову в стальном круглом шлеме, утыканном по гребню длинными острыми лезвиями. Рук у твари не было, коротенькие ножки с непропорционально большими ступнями начинались прямо за торчащими ушами. Существо сделало несколько коротких прыжков, словно тушканчик уставилось на людей злобными желтыми глазами из-под тяжелых век. А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Тварь внезапно прыгнула. Сила прыжка была такова, что неизвестное существо ударилось в щит Сулицы, словно пудовый камень, выпущенный из катапульты. Этот удар выбил дружинника из седла. Сулица упал навзничь, тяжело ударившись головой о землю. Тварь же, откатившись в сторону, встала на ноги, застрекотала и снова маленькими прыжками двинулась на людей, подбираясь к Сулице, полуоглушенному падением и пытавшемуся подняться с земли.

– Назад! – завопил Ворш, появившийся из-за спины Давида.

Существо прыгнуло снова, на этот раз ударив в грудь проводника. Корж вылетел из седла и грянулся замертво; его грудь была проломлена ударом и пробита стальными шипами, торчавшими из шлема твари. Существо не стало терять время; слизав вытекавшую из ран на груди кривича кровь длинным красным языком, оно с тошнотворным хрустом начало вгрызаться в тело убитого.

Подскакавший Ворш ударил тварь посохом. Полыхнула золотистая вспышка, и жуткое существо разлетелось во все стороны кусками обугленной кости и комьями желтовато-бурого вещества, напоминающего тыквенное пюре.

– Назад! – завопил он снова. – Назад! Ежоглавы это! Ежоглавы!

Давид успел развернуть коня. Заметил, что близ дороги вырастают новые черные кучи, и сумерки наполняются зловещим бормотанием. А потом сразу три ежоглава вылетели пушечными ядрами из тени под деревьями. Один пролетел мимо, второй ударил Давида в щит и отскочил, попав в умбон. Третьего Вороня, изловчившись, рассек пополам в воздухе, забрызгав армянина зловонной буро-желтой кровью ежоглава.

Сулица уже успел взобраться на своего коня, размахивал чеканом, пытаясь разглядеть новых ежоглавов. А их к дороге катилось уже не меньше десятка. Они прыгнули, как по команде, и Сулица успел издать только короткий пронзительный крик – одна из тварей угодила прямо в лицо дружинника, превратив его в месиво разорванных мышц и переломанных костей. Сразу несколько существ повалили коня погибшего кривича, с рычанием вцепились в его бока. Два ежоглава разлетелись в куски от ударов Ворша, еще одного Давид рассек своим шемширом. Отбив атаку, киевляне, не сговариваясь, развернули коней и погнали их от города, оставив тела Сулицы и Коржа на растерзание тварям.

Один из ежоглавов прыгнул вдогонку убегающим людям, пронесся в воздухе будто камень из пращи. С непостижимой ловкостью Ворш успел перехватить чудовище ударом своего посоха. Больше атак не было – всадники удалились на расстояние, которое оказалось безопасным.

– Фу ты! – Вороня стер с лица комья вонючей бурой крови. – Что это?

– Никогда не думал, что придется их увидеть, – мрачно сказал Ворш. – Назад к отряду!

– Зачем? – Давид даже не возмутился тому, что ведун начал распоряжаться вместо него.

– Надо подготовить воинов. Теперь я начинаю понимать. И пожар этот лесной, и почему тут взялась эта погань.

– Из-за нее? – тихо спросил Давид. Ворш ничего не ответил, только утвердительно кивнул.

– Наши едут, – сказал Вороня, обратив внимание на подъезжающих всадников.

Ворш тем временем достал из амулета на груди камень.

– Оружие обнажите все, быстро! – велел он.

Дружинники подчинились. Вороня тронул коня шагом, по очереди проводил камнем по клинкам мечей, лезвиям топоров и наконечникам копий.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Давид, хотя уже понял, что в ход пущена какая-то магия.

– Это осколок Алатырь-камня, – бросил Ворш.

– Камень Сингастейн! – удивился Реттиль. – Громовой камень!

– Закрывайтесь щитами, – предупредил Ворш. – И не поворачивайте к ним коней боком.

– Будем прорываться в город? – осведомился Давид. – Или поедем обратно?

– Обратно нас пожар не пустит. Сгорим или в дыму задохнемся.

– Ворш, что случилось? – спросила Ольга.

– Это, – ведун показал на нависшую над головами черную тучу, – и это, – и он кивнул в сторону города, – одна черная волшба. Ромейское колдовство начало действовать. Ежоглавы поджидали нас. Это не русская нежить, в наших краях эти твари никогда не водились. Их сюда привела злая ромейская магия.

– Откуда ты знаешь о ежоглавах? – спросил Вороня.

– Слышал о них. Старшие волхвы сказывали про них. Говорили, что живут эти нежити на границе миров, вроде как стерегут ее и от живых и от мертвых. Ромеи их капитусами зовут. По-ромейски «капита» значит голова. Если они тут появились, плохо дело. Такую злобную нежить обычной магией не вызвать, слишком могучую силу иметь надобно.

Давид невольно глянул на Ольгу и поразился – в глазах девушки не было страха. Может, она не понимала еще, с чем они встретились. Ивка тоже не казалась испуганной. Зато Некрас выглядел жалко. Лицо юноши стало мертвенно-бледным, в глазах появилось затравленное выражение. Когда Ворш коснулся Алатырь-камнем наконечника копья Некраса, парень едва не выронил это копье из рук.

– Едем в Полчев. – Ворш повернулся к Ольге. – Надо лечь на шею лошади, крепко охватить ее руками и держаться что есть мочи. Поняла ли?

– Поняла. – Ольга заправила под шапочку выбившуюся пепельную прядь. – Меч мне дайте. Я тоже буду драться.

– Драться будем мы, – сказал Ворш, положив руку на запястье девушки. – А тебе главное с коня не упасть. И ты держись! – добавил он, обращаясь к Ивке.

– В строй! – заорал Давид, поворачивая коня к Полчеву.

Дружинники быстро выстроились клином, в центре которого оказались обе девушки и Некрас. Они проделали это быстро и вовремя – на дороге, будто катящиеся мячи, показались ежоглавы. Свирепо стрекоча и шипя, они двигались наперерез отряду, по всей видимости, готовя нападение. Всадники тут же пустили коней вскачь; теперь все спасение было в скорости. Послышались гулкие удары: один из ежоглавов угодил в щит Таренаци, второй попал в щит Реттиля и застрял в нем, визжа и болтая измазанными землей ступнями. Ворш скакал впереди, топча тварей конем и разбивая посохом. Вороня разрубил ежоглава, летевшего прямо в Ольгу. Домажир успел увернуться от одного капитуса, но второй ударил его прямо в грудь и выбил из седла. Через секунду острые зубы нежити перегрызли киевлянину горло. Конь Домажира пережил хозяина лишь на несколько мгновений – потеряв седока, он заметался на месте, и нежити со всех сторон атаковали его, повалив на землю и прикончив в мгновение ока. Тела человека и лошади отвлекли внимание большей части тварей, почуявших кровь, а прочим не удалось остановить отряд. Мечи и топоры дружинников, насыщенные магией Алатырь-камня, будто сами угадывали траектории летящих ежоглавов, и твари десятками гибли под их ударами, густо измарав своей бурой кровью шерсть лошадей и одежду всадников. Еще несколько секунд – и Ворш первым вырвался из кольца, за ним Давид, Ольга, Ивка и Некрас. Чага, Быня, Микула, Реттиль и Вороня прикрыли своих товарищей, отразив последнюю атаку ромейской нежити. Отряд понесся по дороге, с обочин которой доносились зловещее бормотание и стрекотание, но нападений больше не было. Или ежоглавы не решались атаковать и страх перед зачарованным оружием людей пересилил в них жажду крови, или же ими управляла чья-то злая воля, решившая, что капитусы свою задачу выполнили.

До ворот Полчева осталось не более полуверсты. Всадники преодолели ее за четверть часа и остановились только у самых ворот, чтобы дать отдых измученным лошадям. Реттиль выдернул из шита застрявшую в нем тварь и с изумлением рассматривал ее, держа на вытянутой руке. Ежоглав ворочал выпученными глазами, противно пищал, оскалив кривые желтые зубы и свесив длинный язык, дергал ногами, будто схваченный за уши кролик. Ворш сделал норманну знак: Реттиль подбросил тварь вверх, и ведун ударом посоха превратил ежоглава в обугленный кусок плоти.

– Чего притихли? – спросил Ворш, обращаясь к дружинникам, затихшим и несколько ошеломленным. – Вот так погань эту надо бить!

– Страх какой! – пробормотал Чага. – Думать не думал, что такое вот быть наяву может. Будто спишь и сон дурной видишь.

– С нами Иисус Христос и святые угодники! – воскликнул Давид и перекрестился. – И чего только не встретишь в этом мире!

– Не нравится мне все это, – вдруг сказал Ворш.

– Что не нравится? – насторожился Давид.

– Мы у ворот, а людей нет. Похоже, мы прибыли туда, где нас уже ждут.

– Проклятый староста! – Давид погрозил мечом в сторону севера. – Вернусь обратно, сожгу Курпатов дотла!

– Это не его вина. Староста не знал, кто и почему охотится за нами. – Ворш помолчал несколько мгновений. – Ждите меня здесь. Я поеду в город, посмотрю, что там.

– Я с тобой! – вдруг вырвалось у Некраса. Дружинники с удивлением посмотрели на юношу.

– Ладно, – согласился Ворш. – Остальные ждите здесь. Мы вернемся и тогда решим, что делать.

Некрас тронул коня вслед за Перуновым волхвом и напоследок глянул на Ольгу. Девушка смотрела на него, и Некрас прочел в ее глазах одобрение. Некрас попытался улыбнуться ей. Он не мог ей сказать, что ехать с Воршем его побудил страх. Ему было страшно на этой дороге, в сумерках, под огромной зловещей тучей, недалеко от карауливших их ежоглавов. Сердце его сжималось от страха, но этот подаренный на прощание взгляд добавил ему мужества. А потом он услышал окрик Ворша и поехал к воротам, молясь Перуну и Хорсу и другим богам о том, чтобы его решение ехать вместе с ведуном в Полчев не стало последней совершенной в его короткой жизни глупостью.

II

Когда-то Некрас уже испытал подобное чувство. Много лет назад, когда старшие мальчишки привели его и еще нескольких малышей на реку Великую, туда, где в обрывистом берегу зияла пещера, и предложили войти внутрь, испытать себя. Некрас тогда пошел первым – вскарабкался по камням и вошел в черный провал пещеры с замирающим сердцем. Пещера эта была особая – в Выбутах говорили, что в ней когда-то в давние времена жил злой колдун и с тех пор в ней прячется всякая нечисть. Он шел в темноту, в неизвестность, в чуждый угрожающий мир, в котором таилось что-то неведомое и жуткое. Он тогда так и не заставил себя пройти дальше, выскочил из пещеры, едва услышал впереди, в темноте, какие-то скребущие звуки, с воплем скатился по склону, едва не переломав себе руки и ноги и упал к ногам хохочущих великовозрастных недоумков. Мальчику было невдомек, что в пещере заранее спрятался один из парней, он-то и скреб железякой о камень. Некрас на них даже не обиделся – в конце концов, это была всего лишь игра. Но вот теперь, стоя перед воротами Полчева, Некрас ощущал еще больший ужас, чем тогда, на берегу Великой. Потому что в этот раз это была не шутка и не игра. Вокруг него сгущались сумерки, небо над головой разрезали призрачные молнии, а прямо впереди были широко распахнутые ворота городища, за которыми были тьма и неизвестность. Но было кое-что, придававшее юноше уверенность. Некрас был не один – рядом с ним был Ворш.

Перед самыми воротами ведун протянул Некрасу тяжелую бутылочку из зеленоватого камня.

– Выпей, – велел он. – Только два глотка.

Некрас подчинился. Жидкость имела горький вкус и резкий запах, и Некраса замутило.

– Что это? – спросил он.

– Этот напиток откроет твои духовные глаза. Нежить не всегда видима для человеческого взгляда. Мой состав поможет тебе узреть невидимое.

– Там есть нежить? – поежился Некрас.

– Не знаю. Но надо быть ко всему готовым. Едем!

Ворш ударил коня пятками и первым въехал в ворота. Некрас заметил, что ведун никогда не пользуется поводьями, управляет конем ногами, таким образом освобождая обе руки. Такая ловкость вызывала восхищение, во всяком случае Некрас никогда прежде не видел, чтобы всадник так управлял своей лошадью. Следуя за Воршем, Некрас чувствовал себя гораздо спокойнее.

За воротами располагался большой пустырь, с трех сторон окруженный рублеными домами. Окошки домов были темными, собаки не встречали появление чужаков лаем. Поселок казался вымершим.

– Держись рядом, – шепнул Ворш. – Тут что-то не так.

– Опять ежоглавы?

– Нет. Куч разрытой земли не видно. Протяни копье.

Некрас сделал, как велел Ворш. Ведун провел по наконечнику копья Алатырь-камнем, потом зарядил энергией свой посох.

– Если увидишь кого, бей, не раздумывая, – приказал он юноше. – Запомни, твоя жизнь зависит от быстроты. Зазеваешься, голову оторвут.

– Страшно мне, Ворш.

– И мне страшно. Вернее, жутко малость. Поводья держи крепче. – Ворш похлопал парня по плечу. – Пошли.

Они проехали пустырь и углубились в узкую улицу между домами. Ослепительно сверкнула молния; в это мгновение Некрас увидел улицу во всех мельчайших подробностях. Прямо на дороге лежали два тела – мужское и женское. От мужского тела осталась только верхняя половина без рук, искромсанный будто ножами женский труп лежал, скорчившись в темной поблескивающей луже. В руках женщины что-то было. Новая вспышка – и Некрас сумел рассмотреть, что же прижимала к себе покойница. Трупик младенца. Юношу будто ударили кулаком в живот, и подкатившая к горлу горечь прорвалась обильной рвотой.

– Тсс! – зашипел Ворш. – Тихо!

– Не… могу я, – прохрипел Некрас.

– Там еще трупы. – Ворш всмотрелся в дальний конец улицы. – Ничего не видишь?

– Не-е-е-т. – Некрас вытер рукавом мокрый рот, перевел взгляд в ту сторону, куда смотрел ведун. Секунду спустя снова полыхнула молния. В ее свете Некрас увидел еще несколько тел, распластанных в дорожной пыли. И еще ему показалось, что у дальних домов появилось что-то белое. Мелькнуло на мгновение и исчезло. А потом он отчетливо услышал топот копыт.

– Назад! – Ворш бросил коня вправо, к зияющему в плетне пролому, торопясь укрыться за высокой поленницей. Некрас последовал за ним. За поленницей Ворш велел ему спешиться.

– Зачем, дяденька? – удивился Некрас. – Если что, не убегем!

– Вот он! – со странным удовлетворением в голосе прошептал ведун.

Некрас посмотрел в щель между поленьями и вздрогнул. В конце улицы появился всадник. Некрасу в первое мгновение показалось, что и всадник одет в белое, и конь у него белоснежный, но потом понял, что никакой одежды на всаднике нет вовсе. Да и всадник не был человеком. Белесая полупрозрачная тварь, сидевшая на коне, чем-то напоминала человеческий скелет, обтянутый тонкой кожей. Изможденное лицо с проваленным ртом и черными глазницами было повернуто к поленнице. Конь, на котором сидел призрак, был под стать всаднику – тощий, с раздувшимся брюхом и совершенно лишенный шерсти. Видимо, нежить что-то учуяла или услышала. Некрас видел, как настороженно существо поводит остроконечными ушами. Потом в глазницах нежити сверкнули красноватые огоньки, и чудище отвернулось. Некрас перевел дыхание – похоже, их не заметили.

Жуткий всадник постоял еще какое-то время в двадцати саженях от затаившихся людей, потом развернул коня и поскакал обратно в глубь Полчева. Ворш глубоко вздохнул, достал флягу с медом, выпил немного и позволил сделать глоток Некрасу.

– Кто это, дяденька? – шепотом спросил юноша.

– Лемур. Ромейская навия. Плохо дело, Некрас. Уходить надобно.

– Дяденька, там еще двое! – всхлипнул юноша, глянув на улицу.

Лемур вернулся. Он издал неприятный мяукающий крик, и несколько мгновений спустя еще два всадника, точные копии первого, выехали из-за домов, направляясь в их сторону. Один из них ехал на существе, напоминающем облезлую собаку с узкой мордой, другой – на огромном полупрозрачном кузнечике. У ближайшего поворота к ним присоединился четвертый призрак верхом на громадном белесом пауке. В отличие от первых трех этот был вооружен: в руках лемура было оружие, напоминающее насаженную на длинное древко торчком широкую зазубренную косу.

– Так, – шепнул Ворш, – теперь не уйдем. Нагонят.

– И что делать-то?

– Ждать. Посмотрим, чего нави задумали. Огня бы сейчас! Лемуры страсть как огня боятся.

– А твой посох, дяденька?

– Поджечь им нечего. Ни скирды поблизости нет, ни сеновала. – Ворш взял парня за руку. – Слушай, Некрас. Кони наши сейчас за домом стоят. Веди их сюда. Будем уходить из Полчева. Никого мы тут уже не спасем, всех нежить ромейская поубивала. Самим спасаться надо.

– А куда идти-то? Там пожар и эти… головы прыгающие.

– Нам с нашими надобно соединиться. Тогда прорвемся.

Некрас не успел ответить – его прервал топот копыт со стороны ворот. Очевидно, Давиду надоело ждать своих разведчиков, и он решил идти в город, не дождавшись их возвращения. Нежити мгновенно развернулись к приближавшимся всадникам, и снова послышался резкий крик, напоминающий мяуканье разъяренного кота. Тогда Ворш, будто спохватившись, выскочил из-за поленницы и бросился вперед, заходя лемурам с фланга. Некрас колебался лишь секунду: он чувствовал себя сильным только рядом с Воршем, оттого и двинулся за ним, сжимая потными ладонями древко копья.

Лемур на пауке повернулся, глаза его заалели, злобный крик вырвался из проваленного рта. Однако Ворш уже приблизился к тварям на расстояние рукопашного боя. Он увернулся от удара зазубренной косой, ткнул паука концом посоха, а когда белесая гнусь осела на своих коленчатых лапах, из разворота ударил и страшного всадника. Лемур разлетелся в клочья, усеявшие дорогу слизистыми хлопьями, напоминающими выброшенных из воды медуз. Один из трех оставшихся, тот, что был верхом на собаке, бросился на Ворша, но тут подоспевший Некрас, изловчившись, ткнул копьем в брюхо собаки и сам подивился тому, как легко наконечник пронзил утробу нечисти. Собака с визгом опрокинулась набок, сбросив всадника, и Ворш прикончил белесую тварь двумя ударами посоха. Секунду спустя он что-то бросил на землю перед мордой кузнечика, на котором сидела третья тварь: полыхнуло ослепительное белое пламя, и кузнечик заверещал, поднялся на задних лапах, наездник свалился на землю, и Некрас пригвоздил его копьем. Четвертый лемур оскалил мелкие острые зубы и со злобным шипением прыгнул из седла прямо на Ворша, однако ведун был готов к атаке и мгновенно среагировал – его посох описал в воздухе короткую дугу и обрушился на туловище нежити, круша и обугливая ребра и выпуская зловонные внутренности.

– Сзади! – завопил Некрас, который увидел то, что происходит за спиной Ворша. Еще одна тварь, на этот раз крылатая, появилась на крыше дома, у которого они только что прятались. Выставив вперед когтистые лапы, лемур спланировал на ведуна, целя в голову, но Перунов жрец услышал окрик Некраса и успел обернуться. Свирепое шипение оборвалось громким треском, когда посох Ворша расколол голову лемура, будто яйцо.

– Вах! – воскликнул изумленный Давид, осадив коня прямо перед Воршем. – Вы что это прыгаете на дороге, как безумные? И где ваши лошади?

– Я же сказал вам оставаться за воротами, – с упреком в голосе сказал Ворш. – Мы не просто прыгаем, Давид-богатырь. Тут полно нежити.

– Я ничего не вижу, – огляделся Чага.

– Я тоже, – добавил Влад Вороня.

– Быстрее! – Ворш протянул воинам бутылочку, из которой уже поил Некраса. – Все по глотку! Некрас, приведи наших лошадей.

– Я видел трупы на дороге, – сказал Давид, передав бутылочку волхва Вороне. – Что же, все жители мертвы?

Ворш не ответил – он всматривался в темноту в конце улицы.

– Ах ты! – Давид наконец-то увидел на дороге изувеченные тела лемуров и их ездовых тварей. – Я вижу их! Что за гадость такая?

– Долго объяснять. Они убили всех людей в Полчеве. И нас убьют, затем и посланы сюда. Увидите подобную тварь, сразу бейте. Быня, твой лук!

– Сейчас сделаем. – Киевлянин открыл саадак, быстро собрал сложный лук, натянул тетиву и придвинул под правую руку колчан со стрелами. – Что дальше?

– Вынь стрелы пучком и протяни мне! – Ворш дотронулся Алатырь-камнем до наконечников стрел. – Увидишь, что летит что-нито, сразу бей влет.

– Будь спокоен, ведун. – Быня тут же наложил одну из стрел на тетиву, огляделся по сторонам. – Пока что-то никого не вижу.

– Они сейчас появятся. Это был передовой дозор, посланный нам навстречу. Крик слыхали?

– Вроде как кот мяучил, – сказал Влад.

– Кабы кот! – горько усмехнулся Ворш. – Девушкам тоже дайте по глотку.

– Вон они! – внезапно крикнул Реттиль, показывая рукой в конец улицы.

Поначалу людям показалось, что по плетням заскользили бледные тени от взошедшей на расчистившемся небе луны. Но мгновение спустя неясные призраки обрели очертания, и сразу несколько десятков лемуров появились на дороге, сбившись в плотную толпу и посверкивая алыми огоньками глаз. Давид плюнул, вытащил из ножен свой шемшир и хотел было послать коня прямо на нежитей, но Ворш удержал его Арцива, взяв за поводья.

– Погоди, послушай, что я скажу, – произнес он. – Им нужна Ольга. Если в строю будут бреши, они до нее доберутся. Надо окружить девушек плотным кольцом и прорываться из города. Чаю, с южной стороны Полчева тоже ворота есть.

– А если нет?

– Тогда есть у меня один план. Но это на крайний случай.

– Хорошо! – Давид поднял меч. – Все в круг!

Дружинники быстро выполнили приказ. Некрас подвел Воршу его коня, и волхв вскочил в седло. Лемуры тем временем начали бесшумное движение вдоль улицы, двумя крыльями пытаясь охватить людей. На этот раз нежити были пешими, и многие из них были вооружены – кто двузубыми или трезубыми вилами, кто алебардами самых причудливых форм, кто крючьями. По знаку Ворша киевляне начали медленное движение навстречу врагу, держа оружие наготове. Некрас опять оказался рядом с Ольгой и Ивкой. Девушки были странно спокойны – то ли после встречи с ежоглавами они уже перестали пугаться того, что с ними происходит, то ли умело скрывали свой страх. Если так, подумал Некрас, то их отваге и мужчина позавидует.

– Сверху! – закричал Вороня.

Быня вскинул лук, спустил тетиву. Крылатый лемур с визгом рухнул на дорогу, задымился, вспыхнул и в мгновение превратился в обугленный остов. Но мгновение спустя еще несколько тварей камнем обрушились на дружинников. Быня успел выпустить еще одну стрелу, сбив лемура, – и тут же острые когти вцепились ему в шею. Реттиль ударил топором, разнес голову нежити вдребезги, обратным ударом обуха достал еще одну навию, набросившуюся на лошадь Некраса. Однако он опоздал: Быня схватился за горло, забулькал, кровь фонтаном ударила на кольчугу. Некрас увидел, как киевлянин закачался в седле и упал на дорогу.

Давид, Микула и Вороня уже рубили мечами и секирами лемуров, наседавших на людей со злобным визгом, раскраивая черепа, круша позвоночники, обрубая когтистые лапы. Некрас решился – соскочив с раненого коня, юноша подхватил лук убитого Быни, взобрался на лошадь киевлянина. Однако Реттиль выхватил у него лук.

– Дай мне! – бросил он.

Некрас только судорожно кивнул. Скандинав натянул тетиву, послал одну за другой три стрелы, и три крылатых лемура пылающими клубками рухнули прямо на головы своих собратьев. Злобный многоголосый вой наполнил ночь: огонь перекинулся на других навий, и охваченные пламенем лемуры разбегались в разные стороны, в считанные секунды превращаясь в кучи обугленных костей. Между тем над головами людей уже кружились десятки лемуров. Какое-то время они не решались атаковать, потом одна из тварей все-таки спикировала на отряд, но получила стрелу в голову и, кувыркаясь и дымя, врезалась в плетень.

Давид отдал короткую команду, и отряд вскачь понесся по улице вперед, топча тех лемуров, которые попытались преградить им дорогу. И минуты не прошло, как киевляне оказались на полчевском майдане, со всех сторон окруженном домами и невысокими заборами.

– Поджигай дома! – крикнул Ворш, обращаясь ко всем сразу

Злобный вой над головами людей заставил его посмотреть наверх. В ночном небе появились лемуры – много, несколько десятков. Пока они держались достаточно высоко, чтобы их можно было достать стрелой. А мгновение спустя между домами замелькали уже знакомые белесые фигуры.

Некрас, не покидая седла, возился с кресалом и трутом, пытаясь высечь огонь на трут, когда лемуры начали атаку. Они напали сразу с четырех сторон, воя и размахивая своим призрачным оружием. Микула на секунду замешкался и поплатился жизнью – сразу несколько навий вцепились в него зубами и когтями. Несчастный гридень успел только коротко вскрикнуть, и все было кончено – лемуры в мгновение ока перегрызли ему горло. Покончив с дружинником, они бросились на Некраса. Юноша даже не успел испугаться, когда один из них возник прямо перед мордой его коня, злобно сверкнул красными глазами и замахнулся на Некраса своим отточенным крюком. Некрас ткнул копьем, но слишком поздно – крюк лемура обрушился на голову лошади, и юноша рухнул вместе с конем в грязь. На какую-то секунду Некрас от ужаса потерял способность мыслить, а когда пришел в себя, увидел, что несколько тварей прорвались в центр круга и пытаются стащить с седла истошно вопящую Ивку. Подхватив копье, Некрас с криком бросился вперед, пронзил одного из лемуров, не смог выдернуть копье из тела твари, второго ударил кулаком по голове. Чага обрубил мечом лапы лемуру, схватившему Ивку. Рядом с Некрасом возник Ворш, держа в повод лошадь.

– В седло, паря, быстро! – велел ведун.

Некрасу не надо было повторять этот приказ дважды.

– С девушками будь! – крикнул Ворш.

– Зря вышли на алодное[25] место! – прохрипел Чага, вытирая рукавом слизистую лемурью кровь с лица. – За заплот[26] какой-нибудь надо бы, здесь не сдержим!

Реттиль сбил двумя стрелами двух крылатых лемуров, подлетевших к отряду слишком близко. Стало ясно, что здесь, на майдане, нечисть получила возможность атаковать киевлян сразу со всех сторон. Вдоль заборов к отряду крались сгорбленные тени, в темноте вспыхивали алые огоньки глаз. Крылатые твари кружили над отрядом, с каждым кругом опускаясь все ниже, будто стервятники, спешащие к добыче.

– Сила Перуна! – закричал Ворш, подняв над головой руку с Алатырь-камнем. – Сила богов корня Сварогова! Сила земли и ветра, огня и стали, воды и духа, помоги нам!

Камень в руке Ворша полыхнул белым сиянием, таким ярким, что крылатые лемуры шарахнулись прочь, а пешая нежить застыла у края образованного свечением круга, жалобно пища и прикрывая лапами глаза.

– Едем! – скомандовал Ворш.

Отряд рванулся с майдана, объехал темные безжизненные дома и начал подниматься к вершине холма, на котором стоял Полчев. Вслед им неслись угрожающий вой и мяуканье. Сотни тварей растекались по улицам, сопровождая людей зловещим эскортом. Однако отряд уже был у цели. На вершине холма находилось капище. И хотя костры погасли, а некоторые из изображений богов покосились или вовсе упали, сам круг богов сохранился. Всадники въехали внутрь капища, лишь Ворш остался в воротах, продолжая держать над головой ослепительно сияющий камень.

Некрас остался рядом с ведуном, глянул из-за его спины вниз, на дорогу. К капищу двигалась густая белая масса, а небо, казалось, кишело ромейскими демонами. У юноши екнуло сердце, все тело наполнил мертвящий холод. Ворш обернулся, встретился с Некрасом взглядом.

– Чего пялишься, как балахвост? – сердито бросил он. – Костры разжигайте! Быстро! Камень погаснет скоро.

Некрас хотел ответить, но не смог – язык в пересохшем от страха рту онемел, не слушался. Соскочив с коня, юноша припал к одному из огнищ у самого входа, застучал кресалом. К его удивлению, трут вспыхнул мгновенно, и Некрас сунул горящую бересту под поленья, потом перебежал к следующему костру. А с другой стороны капища костры пытался разжечь Чага.

Первый костер разгорелся, но остальные едва тлели – отсыревшие после дождей дрова никак не хотели заниматься. Ольга решилась. Соскочив с седла, девушка бросилась к первому костру, выхватила горящую головню и побежала к ближайшей куче хвороста.

Она быстро запалила хворост, потом услышала шорох. Из-за поваленного идола выглянула безобразная бледная голова с торчащими ушами, на Ольгу глянули глаза, горящие будто уголья. Ольга завопила. Ударившая из-за спины Ольги стрела угодила лемуру точно в лоб. Но на смену убитой твари появились еще две.

– Назад! – закричал Давид, спрыгнул с коня, побежал к девушке.

Ольга, будто завороженная, наблюдала, как белесая тварь, перескочив через идола, приближается к ней, переваливаясь на по-звериному изломанных назад задних лапах. Давид схватил ее за ворот отороченной мехом курточки, отбросил в сторону, преградил лемуру дорогу. Навия зашипела, прыгнула на Давида, но армянин поймал ее прямо на острие меча, будто обруч на палку. Вырвал меч, повернулся к новым тварям, выползавшим из темноты за поваленным идолом. То ли сияние камня стало слабнуть, то ли глаза нежити привыкли к нему, но лемуры осмелели. И если в ворота, где стоял Ворш, они не рисковали лезть, то с этой стороны навалились основательно.

Рядом с Давидом появился Вороня, и вдвоем они начали рубить наседавших лемуров, выигрывая время для Некраса, Ольги и присоединившейся к ним Ивки, которые спешно разжигали костры. Реттиль и Чага, держа наготове луки, следили за кружащимися в небе навиями. Вот запылал второй костер, третий, четвертый, пятый. Их пламя ярко осветило круг богов. Лемуры отступили, устрашенные огнем, и только свирепо сверкали глазами из темноты. Крылатая нечисть тоже куда-то подевалась. Люди получили возможность перевести дух.

– Что теперь? – спросил Давид Ворша.

– Костры прогорят быстро, – ответил ведун. – У нас совсем немного времени. Мыслю, едва хватит на обряд.

– Какой еще, ко всем чертям, обряд?

– Выбраться из Полчева ни одной из дорог мы не сможем. Западня это. В городе хозяйничают лемуры, на дорогах поджидают ежоглавы. Один у нас выбор – идти за Круг.

– За какой Круг?

– Мы на святом месте, в Круге богов. Отсюда можно попасть в другой мир. Коли боги помогут, сумеем перейти границу между мирами.

– Ва! – удивленно воскликнул Давид. – И как ты это сделаешь, ведун?

– Алатырь-камень поможет. Чаю, его силы на всех нас хватит. Только коней придется тут бросить.

– Коней бросить? Моего Арцива? С ума сошел! Ни за что!

– Пойми, Давид, иначе ничего не выйдет, – мягко сказал Ворш. – Промедлим, все здесь головы сложим, и невесту княжескую сгубим.

– Нельзя коней бросать, ведун. До Полоцка путь далекий, пешими не дойдем.

– Мы пойдем не через Полоцк.

– Да? – Давид с интересом посмотрел на волхва-воина. – В другой мир пойдем?

– В другой мир. Костры пока еще горят ярко. Вели людям собраться в центре Круга богов. Припасов пусть самую малость возьмут и оружие.

Давид отъехал от волхва с озадаченным видом. Между тем в небе опять закружила нечисть – сначала два, потом пять, потом десять лемуров, и вскоре ночное небо снова кишело ими. Это был дурной признак: навии опять готовились напасть.

– Осталось четыре стрелы, – сообщил Реттиль армянину. – И у Чаги три.

– Ворш задумал что-то, – сказал Давид. – Велел спешиться и немного еды взять с собой, больше ничего.

– А мне разницы никакой, – сказал Вороня. – Что здесь помрем, что в другом месте. Навии нас не выпустят, до утра все сгинем.

– Типун тебе на язык! – выбранил молодого воина Чага. – Я ведуну верю. Коли говорит, что надо так делать, значит, надо делать.

– Ахчик, все время будь рядом со мной, – обратился Давид к Ольге. – Даже за руку меня держи, хорошо?

– Это еще зачем? – не поняла девушка. – Уходим отсюда, что ли?

– Уходим. Слезай с коня.

Ольга подчинилась. Спешились Реттиль и Чага, и Вороня со вздохом покинул седло, дав на прощание ласкового шлепка своему коню. Давид медлил, ему было жаль Арцива – оставлять такого коня этой погани ему было невыносимо тяжело. Но ведуну армянский витязь доверял. В конце концов, в Перуновом волхве их единственное спасение. А конь… Одна надежда, что этот конь у него не последний.

Ворш бросил коня у ворот и присоединился к остальным. Последними подошли Ивка и Некрас – юноша прихватил из костра горящую головню, намереваясь использовать ее как оружие. Свое копье он потерял еще на майдане.

– Сверху! – крикнул Вороня.

Реттиль и Чага выстрелили одновременно. Влетевший в Круг богов лемур рухнул прямо в костер. Еще одного Чага сбил стрелой в тот момент, когда тварь спикировала на Давида. Но над головами людей уже кружились сотни призраков.

– Возьмитесь за руки! – велел Ворш. – И закройте глаза…

Некрас сжал в левой руке пальцы Ивки, а в правой – мягкую и теплую ручку Ольги. Сердце его сладко заныло: он в первый раз за этот тяжелый день коснулся своей возлюбленной. Ему больше всего хотелось в этот момент заглянуть ей в глаза и сказать ей о том, как же он ее любит. Сказать, что готов умереть за нее на этом холме. Волхв что-то говорил на непонятном Некрасу языке, будто заклинания творил, но юноша не слушал Ворша. Он думал об Ольге. И ждал чуда, которое спасет их всех. Время шло, но ничего не происходило, и все громче раздавались мяукающие вопли лемуров. А потом Ворш замолчал. И в следующий миг Некраса вдруг обдало небывалым холодом, потом холод сменил опаляющий жар, будто из чрева печи. Некрас почувствовал, что его затягивает невидимый водоворот и закричал. Он еще успел услышать крик девушек и испугаться, а потом провалился в глубокий черный колодец, на дне которого нашел забвение.

III

Ингвар держался молодцом. Он отбил яростный выпад дружинника и сам перешел в атаку. Хоть и был бой этот потешным, но у молодого гридня на лбу выступили капельки пота, когда тяжелый меч княжича уперся ему в грудь.

– Убит! – весело крикнул Ингвар.

Воины, следившие за поединком, одобрительно загудели. Это была уже четвертая победа Ингвара подряд, и все поединки продолжались совсем недолго. Побежденный дружинник поклонился княжичу и занял свое место среди прочих.

– Ну, кто еще? – спросил Ингвар, с вызовом посмотрев на гридней. – Кому охота потешиться?

– Дозволь мне, – поднялся Ярослав, любимец юного князя. – Со мной тебе так легко не справиться, княже.

– Олекса так же говорил. – усмехнулся Ингвар, посмотрев на дружинника, побежденного в предыдущем поединке. – Однако становись. Помашем мечами.

– Рубаху бы сменил, взмокла она у тебя вся, – заметил Ярослав. – Как бы не простыл.

– Не простыну, – сказал Ингвар. – Ристание греет. Давай, становись!

– Княже! – Огнищанин Хельгера Вуефаст протолкался к ристалищу из-за спин дружинников, поклонился княжичу. – Олег тебя зовет. Сказывает, дело спешное.

– Ой ли! – Ингвар с недовольной гримасой отдал меч одному из воинов, принял из рук другого расшитое бархатное корзно,[27] накинул на плечи. – Потом сразимся, Ярослав. А пока иди со мной.

Хельгер ждал воспитанника в гриднице. Когда Ингвар и Ярослав вошли, князь беседовал с воеводой Борзей. Ингвар заметил, что Хельгер не в настроении. Он кивком ответил на поклон молодых людей и указал им рукой на лавку, приглашая сесть и подождать, пока он закончит разговор с Борзей.

– Хочу говорить с тобой, – обратился он к Ингвару, отпустив воеводу. – Наедине.

– Прости, княже. – Ярослав спешно поднялся, поклонившись, покинул гридницу.

Хельгер сел на лавку рядом с воспитанником, внимательно посмотрел юноше в глаза.

– Ратными забавами занят? – спросил он. – Это хорошо. Только раньше не замечал я в тебе тяги к ристаниям воинским. С чего бы это?

– Хочу на тебя походить, – ответил, помешкав, Ингвар. – Ты-то мечом владеешь так, что любо посмотреть.

– Я десять лет мечтал пробудить в тебе интерес к воинскому делу. Тебя же больше привлекали другие забавы, и воинскому делу учился ты неохотно. Ныне вижу, что ты сам взялся за оружие. Скажи мне, в чем дело?

– Не так давно видел я сон, – начал Ингвар. – Будто явился мне во сне муж в одеждах блистающих и молвил: «Придет день, и ты, Ингвар-Рогволод, сын Рюрика, превзойдешь отца своего в бранной славе. Своим мечом ты покоришь двенадцать народов, и все земли от Дануба[28] до Хазарского моря будут платить тебе дань!»

– Хороший сон. – Хельгер улыбнулся в бороду. – Вижу, что норманнская кровь заговорила в тебе. А ну, становись против меня!

– На мечах биться? – Глаза княжича сверкнули радостью. – С тобой? Смею ли?

– Слова ты говоришь верные, а вот так ли хорош на деле? Говорил мне Ола, что с дружинниками моими у тебя славно получается, всех ты в потешных поединках одолел. Одолеешь ли меня?

– Одолею, – без тени сомнения ответил Ингвар.

– Ну-ну! Становись.

Хельгер сбросил с плеч тяжелый суконный плащ, подбитый бобром, взял приставленный к лавке тяжелый меч, вытянул его из ножен. Ингвар, сняв корзно, вышел в центр гридницы, поклонился князю.

– Во славу Перуна! – воскликнул он.

– Во славу Перуна, – эхом повторил Хельгер. – Бьемся до первой крови. Кто одолеет, исполняет желание победителя.

– Согласен, – кивнул Ингвар и поднял меч.

Хельгер атаковал первым. Ингвар не стал отбивать удар, шутя ушел от выпада вбок и сам провел атаку под левую руку князя. Удар был опасный, и Хельгер был удивлен – такому удару он Ингвара никогда не учил. Может, от дружинников научился? Старый князь тут же атаковал воспитанника, особо не мудрствуя, боковыми выпадами, а потом неожиданно нанес удар сверху, целя в голову. Ингвар среагировал мгновенно – мечи встретились, лязгнули, и княжич, вывернувшись вправо, ударил с разворота, как косой. Хельгер попятился назад. Его удивление росло с каждой секундой. Атаки Ингвара были не просто умелыми и опасными; юноша действовал так, как действовал бы в бою умудренный опытом и хорошо владеющий оружием воин, наделенный притом инстинктом бойца. Хельгер за свою жизнь побывал в десятках сражений и видел множество умелых воинов, так что ему было с чем сравнивать. Ингвар держался как бывалый, опытный и хладнокровный боец. Не как шестнадцатилетний подросток, совсем недавно взявшийся за оружие. И это было необъяснимо.

Хельгер взял меч двумя руками, пошел вперед, атакуя попеременно с правого и левого бока. Ингвар спокойно отбил все удары, отскочил назад, со смехом завертел мечом мельницу и сам пошел на воспитателя. Хельгер едва не пропустил выпад в голову, с трудом отбил меч Ингвара, попятился к стене.

– Что, дыхания не хватает? – спросил Ингвар.

– Годы, – ответил Хельгер; ему и впрямь стало тяжело дышать. – Встретился бы ты со мною лет двадцать назад, я бы тебе всыпал!

– Истинно так. Но не теперь! Сегодня я тебе задам на орехи!

– Хвалилась курица орла заклевать. А ну, вперед!

Ингвар, довольно улыбаясь, не без шаловливой бравады запрыгал вокруг князя, рассыпая удары. Мечи сверкали, звонкие удары железа об железо разносились по всему терему. А потом Хельгер не удержал оружие. При очередном выпаде Ингвар так умело ушел от клинка, что рука старого князя провалилась, и юноша спокойно выбил у Хельгера меч.

– Убит! – радостно воскликнул он, положив острие меча на плечо старика.

– Убит, – согласился Хельгер, в неподдельном замешательстве глядя на свой меч под ногами Ингвара.

– Обними меня, Хельгер, – попросил юноша и сам раскрыл объятия для Хельгера.

– Молодец, – сказал старый князь, сжимая Ингвара в объятиях. – Зело храброго воина я вырастил, душа радуется.

– Я победил, теперь исполняй мое желание.

– Говори, слушаю. Только помни, что твои желания всегда должны быть достойны звания твоего княжеского.

– Ромейский посол подарил тебе меч из настоящего табана.[29] Подари мне его.

– Он твой. – Хельгер внимательно посмотрел на юношу. – А теперь и ты выполни мою просьбу.

– Все, что хочешь, Хельгер.

– Давай сразимся еще раз. Но только перед этим сними с шеи медальон, что тебе ромей подарил.

– Снять медальон? – Ингвар вдруг побледнел. – А зачем?

– Просто так. Вдруг в схватке ненароком мечом его задену: плетение на медальоне больно тонкое, узорное. Испортится хорошая вещь. Ну, так как?

– Не, не сниму! – Юноша инстинктивно положил руку на грудь, где под рубахой висел медальон. – Мне с ним спокойнее.

– Я так и думал, – сказал Хельгер, подняв с ковра свой меч. – Не ты со мной сражался и меня победил. Волшба ромейская меня одолела.

– О чем ты, Хельгер?

– О медальоне, что змей этот, василиск ромейский, тебе поднес от своего императора. С самого начала я заподозрил неладное, а теперь вижу, что не ошибся.

– Объясни, Хельгер! – Юноша сверкнул глазами, подбоченился. – Я твоих намеков не понимаю.

– Помнишь, я говорил тебе о том, что Велес жертву не принял, что овцы были червем заживо съедены? Это еще не все. Странные вещи творятся близ Киева. Еще на прошлой неделе сказывали мне, что на посевах бледная плесень появилась и пожирает их немилосердно. Только что Борзя был с доносом, сказывал, что в Подоле чума открылась. В деревнях скот падать начал; коровы, овцы, а пуще всего лошади мрут от неизвестной хвори. Дожди идут не по-летнему холодные, отчего хлеб начал на корню гнить. С чего бы это все?

– Все это и раньше бывало. Медальон-то мой при чем?

– Вспомнил я одну вещь, Ингвар. – Хельгер опустился на лавку, помолчал несколько секунд, будто с мыслями собирался. – Я был немногим старше тебя, когда мой дядя взял меня в поход на земли бриттов. На восьми драккарах мы отправились в Корнуэльс, разбили кельтов и захватили богатую добычу. Однако нам этого показалось мало. Мы жаждали золота и серебра, а в захваченных нами деревнях их не было вовсе. Тогда дядя начал допрашивать пленных, выпытывая, а не спрятали ли кельты свои сокровища где-нибудь в тайном месте. И вот один из пленников рассказал нам, что в глубине страны есть тайное святилище язычников-друидов, в котором, по слухам, скрыты немалые сокровища. Он согласился в обмен на жизнь и свободу провести нас к этому месту. Дядя отправился за кладом, взяв с собой пятьдесят человек. Я был среди них. Два дня мы шли по вражеской земле, каждый миг опасаясь нападения кельтов, а потом пришли к древнему лесу, в котором, как сказал нам проводник, росли говорящие деревья. Там мы отыскали древнее святилище – круг из огромных поставленных торчком камней. Внутри круга был алтарь, а вокруг него грудами лежали кости жертв – людей и животных. Его охраняли несколько старых жрецов, которые убежали при нашем приближении. Великих сокровищ в святилище не оказалось, но немного золота мы все-таки нашли. А потом с нами начали происходить странные вещи. В первую же ночь из лагеря пропало шесть человек – мы искали их, но так и не нашли. Дядя решил уходить к берегу, опасаясь, что место это проклятое. Мы спешно отправились в обратный путь, но в следующую ночь лишились еще десятерых воинов, хотя костры ярко горели до утра, а стража была удвоена. Мы искали их, но ничего не нашли – ни тел, ни вещей, ни следов крови.

Потом была еще одна ночь, и еще семь человек пропали бесследно. На побережье вернулось только двадцать семь человек из пятидесяти. Мы тут же отплыли, но вскоре после нашего отплытия началась такая буря, что корабли разметало по морю. Прошло еще несколько дней, и среди воинов начался мор. Тогда мой дядя решил, что всему виной сокровища кельтов и приказал выбросить проклятое золото в море. Мы сделали это, и мор прекратился. А потом и потерявшиеся корабли нашлись – правда, из восьми драккаров уцелело только пять, остальные поглотил шторм.

– Ну и что?

– Я начал с того, что вспомнил одну вещь. Я никак не мог понять, что же мне напоминает твой медальон. А потом меня осенило: твой медальон сделан в форме пятиконечной звезды. Это магический знак. Такие же знаки я видел на камнях ограбленного нами святилища.

– Я не понимаю.

– Лапландские колдуны объяснили мне когда-то, что Темный мир не может вмешиваться в то, что происходит на нашей земле, – для этого ему нужны посредники. Таким посредником может быть только человек. Пятиконечная звезда – символ человека, Ингвар. Человека, который принял на себя Силу Темного мира. Через него Темный мир вершит свои дела на земле. Через него великие беды в мир приходят. Не хочет человек никому зла, а несет его, сам того не сознавая.

– Так это я, по-твоему, Темному миру предался? – с вызовом спросил юноша. – Хорошо же ты обо мне думаешь!

– Я вижу, что ты в большой беде, – мягко ответил Хельгер. – Поверь, сынок, я много опытнее тебя и повидал всякого за свою жизнь. Иной раз человек и не сознает, что стал орудием зла. Сними этот медальон и не надевай больше. Сейчас же сними. Так будет лучше.

– Не сниму! С тех пор как этот знак на мне, я чувствую в себе невиданную силу. Я ощущаю себя всемогущим и непобедимым.

– Не всемогущество это, а морок. Через талисман этот на Русь придут великие беды. Они уже начались. Пока еще не поздно, сними его и отдай мне.

– Ага, я понял! – Ингвар побледнел. – Ты сам хочешь заполучить дар императора. Ты хочешь получить великую силу и непобедимость и потому лжешь мне! Не бывать тому! Ничего ты не получишь, старик. Я сам стану непобедимым вождем этой земли, я сам обрету великую славу и могущество. Только с мертвого Ингвара можно будет снять этот талисман!

– Щенок полоумный! – разозлился Хельгер. – Ты так ничего и не понял. Знак Беды на тебе, орудие ромейских козней против нас! Смерть он тебе принесет, а не славу. Давай его сюда!

– Возьми! – Ингвар злобно усмехнулся, занес над головой меч. – Подойди попробуй. Раскрою череп, не посмотрю, что ты мой пестун!

– Ну что ж, бей! – Хельгер шагнул к юноше. – Бей!

– Хельгер, не искушай меня! – Ингвар попятился к стене, направив острие меча на старого князя. – Перуном клянусь, Одином, всеми богами Асгарда, я не шучу!

– И я не шучу. – Хельгер рукой отвел меч, схватил юношу за плечи. – Я люблю тебя, сынок. И я хочу тебе добра. Избавься от опасного подарка. Говорю тебе, через него демонская сила завладевает твоей душой. Пока еще не поздно, сними его.

– Нет! – завопил Ингвар, но Хельгер уже ухватил толстую витую цепь из золота, на которой висел медальон, рванул. Цепь не подалась, а в следующее мгновение Хельгер ощутил, как его руку от кисти до плеча пронизал смертельный холод, прошел в грудь и там взорвался неописуемой страшной болью, будто ударили старого викинга ножом под ребра. В глазах князя потемнело: покачнувшись, Хельгер грянулся навзничь, выпустив ромейский талисман. Ингвар бросился к нему, попытался приподнять, но не смог, закричал, призывая на помощь.

Хельгер лежал на ковре и не понимал, что с ним происходит. Вначале он подумал о смерти. Но потом тьма перед глазами рассеялась, и он увидел над собой испуганные лица своей челяди и дружинников, и среди них – белое помертвевшее лицо Ингвара. А еще увидел старый князь то, чего никто из присутствующих не мог видеть – черную шевелящуюся змею на шее Ингвара. Гадина смотрела на князя своими щелевидными зрачками и высовывала язык. Когда-то Хельгеру предсказали, что его убьет змея. Он не поверил. Напрасно. Оказывается, волхвы всегда говорят правду…

Это была последняя мысль Хельгера: следом за ней пришли мрак и тишина.

Свар, верховный жрец Перуна, тяжело топая по лестнице, поднялся на второй этаж терема, миновал мрачных гридней, стоявших у дверей в светелку, вошел внутрь. В светелке крепко пахло колдовскими травами. Свар одобрительно кивнул младшему волхву, стоявшему у ложа Хельгера, отставил посох и подошел к князю.

Хельгер попытался жестом поприветствовать жреца, но Свар знаком показал князю, что двигаться не следует. Сел на лавку рядом с ложем и пощупал пульс князя. Одобрительно закивал косматой головой.

– Не пришел еще твой смертный час, княже, – сказал он. – Крепко ударило тебя ромейское колдовство, но не до смерти. Да и травы мои помогли. Когда малость отлежишься, отчитаю тебя, черную силу повыгоню. Крепче прежнего будешь.

– Коли сохранят меня боги, – прохрипел Хельгер, – пойду на Ромею, от Миклингарда камня на камне не оставлю.

– Ты сначала на ноги встань, силу прежнюю верни. Не о мести думай, о выздоровлении.

– Страшно мне, Свар. За Ингвара и за Хельгу. Ингвар знает, что мои люди Гречником за его невестой поехали, я говорил ему. Как бы черная ромейская волшба их в пути не настигла.

– Не бойся. Я своего лучшего бойца им в помощь послал. Чаю, он уже нашел девушку. Коли что, Ворш ее защитит силой Перуновой. Не упадет с головы дочки Рюрика ни один волос.

– Как? – Хельгер засверкал глазами. – Откуда ты… знаешь?

– Знаю, княже. Но мое знание на семь замков закрыто. Никто никогда не узнает, кто такая Хельга.

– А про Ингвара тоже знаешь?

– И про Ингвара знаю, – спокойно сказал Свар. – Но ты не тревожься. Готовься к свадьбе, скоро уже невеста будет в Киеве. А там и от зла ромейского избавимся.

– Как же?

– Пока не знаю. Но чувствую, что дочь Рюрика это сделает. Она белая волчица из твоего сна, княже. Мы за нее молиться будем.

– А не ошибаешься ли, Свар? Помнится, говорили вы мне, волхвы, что змея меня убьет. Видел я в смертную мою минуту на шее Ингвара змею заместо медальона. Вроде как ужалила она меня. Однако не убила.

– Эх, княже, сколько лет на Руси живешь, а все норманном остался, маловером! Только на меч свой полагаешься, а тайные знания позабыл, хоть и Вещим тебя кличут. Не змея то была – волшба черная, Венец Тьмы в образе змеи. Душит он Ингвара, но снять его пока нельзя. Ждать надо. А то, что от змеиного укуса помрешь, так это будет, – тут Свар неожиданно улыбнулся. – Не скоро, княже. Поживешь еще Руси на благо.

Часть VI

СУМЕРЕЧНАЯ ТРОПА

1

Это был чужой мир – Ольга поняла это сразу, как только опомнилась и смогла осознавать происходящее вокруг нее. Девушка лежала на небольшом пригорке, поросшем странной колючей травой. Приподнявшись, Ольга осмотрелась – вокруг было болото. Над грязно-зеленым ковром трясины клочьями плыл белый туман, из которого доносились пронзительные крики птиц и кваканье лягушек. Что-то булькало, хлюпало, волнами наплывала густая едкая вонь.

– Некрас! – крикнула Ольга. – Ивка! Ворш!

– Ольга!

Она узнала голос Некраса. Через несколько секунд появился и сам юноша, с ног до головы облепленный грязью, но улыбающийся и счастливый.

– Вот ты где! – воскликнул он, помогая ей встать. – А я стою и выглядываю тебя.

– Некрасушка! – Девушка обняла Некраса, и сердце молодого человека екнуло от счастья. – Как хорошо, что ты здесь, со мной.

– Я-то! Я завсе с тобой! – Некрас взял ее за руки. – Идем, я тут тропку знаю.

– А где все? – Ольга огляделась.

– Ворш туточки. Что за сила нас сюда перенесла, не ведаю, да только раскидало нас. Мы с Воршем вместе оказались на островке среди дрегвы этой. Пойдем, Ворш ждет.

Ольга с готовностью пошла за юношей, храбро двинувшимся прямо сквозь зыбкую трясину. Однако тропа действительно была, Ольга поняла это, едва ступила следом за Некрасом. Страха она не испытывала, потому что Некрас держал ее за руку.

На берегу болота стоял Ворш. Он подал Ольге руку, и вдвоем с Некрасом они втащили девушку на берег.

– Э-эй! – Из-за огромных корявых деревьев показалась могучая фигура Давида. Следом за ним шел Влад Вороня.

– А Ивка где? – спросила Ольга ведуна.

– Найдем, – ответил Ворш.

– Вдруг она в болоте утопла?

– Не утопла. Ага, вон и варяжин наш!

На другой стороне болота показался долговязый Реттиль. Лук он потерял, шлем тоже, и шел прихрамывая. А секунду спустя Ольга к своему огромному облегчению увидела, как из-за ольховника вышли Чага и Ивка. Теперь весь отряд был в сборе.

– Ну, видишь, никого не потеряли! – сказал ей Ворш с улыбкой. – Крепко, стал-быть, за руки держались.

Завидев Ольгу, Ивка побежала ей навстречу, и девушки с радостным визгом обнялись, будто не виделись целую вечность. Ворш наблюдал за ними, пока тяжелая рука не легла ему на плечо.

– Ты лучше скажи, где мы, – потребовал Давид. – Место какое-то нехорошее. Плохое место. Воняет скверно.

– Болото, – ответил ведун. – Но это не так плохо, как кажется. Главное, полчевская нечисть нам теперь не страшна. Мы за Кругом.

– За каким еще Кругом?

– Давай сначала найдем место посуше, Давыд-богатырь. Обсохнуть надо, перекусить, а там и определимся.

Таренаци спорить не стал, тем более что упоминание о еде было более чем уместно. Поиски разбросанных по берегу мешков и узлов с припасами заняли еще несколько минут, и вскоре весь отряд быстрым шагом двинулся по найденной Воршем узкой тропе сквозь чащу. Чем дальше люди уходили от трясины, тем реже становился туман, а вскоре над верхушками леса взошло солнце, и все страхи были позабыты.

Найти удобное место для привала оказалось не так-то просто – лес был на редкость дремучий. Огромные деревья в несколько обхватов с густым подлеском росли так тесно, что временами тропа терялась между ними, и приходилось идти в обход. Иногда древесные стволы, прогнившие и заросшие ярко-зеленым мхом лежали поперек тропы, преграждая дорогу. Лишь через полверсты среди леса открылась небольшая травянистая поляна. Здесь Ворш остановился.

– Ты знаешь, куда идти? – спросил его Давид.

– Рано или поздно мы найдем путь, – ответил волхв. – Или того, кто нам поможет его найти.

– Я отвык от пеших прогулок, – заявил Таренаци. – В кольчуге и с мечом не очень-то приятно гулять по лесу. А после купания в болоте нам надо просушить и смазать доспехи, иначе они заржавеют.

– Не беспокойся. У тебя еще будет время заняться своим доспехом.

Чага с помощью Некраса развел костер из валежника, прочие начали доставать из мешков провизию. Над поляной поплыл запах жареного мяса – Реттиль пристроил над огнем прихваченный в Курпатове олений окорок. В ожидании трапезы дружинники занялись своим оружием, протирали его тряпками и мазали растопленным на огне оленьим салом.

– Воздух тут какой, – сказала Ивка Ольге, когда девушки уселись на постланном на траву шерстяном плаще Ворша. – Морит-то как! Все время спать хочется.

– Поспи, – сказала Ольга. – Чаю, воины наши трапезничать долго будут, а потом и отдыхать станут. После навий этих все с ног валятся от усталости.

– Что-то деется со мной, подруженька, – задумчиво сказала Ивка. – Раньше я трусиха была – страсть! Мышь или паука увижу, сразу в визг. А теперь и пугаться вроде разучилась. Варягов тех на корабле шибко испугалась, а потом… Как во сне все. А ты?

– Боюсь, – призналась Ольга. – Но только виду не показываю. Не хочу перед воинами позориться. Приедем в Киев, спросит меня Хельгер, как вела себя в дороге, и что скажу? Что от каждого куста шарахалась, будто заяц напуганный?

– Храбрая ты, – сказала Ивка. – Хорошей княгиней будешь.

– Ты поспи, – ласково сказала Ольга, заметив, что подруга поминутно зевает. – Поспи, я разбужу. Теперь спать будем, как все, под открытым небом. В шатре нашем, чаю, теперь навий эти бесцветные спят.

Ивка улыбнулась, закрыла глаза, прислонившись к стволу дерева. Ольга какое-то время сидела с ней рядом, потом и сама задремала. Голоса дружинников, беседовавших у костра, стали сливаться в одно убаюкивающее невнятное бормотание. Ольга уже засыпала, когда внезапно ощутила мягкое прикосновение к своей руке.

Она вскочила, уставилась на непонятное существо, глядевшее на нее из травы. Странный зверек не выказывал страха, хотя Ольга резко отдернула руку. Несколько мгновений девушка и существо изучали друг друга. Потом Ольга улыбнулась – неведомое создание показалось ей довольно милым.

– Ты кто? – шепнула она.

Зверек склонил набок голову, издал мелодичный щелкающий звук. Глаза у него были странные, почти человеческие, и смотрели они на Ольгу удивительно осмысленно. Маленький житель загадочного леса был похож и на белку, и на суслика и на кролика одновременно. Лишенная шерсти мордочка, окруженная гривкой из светлого меха, удивительным образом напоминала личико человеческого младенца.

– Чур меня! – сказала Ольга.

Существо село на задние лапки, протянуло передние к Ольге в просительном жесте. Девушка засмеялась.

– У меня ничего нет, – сказала она. – Ты чего хочешь?

Зверек издал уже знакомое щелканье, подмигнул Ольге. Девушка обернулась к костру и с удивлением увидела, что все мужчины спят, растянувшись прямо на траве у огня и позабыв о жарящемся окороке. Ольга поспешно подошла к костру, сняла шипящее мясо с огня, аккуратно положила на щит Чаги. Ножом отрезала кусочек мяса, понесла зверьку.

Существо мясо не приняло. Сморщилось, состроило страдальческую гримаску – казалось, оно вот-вот расплачется. Ольга пожала плечами, положила кусочек мяса себе в рот.

– Вот как? А ты, оказывается, большой привереда, – сказала она. – Ладно, пойду посмотрю еще чего-нибудь.

Она вернулась с куском хлеба и горстью чернослива. Зверек с готовностью принял хлеб, начал его уплетать, держа в передних лапках, словно белка. Какое-то время они вместе закусывали, потом существо, подойдя к Ольге, ухватило ее лапкой за подол платья и потянуло к себе.

– Мне идти с тобой? – догадалась Ольга. – Куда?

Зверек пискнул, отбежал на несколько шагов, посмотрел на Ольгу. Девушка собрала с подола крошки, бросила их в рот, поднялась и пошла за зверьком. Ольга даже не задумывалась над тем, что удаляться от поляны опасно – что-то подсказывало ей, что таинственное существо не хочет ей зла. Следуя за ним, Ольга некоторое время шла между деревьями, а потом они внезапно оказались на берегу тихой, но довольной широкой реки. Здесь существо остановилось и неожиданно громко свистнуло.

Из-за высоких зарослей камыша показалась лодка, в которой был только один человек, облаченный в бесформенный черный плащ. Человек греб однолопастным веслом, и лодка бесшумно скользила по воде, пока не уткнулась носом в берег как раз напротив Ольги. Зверек снова потянул девушку за подол, показал лапкой на лодку. Все это было похоже на удивительный волшебный сон. И Ольга решилась. Она спустилась к воде и отважно шагнула в лодку. Зверек прыгнул за ней следом и устроился на носу лодки. Человек в черном тут же начал грести веслом.

– Куда мы плывем? – спросила Ольга.

Человек не ответил. Его лицо было завязано широким шарфом, и Ольга могла видеть только его глаза, серые и мутные, как вода в реке, по которой они плыли. Девушка почувствовала смутный страх. Однако странный зверек опять дернул ее за подол и ободряюще ей подмигнул.

«Надо было Воршу сказать, – подумала Ольга. – Вдруг они проснутся? Начнут меня искать, а я… Куда мы плывем?»

Лодка ткнулась в глинистый противоположный берег. Зверек выпрыгнул из лодки, и из камышей немедленно показались еще четыре таких же существа. Вся эта компания вцепилась лапками в подол Ольгиного платья и повлекла ее от реки вверх по берегу. Удивление девушки росло с каждой секундой, но страха не было – больше любопытство, куда эти маленькие твари ее ведут.

Дорога не заняла много времени. Ольга даже не успела устать, когда впереди, среди деревьев, показался небольшой холм, напоминавший насыпаемый на могилах князей курган. В склоне холма зияла пещера – видимо, именно туда вели ее зверьки. Последние сомнения рассеялись, когда, услышав приближение процессии, из пещеры выскочили еще два существа и радостно заверещали, смешно обхватывая головы лапками.

Ольга вошла в пещеру, огляделась. Это было чье-то жилище – свод пещеры подпирали деревянные столбы, покрытые затейливой резьбой, вдоль стен стояли широкие лавки, в углу распространяла приятное тепло недавно истопленная каменная печь. На столе в центре пещеры лежали охапки ароматных трав, какие-то плоды, пучки коры, стояли глиняные сосуды разной формы и размеров. Дальний угол пещеры был отгорожен занавесом из медвежьих шкур. От смеси самых разных запахов у Ольги закружилась голова.

Существа тем временем весело бегали вокруг нее, попискивая и хватаясь за головы. Ольга наблюдала за их игрой, не понимая, что происходит. А потом она услышала голос:

– Никогда не видела кидингов?

– Кого? – вздрогнула Ольга.

– Кидингов. – Голос шел из-за занавеса из медвежьих шкур. – Не бойся, они безобидные, хотя иногда проказничают. Ты им понравилась. Теперь они будут просить меня, чтобы я сделала тебя их матерью.

– Матерью? Какой матерью? Я не понимаю.

– Разве ты не знаешь, кто такие кидинги?

– Нет. Я никогда не слышала о них.

– Я забочусь о них, потому что они глубоко несчастны. Им даже не позволили родиться на свет. Твое появление принесло им искреннюю радость.

– Что значат слова: «Им не позволили родиться на свет?»

– То и значат. Плод в чреве матери уже имеет душу. Если вытравить его, душа убитого младенца станет кидингом.

– Ах, вот как! – Сердце Ольги болезненно сжалось, тем более что маленькие твари вокруг нее как по команде начали морщить свои мордашки и усиленно тереть глаза лапками. – Но если я вижу души нерожденных младенцев, значит, я…

– На Сумеречной Тропе. – Занавес откинулся, и Ольга увидела древнюю старуху в черном. Хозяйка пещеры доковыляла до скамейки у стола, тяжело опустилась на нее.

– Добро пожаловать, Хельга, – сказала она. – Я Сигню. Твой отец, конечно, не рассказывал обо мне.

– Никогда.

– Верно, я и забыла, ведь ты не знала своего отца.

– Ты ошибаешься. Я знала моего отца. Мой отец – псковский воевода Ратша.

– Твой приемный отец. – Старуха сверкнула глазами. – Знаешь ли ты, кто твой настоящий отец, Дочь Волка?

– Почему ты меня так зовешь?

– Потому что так оно и есть. Твой истинный отец – Рорк, сын Рутгера и Мирославы, первый правитель Руси. Садись, нам предстоит долгий разговор.

II

– Твой отец был великим воином. В нем жила сила богов Севера, и это делало его непобедимым. Но и боги иногда ошибаются. Они дали силу тому, кто был одержим страстями простого человека. Рорк был слаб. Он не сумел принять бремя, которое предложила ему судьба…

– Я не понимаю, матушка. Ты говоришь загадками.

– Сейчас все поймешь. Твой отец был избран богами для великого служения. И первая часть его пути была верной. В битвах и сражениях Рорк покрыл себя великой славой. Он сделал то, чего никто не мог сделать – одолел Зверя Хэль. Но беда Рорка была в том, что он не был викингом. Слишком много в нем было от его матери, от славянки Мирославы. – Старуха сокрушенно покачала головой. – Есть люди, для которых любовь значит много больше, чем просто соитие мужчины и женщины, создающее новую жизнь. Рорк был таким человеком.

– Был? Он умер?

– Не так давно. Не сокрушайся о нем – он отказался от тебя, предал, отправил с глаз долой. Он мечтал о сыне, но родилась ты. Однажды я предсказала Рорку, что он даст жизнь волчице, которая прольет кровь многих мужей. Он не понял моего предсказания. Однако богов и демонов нельзя обмануть, Хельга. Они умеют ждать своего часа. Ныне подходит час исполнения моего пророчества. Скоро ты станешь великой княгиней, и тогда замысел Хэль осуществится.

– Твои речи туманны. – Ольга нахмурилась. – О каком замысле Хэль ты говоришь?

– Что есть жизнь? Постоянная борьба Света и Тьмы. Сколько стоит мир, столько продолжается эта борьба. Смертные люди не представляют себе истинного размаха этой войны, а между тем они волей или неволей участвуют в ней каждый день своей короткой жизни. Как ты думаешь, почему Хельгер именно тебя выбрал в жены своему воспитаннику Ингвару? Почему он не сосватал за будущего князя русского более знатную девушку, с какой целью выбрал для него простую девочку из далекого псковского села? Потому что Ингвар не сын Рорка. Хельгер обманул славян. Он наделен знанием. Он вещий. Он был рядом с Рорком в те дни, когда твой отец еще шел дорогой, предопределенной ему богами. Хельгер был подле него, когда Рорк по милости богов стал правителем твоего народа – первым правителем. Тем, кого ныне славяне вспоминают как Рюрика. Но Рорк отказался от своего жребия, избрал незаметную и никчемную жизнь простого человека ради любви.

– Может быть, он правильно сделал?

– Может быть. – Старуха внезапно засмеялась мелким дрожащим смехом. – Я пыталась отговорить его, но он не послушал. Больше того, он причинил мне боль!

Сигню выпростала из-под своего черного бесформенного рубища левую руку, и Ольга вздрогнула – у старухи не было левой кисти.

– Видишь? – Старуха поднесла свою культю прямо к лицу девушки, отчего та невольно отпрянула назад. – Вот что сделал со мной твой отец. С той поры он лишился милости богов и демонов, перестал быть Воином-из-за-Круга, великим бойцом, призванным держать мир в равновесии. И ради чего? Ради женщины, одной-единственной, хотя он мог заполучить любовь сотен красавиц. Я никогда не понимала Рорка. Но его ошибку можно исправить. Ты ее исправишь.

– Исправлю ошибку, вернув себе престол, который оставил отец?

– О да! Ингвар, будущий князь киевский, – слабый и ничтожный человек. У него есть только одна страсть, которая скоро овладеет им без остатка – жажда золота. Он жаден. В его жилах течет кровь простого смерда, в нем нет благородства. Воинская честь и доблесть ему чужды. Хельгер знает это. Он понимает, что на киевском столе его сменит жалкий человечек, который не сможет сделать эту державу великой. И он надеется на тебя, Белая Волчица, Вольфсдоттир! Ты примешь эту державу, окруженную могучими врагами, ты сделаешь ее великой и могущественной. Благодаря тебе Русь будет последним оплотом древних богов Гипербореи на земле.

Старуха схватила глиняную кружку с водой, начала жадно пить. Маленькие кидинги притихли, сбились в кучку у ног Ольги и своими блестящими глазками следили за черной ведьмой.

– Время старых богов уходит, – сказала старуха, утолив жажду. – Повсюду побеждает учение иудейского бога. Оно распространяется, как лесной пожар. Культ иудейского бога и его божественного сына побеждает старых богов. Где теперь боги Рима? Где боги греков, персов, кельтов? От них остались только имена и забытые заросшие бурьяном капища, на которых уже давно никто не приносит требы. Иудейская вера проникла в земли Севера, и даже норманны отказываются от Одина и асов, принимая христианство! Русь, только Русь пока еще хранит веру предков. А это значит, что пока существует Русь, будем жить мы, боги и демоны Севера! Открою тебе великую тайну. Я помогаю тебе не только потому, что ты дочь Рорка. Тебе суждено совершить великое дело. Смотри!

Старуха налила из кувшина воды в широкое блюдо, зашептала какие-то заклинания. Ольга, как завороженная, следила за тем, как Сигню водит ладонью над блюдом. Вода в блюде забурлила, будто кипяток на огне, повалил пар. Старуха жестом велела Ольге подойти к столу.

– Смотри в воду! – приказала она.

Ольга глянула в блюдо. Вода казалась темной, по ней пробегали золотистые искры, а потом Ольга увидела человеческое лицо. Седой мужчина глянул на девушку янтарными глазами, повернулся к ней спиной и пошел по дороге, не оглядываясь.

– Это Рорк, твой отец. – сказала Сигню.

Ольга вздрогнула, но в блюде появилась новая картина. Сотни воинов карабкались на высокие каменные стены, над которыми бушевало дымное пламя. Сверху летели стрелы и дротики, камни и комья обожженной глины, но ратники продолжали упорно подниматься по лестницам, подбодряя себя громкими криками. Потом она увидела продолжение битвы – по улицам, застроенным убогими глинобитными домами, с воем и гиканьем неслись вооруженные всадники, топтали и рубили встречных, бросали пылающие факелы внутрь домов. Дым застлал улицу, и Ольга подняла глаза на старуху.

– Что это? – спросила она.

– Великое дело, о котором я говорила тебе. Его свершит твой сын. Не скоро, но обязательно свершит все, что ты видишь. Он покончит с давним врагом Руси – с Хазарией. Он разрушит гнездо хазарских разбойников и освободит Русь от нападений на многие годы. И еще – он нанесет удар по величию иудейского бога. Ведь хазары поклоняются именно ему!

– Не скоро, говоришь ты? – думая о своем, спросила Ольга.

– О, очень не скоро! Много, много лет пройдет, пока это свершится! Но ты увидишь гибель Хазарии, и я ее увижу, ха-ха-ха!

– А если мой сын не станет проливать кровь хазар?

– Вот! – Сигню сверкнула глазами. – Я знала, что ты это скажешь. Между Светом и Тьмой мира быть не может. Если твой сын не прольет кровь хазар, то они прольют кровь русских. Или Русь, или Хазария – третьего не дано!

– Ты говоришь ужасные вещи.

– Такие ли ужасные? Знаешь ли ты, девушка, что хазарские маги ищут твоей смерти? Им ведомо, кто ты, и кто произойдет из твоего рода. Они уже начали охоту за тобой. Берегись!

– Какую охоту, Сигню?

– По твоему следу идет Стая, выпущенная самим Эрликом, хазарским богом Тьмы.

– Черные собаки, о которых говорила Ивка? – догадалась Ольга.

– Черные собаки, – кивнула Сигню. – Твоя подруга может чувствовать хазарскую магию, потому что в ее жилах течет частичка хазарской крови. Ее отец был полукровкой, сыном хазарина и русской пленницы.

– Я не знала об этом, – искренне призналась Ольга.

– Твои враги сильны и жестоки, тем больше у тебя причин не щадить их. Бойся Стаи, ее сила велика. Тебе предстоит встретиться с ней очень скоро. Пока боги хранят тебя, но если ты не выполнишь их волю, они отвернутся от тебя, и твоя гибель неизбежна.

– Воля богов? Какую волю я должна выполнить?

– Стать княгиней. Я знаю тайны твоего сердца. Ты любишь этого мальчишку, Некраса. Не уподобляйся своему отцу, не отказывайся от великой судьбы ради пустого миража.

– Некраса? – Ольга смутилась. – Почему ты решила, что я его люблю?

– Потому что я вижу то, что будет. Я вижу одно твое будущее и другое, будущее Ольги – великой княгини руссов, и Ольги – жены простого смерда. Есть еще и третье будущее.

– Какое?

– Встреча со Стаей.

– А ты можешь показать мне Ингвара? – спросила Ольга.

– Могу. Смотри в воду!

Ольга подчинилась. Вода в блюде снова заклокотала, и девушка увидела горницу в княжеском тереме Киева, а в ней – совсем еще молодого человека в расшитом кафтане. Юноша разговаривал с пожилым мужем, в котором Ольга сразу узнала старого Хельгера.

– Это Ингвар? – спросила она, хотя знала, каков будет ответ.

– Твой будущий муж. Скоро старый волк Хельгер благословит ваш брак!

– Мне он не нравится, – сказала Ольга.

– Ты не будешь любить его. Но династический брак вовсе не требует любви. Твоя цель – стать княгиней, вернуть то, от чего легкомысленно отказался твой отец.

– Я хочу любить и быть любимой.

– О, я вновь слышу, как говорит кровь сына Мирославы! Милая моя, ты слишком прекрасна и велика, чтобы тратить жизнь на любовь. Твой удел – власть. И ты ее получишь.

– Скажи мне, Сигню, чего ты добиваешься? Зачем тебе все это?

– Разве я недостаточно ясно тебе все объяснила? Мне нужно, чтобы ты стала княгиней.

– Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь.

– Так ли ты хочешь знать все?

– Я не хочу быть твоим слепым орудием, Сигню.

– Ну, хорошо. – Старуха провела ладонью над блюдом, и бурление воды прекратилось. – Я открою тебе еще одну тайну. Опасность угрожает не только тебе, но и всей Руси. Ингвар получил от ромейского императора опасный дар – смертоносный дар, Хельга! Вряд ли сам мальчик понимает всю опасность Звезды Орка, но он дорожит ею. Он раб этой звезды. Лишь ты можешь получить ее и спасти свою страну.

– Получить звезду? Расскажи мне об этой звезде.

– К чему тебе знать это? – Старуха изучающе посмотрела на Ольгу, но девушка выдержала этот пристальный взгляд. – Ладно, я скажу тебе. Ромеи хотят погубить Русь. Они боятся грядущего могущества твоей земли. Они выбрали сильнейшее колдовство для этой цели. Когда-то Звезда Орка принадлежала моему миру, но потом она оказалась в мире людей. Это принесло им огромные несчастья. Звезда Орка всегда приносит только несчастья.

– Я не видела на Ингваре никакой звезды.

– Он носит ее под одеждой. Снять с него звезду насильно нельзя – всякий, кто попытается это сделать, получит мощный магический удар. Забрать звезду у хозяина можно лишь в том случае, если он сам согласится добровольно ее отдать. Но тебе я открою секрет звезды, и ты сможешь ею завладеть.

– Что значит «Звезда Орка»?

– Эта звезда – символ единения Человека и Бездны, единства человеческой и демонской природы. Она дает человеку власть управлять Темным миром, приносит ему власть, силу и могущество. Но, служа одному человеку, Звезда Орка становится ключом, отпирающим двери бездны. Ты умеешь считать?

– Сновид, наш огнищанин, учил меня.

– На обратной стороне медальона есть цифры, по одной на каждом из пяти его лучей. Двадцать четыре – семнадцать – десять – пятнадцать – восемнадцать. Каждая цифра соответствует букве греческого алфавита. Получается слово – Орк. Так римляне называли повелителя Темного мира. Запомни эти цифры, девочка. Если ты произнесешь их в нужном порядке, то защитишь себя от действия талисмана.

– И что будет, если Ингвар отдаст мне эту звезду?

– Ничего. Ты станешь ее повелительницей и хозяйкой.

– И все?

– Все. Только ты сможешь управлять Звездой Орка. Если талисман окажется у тебя, грядущие несчастья обойдут Русь стороной. Ты уже видела, к чему привело появление талисмана в твоей земле. Вспомни, что случилось с вами в Полчеве.

– Ты и это знаешь?

– Я знаю многое, девочка. Я – Сигню.

– Почему я должна оставить звезду себе, если она приносит только несчастья?

– Потому что ты дочь великого Рюрика! То, что губительно для прочих, тебе придаст Силу.

– Все очень сложно и запутанно. – Ольга покачала головой. – Но у меня нет выбора. Мне жалко Ингвара и жалко людей, которые страдают. Я сделаю то, о чем ты просишь.

– Я знала, что ты умная девочка! – Старуха засмеялась мелким сухим смехом. – Помни, медальон должен остаться у тебя. Никто не должен получить его. Никто и никогда! Только тогда ты обретешь настоящую власть и могущество.

– Сначала я должна попасть в Киев.

– Ты попадешь туда. Сумеречная Тропа приводит людей именно в то место, которое предназначили им боги. А пока отдохни, насладись покоем. Тебе пришлось многое пережить за последние дни. Немного отдыха тебе не повредит.

Старуха постучала пальцем по глиняной крынке. Ольга услышала музыку – тихую, печальную и неописуемо красивую. Маленькие кидинги у ног девушки тоже ее услышали, потому что оживленно защебетали, взялись за лапки и начали кружить в незатейливом танце вокруг Ольги – поворот налево, поклон, поворот направо, снова поклон. От их кружения Ольге непреодолимо захотелось спать, глаза начали закрываться, и напрасно она терла их руками – сон наваливался на нее, будто тяжелая неподъемная ноша. Пещера, старуха, маленькие духи стали терять очертания, расплываться, таять в воздухе, и Ольга, в очередной раз сделав попытку открыть глаза, увидела над собой лицо Ворша.

– Проснулась? – спросил ведун. – Так сладко спала, ажио будить не хотелось.

– Спала? – Ольга села, тряхнула головой, огляделась: она была на поляне, где они остановились на привал, и вокруг стояли дружинники. Некрас заливал водой из шлема догоревший костер. – Всего лишь сон.

– Тебе что-то снилось? – спросил Ворш.

– Да, – Ольга встала, набросила на плечи свою меховую курточку. – Мне снилось, что я шла Сумеречной Тропой.

– Мы все ею идем, и не во сне, а наяву, – ответил волхв. – Пойдем, тут недалеко есть река, а через нее мост. До темноты надо найти людей.

Мост, о котором говорил Ворш, оказался древним и полуразрушенным, но перейти по нему на другой берег было возможно. Ольга сразу вспомнила мост над Змейкой близ Выбути – только тот был гораздо крепче и на вид, и на деле. Ступая по угрожающе скрипящим доскам настила, в просветы между которыми виднелись свинцовые воды реки, Ольга пыталась представить себе, что она дома, на том самом с детства знакомом мосту, и никакой опасности нет. Она перешла сама, хотя ноги у нее временами начинали дрожать. Ивка не смогла преодолеть страх, и ее перетащил, взвалив на плечи, могучий Реттиль.

– Выходи за меня замуж, красавица, – сказал викинг, опустив Ивку на траву у моста. – Буду каждый день так тебя носить.

– Как овцу, – фыркнула Ивка. – Ну, уж нет, спасибочки!

– Идем дальше! – скомандовал Ворш. – Солнце к закату идет. Нечего в лесу оставаться.

– Ты что-то стал распоряжаться, ведун, – с плохо скрытым раздражением сказал Давид. – Мне решать, идти или нет.

– Конечно, тебе, – спокойно сказал Ворш. – Но только видишь, какими длинными стали тени? Еще немного, и солнце зайдет. А в лесу полно зверья.

– Почем ты знаешь, что мы уйдем из леса до наступления темноты?

– Вижу. Слой мха на стволах стал тоньше, богатырь. Это значит, что солнца тут больше. Верный признак, что окраина леса недалеко.

– Хм! – Давид засопел в бороду. – Больно умен!

– Да уж, не дурак, – ответил Ворш. – Поднимай людей, Давыд-богатырь.

– Лошадей нет, плохо, – вздохнул армянин. – Отвык я пешком ходить. И не пристало мне, потомку знатного рода, ходить пешим, будто смерд.

– Найдем людей, а там и лошади для нас найдутся.

– Это ты хорошо сказал. Идем!

Впрочем, киевляне уже шли по тропинке, ведущей от моста в глубь леса. Давид и Ворш, заговорившись, оказались в конце колонны. Тогда Давид прибавил шагу, чтобы возглавить отряд. Ворш сделал то же самое. Поравнявшись с Ольгой, армянин спросил ее, почему она такая задумчивая.

– О сне своем думаю, – отвечала девушка. – Не знаю, к добру он или к худу.

– А ты не думай! Был я однажды в Ани, так там встретилась мне на рынке цыганка-люли. Их там много бродит, особенно летом, когда тепло. Я ехал на своем коне по рынку, и вдруг меня эта цыганка останавливает. Давай погадаю, говорит. А и я говорю – зачем? Что было, я знаю, что есть, тоже знаю, а что будет знать – не хочу. Бог не любит, когда к нему в карман заглядывают. Зря, говорит мне цыганка. Тебе, говорит, много великого свершить предстоит, и встретишь ты на своем пути такую красивую девушку, что сразу влюбишься и женишься на ней в тот же день. Ва, говорю я, разве так бывает? Бывает, она мне говорит. Увидишь, говорит. А пока, говорит, дай мне пару монет за предсказание. Ну, я ей дал пару медяков. А она смеется так и говорит: «Вот если я сказала тебе правду, то эти твои медяки превратятся в золотые безанты. А если я тебе солгала, то твои монеты превратятся в кусочки угля!» Сжала их в кулаке, а потом раскрыла ладонь.

– И что? – поинтересовалась Ольга.

– Безанты были, – сказал Давид. – Но только наврала она мне все. Семь лет с того дня прошло, а девушки, в которую должен влюбиться, я так и не нашел. Много встречал девушек, но этой не встретил. И не женился.

– Правда? А сколько тебе лет?

– Тридцать пять этой весной исполнилось. И еще не женат!

– Ну и что? – Ольга улыбнулась. – Значит, не встретил еще свою красавицу. Но ты ее еще встретишь! Я слышала, в Киеве девушки одна другой краше.

– Я уже видел. – Давид погладил ладонью бороду, неожиданно подмигнул Ольге. – Хорошие девушки, правду говоришь. Но только в псковской земле есть и красивее. Верно, земля у вас на красоту щедрая.

– Скажешь тоже! – Ольга смутилась, зарумянилась. – Сравнил, Киев и Псков. Разница великая. У нас край скудный, суровый.

– Лучший виноград растет на камнях, так мне говорил один ученый человек… О чем ты думаешь, красавица?

– О том, что сказал Ворш, – Сумеречной Тропе.

– Э, зачем его слушать? Если он так сказал, и мы идем по Сумеречной Тропе, значит, мы все уже умерли. А я не умер. Я это точно знаю, потому что мертвые не хотят кушать, а я хочу. Целого барана бы сейчас съел!

– Давид, впереди! – крикнул Вороня. Тропа, по которой шел отряд, сначала спускалась в неглубокий пологий овраг, а потом пошла на подъем. Открылся противоположный край оврага, и на нем, прямо на тропе, стояли четыре всадника на хороших вороных лошадях в богатой сбруе. Незнакомцы были в доспехах и хорошо вооружены. Дружинники мгновенно выстроились в клин, прикрывая девушек, но всадники и не думали нападать. Они продолжали стоять неподвижно, наблюдая за приближавшимися людьми. Когда же киевляне подошли к всадникам на расстояние в двадцать саженей, от четверки отделился воин в черной с золотом броне и с султаном из белых перьев на шлеме и неспешным шагом подъехал к русичам.

– Кто вы? – спросил он, не поднимая забрала. – Откуда вы здесь взялись?

– Мы дружинники великого князя киевского Хельгера, – сказал Давид, выйдя вперед и гордо подбоченившись. – А я его воевода, Давид. Мы едем в достославный город Киев и надеемся, что ты нам поможешь отыскать туда кратчайшую дорогу.

– Киев? – Всадник помолчал. – Не знаю такого города.

– Однако ты говоришь по-русски. – Давид пристально посмотрел на черного воина. – И земли, на которых мы сейчас стоим, принадлежат киевскому князю.

– Я говорю на своем языке, воин. Странно, что мы понимаем друг друга. И земли эти вовсе не принадлежат твоему лорду. Ими владеет мой господин и повелитель, принц Виган, законный наследник трона Билибилиса, – ответил воин. – Вы, чужаки, вторглись в его владения с оружием и без всякого дозволения. Как я должен поступить с вами?

– Я не хочу драки, – ответил Давид, показывая воину открытые ладони. – Видишь, я мирный человек, хотя если ты захочешь напасть на нас, вы отсюда живыми не уйдете. Мы гости, а не враги. Мы пришли с миром.

– Откуда вы взялись?

– Из-за Круга, – сказал Ворш, встав рядом с Давидом. – Знаешь ли ты, воин, что такое Круг?

– Не знаю. Однако я должен подумать, как с вами поступить. Вы называете себя гостями, однако вы непрошеные гости. И речи ведете дерзкие. Придется вам ответить на мои вопросы. Уж очень неожиданно вы тут появились.

– В моей земле гостя, даже непрошеного, сначала сажают за стол, угощают на славу, а уже потом задают вопросы, – сказал Давид с легким раздражением в голосе. – Если бы ты приехал ко мне в Армению, я бы так и поступил. Но в вашей стране, наверное, другие законы.

– Ошибаешься, чужеземец, законы гостеприимства и у нас священны. – Воин все же поднял забрало. Лицо у него было молодое, с правильными чертами, но болезненно-бледное и с темными кругами под глазами. – Мое имя Боркен, я воин Священного Храма Десяти и рыцарь на службе его высочества Вигана. Добро пожаловать!

– Благодарю. – Таренаци церемонно поклонился рыцарю, и прочие киевляне сделали то же самое. – Нам сейчас как никогда требуется ваша помощь.

– Вряд ли я чем-нибудь могу тебе помочь, Давид, – ответил Боркен. – Разве только проводить вас до Билибилиса. Оставаться в лесу далее небезопасно. Здесь много опасного зверья, а еще из чащи иногда выходят существа, которых лучше не поминать.

– А коней у вас запасных нет? – поинтересовался Давид.

– Я подумаю, как быть с лошадьми, – надменно ответил рыцарь и, повернув своего жеребца, поехал к своим людям.

Таренаци тяжело вздохнул.

– Так и придется топать пешкодралом и дальше, – пробормотал он. – Одному Богу известно, сколько идти до этого Билибилиса. А у меня ноги в сапогах горят, и в животе бурчит! Ворш, эй, Ворш! – позвал он ведуна. – Почему он понял меня? Я ведь говорил с ним не на его языке?

– Мы на Сумеречной Тропе. Мыслю, нам еще предстоит увидеть тут немало удивительного – ответил Ворш.

– Лучше бы увидеть каравай хлеба и блюдо говядины. От чудес я устал. И воин этот мне не понравился.

– У нас нет выбора, – сказал волхв. – Я не знаю, что за место Билибилис, но нам обязательно надо туда попасть. Там разгадка многих тайн.

III

Место, где находилась большая часть людей Боркена, было примерно в четверти часа ходьбы от оврага и напоминало импровизированную крепость. Большая травянистая поляна была окружена высокой и плотной оградой из спиленных и уложенных кронами наружу деревьев с колючими ветвями. В самом центре поляны возвышалась трехэтажная деревянная башня со смотровой площадкой и бойницами. Возле нее расхаживали два воина с самострелами на плечах. На поляне паслись стреноженные кони – все как один вороные. Вокруг башни расположилось пять или шесть шатров и ярко горели костры. Воины, сидевшие у костров, не проявили к гостям никакого интереса. Возле костров Боркен, ничего не говоря киевлянам, спешился, передал коня одному из воинов и вошел в башню. Давид почувствовал себя уязвленным.

– Разводи костер, Чага, – велел он старшему дружиннику. – Будем готовить из своих припасов, барана для нас не зарежут.

– Девушки устали, – шепнул Чага. – Надо бы с их старшим поговорить, пусть определит их в шатер на ночлег.

– Поговорю. Только не знаю, будет ли толк. Хорошим манерам эти молодцы не обучены.

Тем временем из башни вышел Боркен. Его сопровождал невысокий пожилой воин в юшмане из воловьей кожи и кольчужном капюшоне.

– Это Фаркс, мой заместитель, – представил Боркен воина. – Я велел ему позаботиться о вас.

– Наши девушки устали, – заявил Давид. – Позволено ли им будет переночевать в одном из шатров?

– В шатрах ночевать небезопасно, – сказал Боркен. – Лучше будет, если девушки лягут спать в башне. Там не так тепло, зато спокойнее.

– О какой опасности ты говоришь?

– Ты в лесу, Давид. Здесь ночью охотятся опасные твари. А мы довольно далеко от Билибилиса. Придется ночевать здесь, хотя это и не самый лучший вариант. Вот почему я позволил вам присоединиться к нам; вы, судя по всему, хорошие воины, и ваша помощь может понадобиться, если на нас нападут.

– Воевать? Что ж, мы готовы. Только позволю себе сказать, Боркен, что воевать на пустое брюхо не совсем приятно.

– Фаркс позаботится, чтобы вас накормили. Фазанов и форели у нас нет, но горячим супом мы вас угостим. Твои люди тоже могут лечь спать в башне, если пожелают. Но прошу тебя обождать еще минуту, я должен поговорить с Фарксом. Сразу запомни, чужеземец, – отходить от костров далеко опасно. Все время будьте ближе к свету и огню.

– Давно бы так! – проворчал Давид, провожая взглядом рыцаря и его помощника.

– Что он тебе сказал, Давыд-богатырь? – спросил подошедший Ворш.

– Пригласил нас на ужин и ночлег. Девушек следует проводить в башню. В шатрах ночевать опасно. Да и всем нам он велел далеко не отходить от костров.

– Вылезли из ухи, да на вертел попали! – усмехнулся Ворш. – Я тоже чую, что-то здесь не так. Больно тихо в лесу. Нехорошо это.

– Опять твои ромейские лемуры?

– Нет. Что-то другое. Пока не знаю, что. Надо бы Боркена порасспросить поподробнее, знает он что-то, только не говорит нам всего. И отряд этот здесь неспроста. Видел, какие воины? Отборные. Кони один к одному, доспехи недешевые, да и оружие у них самолучшее.

– И еще, их больше, чем нас, – подытожил Давид. – Поэтому надо вести себя благоразумно.

– Я пойду, отведу девушек в башню, – сказал Ворш и ушел.

Давид остался у башни, пока не пришел Фаркс. Пожилой воин пригласил Давида к костру. Тепло огня и горячая похлебка с огромным куском говядины оказались хорошим лекарством от раздражения, и Давид подумал, что, пожалуй, зря упрекал Боркена в недостатке любезности и в отсутствии хороших манер. Все-таки они пришельцы в этой стране. Не стоит требовать, чтобы их принимали так. будто они явились сюда по зову здешнего правителя.

– О чем думаешь, воин? – Боркен возник из темноты так неожиданно, что Таренаци едва не поперхнулся едой.

– О еде. Суп хорош. Наварист, и говядина молодая.

– Я, наверное, должен тебе кое-что объяснить. Мне показалось, ты был немного обижен моим обращением с вами.

– Тебе показалось. Я всем доволен.

– Это хорошо. Я действительно рассчитываю на вашу помощь. Мы сейчас находимся почти на самой границе владений нашего властелина. Дальше начинается Диколесье, а тут можно ожидать всего, что угодно.

– Я тебя слушаю.

– Мой господин, принц Виган – совсем еще ребенок. Ему едва исполнилось пятнадцать. Когда умер его отец, король Дориан, ему было всего одиннадцать, и совет знати решил, что до совершеннолетия королевством будет править дядя принцессы, герцог Тарманах. При этом регента обязали дать клятву, что он добровольно откажется от престола, когда Виган станет совершеннолетним и женится. Таков старинный закон – принц крови, женившись, обязан короноваться. Слышал о подобном?

– Слышал. Я все-таки принадлежу к родовой знати.

– Все ждали, что принц вырастет и станет законным правителем. Да только случилось то, чего никто не мог ожидать. Злые чары испортили принца.

– Испортили? Удивительные вещи ты говоришь, уважаемый. О каких чарах речь?

– Принц изменился. Очень изменился. Я не смею говорить о большем, потому что сердце начинает разрываться от горя. Ты сам все увидишь, когда приедешь в Билибилис.

– Это очень печально. И что же случилось потом?

– Мой отец – командор Хестри, первосвященник Храма в Билибилисе. Он знал о проклятии, которое обрушилось на несчастного принца, но ничего не мог поделать. Когда стало ясно, что принц Виган испорчен злыми силами, мой отец по поручению коллегии магов и по воле герцога Тарманаха, регента короны, взял власть в свои руки, потому что только Храм может сегодня защитить нашу страну от опасности, нависшей над нами.

– О какой опасности ты говоришь, друг мой?

– О напасти, которая обрушилась в это тяжелое время на мою страну.

– Что за напасть?

– Я не смогу тебе всего объяснить. Для этого тебе надо будет поговорить со служителями Храма в Билибилисе – они объяснят все лучше меня.

– И ты предлагаешь мне воевать на вашей стороне?

– Я предлагаю тебе поддержать правое дело. Часть знати недовольна тем, что Храм возложил на себя правление страной. В стране много колеблющихся, а есть и те, кто замыслил прямую измену. Нам нужны сторонники. Ты и твои люди можете заслужить милость моего господина.

Давид запустил пятерню в бороду, исподлобья глянул на рыцаря. Сомнений не было в том, что Боркен с ним вполне искренен. Однако давать ответ сейчас было бы очень неосторожно. Согласиться сразу, значит ввязаться в местную междоусобицу, о которой он ничего толком не знает. Рискованно, да и задача у него совсем другая. Отказывать тоже нельзя – нажить в лице Боркена врага было бы верхом неблагоразумия.

– Сначала я хотел бы поговорить с храмовниками, – ответил Таренаци. – А потом я дам тебе ответ.

– Что ж, это твое право. – В голосе Боркена прозвучали нотки разочарования. – Мне бы хотелось видеть тебя и твоих людей на нашей стороне, тем более что преданных и хороших воинов сегодня в Билибилисе осталось немного.

– Я подумаю, – Таренаци приложил руку к сердцу. – Если бы речь шла только обо мне, я бы не раздумывая встал на твою сторону. Но ты видел девушку, которую я сопровождаю. Я должен доставить ее в Киев. Так получилось, что мы оказались в твоей стране. Теперь мне прежде всего следует думать о том, как вернуться в русские владения и выполнить мое задание.

– Я понимаю. Поэтому не осуждаю тебя. – Боркен слегка поклонился армянину. – Буду ждать твоего решения. А пока отдыхайте. Утром мы отправимся в Билибилис.

Ворш не слышал этого разговора. Некоторое время он сидел у костра с воинами, потом собрался идти в башню, где уже забылись крепким сном Ольга, Ивка и Некрас. Внезапное чувство присутствия какого-то неведомого существа заставило его остановиться у входа в башню и повернуться к лесу. Ворш ощутил на себе пристальный взгляд – кто-то из темноты, сгустившийся под деревьями, внимательно изучал его. На всякий случай Ворш шепотом прочитал охранительные заклинания и, сложив пальцы руки в знак Отвращения, послал в сторону, откуда на него был обращен таинственный взгляд, мощный магический импульс. Ему показалось, что из чащи донесся треск, будто существо удалялось прочь. Он постоял еще несколько мгновений, прислушиваясь, но больше никаких звуков из леса не доносилось. Да и взгляда чужака Ворш больше на себе не ощущал. Нечто ушло в глубь леса. Ворш покачал головой и подумал, что и эту ночь ему, похоже, придется спать вполглаза.

Часть VII

СТАЯ

I

Ночевка в лесу вопреки ожиданиям Боркена прошла спокойно, и на рассвете отряд двинулся дальше. Киевлянам дали коней к великой радости Давида, опасавшегося, что и остаток пути ему придется проделать пешком. Боркен и его люди вели себя по отношению к гостям вполне дружелюбно. Давид заметил, что воины Боркена бросают восхищенные взгляды на Ольгу и Ивку, и сказал об этом Воршу.

– А и пусть смотрят, – ответил ведун. – За погляд денег не берут.

– Не удумали бы чего плохого! – шепнул Таренаци. – Рожи у них разбойничьи.

– Не думай о плохом. Коли что, отобьемся.

– Уж больно ты беспечен, ведун. Их пятнадцать, а нас только пятеро.

– Боишься, что не одолеем?

– Одолеть-то одолеем, да вот только с самого начала станем в чужой стране врагами.

– А ты больно подозрителен, Давыд-богатырь. Давай подождем малость, посмотрим, чего и как.

Между тем отряд выехал из леса. Сразу за лесом началась огромная холмистая равнина, раскроенная под крестьянские поля и сады. Яркое летнее солнце и цветущая зелень ландшафта на время отвлекли Давида от мрачных мыслей. Но лишь на время – вскоре впереди появилась деревня. Давид с любопытством разглядывал группку крестьян, стоявших у дороги и наблюдавших за приближением кавалькады. Внешний облик этих людей совсем не соответствовал радостному летнему пейзажу. Оборванные, изможденные люди смотрели на приближавшихся всадников со страхом в глазах и с какой-то покорной обреченностью. Когда отряд подъехал к ним на расстояние в несколько десятков локтей, крестьяне дружно опустились на колени и прижались лбами к земле, не поднимая глаз на воинов. К удивлению Давида, Боркен никак не отреагировал на такое униженное выражение покорности – просто пустил своего коня по дороге мимо крестьян, даже не снизойдя до разговора с ними. Кавалькада въехала в деревню. Крестьянские дома, хоть и добротные по постройке, также поражали запущенностью – крыши в дырах, плетни полуповалены, вокруг домов кучи отбросов, из живности лишь тощие псы, поджав хвосты, испуганно скулили вслед всадникам Боркена. Несколько одетых в лохмотья женщин и детей, показавшихся было у обочины дороги, немедленно убежали к домам, будто прячась от гостей. Все это было странно и непонятно. Давид не удержался и спросил Боркена, в чем дело, отчего это крестьяне устраивают им такой странный прием.

– Я же говорил тебе о том, что творится в нашей стране, воин, – с металлом в голосе ответил рыцарь. – Люди просто испуганы. Любой человек с оружием вызывает у них страх.

Деревня осталась позади, но неприятное чувство не исчезло. К полудню подъехали к следующей деревне, и все повторилось снова – убожество и запущенность, испуганный блеск в глазах людей и странное равнодушие Боркена и его воинов к униженным и раболепствующим перед ними людям. А еще больше Давида Таренаци озадачил разительный контраст между цветущим изобилием этой земли и нищетой населения.

– Хорошие поля, – сказал он Боркену – Урожаи, наверное, отличные. Мыслю, в ваших краях урожай сам-десять не редкость.

– Верно говоришь, рыцарь, – согласился Боркен. – Урожаи у нас хорошие. Нет в целом свете земель благодатнее, чем владения принца Вигана.

– А чего крестьяне такие нищие да худые?

– С чего ты взял, что они нищие? – Боркен сверкнул глазами. – В твоей стране крестьяне ходят в бархате и шелке?

– Нет, не ходят. Просто мне показалось…

– Тебе показалось, – сказал Боркен и, пришпорив коня, поскакал вперед, в голову отряда.

Давид покачал головой.

– Не получается разговор? – спросил Ворш.

– Этот Боркен похож на крепость с запертыми воротами. Не нравится он мне, не люблю я таких людей.

– Однако ты должен быть с ним любезным. Мы сейчас в его власти.

– Надеюсь, что ненадолго.

Давид перевел взгляд на Ольгу. Девушка спокойно смотрела по сторонам, и на ее хорошеньком личике не читалось никакой тревоги. Уже в который раз за истекшие дни Давид Таренаци подивился удивительному самообладанию этой русской девочки. А еще он подумал о том, что князь киевский Хельгер хорошо разбирается в людях – именно такая княгиня нужна русским землям. Никогда не жалуется, не капризничает, не прячется за чужие спины. Золото, не девка. Сильная, спокойная, отважная – и прекрасная.

Неспешное путешествие по равнине продолжалось до заката. На вечерней заре отряд остановился на постоялом дворе. Корчма выглядела ухоженной, а внутри, в общей трапезной было чисто и уютно. Перед тем как гостям подали ужин, Боркен сообщил Давиду, что завтра к полудню они будут в Билибилисе.

– Это хорошо, – сказал Давид. – Мои люди устали.

– Мои тоже. Целый день в седле – не шутка. Приглашаю тебя и твоих людей на ужин.

Ужин был обильный и вкусный, но Давид почему-то снова испытал беспокойство. Он ел прекрасно запеченные свиные ребрышки и пил хорошее белое вино, а сам время от времени наблюдал за разносящей угощение челядью и самим хозяином корчмы, который в угодливой позе стоял за спиной Боркена, сидевшего во главе стола – у всех них в глазах был страх. Святой Николос, чего они все боятся? А еще Давид заметил, с каким пренебрежением относятся воины Боркена к слугам, как прикрикивают на них, погоняют – те же все выносят с терпеливым смирением, не смея даже поднять глаз.

– Странно тут относятся к простолюдинам, – пробормотал он вполголоса, но сидевший рядом Ворш его услышал.

– У нас на Руси даже урманы заезжие себя так не ведут, – заметил он. – Видно, в этой стране человеческая жизнь ни во что не ставится.

Ужин закончился, воины Боркена потянулись по комнатам отдыхать. Давид обратил внимание, что хозяин корчмы так и не дождался платы за мясо и вино и стоял у пылающего очага с растерянным и сокрушенным видом, обозревая столы, залитые вином и заваленные объедками.

– Эй! – позвал Давид негромко, пошарил у себя в кошеле. – Иди сюда!

Хозяин побледнел так сильно, что даже в полутемной трапезной его бледность стала заметна, подбежал к Таренаци и замер в униженном поклоне.

– Светлый господин еще чего-нибудь желает? – пролепетал он.

– Желает. На, деньги возьми. – Давид сунул трактирщику серебряную монету. – Хватит?

– Светлый господин! – Трактирщик отшатнулся, будто армянин протянул ему не деньги, а ядовитую змею, замахал руками. – Никаких денег я не возьму! Это честь для меня – угощать воинов Храма! Они наши защитники, они наша опора в это тяжелое время, благослови их все боги Священной Десятки!

– Честь честью, а платить надо. Бери!

– Нет! Никогда!

– Бери, сказал! – рявкнул Давид, кидая монету на стол.

Губы трактирщика задергались, он подхватил монету, покатившуюся по столешнице и внезапно, кинувшись к Давиду, схватил его руку и поцеловал.

– Да благословит тебя Священная Десятка, добрый господин!

– Ты чего? – Давид отдернул руку. – Я тебе святой католикос, что ли?

– Не балуют их тут, – шепнул Ворш армянину. – И вообще, мне тут не нравится. Надо за девушками приглядывать пуще прежнего. Подвох я чую.

– Не ты один. Этой ночью я спать не буду.

– Коли ты не будешь, и мне не след, – Ворш внезапно улыбнулся. – А за доброй беседой ночь пройдет быстрее.

– Ты ведь и прошлой ночью спал едва-едва. Откуда силы берешь, Ворш?

– Боги дают. Они всегда помогают тем, кто за правду стоит.

– Это верно, – помолчав, изрек Давид Таренаци. – Пока Бог с нами, мы на коне!

Билибилис оказался большим городом и мощной крепостью. Его грозные башни и высокие стены из темно-серого камня, усиленные контрфорсами и навесными балконами, путники увидели задолго до того, как оказались у въезда на каменный мост, ведущий к воротам города. Здесь их накрыла волна смрада – вдоль моста были вкопаны стальные штыри в три человеческих роста высотой, и на каждый был нанизан голый разложившийся труп. Многие висели тут уже не одну неделю – лица их были расклеваны воронами, из лопнувших животов свисали черные, облепленные мухами внутренности. Некоторые из мертвецов выглядели так, будто их глодали зубами. Даже привычный ко всему Давид ощутил тошноту.

– Мятежники и богохульники, – невозмутимо пояснил Боркен, когда отряд въехал на мост под возмущенное карканье огромной стаи ворон, которых оторвали от кровавой трапезы.

Ольга закрыла глаза, стиснула зубы. Бледный как полотно Некрас шептал заговоры от нечистой силы. Ворш подъехал к Ивке, взял ее за руку.

– Не смотри на них, – шепнул он ей.

– И не думаю, – отозвалась девушка. Ее взгляд был отрешенным и печальным.

Впереди были ворота – громадные, окованные клепаными бронзовыми листами. От грохота подъемных механизмов завибрировал даже мост. Створки начали медленно расходиться, открывая кавалькаде путь в город. Стража отсалютовала Боркену своими бердышами, и отряд, благополучно проехав темный и сырой туннель между внешними и внутренними воротами, оказался на огромной мощеной площади, неожиданно тихой и безлюдной – лишь несколько воинов в доспехах расхаживали по ней мимо пирамид из уложенных рядами бочек и больших ящиков. Один из них тут же направился к всадникам.

– Магистр Боркен! – с поклоном сказал воин, бросил косой взгляд на киевлян. – С возвращением в Билибилис!

– Есть новости?

– Никаких, магистр. В городе все по-прежнему. – Воин подошел ближе и что-то прошептал Боркену.

Армянину показалось, что по лицу рыцаря пробежала сумрачная тень, но Боркен очень быстро овладел собой, кивнул стражнику, и тот отошел к своим товарищам.

– Вот мы и в городе. – Черный рыцарь повернулся к Давиду. – Мы едем во дворец, и я представлю вас его высочеству и главе Храма, командору Хестри.

– Какой большой город, а жителей не видно, – сказал Давид, разглядывая окружающие площадь и тесно прилепившиеся друг к другу крепкие каменные дома с высокими двускатными крышами и деревянными балконами. – У нас в Ани в это время на улице не протолкаешься.

– Сейчас время службы в храме, – пояснил Боркен. – Жители в Билибилисе очень благочестивы и соблюдают положенные законом ритуалы.

– Это хорошо, – одобрил Давид и тут же вспомнил мертвецов на стальных кольях.

По широкой мощеной улице отряд проехал в верхнюю часть города и оказался перед воротами цитадели – уменьшенной копией главных городских ворот. Улицы понемногу оживали – видимо, служба закончилась, и люди возвращались по домам. Жители Билибилиса выглядели не в пример лучше своих сельских соотечественников, почти все были хорошо и даже нарядно одеты: мужчины в темных шерстяных одеждах и шапочках пирожком, женщины в длинных ярких платьях. Дружинники Давида переглядывались с улыбками – многие из горожанок были весьма привлекательными. Горожане с любопытством смотрели на чужеземцев, однако, встретившись взглядами с воинами Боркена, тут же опускали глаза. Тем временем ворота цитадели открылись, и всадники въехали внутрь, оказавшись на дворцовой площади, отделенной от самого дворца высокой кованой оградой. Здесь Боркен дал команду спешиться.

– Идите за мной, – обратился он к киевлянам. – Не забудьте проявить почтительность к его высочеству и светлейшему командору.

– Излишнее напоминание, магистр Боркен, – сказал Давид. – Мы не хотим показаться толпой невежд и варваров.

Боркен ничего не сказал, только одобрительно кивнул, и лицо его прояснилось. Он первым прошел в ворота дворца, киевляне – за ним. Воины Боркена остались на площади с лошадьми.

Дворец был великолепен. Даже Давид, немало попутешествовавший по свету, нигде не видел ничего подобного. По роскоши дворец правителей Билибилиса не уступал резиденции багдадских халифов, а по размерам превосходил его. Из огромного сводчатого холла Боркен повел гостей по широкой лестнице наверх, к покоям правителя. Редкие придворные, встреченные по дороге, немедленно замирали в глубоком поклоне, завидев Боркена, – видимо, рыцарь был здесь в большом фаворе.

– Ух, ты! – восторгалась Ивка, зачарованным взглядом разглядывая роскошные интерьеры залов, сменявших друг друга. – Как во сне! В Ирии и то краше быть не может!

– Тихо, девка, – одернул ее Давид. – Не надо так бурно восторгаться. Хозяева решат, что их гости – нищие варвары.

– Да я разве со зла? – Ивка покраснела. – Лепота-то какая! Аж плакать охота!

– Не смотри на позолоту, красавица, смотри в сердце! – игриво и нараспев сказал Давид, а потом вполголоса добавил по-армянски: – Красивое яблоко часто бывает червивым.

– Странно, я нигде не вижу окон, – внезапно сказал Ворш. – Они их что, заложили все?

Боркен между тем вел пришельцев из одного зала в другой, и залы эти соперничали друг с другом в великолепии. Зал белого мрамора, освещенный серебряными светильниками, сменялся чертогом, отделанным багровым гранитом; очередной покой был залит призрачным голубоватым светом, который испускали висевшие над резными поставцами стеклянные шары. Давид повсюду замечал стражников, неподвижных, как изваяния, а вот придворные им почему-то не попадались. Вероятно, вся дворцовая челядь в этот час находилась где-то в одном месте, либо ей заблаговременно велели не попадаться гостям на глаза. Между тем Боркен провел гостей по еще одной парадной лестнице и возле огромных дверей из резной бронзы остановился и сказал:

– Сейчас вы встретитесь с правителем, принцем Виганом. Прошу вас внимательно отнестись ко всему, что он скажет. Надеюсь, мне не придется лишать вас моего расположения.

– Мы готовы, – сказал за всех Давид, подбоченившись и спесиво надув губы. – Веди нас к правителю.

Двери медленно раскрылись. Огромный зал был залит неярким красноватым светом, воздух наполнял резкий залах каких-то благовоний. Трое находившихся в зале людей повернулись взглядами к вошедшим киевлянам – старик в черном, молодая женщина и подросток в красных с золотом одеждах. Давид сделал знак своим товарищам остановиться, сам приблизился к подростку и учтиво поклонился. Остальные киевляне последовали примеру армянского воина.

– Ваша светлость принц Виган! – сказал Давид, подняв взгляд на мальчика. – Меня зовут Давид Таренаци. Я волею неведомых сил без твоего высочайшего соизволения прибыл в твои земли, но я и мои товарищи пришли сюда как друзья. Будь милостив к пришельцам, которые отдают уважение твоему высокому происхождению и твоей славе. Прими нас как гостей в своих чертогах, а мы в свою очередь готовы послужить тебе, если будет на то твоя воля.

Голос Давида, твердый и звучный вначале, внезапно дрогнул – могучий армянин не смог сдержать своих чувств, когда разглядел лицо принца. Лицо Вигана было лицом покойника; неподвижное, как маска, мертвенно-бледное даже в этом теплом красноватом свете, изборожденное морщинами. Принц смотрел на Давида, и в его окруженных черными кругами выцветших глазах были тьма и пустота. Сходство с мертвецом усиливалось и одеянием принца: Виган был весь в черном и даже здесь, в тронном зале, не снимал перчаток. Когда Давид закончил свою речь и сделал несколько шагов назад, заговорил не принц, а старик в черном – его колючий пронизывающий взгляд почему-то заставил Таренаци поежиться.

– Это хорошо, пришелец, что ты признаешь свою вину. Вы и в самом деле явились сюда незваными гостями, но это даже к лучшему. Мой повелитель не гневается на вас. Добро пожаловать.

Давид кивнул и с облегчением перевел дух. Между тем старик спустился с возвышения у трона, подошел к армянину и произнес:

– Боркен сообщил мне о вас. И у нас будет с тобой обстоятельный разговор о твоем будущем и будущем твоих друзей.

– Слушаю тебя внимательно, уважаемый.

– Обращайся ко мне «командор». Я Хео Хестри, глава Священного Храма.

– Слушаю, командор.

– Хорошо. Айсе! – обратился командор к молодой женщине, стоявшей рядом с принцем. – Его высочество устал и может удалиться.

– Кто эти люди, Айсе? – вдруг сказал принц, и его сухой безжизненный голос заставил Давида вздрогнуть. – Почему они здесь?

– Это хорошие люди, ваше высочество, – сказал с улыбкой командор. – Я позабочусь о них. А вам следует отдохнуть.

Давид невольно проследил взглядом, как удаляется принц со своей провожатой – походка мальчика вполне соответствовала его облику, он двигался будто заведенная кукла, как человек в тяжелом опьянении.

– Странный у нас принц, верно? – спросил Хестри, когда принц Виган покинул зал. – Ты наверняка ожидал увидеть совсем другого правителя.

– Он и в самом деле несколько необычен, – осторожно сказал Давид. – Принц болен?

– Да, если это можно назвать болезнью. Принц Виган – вампир.

– Святой Григор! – Давид порывисто перекрестился, подул себе за пазуху. – Какие ужасные вещи ты говоришь, почтенный командор.

– Однако это правда. Это большое несчастье для всех нас и угроза для Билибилиса. Пока нам удается скрывать правду от народа, но слухи все равно расползаются по стране, и страх накрыл Билибилис будто тяжелое покрывало. Даже суровые меры не останавливают распространителей слухов.

– Понимаю. – Давид невольно вспомнил трупы на кольях у ворот города. – Плохо, когда дети болеют.

– Это не болезнь – это проклятие, которое давно было предсказано нашими пророками. Еще король Дориан был жив, когда пророк Ахия предостерег его. Тогда слова Ахии о кровавом безумии, которое скрывается в безднах дворца, но скоро постигнет королевский род, вызвали гнев Дориана, и Ахия был казнен. Мне о многом надо поговорить с тобой, воин. Твое появление в Билибилисе совсем не случайно, и ты можешь помочь нам. Скажу честно – я давно ждал твоего появления и уже не надеялся на то, что доживу до того момента, когда принцу можно будет помочь.

– Ты полагаешь, командор, что принца можно излечить от этой заразы?

– Ты все узнаешь, когда мы встретимся в Зале Магов. А теперь ты и твои друзья можете идти и отдохнуть. Но прежде чем вы покинете этот зал, запомни вот что – никто из вас не должен после наступления темноты выходить из того покоя, в который вас отведет мой сын Боркен. Это в ваших интересах, воин.

– Я понимаю. Благодарю тебя за любезный прием и за доверие, командор.

– Встретимся на вечерней заре в Зале Магов. Ступай же! И помни, что я надеюсь на тебя. Можешь взять с собой твоего спутника с посохом – сдается мне, что он посвящен в тайные знания и может быть полезен.

II

Зал Магов по своим размерам и великолепию вполне соответствовал всему тому, что Давид уже успел увидеть во дворце Билибилиса. Кроме командора Хестри его и Ворша встретили еще восемь служителей Храма. Когда гости обменялись со всеми церемонными приветствиями, Хестри предложил Давиду и Воршу сесть на скамью, прочие маги расселись справа и слева от гостей.

– Принц ничего не знает о нашей встрече, – начал Хестри, – и каждый из здесь сидящих должен понимать, что цена предприятия, о котором мы будем говорить, – жизнь принца и судьба нашей страны. Вы, чужеземцы, не знаете о том, что в последние полгода происходит в Билибилисе. Думаю, вам следует рассказать все с самого начала, чтобы вам стало ясно, с какой великой бедой мы столкнулись.

Четыре года назад, когда скончался король Дориан, Храм поддержал его сына Вигана и сделал все, чтобы мальчик мог спокойно дожидаться совершеннолетия. Храм доверил управление страной дяде принца, герцогу Тарманаху, человеку, который может считаться воплощением чести и доблести. Однако случилось несчастье – принц Виган стал жертвой древнего Зла и превратился в то, что вы видели. Теперь мы стоим перед выбором – либо попытаться снять с принца проклятие, либо провозгласить королем Билибилиса герцога Тарманаха, нарушив тем самым порядок престолонаследия, установленный исстари. Мы знаем, что часть лордов поддерживает Тарманаха. Однако надежда пока еще есть, ибо мы знаем, что случилось с принцем.

– Снять с принца проклятие, значит, пытаться исцелить вампира, – заметил Ворш. – Простите меня, почтенные ведуны, но я не слышал, чтобы кому-то удавалось сделать упыря нормальным человеком.

– Мы понимаем твои сомнения, маг, – ответил Хестри. – Вампиризм – страшная печать, неизлечимая болезнь, и ни один маг не способен снять бремя вампиризма с несчастного, которого постигла эта беда. Но случай с принцем Виганом – случай особенный. Все началось с того, что принц случайно снял магические печати с тайной двери в подземельях этого дворца.

– Тайная дверь? – На лице Давида отобразился живой интерес. – Что за дверь?

– Сейчас я расскажу вам, чужеземцы, то, чего не знает ни один житель этой страны, и что ведомо лишь нам, слугам Храма. Разглашение тайны, которую я вам хочу доверить, – государственное преступление, и мне стоило многих усилий убедить моих собратьев по Храму доверить вам эту тайну. Поэтому поклянитесь, что будете хранить ее и никому не передадите того, что сейчас услышите.

– Клянусь. – Давид положил ладонь на сердце. – Видит Бог, я храню так много тайн, что еще одна ничего не изменит.

– И я клянусь именем Перуна, – сказал Ворш. – Ты можешь доверять нам, командор.

– Хорошо. – Хестри обвел взглядом своих коллег по Храму, точно стремился прочитать на их лицах поддержку и одобрение тому, что он сейчас делает. – То, что произошло с принцем Виганом, – отголосок тысячелетней давности событий, случившихся в то время, когда Билибилис был еще маленьким княжеством, со всех сторон окруженным враждебными соседями. Правителем Билибилиса был тогда Аринал Красивый из династии Геррел. Если дед и отец Аринала пытались отстоять независимость Билибилиса при помощи оружия, то Аринал выбрал другой путь – он решил, что сможет покончить с врагами, призвав на помощь сверхъестественные силы. Советником Аринала был некий оленградский маг по имени Авела, весьма сведущий в искусстве Соединения Миров. То ли маг сам предложил князю попробовать призвать в наш мир Жителей Запределья, то ли таков был приказ Аринала, но случилось то, чего никак не должно было случиться. Маг Авела изготовил из особого чистейшего алхимического золота ключ, открывающий дверь Запределья. Такой ключ имел особое свойство – он делал своего хозяина посредником между мирами. Естественно, Аринал не мог допустить, чтобы придворный маг обладал могуществом, превосходящим его собственное, поэтому он велел Авеле изготовить копию ключа для себя. Маг подчинился. Так Аринал стал Хранителем Врат Миров и тут же воспользовался этим для борьбы с врагами. Используя свою власть, он вызвал в наш мир жителей Запределья и с их помощью разбил своих врагов. Билибилис стал могучим королевством, а сам Аринал – предводителем войска, состоящего из сверхъестественных существ, демонов и чудовищ. Глупец наслаждался своим могуществом и не понимал, какую опасную игру он затеял. Такая великая власть кружила ему голову. Чтобы демоны оставались в нашем мире, следовало держать Врата Миров все время открытыми. Аринал заставил мага Авелу открыть постоянный портал в подземелье своей цитадели в Билибилисе, и Авела не смог отговорить князя, лишь вызвал его гнев. Аринал к тому времени изменился неузнаваемо – из великодушного и храброго правителя он превратился в кровожадного тирана. Из особо приближенных к себе людей он создал тайный Орден Привратников. По Билибилису пошли пугающие слухи о кровавых жертвоприношениях в подвалах цитадели, о жутких обрядах, которые проводил Аринал для того, чтобы призывать обитателей Запределья. Многое из этих рассказов было правдой. Власть над обитателями Запределья имеет обратную сторону – чтобы они служили тебе, необходимо платить. Аринал платил им кровью несчастных, которых приносили в жертву его Привратники.

Авела к тому времени раскаялся в том, что совершил. Он искал способа остановить вторжение из-за Врат. Маг вступил в тайные переговоры с дальним родственником Аринала, графом Ригерсом. Узнав о том, что происходит в Билибилисе, Ригерс стал действовать быстро и решительно. Из своих воинов он выбрал самых опытных и хорошо обученных и с этим маленьким отрядом неожиданно прибыл в Билибилис. Подкупленная Авелой стража открыла ему ворота. Ригерс застал Аринала врасплох; тиран не успел вызвать подкрепление из-за Врат. Аринал и его приспешники были перебиты рыцарями Ригерса. Ригерс со своими воинами спустились в подземелья цитадели и обнаружили там страшные свидетельства преступлений Аринала – ужасные машины, при помощи которых медленно и изощренно убивали людей и глумились над телами умерщвленных. Со смертью Аринала династия Геррел пресеклась. Советом знати граф Ригерс был избран новым правителем Билибилиса. Принц Виган – далекий потомок Ригерса.

– Да простит меня почтенный командор, но какое отношение эта занимательная история имеет к принцу Вигану? – не выдержал Давид.

– Самое прямое. – Хестри помолчал. – Вскоре после воцарения Ригерса маг Авела бесследно исчез. По всей видимости, он воспользовался своей властью над Вратами, чтобы перебраться в другой мир. Думаю я, он опасался, что Ригерс пойдет по пути своего предшественника и тоже захочет получить доступ к магии Перехода. Вместе с Авелой исчез и ключ от Врат. И в этот момент вернулся Аринал.

– Но ведь он был убит! – воскликнул Давид.

– Верно. Только тот, кто однажды умер, может вернуться обратно уже как вампир. Это и случилось с Ариналом. Он и его Привратники по всей вероятности, еще при жизни получили от демонов Запределья какой-то секрет воскрешения из мертвых. Как бы то ни было, но Аринал-Упырь и его собратья вернулись, ведь портал в подвалах цитадели все это время оставался открытым.

– Упорный он парень, этот Аринал! – Давид посмотрел на Ворша. – Что скажешь, ведун?

– Давай послушаем командора, – ответил русич.

– Я подхожу к концу моего рассказа. – Хестри обвел рукой собрание магов. – В день, когда о воскресении Аринала стало известно Ригерсу, он создал Священный Храм, собрав самых знающих магов со всего Билибилиса. Маги сумели наложить сильнейшее заклятие на двери подземелья, сделав их непроходимыми для Аринала и его упырей. Магическая печать была нерушимой более тысячи лет, пока принц Виган из детского любопытства не спустился тайком в катакомбы под дворцом и нечаянно не взломал ее.

– Ва! Как мог простой мальчишка открыть дверь, которую заворожили маги! – в искреннем изумлении воскликнул Давид, совершенно не задумываясь о возможной реакции магов на его слова. Впрочем, Хестри воспринял излишнюю эмоциональность воина очень спокойно.

– Принц Виган – не простой мальчик, рыцарь. Его обучали самые разные учителя, в том числе и маги, так что принц посвящен во многие тайны сразу нескольких школ магии. Возможно, играя в катакомбах, принц наткнулся на дверь, которую никак не мог открыть. Тогда он применил одно из заклинаний, открывающее даже магические замки. К несчастью, заклятие Нераскрываемой Двери было наложено так, что никакая магия не смогла бы открыть дверь изнутри, зато любой маг вполне мог снять печать снаружи.

– И принц оказался в подземелье, где до сих пор скрывается Аринал и его вампиры?

– Другого объяснения нет. Открыв дверь, Виган неминуемо должен был столкнуться с Проклятыми. То, что случилось с принцем, доказывает, что моя догадка правильная.

– Вот в чем дело! – Давид покачал головой. – Но почему вы не закрыли эту дверь?

– Мы пытались. Как только о случившемся стало известно, Храм послал в катакомбы под дворцом трех опытных боевых магов с охраной из тридцати воинов. Возглавлял охрану мой сын Боркен, с которым вы уже встречались. Обратно вернулись всего пять человек. Они рассказали, что катакомбы кишат вампирами и прочей нечистью. – Хестри сделал паузу. – Боркен и его люди сделали все, что могли. Я лишь позже узнал, какую цену им пришлось заплатить за попытку закрыть дверь в Зал Портала.

– Они…

– Стали вампирами. Лишь сильнейшие магические снадобья позволяют моему сыну и другим пострадавшим подавлять развитие страшной болезни, сохранять человеческий облик и выдерживать солнечный свет. Но болезнь все время прогрессирует, и скоро снадобья окажутся бессильны.

– Теперь понятно, почему в деревнях на нас выли собаки, и люди прятались, завидев людей Боркена, – пробормотал Ворш. – А мы ночевали с ними в лесу!

– А дверь?

– По-прежнему открыта.

– Так, и ты хочешь, чтобы мы ее закрыли?

– Прости меня, воин, но тебе это не под силу. С тобой случится то же, что и с Боркеном.

– Тогда чего же ты хочешь?

– Чтобы закрыть Врата в Зале Портала и навсегда покончить с Ариналом и его отродьем, нужен ключ. У нас его нет. Ключ Авелы исчез вместе с ним, однако ваше появление тут дает нам шанс заполучить его обратно.

– С чего ты так решил, командор?

– Ключ находится в вашем мире, иначе вы не смогли бы сюда попасть. Его сила таинственным образом распространилась на вас, значит, вы как-то связаны с этим ключом. Это очевидно.

– Из твоих слов, почтенный маг, следует, что нам нужно вернуться в наш мир, отыскать ключ и передать его тебе, – сказал ему Ворш. – Но чем это может помочь принцу Вигану?

– В Зале Портала, там, где сейчас логово вампиров, есть источник с живой водой. Он исцелит принца и… моего сына. Если мы найдем ключ, мы остановим вторжение Нежизни и спасем тех, кто уже пострадал в этой войне. Пока же никто не сможет войти в Зал Портала, не подвергая себя смертельной опасности.

– А ключ Аринала?

– Он был погребен вместе с убитым тираном.

– Почему же его не взяли из могилы позже?

– Ты не понимаешь, чужеземец. Наша вера запрещает вскрывать захоронения. Аринала похоронили в спешке, и никто не догадался забрать с тела изготовленный Авелой ключ. Сам же маг спохватился слишком поздно, когда ничего нельзя было сделать. Да и стоит ли осуждать его и короля Риверса? Никто не мог даже себе представить, что тиран найдет способ обмануть смерть. Единственный способ завладеть ключом Аринала-Кровопийцы – это убить упыря.

– Вай, Аствац, ну и история! – Давид хлопнул себя ладонями по коленям. – Ты хочешь, командор, чтобы мы нашли ключ. Но где его искать? Как он выглядит?

– Никто этого не знает. Но у ключа есть два свойства – он всегда приносит несчастья и еще им нельзя овладеть против воли того, кто его носит.

– Загадки, загадки! – Давид толкнул локтем притихшего Ворша. – Чего молчишь, ведун?

– Я думаю, – ответил Ворш, и его глаза загадочно сверкнули. – Мне понятно, чего от нас хотят почтенные маги Храма. Но чтобы найти ключ, нужно вернуться обратно, в наш мир. Как это сделать?

– Мы позаботимся об этом. Только обещайте мне одно – вы немедленно приступите к поискам ключа, когда совершите Переход.

– Обещаю, почтенный. Только как мы передадим его вам?

– Ваш маг сумел один раз пройти границу между мирами, сумеет и во второй, – сказал Хестри, глядя на Ворша. – Тем более что обладая ключом, это будет совсем нетрудно сделать. Так мы договорились?

– Мы сделаем все, что можем, – сказал Давид, вставая. – Но сначала мы должны выполнить наше задание. Когда мы сможем вернуться в наш мир?

– На рассвете. Мы за ночь успеем все подготовить для Перехода. – Хестри устало улыбнулся. – Надеюсь, что вы сумеете спасти нас от гибели. А сейчас идите с миром. За дверями стоит охрана, она сопроводит вас к гостевым покоям.

– Нам не нужна охрана, – повысил голос Давид. – Зачем нам охрана?

– Уже ночь, а дворец Билибилиса имеет много тайных проходов, и упыри о них знают, – ответил Хестри. – Если вам дорога жизнь, не выходите ночью из отведенных вам покоев.

III

Ольга и Ивка блаженствовали. После утомительной и опасной дороги, после всего пережитого, уют и роскошь дворца принца Вигана казались волшебной сказкой. Служанки принесли им горячей воды для омовения и новые роскошные платья – лиловое бархатное для Ольги и зеленое из парчи для Ивки. Теперь, умывшись и переодевшись, Ольга и в самом деле ощущала себя княжеской невестой. Что же до Ивки, то девушка не отходила от большого зеркала, рассматривая себя и вздыхая от восторга.

– Что, нравишься себе? – с иронией спросила Ольга.

– А то! – Ивка забросила за спину тяжелую косу, подбоченилась. – Прям боярыня! Возьмешь меня к себе, когда княгиней-то станешь?

– Спрашиваешь! – Ольга подошла к Ивке, обняла подругу. – Я без тебя теперь не смогу. Ты мне ближе сестры стала.

– А Некраса?

– Тсс! – Ольга сделала страшные глаза. – Веришь, нет ли, все о нем думаю. Куда теперь его девать, ума не приложу. Не могу я его прогнать от себя, он ведь все эти тяжкие дни с нами был. Меня защищал, жизни не жалея. Только вот согласится ли Ингвар Некраса в полк свой взять?

– Коли попросишь хорошо, согласится. Мы, бабы, над мужиками великую власть имеем. Чаю, Ингвар твою волю будет с полслова выполнять.

– Почему так решила?

– Знаю. Коли будешь его по ночам ласкать да любить, он в твоих рученьках как воск станет. Лепи, что хошь.

– Ой ли! – Ольга покраснела. – Неужто мужики так до всего до этого охочи?

– Еще как! – Ивка помолчала. – Я ведь наврала тебе тогда в бане, когда про Славяту-кузнеца сказывала. Была я с ним, понимаешь? Любились мы несколько раз. В ночь солнцеворота не выдержала я, ушла с ним в лес. Больно интересно мне было, что женщина чувствует, когда с мужчиной соединяется.

– И что… чувствует? – Ольга опустила взгляд.

– Женщиной себя чувствует. – Ивка провела ладонями по бедрам, туго обтянутым зеленой парчой нарядного платья. – Владычицей. Властвует она над мужчиной в такие мгновения. Силу великую над ним имеет. Я это по Славяте поняла. Вот и ты будешь над мужем своим такую власть иметь. Он для тебя все сделает, только прикажи. Но для того надо тебе любить учиться. Одной красоты мало, нужно знать, как и куда поцеловать, где погладить, что и когда шепнуть на ушко, а когда и закричать, застонать погромче.

– Да ну тебя! – Ольга тряхнула волосами. – У меня от твоих речей даже спина покраснела.

– А ты не красней, – сказал Ивка. – Нет в любви ни срама, ни грязи, если с избранником своим ложишься, если сердце ему вместе с телом своим отдаешь. Такая любовь светлая и чистая, как родник, что возле Выбут течет, и творит она радость и жизнь новую. Когда влюбленные соединяются, мать-земля радуется. Но если нет любви, то худшей муки не сыскать.

– Ты о чем это?

– О том, что на корабле варяжском случилось. Я ведь знаю, что было со мной. Пробовала вспомнить – не выходит. Только тьма, боль и стыд великий. Будто сон дурной припомнить пытаешься. Но боль и страх остались. До сих пор кожа будто грязью покрыта. Если бы не Ворш…

– А что ты про ведуна нашего скажешь?

– Хороший он. – Ивка печально улыбнулась. – Лучше, чем Славята. Гляну на него, и страхи свои забываю сразу. На край света за ним бы пошла.

– Чего же не пойдешь?

– А нужна ли я ему? Всю дорогу смотрела на него, пыталась в душу ему заглянуть. Только он взор свой от меня прячет. Раз смогла поцеловать его, и такой свет мне в душу заглянул, что сказать не могу! Но только нужна ли я ему такая, после псов этих урманских?

– Вскую[30] говоришь! – рассердилась Ольга. – Ты на себя посмотри – красавица прям, таких и в Киеве, чаю, не сыскать. Да по тебе князья сохнуть будут, коли увидят. Чего уж там Ворш твой. Он хоть и ведун, а тоже мужчина. Окрути его, глядишь, и счастливы вместе будете.

– Просто все у тебя, Олька, легко. Только вот стыд мой куда девать?

– Стыд не дым, глаза не ест, – заявила Ольга и топнула ногой. – Коли любишь, откройся, нечего тут стыдиться. Видела я, как ведун на тебя зыркает украдкой – чисто кот на сметану!

– Тихо! – Ивка сверкнула глазами. – Жених идет!

Некрас пришел к девушкам, чтобы передать им наказ от Ворша – никуда не выходить из комнаты, ни с кем не заговаривать, сидеть и ждать его или Давида.

– А где сам Ворш? – осведомилась Ивка.

– Его с чернявым этим, с Давидом, провожатый наш, Боркен, повел куда-то.

– А ты чего с ними не пошел?

– А кто меня звал? – искренне удивился Некрас. – Прочих гридней тоже не звали, они все тут в соседних покоях разместились.

– И ты с ними?

– Не, я к вам приставлен, – с гордостью сообщил Некрас. – Мне Ворш велел за вами присмотреть.

– Ишь ты, защитник какой! – фыркнула Ивка, подмигнула Ольге. – Ну, коли приставили, защищай.

– Я и буду. – Некрас как бы невзначай положил руку на рукоять короткого меча, ранее принадлежавшего бедняге Быне. – Защищу, если что.

– А то развлеки нас как-нито, – продолжала Ивка, игриво посматривая на подростка и теребя свою косу. – Спой нам чего, расскажи. Истории какие знаешь?

– А какие рассказать?

– Ну, про любовь, знамо дело. – Ивка снова подмигнула Ольге. – Про то, как парни за девками увиваются, чтобы сладкое получить. А коли не знаешь таких сказок, лучше вон иди с дружинниками побазлай. Расскажи им, как на затоне рыбу ловил, – вам, мужикам, такие байки в радость.

– Не знаю я ничего, – смутился Некрас. – Вы тут промеж себя говорите, а я пойду, у дверей встану. Оно лучше будет.

– Стой! – вдруг велела Ольга.

Некрас замер с открытым ртом. Девушка шагнула к нему, взяла за руку и ласково улыбнулась – улыбнулась так, что у Некраса замерло сердце и дыхание пресеклось.

– Ты не слушай Ивку, – сказала Ольга, глядя юноше прямо в глаза. – Это она шутит просто. Ты не уходи. Побудь с нами. Нам спокойнее будет. Мне спокойнее.

– Да я… да я что? Я ничего! Как скажешь, Оленька, зорюшка…

– И скажу, Некрасушка. – Ольга провела пальцами по румяной щеке Некраса. – Когда ты со мной, мне ни навии, ни колдоба не страшны. Ты ведь мой гридень, заступник мой лучший. Верно ли говорю?

– Верно? – Некрас вдохнул воздух, взгляд его стал похож на взгляд сомнамбулы. – Не то слово, как верно! Я… ты… я…

– Вижу, понял ты меня, – сказала Ольга с чарующей улыбкой. – А теперь ступай к дружинникам и передай от меня, чтобы Ворша просили сразу по возвращении к нам зайти. Говорить с ним хочу. Передай и возвращайся тотчас. Нам без тебя с Ивкой страшно будет.

Некрас задохнулся от избытка чувств, выскочил из покоев. Ольга повернулась к Ивке – та смотрела на нее с недоумением.

– Чего это ты? – спросила Ольга.

– А ты чего?

– Слова твои вспомнила, про власть над мужчинами. – Ольга сверкнула глазами. – Попробовать захотелось.

– Этот, что ли, мужчина? Сопляк малахольный.

– А мне он нравится. Преданный такой.

– Еще влюбись в него, гляди.

– А и влюблюсь. – Ольга невесело улыбнулась. – Сердце мне подсказывает, что не буду я мужа любить. А любить хочется.

– Напрасно ты так о князе думаешь. Он ведь человек большой, коли заподозрит, что ты на смерда безродного глаз положила, в гнев придет. Как бы беды не было.

– Ох, бередишь ты мне сердце, Ивка! Уж не знаю, откуда новой невзгоды ждать. Я ведь все последние дни будто во сне живу. Такое с нами со всеми творится – поверить трудно. Вся надежда моя на то, что заступники у нас хорошие. Я, когда из Выбут уезжала, не боялась. А сейчас от страха ноги у меня слабые. Кругом нечисть мерещится. Такая жуть одолевает, хоть в крик кричи.

– А по тебе не скажешь.

– Стараюсь я сильной казаться. Тут недавно видение мне странное было, то ли сон, то ли явь. Старуху я видела, ворожею. Сказала она мне, что мой отец вовсе не Ратша, а сам Рюрик Новгородский. От него якобы мне какая-то сила особенная передалась, о которой многие до сей поры и не знают.

– Верно ли? – Ивка недоверчиво посмотрела на подругу. – Так и Ингвар, князь киевский, нареченный твой, тоже сын Рюриков. Как же так может быть, чтобы сестру за брата замуж выдать? Зло это великое, Олег – князь никогда бы такого не сотворил. Даже подумать страшно.

– Вот и я об этом думаю. Или пустое было мне видение, или же что-то скрывают от меня.

– Наваждение это пустое. Хотя… Ты сама-то как чувствуешь?

– Что чувствую?

– Про отца своего. Ты Ратшу по сей день батюшкой своим почитаешь?

– Знамо дело. Он ко мне так ласков был, даже поверить не могу, что не родной он мне. Мыслю, морок это был пустой, видение то со старухой.

– Ты в хорошее верь. – Ивка обняла подругу. – Доедем мы до Киева, живые и невредимые. Верю я, все у нас с тобой хорошо будет.

– Послушай, Ивка, а про какую стаю ты все Воршу говорила?

– Стаю? – Ивка заметно побледнела, выпустила Ольгу из своих объятий. – Про стаю говорила?

– Случаем довелось мне беседу Ворша с Давидом подслушать. Говорил Ворш, будто какая-то стая за нами по следу идет. И будто бы ты об этом ему сказала.

– Ничего я ему не говорила. – Ивка замотала головой, побледнела еще больше. – Напутал что-то ведун проклятый. Ни о какой стае не ведаю!

– Ивка, ты лучше мне правду скажи. Я ведь храбрая. Оно лучше правду знать, чтобы готовой ко всему быть.

– Вот сама Ворша и спрашивай. А я не знаю ничего!

Ольга открыла рот, собираясь упрекнуть подругу в неискренности, но тут вдруг почувствовала, как на нее пахнуло холодом, да так, что мертвящий озноб пробежал по спине. Ивка вскрикнула, глаза ее округлились. Ольга обернулась и с изумлением увидела у двери в покой молодую женщину, закутанную в длинный темный плащ с капюшоном.

– Некрас! – взвизгнула Ольга, но странная гостья вдруг упала перед девушкой на колени и зашептала:

– Молю вас, ваше величество, выслушайте меня!

– Кто ты? Как ты сюда попала?

– Я Айсе, служанка принца Вигана. Вы видели меня сегодня во время аудиенции.

– Служанка? – Ольга немного успокоилась, она узнала девушку, к тому же в облике Айсе не было ничего угрожающего. – Как ты прошла сюда?

– Плащ, который на мне, помог. Это Плащ Теней, в нем человек может надежно спрятаться от любопытных взглядов.

– Ольга, не говори с ней! – Ивка решительно шагнула к служанке принца, грозно сверкнула глазами. – Крадешься, как тать, колдовской плащ надела, а хочешь, чтобы мы с тобой говорили, да?

– Погоди, Ивка. – Ольга взяла гостью за плечи, заставила подняться на ноги. – Зачем пришла?

– Меня послал к вам принц Виган. Он хочет встретиться с вами наедине для очень важного разговора.

– Твой принц – навия, упырь. Как я могу доверять ему?

– Ваше величество, умоляю вас послушать меня. Принц Виган просил передать, что от этой встречи зависит его судьба. Вам ничто не угрожает, поверьте. Если сегодня вы не встретитесь с моим господином, завтра будет поздно. Ваши придворные рыцари отправились на встречу с иерархами Храма, не так ли?

– Отправились. Ну и что?

– А то, что это ловушка. Вам всем угрожает большая опасность. И если с вами что-нибудь случится, ваше величество, принц Виган потеряет последнюю надежду на спасение.

Ольга беспомощно развела руками, повернулась к Ивке. Та лишь покачала головой – не вздумай. Но в глазах Айсе не было ни угрозы, ни скрытого зла, только бесконечная мольба о помощи. Давид строго-настрого запретил ей покидать свои покои. Но Давид ничего не узнает…

– Не позволю! – Ивка будто прочла ее мысли. – С ума сошла, что ли?

– О чем принц собирается говорить со мной? – спросила Ольга у Айсе.

– О страшной опасности, которая вам угрожает. Маги Храма хотят использовать ваших друзей, чтобы получить ключ.

– Какой еще ключ?

– Я не могу вам всего рассказать, ваше величество. Это большая тайна, и ее знает только принц Виган. Он желает сам с вами поговорить.

– Хорошо, – решилась Ольга. – Я встречусь с принцем.

– Никуда ты не пойдешь! – Ивка схватила ее за плечи, но Ольга вырвалась из рук подруги и так на нее посмотрела, что Ивка сразу стихла.

– Сказала и пойду, – тихо и отчетливо добавила Ольга. – Но не одна. С тобой и Некрасом. Пусть нас проводит.

– Ваше величество, – начала было Айсе, но Ольга оборвала ее властным жестом. Подошла к двери, открыла ее, выглянула в коридор. Некрас прохаживался неподалеку, уперев правую руку в бок. Увидев Ольгу, юноша немедленно подбежал к ней.

– Пойдешь с нами, – велела Ольга. – И не говори ничего. Как я решила, так и будет.

В переходах и залах дворца было пусто. Даже стражи – и той нигде не было видно. Видимо, тень принца Вигана витала здесь повсюду, и обитатели дворца стремились с наступлением темноты укрыться в более безопасных местах. Следуя за Айсе, Ольга, Ивка и Некрас оказались сначала в парадных чертогах, которыми уже проходили этим утром, а потом и в апартаментах самого принца Вигана. Наконец, Айсе привела их к огромным бронзовым двустворчатым дверям, прошептала что-то – и двери открылись, пропуская русичей в полутемный зал, освещенный лишь слабыми красноватыми огоньками лампадок, пропахший резким запахом каких-то бальзамических курений.

Принц Виган сидел в кресле у растопленной печи. Ольга не без содрогания глянула в лицо мальчика. Она увидела только горящие ввалившиеся глаза – нижняя часть лица принца была закрыта черным шелковым шарфом. А Виган, завидев их, немедленно встал, протянул к ним руки, словно хотел обнять гостей.

– Как хорошо, что ты пришла, девочка! – воскликнул принц. – Я так боялся, что ты не захочешь говорить со мной.

– Зачем звал? – Ольга невольно шагнула назад, когда Виган двинулся к ней, а Некрас поспешил подойти к ней поближе, хотя у него у самого от страха дрожали ноги. Виган понял состояние гостей, замер на месте, и только в глазах его появился немой упрек.

– Я понимаю, ты боишься меня, – сказал он Ольге. – Но я не собираюсь причинить тебе зло, клянусь памятью моего отца, короля Дориана. Я позвал тебя потому, что мне необходима твоя помощь. Только ты можешь помочь мне.

– Чем это я могу тебе помочь? – спросила Ольга.

– Сначала выслушай меня. Мой рассказ покажется тебе странным и невероятным, но только так я могу убедить тебя в своих чистых намерениях. Только ответь вначале – где воины твоей свиты?

– Я слышала, что командор пожелал говорить с ними.

– Я так и знал. – Виган глубоко вздохнул. – Глупо было бы считать, что Хестри не воспользуется вашим появлением здесь в своих корыстных целях.

– О чем ты говоришь?

– Пойми меня правильно, милая девушка. Я знаю, что мой вид внушает тебе страх и отвращение. Но павшее на меня проклятие тяготит и меня. Больше всего на свете я желал бы избавиться от него.

– Вот как? – Ольга исподлобья посмотрела на принца. – А я здесь при чем?

– Ты дитя королевской крови. Только тебе дано сделать выбор, который избавит меня и эту несчастную страну от зла.

– Мне?

– Тебе трудно поверить, я знаю. В эту минуту, когда мы беседуем с тобой, мой лукавый родич Хестри и маги Храма говорят почти то же самое вашим воинам. Я знаю, о чем они попросят ваших спутников – добыть ключ от Ворот Пандемониума и остановить вторжение Нежизни. Но Хестри лукавит – у него другая цель. Он лишь хочет воспользоваться ключом для того, чтобы захватить мое королевство и окончательно меня погубить.

– Я не понимаю тебя, принц.

– Позволь мне все объяснить. Еще недавно я был обычным подростком и даже представить себе не мог, какая страшная беда разразится надо мной. – Принц с горькой усмешкой показал Ольге свои руки, затянутые в матерчатые перчатки. – Даже здесь, в этом чертоге, я вынужден носить одежду, пропитанную бальзамирующими растворами. Мое тело распадается, и скоро я стану похож на чудовище. А мне всего пятнадцать лет, и я очень хочу жить. Болезнь лишила меня возможности наслаждаться солнечным теплом, чувствовать вкус пищи, играть со сверстниками, охотиться и путешествовать. Я обречен все время находиться в этом дворце, который ненавижу и называю своим склепом. А во всем виноват он, командор Хестри. Хочешь выслушать мою историю?

– Расскажи, что случилось с тобой.

– Четыре года назад умер мой отец. Он был хорошим человеком, и я очень сильно переживал его смерть. Матери своей я никогда не видел, знаю только, что она ушла из жизни очень молодой, когда мне было всего два года от роду. В год смерти отца мне было одиннадцать лет, поэтому орданс – высший совет знати, – назначил моим опекуном моего дядю, герцога Тарманаха. Сразу скажу, мой дядя человек благородный и великодушный, народ его всегда любил, да и мне он почти заменил покойного отца. Больше трех лет он от моего имени правил страной, и мое королевство процветало. Однако случилось так, что Хестри, глава храмовников, задумал сам стать королем. У него есть на это право – Хестри потомок Ригерса, одного из правителей древности, так что в его жилах тоже течет королевская кровь. Сначала Хестри сделал все, чтобы отдалить от меня дядю. Он подстроил против герцога обвинение в заговоре с целью захвата власти. Орданс изгнал Тарманаха из столицы и передоверил регентство Хестри. Я тогда еще плохо понимал, что происходит.

– И что же твой дядя?

– Он был связан по рукам и ногам – ведь я остался заложником у храмовников. Герцог Харманах удалился в свои владения на самой границе королевства и поклялся, что никогда не будет воевать с законным правителем страны. Междоусобица, на которую тайно надеялся Хестри, так и не началась, и его коварный план захватить власть силой провалился. Тогда глава храмовников решил действовать хитростью. Он решил использовать нежить для того, чтобы возвеличить Храм и себя, как главу этого храма. При помощи некромантии он вызвал из Запределья самого Аринала, проклятого короля Билибилиса.

– Зачем он это сделал?

– Аринал владел тем, чего очень желал Хестри – ключом от Ворот Пандемониума. Подчинив себе Аринала, командор храмовников получил этот ключ и сумел открыть древний портал в подземелье этого дворца. Я узнал об этом совершенно случайно, примерно полгода назад. Подслушал разговор Хестри и его сына Боркена. Теперь я понимаю, что они намеренно все сделали так, чтобы я узнал о тайном портале и попытался увидеть его. Я всегда был очень любопытен.

– И ты пошел в подземелье?

– Да. Я совершил ужасную ошибку. Я не мог даже предположить, что задумал Хестри. Мне без труда удалось снять магические печати с дверей подземелья. А там, в глубине дворцовых подвалов, я повстречал Аринала. Он жаждал отомстить своему убийце Ригерсу – и отомстил. Ведь я тоже потомок Ригерса. Укус Аринала превратил меня в того, кем я стал теперь.

Конечно, Хестри сделал вид, что случившееся со мной несчастье ужаснуло его. Я и представить не мог, что он притворяется. Маги Храма пытались лечить меня, но болезнь все равно развивалась. Я превратился в затворника. Единственным близким мне человеком, который не бросил меня, стала моя учительница Айсе. Хестри вполне доверял ей – ведь Айсе добровольно приняла то, что храмовники называют Бессмертием.

– Как? – Ольга повернулась к молодой женщине, стоявшей в стороне. – Так ты тоже…

– Увы, ваше величество! – Айсе печально улыбнулась. – Это был единственный способ остаться рядом с моим любимым принцем.

– Погоди, принц, как же так? А обличье? Почему ты совсем другой?

– Тому есть объяснение. Я потомок Ригерса, и страшная болезнь разрушает меня гораздо быстрее. К тому же Айсе лишь недавно решилась разделить мою участь. Вампиризм еще не проявился в ее облике так же сильно, как в моем. Как и в облике командора Хестри.

– Он что, тоже упырь?

– И он, и Боркен, и прочие маги Храма. Все они добровольно приняли Бессмертие. Более того, они не сдерживают своей жажды крови, как я и Айсе. Живая кровь позволяет им сохранять человеческий облик, поэтому в них непросто узнать вампиров. Пока Хестри удается скрыть размеры происходящего бедствия, но зловещие слухи все равно ползут по стране. Я знаю, что день ото дня количество подобных существ в Билибилисе растет, и люди живут в страхе. Мое королевство гибнет. Но худшее еще впереди – скоро весь Билибилис будет поражен ужасной заразой, которая ползет из этого дворца.

– А наши друзья?

– Они сильно рискуют, общаясь с Хестри. Но я думаю, им пока ничто не угрожает. Хестри нужен второй ключ от Ворот.

– Ключ?

– Я не сказал тебе самого главного. Когда-то Аринал велел своему магу Авеле открыть Врата в Запределье – он желал использовать мощь демонов Темного мира в борьбе с врагами. Авела вынужден был подчиниться, но тайно от своего повелителя изготовил еще один, второй ключ от Врат. После гибели Аринала Авела бежал из Билибилиса через открытый им портал и оказался в вашем мире. Только так можно объяснить ваше появление в моем королевстве. Два ключа открывают двери в две стороны. Насколько я знаком с Магией Перехода, таких ключей можно изготовить множество, и они всегда будут парными. Два ключа – два мира, которые они соединят. Однако изготовленные Авелой ключи с самого начала имели еще одно назначение: с их помощью стало возможным открыть портал в Пандемониум и поддерживать его открытым. Если так, то вашему миру тоже угрожает беда.

– Беды уже начались, – вздохнула Ольга. – И к нам на Русь лезут навии. Теперь понятно, чего от нас здесь хотят.

– Хестри надеется использовать вас. Он давно хочет заполучить этот ключ, но не может этого сделать – он и подобные ему вампиры не могут перейти границу миров. Ваше появление здесь стало для Хестри настоящим подарком. Он обманывает вас, хочет использовать в своих целях.

– Зачем ему ключ? Ведь Ворота уже открыты!

– Хестри боится Аринала. Они оба могут оспаривать мой трон. Они имеют на него право. Я думаю, что теперь, когда Хестри захватил в Билибилисе власть, он хочет загнать Аринала опять в Пандемониум и закрыть Ворота. Аринал Проклятый – слишком опасный союзник. Вот почему Боркен пощадил вас в лесу, вот зачем Хестри пожелал встретиться с твоими друзьями. И потом, имея два ключа, командор сможет в любой момент открыть портал в Пандемониум и вызвать его обитателей. Это невероятная власть и мощь. Добавь к этому бессмертие, которым он уже обладает, и ты поймешь, почему мне так необходима ваша помощь. Я знаю, с чем вы встретились в своем мире, прежде чем попали в мой. Поверь мне, это лишь начало кошмара, который неизбежно погубит твою страну.

– Почему ты думаешь, что я справлюсь?

– Ты обладаешь особой силой. Прости меня, что я говорю тебе об этом, но Темный мир почему-то к тебе благоволит.

– Ты и это знаешь?

– Я вампир и умею читать мысли.

– Страшно-то как! – Ольга поежилась, отвела взгляд от закутанного шарфом лица принца Вигана.

– Я должен остановить это безумие, девочка. Я не хочу, чтобы моя страна превратилась в вотчину живых мертвецов. Только времени у меня на это остается все меньше и меньше. Если я умру, мой дядя, герцог Тарманах, не сможет ничего сделать, и храмовники-вампиры окончательно погубят Билибилис.

– Ты умрешь? – не выдержала Ивка. – Но как же так! Упыри ведь бессмертны.

– Да, если пьют кровь живых. – Принц помолчал. – Я этого не делаю. Мне противно.

– Бедный! – Ольге вдруг стало жаль Вигана, хотя она все еще испытывала перед ним ужас. – Можно ли тебе помочь?

– Можно. У меня есть одна, невозможная надежда. И эта надежда – ты, девочка.

– Что я должна сделать?

– Вернуть ключ. С его помощью я смогу закрыть Ворота Пандемониума и покончить с нашествием Нежизни.

– Ты?

– Только я. Больше того, у меня есть надежда на исцеление. Хестри как-то проговорился, что в подземелье, где находится портал, есть очень необычный колодец. Его вода продлевает жизнь и исцеляет любые болезни. Сейчас этот колодец недоступен, потому что его стережет Аринал и его упыри, но когда с ними будет покончено, я смогу исцелиться. Помоги мне, и я щедро награжу тебя.

– Мне не нужна награда. Просто мне жаль тебя.

– Спасибо, – вздохнул принц. – Сегодня ночью я помогу вам бежать из Билибилиса. Утром будет поздно: вы окажетесь во власти Хестри и его окружения. Храмовников много, и они превосходные бойцы. Если ключ попадет к нему в руки, я буду обречен. Все мое королевство будет обречено. Поэтому обещай мне, что когда твои воины вернутся, ты расскажешь им обо всем, что узнала от меня. Прими решение обдуманно. Я не хочу тебя неволить. Я лишь молю тебя помочь мне и моей стране избавиться от проклятия. Вот, возьми. – Принц снял с шеи талисман на цепочке и подал Ольге. Девушка взяла талисман, глянула на него: на овальном медальоне было искусно вычеканено изображение головы орла. – Если захочешь помочь мне, просто надень его на шею. Об остальном не волнуйся, все пойдет, как должно. А теперь идите с миром.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать, принц?

– Мне нечего больше сказать. В тебе мое спасение, девочка.

– Не называй меня девочкой. Я Ольга, будущая княгиня киевская.

– Спаси меня, Ольга, княгиня киевская, и ты не пожалеешь об этом.

– Я еще не приняла решение, принц. Я должна поговорить с моими воинами.

– Я жду твоего решения. И прошу тебя еще раз – сделай правильный выбор…

IV

Давид был в ярости. Он так громко начал браниться, мешая армянские и русские слова, что Ворш бросился к нему и чуть ли не зажал рот рукой. Давид понял, смолк, но тут же забегал по чертогу, как умалишенный, бешено жестикулируя и хватаясь за рукоять меча. Ворш тем временем приблизился к Ольге.

– Тебе было велено никуда не выходить, – сказал он с упреком в голосе. – Не ведала, поди, где мы и кто тут нам может повстречаться? Зачем пошла к принцу?

– Пошла, потому что хотела пойти. – Ольга сердито топнула ногой. – А ты понимаешь, что тут творится? Хочешь сказать, напрасно я с принцем разговаривала?

– Теперь вижу, что не напрасно. Я догадывался, что дела наши плохи, но не чаял, что настолько. Некрас!

– Чего? – Юноша вздрогнул.

– Поди за дверь, посмотри, нет ли кого в коридоре. Если увидишь что, предупреди стуком. Уяснил?

– Уяснил. – Некрасу очень не хотелось выходить из покоя, где собрались русичи, где чувствовал себя в безопасности. Однако приказ Ворша следовало исполнить. С тяжелым сердцем юноша отправился к выходу.

Между тем Ворш обошел весь покой, внимательно рассматривая стены, мебель, завешанные тяжелыми драпировками окна, выглянул на балкон. Оценил расстояние до земли и мрачно покачал головой.

– Уши в стенах ищешь? Или выход из этого капкана? – осведомился Давид. – Смотри хорошенько. Я так и знал, что этим собакам нельзя доверять!

– Что предлагаешь, Давыд-богатырь?

– Что предлагаю? Бежать надо!

– Мы в главной башне дворца, все выходы из которой охраняются. С балкона не спуститься – высоко, саженей пятнадцать будет. Нас всего восемь человек, из которых две девушки и подросток-смерд. Никому не известно, сколько тут воинов-упырей. Может, сто, может, двести. Даже если пробьемся, без лошадей далеко не уйдем. Нагонят. Если убьют, хорошо. Хуже, если подобными себе сделают.

– Знаю! – Давид смачно выругался, плюнул прямо на роскошный ковер. – Э, зачем я не зарезал этого старого ишака в его собачьем храме! Сейчас бы сердце не так болело.

– Ольга, оберег принца у тебя? – спросил ведун.

– Вот он. – Ольга достала из рукава подарок Вигана. – Принц велел его на шею надеть. Что, делать так, как он сказывал?

– Не могу я тебе ничего сказать, – сказал ведун и загадочно блеснул глазами. – И никто не сможет. Сама должна решать.

– Вот как? – Ольга рассердилась уже всерьез. – Я совета от тебя доброго жду, а ты…

– Выбор за тобой, ясная. Принц его тебе дал, мыслю я, волшебный это амулет.

Ольга дрожащими пальцами раскрыла замок массивной золотой цепочки, на которой висел амулет, попыталась надеть – и никак не могла застегнуть замок. Помогла Ивка, застегнула цепочку. Ольга машинально шагнула к зеркалу, чтобы рассмотреть подарок. И в этот момент с балкона послышался шум, похожий на хлопанье крыльев.

Давид с мечом в руке выскочил на балкон первым – и остолбенел. На парапете сидело удивительное существо. Зверь был величиной с молодого льва. Его белоснежная шерсть отливала серебром под луной, глаза светились яркими звездами. Увидев Давида, существо громко щелкнуло орлиным клювом и расправило огромные птичьи крылья, словно хотело, чтобы армянский богатырь получше его разглядел и убедился, что перед ним друг, а не противник.

– Грифон! – ахнул Давид, опуская меч. – Вай, Аствац, настоящий грифон! Я в «Бестиарии» изображение видел! Клянусь святым Николосом, я думал, это все сказки.

В следующую секунду грифон удивил армянина еще больше – завидев появившуюся на балконе Ольгу, удивительный зверь спрыгнул с парапета, мягко, совсем по-кошачьи, подошел к девушке и потерся своей орлиной головой о ее ноги. И Давиду все стало ясно, почему и ради кого этот красавец сюда явился.

– Мамочка, какой красивый! – восхитилась Ольга, гладя зверя. – Прям серебряный весь.

– Вот тебе и медальон, – сказал подошедший Ворш.

Дружинники выглядывали в дверь балкона, кто-то ахал от изумления, кто-то испуганно плевал за пазуху и делал отгоняющие духов знаки. Однако грифон был не настроен устраивать долгие смотрины. Повернувшись к Ольге спиной, серебряный зверь расправил крылья, обернулся к девушке, приглашающе повел головой и забил по плитам пола длинным львиным хвостом.

– Чего это он? – не поняла Ольга.

– Приглашает прокатиться, – серьезно сказал Ворш.

– Шутишь? – нахмурилась Ольга.

Грифон громко защелкал клювом, закивал головой. Давид Таренаци от изумления закрыл рот рукой.

– Он ждет, – сказал Ворш.

– А вы как же?

– Попроси его вернуться за нами, – улыбнулся ведун. – Тебе он не откажет.

Ольга с бешено бьющимся сердцем забралась на спину грифона, намертво вцепилась в его гриву. Когда зверь с поразительной легкостью взмыл в воздух, она закричала от ужаса и восхищения. В глазах темнело, ветер свистел в ушах, огромные крылья трепетали и хлопали, будто корабельные паруса. Сколько продолжался полет – вечность или секунду, – Ольга не знала. Она пришла в себя только на земле, когда слезла со спины грифона и огляделась. Ноги у нее дрожали, сердце трепыхалось, будто пойманная рыба, но волшебное ощущение полета и обретенной свободы было таким сильным, что ей захотелось закричать от радости. Ее обступали темнота и высокие деревья, где-то совсем рядом фыркали лошади. Потом она увидела человека, который вышел из тени деревьев и почтительно поклонился ей.

– Ваше величество! – сказал человек. – Я Альман, телохранитель принца Вигана. Теперь вы в безопасности.

– Мои спутники. Я никуда без них не пойду!

– Не беспокойтесь. Эракс доставит их сюда, только прикажите ему.

Ольга повернулась к грифону, но умный зверь и без слов ее понял, немедленно взмыл в воздух и растаял в ночном небе.

– Будто сплю, – сказала Ольга и зачурилась.

Альман засмеялся.

– Вы наверняка не знали, ваше величество, что каждый из правителей Билибилиса имеет геральдического зверя, который является символом власти и одновременно другом и защитником монарха. Геральдическим зверем покойного короля Дориана был мантикор. А вот принц Виган выбрал для себя серебряного грифона.

– Почему он меня послушался?

– Потому что принц отдал вам свой королевский амулет. Тем самым он дал вам временную власть над своим геральдическим зверем. К тому же в ваших жилах течет королевская кровь. К сожалению, когда Эракс закончит свою работу, мне придется забрать у вас этот амулет.

– А потом что?

– Эракс вернется к хозяину. А мы воспользуемся лошадьми.

Между тем Ольга услышала шум крыльев. Грифон доставил на поляну ошеломленного и притихшего Давида Таренаци. Армянин оживился, только когда услышал о лошадях.

Лошади были великолепны – вороные, огнеглазые, широкогрудые, с длинными гривами, с великолепной сбруей и седлами из тисненой кожи. Пока Таренаци восторгался выбранным конем, грифон доставил на поляну Ворша. Следующей была Ивка.

– Ну и чудеса! – выпалила Ивка. – А ты, ведун, что-то там про нежить болотную плел. Да что твоя нежить рядом с такими-то чудесами!

– Не страшно было лететь-то? – усмехнулся Ворш.

– Там было страшно. – Ивка внезапно бросилась ведуну на шею, заревела белугой. – Я уж думала… думала… кровь из нас всю попьют! Станем навиями бледными, как те были, что в Полчеве!

– Ну, полно тебе, – смущенно зашептал Ворш, обхватил голову Ивки ладонями, заглянул в глаза. – Не плачь, краса ненаглядная. Теперь от тебя на миг не отойду. Жизнь за тебя отдам.

Ольга увидела глаза Ворша, отвернулась. Взгляд ведуна, обращенный на Ивку, был слишком красноречив. И Ольга вдруг почувствовала зависть. Она завидовала Ивке. Придет время, кончится их долгая и опасная дорога, и Ворш с Ивкой найдут свое счастье. Они уже нашли его. А ей достанется муж, которого она никогда не полюбит. Ей, дочери Рюрика, который, как сказала ей Сигню, оставил стол княжеский ради любимой…

Эракс между тем быстро и деловито доставил на поляну киевских дружинников – Реттиля, Чагу и Вороню. Последним пассажиром грифона оказался Некрас. Юноша так сомлел от страха, что слез со спины серебряного зверя только с помощью Ворша.

– Спасибо тебе, красавец! – Ольга поклонилась грифону, серебряный зверь ответил гордым кивком, а затем хлопнул крыльями и взмыл в ночное небо. Ольга сняла с шеи медальон принца Вигана, отдала Альману.

– Надо спешить, – сказал телохранитель принца. – Если вас хватятся, погоня неминуема. Садитесь на коней, я провожу вас к Илек-Садару, это древнее святилище, где когда-то существовал проход между мирами.

– Думаешь, он откроется для нас? – спросил Ворш.

– Не знаю, – признался Альман. – Но это единственный способ доставить вас в ваш мир.

– Хорошо, я понял. – Ворш достал свой Алатырь-камень. – Подходи, доставай оружие, соколы киевские! Мыслю, нам опять придется драться.

От прикосновения волшебного камня по клинкам разливался синеватый огонь, и змеились слепящие искры. Однако когда Ворш провел камнем по своему посоху, раздался только слабый треск, и ведун нахмурился.

– Чего мрачный такой? – спросил Вороня.

– Камень мой силу потерял, – отвечал Ворш. – Слишком много ее мы в Полчеве затратили.

– И что теперь? – осведомился Чага.

– Чтобы вернуть силу Алатырь-камню, надобно его на требище Перуново положить. Да только где найти это требище?

– Нечего о пустяках говорить! – повысил голос Давид. – Ехать нужно.

– Верно говоришь, господин, – поддержал Альман.

Телохранитель принца пришпорил своего коня, и вороной жеребец рванулся вперед. Следом за Альманом пустил коня в галоп Давид, а за ним и остальные киевляне. Некрас старался держаться рядом с Ольгой. А Ворш скакал бок о бок с Ивкой. Он заметил, что девушка чем-то встревожена.

Над ночной степью пронесся пыльный смерч, и в его дуновении старый Араха услышал весть, какую давно жаждал получить. Его Гончие наконец-то взяли след русской волчицы. Колдун даже зажмурился от удовольствия.

Глупые урусы сами идут в пасть ада. Рассчитывали спрятаться за Кругом, но от всевидящего ока великого Эрлика нельзя спрятаться. Теперь Стаю ничто не остановит. Его Гончие совершат то, что не смогла ромейская волшба. Они разорвут плоть волчицы, выпьют ее кровь, размечут ее кости по Сумеречной Тропе. Проклятое семя Рюрика сгинет без следа, и Хазария будет спасена. Эрлик получит кровь жертвы. Араха даже облизнулся при этой мысли, будто уже чувствовал вкус русской крови на своих черных губах.

Одиннадцать черных псов взяли след. Скоро, скоро они нагонят жертву. И тогда Араха сможет сказать себе, что у народа хазар не стало злейшего врага. А потом они с Эрликом будут думать о том, как сокрушить иудейского бога, утвердившегося в Хазарии. Как вернуть хазар к алтарям, перед которыми молились их предки. Но это будет позже. Смерть русской волчицы даст им время на раздумье.

Донесшийся из недр ночи звук напугал лошадей. Кони заржали, заметались, и всадники с трудом удерживались в седлах.

– Ах ты, волчья сыть! – ругался Вороня, натягивая поводья и колотя коня пятками. – Взбесился, что ли?

– Что это было? – спросил Давид.

– Вроде волк, – неуверенно ответил Чага.

– В Билибилисе нет волков, – сказал Альман.

– Не погоня ли?

– Это где-то там, – сказал Вороня, показав рукой на восток. – Мы с полудня ехали.

– Так быстро? – удивился Давид. – Если так, у храмовников добрые лошади. Мы ведь все это время галопом скакали.

– Это не храмовники, – уверенно сказал Ворш. – Хуже.

– Ва! – воскликнул Давид. – Что может быть хуже упырей?

– О, опять! – крикнул Вороня, и все прислушались. Звук был низкий, вибрирующий и невыразимо зловещий. Ольга почувствовала, как ее сердце наполняет холод. Она посмотрела на своих спутников – их лица были сосредоточенными и напряженными.

– Вперед! – приказал Давид.

Отряд плотной группой понесся по дороге, петляющей между поросшими густым лесом холмами. Ночь была светлой, луна стояла высоко, но в этой пологой долине киевлян окружала тьма, которая теперь казалась особенно угрожающей. Сильные вороные кони неслись по дороге, выбивая подковами искры из камней, отмеривая верста за верстой древний тракт. Счет времени был потерян. А потом вдруг лес расступился, и кавалькада вынеслась на бескрайнюю равнину, ярко освещенную луной. Вокруг киевлян была только звездная ночь и замшелые каменные менгиры, торчавшие из земли по всей равнине.

– Уже близко, – крикнул Альман. – Вперед!

Ему ответил вой неведомой твари, в котором людям послышалось торжество хищника, уверенного, что жертва теперь от него не уйдет. Вой оборвался странным кашляющим лаем, а спустя мгновение люди услышали, как завыла другая тварь – на этот раз где-то впереди, в той стороне, куда они держали путь.

Ворш увидел лицо Ивки, ее глаза. В них были ночь и обреченность. У ведуна сжалось сердце.

– Стойте! – крикнул он.

Его послушались. Ведун оказался в центре круга, шесть пар глаз смотрели на него с вопросом и надеждой. Ворш подъехал к Ивке, взял девушку за руку.

– Это ведь Стая, так? – спросил он.

– Отчего меня спрашиваешь? – Ивка подняла на ведуна взгляд, полный тоски.

– Ты ведь их видела во сне. И я видел, когда входил в твой разум.

– Тогда чего пытаешь? Сам все знать должен.

– Какая еще Стая? – Давид подъехал к Воршу поближе. – Рассказывай, что еще за Стая свалилась на нашу голову.

– Хазары ее напустили. Им кровь Ольги нужна не меньше, чем ромеям.

– Волки, что ли? Или оборотни?

– Почитай, что оборотни. Страшный это противник. Куда страшнее лемуров или храмовников.

– Черные собаки, – сказала вдруг Ольга.

– А ты откуда знаешь? – Ворш порывисто обернулся к псковитянке.

– Знаю. Видение мне было.

– Вай ме, одни ясновидящие! – воскликнул Давид. – И что, много этих собак?

– Неведомо это. Может, и много.

– Ну и черт с ними! – подытожил Давид. – От лемуров отбились, и от них отобьемся. Поехали, нечего тут стоять. – Армянин повернулся к Альману: – Далеко еще ехать?

– Теперь прямо на север. Еще лиг пять.

– Ну, это совсем рядом! Едем!

Они неслись по равнине, вначале ровной и гладкой, а потом рассеченной глубокими промоинами и оврагами. Кое-где почва была топкой, и жирная черная грязь комьями летела из-под копыт лошадей. Постепенно над равниной начал сгущаться туман. Вначале похожий на дымку, он становился все плотнее и плотнее. Давид выругался – из-за тумана придется ехать медленнее, а враг недалеко. Словно подтверждая этот вывод, над равниной вновь пронесся злобный вой Стаи, на этот раз многоголосый и гораздо более близкий, чем прежде, – звери собрались вместе и теперь догоняли отряд.

– Не уйдем! – воскликнул Давид, осаживая коня. – Надо сражаться.

– Задумал что, Давыд-богатырь? – спросил Ворш.

– Конечно, задумал. Собаки идут по следу, так? Им Ольга нужна, да? Вот пусть Ольга и едет вперед с провожатым. А мы останемся и задержим псов.

– Не получится. – Ворш покачал головой. – Стая напущена на Ольгу. Закроем ей путь, так Стая нас минует и дальше побежит.

– Найдем место, которое нельзя обежать.

– Давай попробуем, – согласился Ворш, в душе понимая, что армянин прав, и другого выбора у них все равно нет.

Вожак стаи, еще недавно носивший имя Эзерэльтебер, втянул ноздрями воздух. Добыча была совсем рядом, близкий запах девяти лошадей и людей сводил с ума, переворачивал желудок спазмами, наполнял пасть зловонной ядовитой пеной. Еще немного – и они наконец-то утолят этот страшный мучительный голод, который не покидал их с той минуты, как они вышли на охоту во имя Эрлика. Никакая добыча, никакая плоть и кровь не смогут утолить адского голода Стаи, кроме крови той, на которую указала длань Эрлика. И жертва близко. Так близко, что теперь уже не уйдет. Запах жертвы силен. Жертва пахнет ужасом, и этот ужас оправдан. Стая Эрлика не может не внушать ужас. Еще немного – и воля Арахи будет выполнена. Одиннадцать псов взяли след, и ничто их не остановит.

Пес торжествующе завыл. Растянувшаяся по равнине Стая услышала клич вожака, начала подтягиваться к нему, чтобы составить атакующий клин. Псы знали, что у жертвы есть защитники, но оружие их не пугало. Человеческое оружие не страшно Гончим смерти. Очень скоро тела людей будут растерзаны в клочья, а кровь впитается в эту болотистую почву. Глупые урусы не понимают, с кем им предстоит встретиться. Они погибнут, но не остановят Гончих. Еще до исхода ночи с русской волчицей будет покончено.

Полуразрушенные ворота из белого камня выплыли из тумана так внезапно, что Ольга не успела их толком разглядеть. Отряд влетел в створ ворот и понесся по разбитой, заросшей низким кустарником каменной дороге вверх, к вершине плоского холма, на которой возвышались руины древних строений. И в этот момент под Чагой пал конь – истошно заржал, захрипел, замотал головой и рухнул на выщербленные плиты дороги, истекая кровью из ноздрей. Не успел Чага подняться на ноги, как участь его жеребца разделил конь Давида. Да и остальные лошади были при последнем издыхании: их ноги тряслись, пена облепила бока, ноздри казались раскаленными, а в глазах была мука.

– Приехали! – Давид, чертыхаясь, перевел взгляд с умирающего коня на спутников. – Теперь сам Бог велел драться. Поезжайте, я их задержу.

– Один? – Чага упер руку в бок. – Да как бы не так! Я с тобой.

– И я тоже. – Вороня спешился, встал рядом с Чагой.

– Что вы делаете? – У Ольги задрожали губы. – Мы же совсем близко от места, куда ехали!

– Вот и поезжай, ахчик, – спокойно сказал Давид. – Мы тебя догоним.

– Я с тобой, Давид. Без меня вы не пройдете за Круг. – Ворш спрыгнул с седла, взял в руки посох. – Пошли, в воротах мы их сможем задержать. Ты искал хорошее место для боя? Считай, что нашел.

– Ты… тоже? – Ивка сжала кулаки, ее глаза наполнились слезами.

– А куда деваться? Реттиль, ты с нами?

– Без меня вас убьют в первое же мгновение, – усмехнулся скандинав и что-то добавил по-норманнски. – Пошли, хватит стоять без дела.

– Я тоже с вами пойду, – промолвил Некрас и не выдержал, опустил глаза, когда встретился взглядом с Воршем.

– Нет, паря, ты с девушками пойдешь, – ответил ведун. – Ты им нужнее, чем нам. Не обижайся, в Полчеве ты себя молодцом показал. Придет время, хорошим гриднем станешь. Но совсем без охраны невесту княжескую нельзя оставлять. Идите, сила Перуна с вами! Времени нет на долгие прощания.

Ивка решилась: спрыгнула с седла, подбежала к Воршу, обняла его, прижалась губами к его губам. Дружинники заулыбались, Давид развел руками. Ворш мягко отстранил Ивку, показал глазами на Ольгу – мол, иди с ней.

– Не пойду! – прошептала Ивка, прижавшись головой к груди ведуна.

– Нет у нас времени на милования. Враг близко.

– Не пойду!

– Пойдешь. Если останешься со мной, я о тебе, а не победе думать буду. Тогда все погибнем и Ольгу не спасем.

– Обещай, что вернешься ко мне.

– Клянусь Перуном.

– Люблю тебя. – Ивка еще раз поцеловала ведуна и бросилась к лошади, вытирая слезы.

– Проваливайте! – закричал Давид, вытягивая из ножен меч.

– За мной, – велел Альман и пустил лошадь рысью к вершине холма. Ольга, Ивка и Некрас поехали за ним.

На вершине холма находилась невысокая круглая башня из неотесанного белого камня с полукруглым входом. Всадники осадили коней у этого входа. Некрас помог спешиться Ольге, Альман – Ивке. Бросив лошадей, беглецы вошли в башню.

Внутри было темно, пахло тлением и болотом. Альман прочел какое-то заклинание, и вдоль стен зала зажглись бледно-синие светильники, похожие на болотные огни. В центре круглого зала Ольга увидела огромную глыбу гранита со сквозным отверстием в человеческий рост. Глыбу украшали высеченные в камне концентрические круги и спирали.

– Сюда, ваше величество! – Альман подбежал к глыбе, помахал рукой. – Сейчас я открою проход.

Ольга стояла и смотрела, как телохранитель принца Вигана вложил медальон с головой грифона в одну из высеченных в камне спиралей. Из недр башни донесся глухой гул, будто под землей заработал какой-то могучий невидимый механизм. Пол под ногами задрожал, гранитный менгир окутался синеватым сиянием. Повинуясь жесту Альмана, Ольга подошла к глыбе. Заглянула в отверстие, которое теперь стало дверью. Она увидела солнечный день, ясное летнее небо с клочьями белых облаков, стройные березы, ивы и липы, раскачиваемые ветром, изумрудно-зеленую траву, голубые, желтые и белые полевые цветы. Она увидела Русь, родную, летнюю, мирную и сердце ее вдруг так сжалось от тоски и горя, что слезы хлынули у нее из глаз.

Она дочь Рюрика. Это ее мир, и она должна в него вернуться, чтобы спасти его. Там ежоглавы, там лемуры, еще невесть какая нечисть, там страшная Звезда Орка, которая несет Руси погибель. Но только возвращение случится не сейчас. Этот мирный цветущий пейзаж вдруг напомнил ей, что сейчас там, у ворот, ведущих к святилищу, ее воины, ее друзья, ее защитники принимают бой, защищая ее. Все эти страшные тяжелые дни они защищали ее. Уйти сейчас, оставить их одних? Никогда!

– Нет! – крикнула она. – Нет! Не пойду без них! Не пойду!

– Оленька, что ты? – Некрас подбежал к ней, заглянул в глаза с тревогой и беспокойством. – Что случилось?

– Они там умирают, а я здесь! – Ольга схватила Некраса за руку. – Некрасушка, нельзя так! Я княгиня будущая, и бросаю их. Они там за меня умирают, понимаешь?

– Так Давид велел. Ворш велел.

– Я княгиня! – Ольга оттолкнула Некраса, бросилась мимо остолбеневшего Альмана прочь от портала. – Я должна быть с ними!

Давид и Ворш встали напротив ворот, Чага справа от них, Вороня слева. Реттиль с луком наготове занял позицию на небольшом пригорке за спинами товарищей. Туман сгустился так, что люди с трудом могли видеть друг друга. Ждать пришлось совсем недолго – из белесой мглы раздался угрожающий вой, и следом за ним стал различим дробный топот приближающейся Стаи.

Ворш первым увидел врага. Он даже не удивился, что приближающаяся тварь в точности похожа на чудовищ, которые явились ему в видении – огромная, величиной с теленка, черная как ночь, с неопрятными космами шерсти на боках, изрыгающая пену. Реттиль поднял лук, послал первую стрелу, и в ближайшего пса будто ударила молния: тварь разлетелась в дымящиеся клочья. Вторая стрела Реттиля напрочь снесла голову еще одному псу, но сделать третий выстрел норманн не успел. Сразу две Гончие бросились на него, повалили на землю, начали рвать человека, выгрызая внутренности.

Давид с боевым кличем бросился на ворвавшегося в ворота пса, нанес секущий удар шемширом, целя в голову. Пес увернулся, с рычанием метнулся вперед, но Чага достал его ударом шестопера. Череп Гончей лопнул, забрызгав дружинника смрадными брызгами мозга и осколками кости. Давид торжествующе закричал, но в следующий миг увидел, что прямо на него широкими прыжками мчится громадный зверь, разбрызгивая пену, давясь свирепым лаем.

Зверь прыгнул. Давид, сбитый ударом, опрокинулся навзничь, мигом перевернулся на живот, успел подняться на колени – и тут пес прыгнул на него второй раз. Армянин ударил тварь рукоятью меча в морду, заставив попятиться. Мгновение спустя арабский шемшир, напитанный силой Алатырь-камня, обрушился на шею пса, легко рассекая мышцы, сухожилия и позвонки, оборвав свирепое рычание. Черная кровь забрызгала Давида с ног до головы. Времени радоваться не было – второй зверь зашел сбоку, бросился с хриплым лаем на Давида.

Армянский воин не знал, что атаковавший его пес некогда звался Эзер-эльтебером и был хазарским сотником. Но только пес не случайно напал на Давида. Вожак Стаи безошибочно определил, кто командует теми, кто встал между Стаей и ее жертвой. И теперь Эзер решил покончить с вражеским командиром.

Давид, оскалив зубы не хуже атаковавшего его зверя, наносил быстрые колющие удары мечом, отгоняя тварь. Но пес был настырен – раз за разом он бросался на армянина, пытаясь добраться до человека на расстояние укуса. Один из выпадов Давида достиг цели: пес завизжал от боли, попятился – острие меча глубоко проникло в его плечо. Давид замахнулся мечом, чтобы зарубить хищника. И сделал ошибку. Демонский пес рванулся вперед с непостижимой скоростью. Его клыки сомкнулись на бедре Давида, прогрызли кольчужные поножи, вонзились в плоть. Эзер еще успел ощутить дикую бешеную радость, когда человеческая кровь обжигающим сладким потоком хлынула ему в пасть. В следующее мгновение меч Давида обрушился на позвоночник пса, и Эзер разжал челюсти. С криком боли и ярости Давид пригвоздил раненую тварь к земле, а потом еще дважды ударил по шее, отделяя голову чудовища от тела.

Вороня прикончил одного из псов, убивших Реттиля. Второй увернулся от атак молодого дружинника, набросился на Чагу. Киевлянин оборвал прыжок пса ударом шестопера, начал молотить упавшую тварь, ломая ей кости. Третий пес прыгнул на Чагу в тот момент, когда дружинник поднял шестопер для удара, скользнул под занесенной рукой, вцепился клыками в горло. Чага захрипел, опрокинулся на спину, судорожно размахивая руками. Вороня вышел из оцепенения, кинулся на помощь Чаге. Схватил пса за голову обеими руками, резко повернул. Громко хрустнули позвонки, и чудовище мешком осело на Чагу, извергая из пасти вонючую белесую жижу. Вороня сбросил труп собаки с киевлянина и сокрушенно покачал головой. Чага еще двигал глазами, полными ужаса и немой мольбы, но сказать уже ничего не мог – кровь пузырилась у него на губах, толчками выплескивалась из перекушенных артерий на горле. Вороня закричал в ярости – и новая тварь, вскочив на пригорок, с которого еще недавно стрелял Реттиль, прыгнула на него, сбив дружинника с ног. Клыки пса содрали всю левую половину лица Ворони. В последние мгновения жизни, полные неописуемой боли, молодой псковитянин все же сумел вытащить из сапога нож, всадить его в брюхо зверя и потянуть вверх, распарывая брюшину и выпуская зловонные, кишащие червями внутренности твари.

Пес, некогда бывший командиром арсиев Мерваном, напал на Ворша. Ведун нанес сокрушительный удар посохом, но без магии Алатырь-камня посох стал бесполезен в схватке с созданным черным хазарским колдовством чудовищем, отскочил от твари, будто от скалы. Оборотень зарычал, кинулся на Ворша, повалил его на землю. Ведун увидел перед своим лицом полыхающие зеленым пламенем глаза, разверстую пасть, истекающую ядовитой гнойной пеной. Дыхание пса удушало трупным смрадом, от шерсти разило серой и тухлой кровью. Ворш успел схватить пса за горло, молясь Перуну, чтобы достало сил удержать чудовище. Они покатились по склону к воротам, тяжело ударились о камень. Пес замотал головой, стремясь освободиться, забил лапами, разрывая на Ворше одежду, раздирая кожу и мышцы. Его зубы клацали у самого лица ведуна. Ворш крикнул, ударил кулаком прямо в морду монстра, потом еще раз, еще и еще. Рычание сменилось визгом, свирепый огонь в глазах пса померк. Ворш продолжал бить кулаком, как молотом, ломая псу морду, вколачивая обломки костей в мозг твари, пока не почувствовал, что зверь бессильно обмяк. Ведун, задыхаясь от смрада, отшвырнул от себя убитого оборотня, поднялся на колени. Он сделал это вовремя – еще один демонский пес выскочил из тумана прямо на него. Оружия у Ворша не было, правая рука была разбита в кровь, одежда пропитывалась кровью из ран на животе и груди, сил больше не осталось. Все, что мог теперь сделать ведун, так это встретить смерть с достоинством.

Пес подскочил к Воршу, со злобным рычанием кинулся на человека, повалил на землю, вцепился в левую руку. Хрустнула кость, и Ворш закричал. А потом тварь вдруг завизжала, и лицо ведуна окатило горячей зловонной кровью. Визг оборвался. Ворш открыл глаза и увидел бледное лицо Некраса.

– Живой, дяденька? – Некрас пытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной и страшной. – Живой!

– Почему… ты здесь? – прохрипел Ворш. Холодный пот выступил у него на лбу, тело отказывалось слушаться. Ведун попытался пошевелиться – и закричал от страшной боли в прокушенной руке. – Уходи!

– Победили мы, дяденька! – Некрас чуть не плакал. – Убили вы всех тварей поганых. Этот последний был.

– Молодец, паря. А… Ольга где?

– Туточки она. И Ивка с ней.

– Не ушли, значит, неслухи! – Ворш еще успел увидеть, как из белесой пелены, сгустившейся перед взором, появилось над ним бледное искаженное страданием лицо Ивки. Больше он ничего не видел. Тьма плотным покровом накрыла его, и Воршу показалось, что в этой непроглядной тьме он слышит ласковый шепот женщины, призывающей его к себе, умоляющей остаться с ней. Только вот кто шептал ему в ухо – Ивка или богиня смерти Мара, – Ворш так и не понял.

Ольга не сразу нашла Давида. Армянский воин сидел в луже крови среди трупов зарубленных им псов, привалившись спиной к камню. Ольга подошла ближе, тихо опустилась на корточки, осторожно коснулась руки Давида – рука была ледяной.

– Давида! – тихо позвала она, пытаясь пересилить рвущиеся рыдания. – Давидушка!

Армянин с трудом открыл глаза. Взгляд его потеплел, когда он узнал Ольгу.

– Упрямая девчонка! – шепнул он и попробовал улыбнуться. – Зачем не ушла?

– Давидушка! – Ольга заплакала совсем по-детски, захлебываясь, вцепилась в холодную руку воина. – Давида, почему ты не встаешь?

– Инчу эс лалис гехецик ахчик? – шепнул воин. – Пектчи лацес. Амен инчы лавэ.[31]

– Что ты говоришь, Давида? – Ольга встрепенулась, вытерла слезы.

– Говорю, не плачь. Лучше вспомни меня… потом.

– Давида! Давидушка! – Ольга, увидев, что богатырь снова закрыл глаза, начала тормошить его, пытаясь прогнать накатывающий на Давида смертный сон. – Не спи, Давидушка! Куда я без тебя? Не уходи, пожалуйста. Не надо!

Давид заморгал, поднял неподъемно-тяжелые веки. Но Ольги рядом с ним уже не было. Он увидел горную долину, освещенную нежным утренним светом. Розовые цветущие миндальные деревья, призрачно-нереальные в легком тумане. Услышал шум воды в роднике. С удивлением узнал абрикосовый сад, в котором любил играть ребенком. А потом кто-то его позвал. Повернувшись, Давид увидел каменный дом с оградой – обычный для Армении крестьянский дом. Дверь была открыта, на пороге стоял его отец, молодой, статный – и улыбался.

– Какой у меня сын! – с гордостью сказал отец. – Настоящий воин. Воин, угодный Богу.

– Отец, ты? – Давид не поверил своим глазам, сделал шаг, раскрыл объятия.

– Видишь, ты меня узнал. А ведь уже много лет прошло. Теперь ты снова со мной. Мы все вместе. Ты, я, мама, твой старший брат Вартан, твоя сестра Наринэ. Мы ждем тебя, сынок. Входи же!

Сверху, с заснеженных вершин гор, в долину падал удивительный невиданный па своей яркости свет. Он окутал Давида, пронизал его тело, очищая каждую его клеточку от боли, страдания и усталости. Вместе со светом пришла радость – невероятная, неземная, чистая и бесконечная.

– Аствац-джан, инч ужех луйс э! – прошептал Давид в восторге. – Инчкан луйс э![32]

– Давида! – Ольга заглянула армянину в лицо, похолодела. – Ты что?

– Умер он, – сказала стоявшая за спиной Ольги Ивка. – Мара его увела.

– Не Мара. – Ольга прижала ладонь армянина к своей щеке. – У него свой Бог. Он его не оставит.

– И защитит. – Ивка толком не знала, что говорить.

– Такие, как Давид, не нуждаются в защите богов, – сказала Ольга. – Они сами богов защищают.

– Что ты говоришь, подруженька?

– Клянусь, – медленно сказала Ольга, глядя в застывшее безмятежное лицо Давида, – клянусь, Давидушка, что однажды я отомщу хазарам за тебя. Я пролью столько хазарской крови, что мир ею захлебнется!

– Ворш ранен, – сказала Ивка. – Перевязала я его, но слабый он очень.

– Идти может?

– Нет. Некрас говорит, на себе его потащит.

– Давида похоронить надо. – Ольга выпустила руку мертвого богатыря, поднялась на ноги. – И остальных тоже.

– Не осилим. – Ивка сокрушенно покачала головой. – Чем могилы копать?

– Я сказала, надо похоронить. – Ольга смотрела куда-то вдаль, и ее взгляд испугал Ивку. – Жаль, русской земле нельзя их предать. Руками будем копать.

– А Ворш как же? Его быстрее к лекарю надо.

– Ваше величество, – сказал подошедший к девушкам Альман. – У нас нет времени. Может появиться погоня. Клянусь вам, что о телах ваших друзей я позабочусь позже.

– Верно ли? – Ольга перевела взгляд на телохранителя принца.

– Мое слово вас удовлетворит?

– Я верю тебе.

– Благодарю, ваше величество. А сейчас нужно торопиться, во имя всех богов!

Ольга медленно отошла от тела Давида, обошла всех мертвых киевлян – Чагу, Вороню, Реттиля. Она больше не плакала, только становилась на колени рядом с каждым из них, благодарила, повторяла, что отомстит. Простившись с погибшими, Ольга, не оглядываясь, зашагала к вершине холма, к святилищу.

– Чего это она? – спросил встревоженный Некрас Ивку.

– Ничего. – Ивка вытерла слезы. – Поднимай Ворша, уходить надо.

Ворш громко застонал, когда Некрас взвалил его на плечи. Ивка шла рядом, заглядывая ведуну в лицо. Подъем показался им долгим и безумно тяжелым, будто не на пологий холм они поднимались, а на лобное место, навстречу собственной смерти.

– Ваше величество, – сказал Ольге Альман, когда они вошли в святилище, – я понимаю, что сейчас не время говорить об этом, но заклинаю вас – как только ключ будет у вас, не медлите. Сейчас в ваших руках жизнь моего принца.

– Как мне передать этот ключ?

– Пока вы владеете ключом, вы имеете мысленную связь с принцем. Всего лишь подумайте о Вигане, и принц вас услышит. Остальное – не ваша забота.

– Хорошо. Я сделаю все, как просит принц.

– Благослови вас Священная Десятка, ваше величество! Прощайте.

Ольга наблюдала, как в сияющий овал портала вошел Некрас с Воршем на плечах, потом в портале исчезла Ивка. Она вошла последней. На мгновение появилось чувство падения, сердце будто остановилось. А потом она осмотрелась и увидела, что стоит на берегу широкой реки. Ивка, Некрас и Ворш были рядом с ней. В нескольких десятках саженей впереди в реку вдавалась длинная деревянная пристань-замол. Стоявшие на пристани люди со страхом и недоумением смотрели на странных пришельцев, появившихся невесть откуда.

Ольга направилась к пристани, властно окликнула одного из зевак.

– Чур меня! – Человек испуганно попятился от Ольги. – С нами могота Сварогова и Перу-нова, твердь земная и твердь небесная, огонь и молонья!

– Подойди ко мне, – велела Ольга.

Человек замотал головой, не в силах сдвинуться с места, прочие подались назад, испуганно следя за девушкой.

– Что это за место, люди? – спросила Ольга.

– А ты, чай, не знаешь? – ответил тот, что чурился. – Баранов это.

– Киевские земли?

– А то! Олега-князя вотчина.

– Хорошо. – Ольга испытала невыразимое облегчение. – А далеко ли до Киева?

– Эка хватила, девонька! – засмеялся мужик. – Откель тебя боги принесли? С неба упала, что ли?

– Хуже, дяденька. Так далеко ли до Киева?

– Далеко. А вот Себеж туточки рядом. Бона, за деревьями детинец видно.

– Славно, – вздохнула Ольга. – Нам в Себеж и надобно.

Часть VIII

ЖИВАЯ ВОДА

I

Странное и жуткое было место – не то туннель в раскаленном чреве горы, не то глотка гигантского чудовища. Вокруг была алая горячая тьма, не хватало воздуха. Он вошел в эту бездну, преодолевая слабость и удушье, и все время спускался вниз по скользкой пружинящей под ногами тропе – каждый шаг выжимал из живого пульсирующего камня черную пенящуюся кровь. Вокруг него клубился зловонный обжигающий пар, капли желтоватого яда оседали на коже, обжигая ее до пузырей. Но он продолжал идти вперед, потому что обратного пути все равно не было. У него было предчувствие, что там, впереди, его ждут. И он не ошибся.

Туннель-глотка вывел его в огромную пещеру, вдоль стен которой горели неугасимые костры. Вокруг костров на длинных пиках скалились полуразложившиеся головы и совсем уже обнажившиеся черепа. Все, что окружало его в этой пещере, заставляло желудок противно сжиматься. Он разглядел грубых каменных идолов, облаченных в покрывала из свежесодранных человеческих кож. Кругом виднелись лоснящиеся подтеки крови: она пятнала стены, камни, ее терпкий запах пропитал в пещере воздух так, что капли воды, падавшие со свода пещеры вниз, напоминали сукровицу. Пол пещеры усеивали отсеченные головы, руки, ноги, обнаженные окровавленные тела – мужские, женские, детские. Тела русичей. Другие тела, изломанные, изрезанные, освежеванные, будто туши на скотобойне, были развешаны по стенам этого страшного вертепа.

– Входи же! – услышал он негромкий голос.

Старик сидел на возвышении в середине пещеры, как раз за нагроможденной в кольце костров кучей тел. Он помахал ему рукой, приглашая подойти поближе. Пришлось шагать прямо по телам, и это было очень неприятно.

– Думал, тебе удастся улизнуть от меня, урусский колдун? – Старик оскалил зубы в злобной усмешке. – Ну, уж нет, от Арахи еще никто не ушел! Тебе кажется, что ты силен, искушен в волшбе? Нет! Против меня ты что малое дитя. Видишь, я вызвал тебя сюда, в преддверие царства Эрлика, и ты пришел. А знаешь почему? Теперь в твоих жилах течет кровь Стаи. Ты причинил мне большую боль, урус. Ты разрушил мой план, ты встал на моем пути. Но ты исправишь свою глупость. Ты сделаешь то, чего не смогли сделать мои Гончие.

– Сделаю что? – Он не узнал своего голоса.

– А ты разве не понял, урус? Убей волчицу. Покончи с этой девкой, или я покончу с тобой.

– Ты не сможешь. Перун защитит меня.

– Перун? – Старик захихикал. – Что твой Перун против моего господина Эрлика! Он не защитил тебя и твоих спутников там, на Сумеречной Тропе. Не защитит и теперь. Вот, видишь? – Араха показал рукой на разбросанные по полу пещеры тела. – Вот что мы сделаем с твоим народом! Мы вырежем вас, как овец. Нет в мире того, кто устоит перед гневом Эрлика! Хазария будет вечной, а вы сдохнете, как слизняки, растоптанные копытами коня. Но сначала ты убьешь девку. Это будет нетрудно. Она не подозревает о твоем новом облике, она безраздельно тебе доверяет. Ты совершишь угодный Эрлику поступок и купишь жизнь для себя, колдун.

– Ты не сможешь меня заставить!

– Не смогу? Глупый мальчишка! Ты теперь плотью и кровью принадлежишь Эрлику. Сила Стаи в твоей крови, и с каждым днем ты все больше и больше будешь ощущать эту силу. Она поглотит тебя целиком, и ты не сможешь сопротивляться великому голоду, который проснется в тебе. Ты не утолишь его, пока кровь дочери Рюрика не наполнит твою пасть, пока ты не узнаешь вкус ее плоти! А я буду смотреть на тебя, и радоваться твоим мукам. Чем злее они будут терзать тебя, урус, тем быстрее ты выполнишь волю Эрлика и спасешь мой народ.

– Никогда!

– Как ты жалок, колдун! Ты веришь, что найдется тот, кто исцелит тебя от укуса Гончей? Забудь. Повторяю, ты принадлежишь Эрлику. Твой рассудок пытается сопротивляться, но боль, которая уже поселилась в тебе, будет нарастать с каждым часом. Скоро, очень скоро она сломает тебя, и ты будешь готов на все, лишь бы Эрлик проявил милосердие к тебе! Ты убьешь дочь Рюрика. Ты сделаешь то, что я требую от тебя.

– Никогда!

– Посмотрим, Ворш. Посмотрим…

Пламя полыхнуло жарко и маслянисто, пожирая трупы на полу пещеры, заставив Ворша попятиться назад. Он слышал хохот мерзкого старика и не мог ничего сделать. Пламя с горящих тел перекинулось на него, лизало его кожу. Не хватало воздуха. Ворш начал задыхаться, попытался крикнуть, но не смог. Язык больше не повиновался, лишь дрожащий вой сорвался с его губ. Колышущийся пол пещеры расступился, и Ворш провалился во что-то вязкое, липкое, смрадное, втягивающее его в себя, будто трясина. И Ворш почувствовал, что скоро, очень скоро он сольется с этой ужасной живой массой воедино. И тогда случится то, что во сто крат хуже смерти. То, что началось в то мгновение, когда зубы Гончей впились в его руку, когда страшный яд проник в его кровь. Его Превращение. Араха прав – исцеления от этого нет. Если только…

Если только милосердная богиня смерти Мара не окажется сильней хазарских демонов-эрликенов.

За дощатыми стенками крошечной каюты завывал ветер. От этих звуков в душе Ольги оживала холодная жуть. Но еще страшнее были стоны и бессвязные выкрики Ворша. Этот приступ был особенно страшен. Ведун метался в сильнейшем жару, судороги сводили его тело, на губах поминутно выступала пена, и Ивка, всхлипывая, вытирала ее платком.

– Поди, отдохни, – сказала мягко Ольга, коснувшись плеча подруги. – Я с ним посижу.

– Нет. – Ивка упрямо мотнула головой. – Хочу остаться с ним. Если помрет, то на моих руках.

– Не помрет он, – сердито возразила Ольга. – Вскую говоришь. Неделя прошла, а он все борется. Довезем его до Киева, там волхвы Перуновы его исцелят.

– Душа у меня болит. – Ивка подняла на подругу глаза, окруженные темными тенями. – Ничем не могу ему помочь. Будто дитя малое он. Рада бы жизнь за него отдать, да только ведаю, ничем мои боль и смерть ему не помогу г.

– Так крепко любишь его?

Ивка закусила губу, чтобы не разрыдаться, кивнула. Ольга обняла подругу, прижалась щекой к ее щеке.

– Счастливая ты, – шепнула она, – нашла своего суженого. А мне предстоит жизнь прожить с тем, кого не люблю.

– Холодно! – застонал вдруг Ворш.

– Горит он весь. – Ивка выпрямилась, посмотрела на Ольгу. – Поможешь мне его раздеть?

– Ты что задумала?

– Поможешь или нет? Согреть его хочу.

Ольга кивнула. Вначале ей было непонятно, что задумала Ивка. Ей показалось, что они только напрасно мучают несчастного ведуна. Ворш метался на постели, когда девушки стягивали с него рубашку и штаны. Зачем, подумала Ольга, стараясь не смотреть на обнаженного мужчину. Но потом, когда Ивка начала сама раздеваться, Ольга все поняла.

– Может, поможет? – сказала она, наблюдая за Ивкой.

– Поможет, – твердо сказала Ивка и забралась к мечущемуся в горячке Воршу под одеяло, прижалась к его пышущему жаром телу своим, обняла, зашептала что-то, то ли заговоры, то ли молитвы богам, то ли просто ласковые, полные любви слова. Ворш, согретый ее теплом, постепенно затихал, даже на мгновение смог открыть глаза – и посмотрел на Ольгу. Этот взгляд был страшен. Это был не Ворш – кто-то другой окинул ее взглядом, в котором смешались смертельная ненависть и бешеная жажда крови. Ольга похолодела от страха, испуганно зачурилась.

– Уходи, – сказала ей Ивка со странным блеском в глазах. – Оставь нас.

– Что-то с ним не так, Ивка. Боюсь я.

– Уходи, прошу!

– Как скажешь.

Ольга вышла на палубу ладьи со странным чувством. Над Днепром давно сгустилась непроглядно темная ночь, шел не по-летнему холодный дождь, порывами налетал ветер, раскачивая ладью. Ольга постояла немного, пытаясь побороть приступ морской болезни, подставляя лицо свежему ветру. Запахнув одежду, направилась к появившемуся на палубе владельцу ладьи Радомилу.

– Что, плох совсем? – спросил Радомил, увидев девушку.

– Сколько еще до Киева осталось? – не ответив, спросила Ольга.

– Недалече, день пути. Любеч давно прошли. Оглянуться не успеешь, как в Почайну войдем. Мой кумвар быстроходен, таких в самом Новгороде немного. Шла бы ты, девонька, вниз. Не ровен час, продует тебя.

– Не продует.

– А ты с норовом, – сказал игриво Радомил. – У вас во Пскове все девицы такие?

– Все. Но я самая норовистая.

– Оно и видно. Шла бы, поспала. Как из Себежа вышли, ты почти не спишь. И не ешь.

– Не хочу ничего. Одного жажду – побыстрее Киев увидеть. И Воршу помочь.

– Ты ведь так и не рассказала мне, что с вами приключилось.

– И не расскажу. Сама с трудом верю в то, что с нами было.

– По всему видно, несладко вам пришлось. Однако не хочешь – не говори. Не неволю. А поспать все-таки надо. Иди в мою каюту.

– А ты?

– А что я? Торговый человек ко всему привычен. Приходилось и в чистом поле спать, и на голом камне, и в снегу ночевать. Там, где ты до сих пор ночевала, волхв больной спать тебе не даст. Уж больно громко он стонет. Не положу же я дочь воеводскую в трюме на подстилке! Некрас-то ваш спит уже давно, десятый сон видит.

– Коли так, можно и поспать. Только ты, если что, сразу меня буди, хорошо?

– Уговор!

Радомил проводил девушку взглядом, потом покачал головой. С того момента, как он встретился на причале в Себеже с этой странной компанией, бывалый гость Радомил не переставал думать об этих людях – и больше всех об Ольге. Девушка его почему-то сильно удивила. Она заговорила с ним первой. Назвалась Ольгой, дочерью псковского посадника Ратши. Объяснила, что ей и ее спутникам надобно в Киев, и чем быстрее, тем лучше.

У Радомила было много вопросов – как это дочка псковского воеводы оказалась в Себеже, появилась, как рассказали ему его люди, невесть откуда? И с чего это у псковитянки имя варяжское? Почему у нее такие странные спутники – мальчишка с оружием, девица с горящими зелеными глазами, похожая на ведьму, да раненый волхв? В какой переделке они побывали, если у всех четверых одежда изорвана и в кровавых пятнах? Но Радомил не стал расспрашивать девушку. Решил, что придет момент, и его странные пассажиры сами ему откроются – хотя бы для того, чтобы облегчить душу. Но не дождался. Он взял их на борт своего кумвара, хотя им нечем заплатить. Пожалел раненого волхва, устрашился Перунова гнева. Или же все-таки эта совсем молоденькая псковитянка так тронула его? Все одно, он плывет в Киев – отчего же не помочь? Поглаживая бороду, Радо-мил прошел на ют, к кормчему.

– Не спится, хозяин? – поинтересовался кормчий.

– Ночь больно тревожная. Гляди, непогода еще пуще разыграется.

– А и ладно! Вода нынче высокая, мели не страшны. Тутошние места я добре знаю.

– Ну-ну! – Радомил посмотрел вперед, на нос, где колеблющимся пламенем горели факелы. – До Киева еще далече.

– Коли боги подмогнут, к завтрашнему вечеру по Подолу ходить будем, на баб смотреть.

– Тебе бы, Дюжа, только бабы. Держи весло крепче. Пойду, вниз спущусь.

– Что пришлые эти? Наши бают, волхв-то совсем занемог.

– Занемог. Видать, от раны у него горячка. – Радомил помолчал. – Знать бы, где он рану эту получил!

– А нам-то что? Лишь бы то язва моровая не была. Уж больно плохо он выглядел, волхв этот, еще когда в Себеже на кумвар его вели. А уж теперь и совсем разболелся.

– Не, то не язва. Моровый веред бы его давно прикончил. А следить за ними надобно в оба. Волхв этот меня беспокоит зело. Мыслю я, он из Перуновых бойцов, я про них еще юнаком слышал. Особые это бойцы. Их на нежить натаскивают. Посох у него, видал, какой? С тайными знаками и серебром окованный. Вот и думаю я – не в бою ли с нежитью волхв этот ранен?

– И что?

– А то не ведаешь! Нежить всякая бывает. Иная нежить через укус человека в себе подобного превратит.

– Чур меня! – Дюжа испуганно схватился за шолку на своей могучей шее. – Вскую говоришь, хозяин. Или с умыслом пужаешь?

– Не пугаю, предупреждаю только.

– Зачем тогда взял их на кумвар?

– Девиц этих жалко стало. Больно баские девки, одна другой краше. Коли светленькая эта, Ольга, правду говорит, то она псковскому воеводе дочерью приходится. И Олегу-князю сродственница.

– А коли брешет?

– Чую, не лжет она. Особая это девица. Какая-то сила в ней есть непонятная. Да и волхва нельзя без помощи оставить, Перуна гневить.

– Ох, гляди, хозяин, как бы доброта твоя до беды не довела! А то взять и выбросить их всех за борт.

– Чего удумал! Наших, русских – за борт? Девчонок, волхва больного? Нешто я хазарин поганый? Довезу их до Киева, а там будь что будет.

– Беды бы они какой нам не принесли. И потом – корысть нам с них какая? У них и за душой ничего нет. – Кормчий внезапно оскалил зубы в глуповатой улыбке. – Или на девку какую глаз положил, а, хозяин?

– Нелепо говоришь. Я человек простой, и жена у меня есть. За доброту мою мне воздастся. А ты лучше за рулем следи. Больше пользы будет.

II

Кривой Олав быстрыми шагами продвигался по узким улочкам Подола, спеша к гавани. Некоторые из встречных горожан узнавали княжеского сказителя, кланялись, осведомлялись о здоровье. Олав отвечал сухо и скупо, на ходу, шел дальше. Еще вчера скальд узнал, что в Почайну вошел торговый корабль из Херсонеса. Теперь же Олав спешил на встречу с его капитаном. Сообщить новости и получить вознаграждение.

Когда-то Олав служил еще соправителям киевским Аскольду и Диру. Потом, когда дружина Аскольда и Дира пошла походом на Ромею, отправился с ними – и попал к грекам в плен. Олав до сих пор с трепетом вспоминал тот страшный день, когда его вместе с десятками других пленников, славян и норманнов, вывели на форум в центре ромейского лагеря, окруженный железными рядами стратиотов, и войсковые палачи начали вязать пленников и калить на огне стальные зазубренные вилы. Олав стоял в толпе пленных и думал о том, что умрет бесславно, как раб, корчась под раскаленным железом палачей. Вот тут-то и подошел к нему рослый ромейский офицер в богатом панцире и красном плаще и спросил на хорошем норманнском языке:

– У тебя на шее была гривна. За что получил?

– За хорошую службу, – отвечал Олав.

– Ты прославленный воин?

– Я слуга княжеский. И скальд.

– Скальд? – Офицер, казалось, был удивлен. – Сказитель? Выходит, ты и грамоте обучен?

– Обучен, – ответил Олав.

– Клянусь скалами Афона! Одноглазый рапсод! Впервые в жизни вижу грамотного норманна. – И офицер что-то сказал по-гречески солдатам охраны. Солдаты захохотали, палачи вместе с ними. Олава немедленно вывели из толпы пленных, а потом для прочих пленников началась экзекуция, и Олав мог наблюдать, как палачи выжигали глаза его товарищам по несчастью. Он слышал вопли и стоны, шипение железа в глазницах, дышал воздухом, пропитанным смрадом горящей человеческой плоти, и лоб его покрыла испарина, а руки тряслись от страха, как у запойного пьяницы. Никогда прежде Олав не испытывал такого ужаса. А потом офицер вновь подошел к нему и велел идти за ним в шатер.

– Я могу сейчас же отдать тебя палачам, варвар, – сказал ему офицер. – Они выколют тебе уцелевший глаз, отрубят пальцы и вырежут язык, чтобы ты больше не мог сочинять свои мерзкие песни. Клянусь Богом, ты это заслужил. Но я подумал, что ты можешь принести пользу моей стране. Я пощажу тебя, и ты вернешься на родину. Но за это ты будешь глазами и ушами империи в доме своего господина. Выбор за тобой. На форум, к палачам, ты всегда успеешь вернуться.

Олав сам плохо помнил, что с ним тогда происходило. За него будто говорил другой человек. Но он сказал «да», и офицер одобрительно кивнул. Через некоторое время его отправили в другой шатер. Здесь Олава встретил тучный лысый человечек с безбородый лицом, облаченный в расшитую арабесками хламиду Человечек долго расспрашивал Олава о Киеве, об Аскольде и Дире, о войске, с которым князья напали на Ромею. Олав отвечал охотно, но старался не смотреть толстяку в глаза – взгляд безбородого почему-то пугал его.

– Завтра мы обменяем тебя на нашего офицера, который попал к варварам в руки, – сказал в итоге человечек. – Твой плен окончен. Но помни, что римское око теперь до самой смерти будет следить за тобой. Будешь служить нам преданно и усердно, станешь богатым. Попробуешь обманывать нас – пожалеешь. Тебя найдут, когда ты нам понадобишься.

Всю ночь Олав пытался заснуть – и не мог. Закрывал глаза – и память воскрешала перекошенные от боли лица киевлян, шипящие в крови железные вилы, крики боли и ужаса, довольные лица палачей. На рассвете его посадили в телегу и куда-то повезли – потом оказалось, к берегу. Там стоял один из норманнских драккаров. Олав вернулся к своим соплеменникам, но радости почему-то не было. Князья вызывали его к себе, говорили с ним – он же лишь смог рассказать им о том, как ромеи поступили с пленными.

– А тебя что пожалели? – спросил его Дир.

– Умаялись они, – ответил Олав. – Меня и прочих на другой день должны были казнить. А потом вот решили обменять.

– Повезло тебе, – сказал Дир и похлопал скальда по плечу. – Поди, отдохни. Говорить потом будем.

Разговор с князьями, которого Олав так боялся, почему-то так и не состоялся – скорее всего, Аскольд и Дир в своих заботах просто о нем забыли. Поход вскоре окончился, и киевское войско повернуло обратно, уходя из ромейских земель. Олав вернулся в Киев. А потом пришел Хельгер с новгородцами, убил Аскольда и Дира, и Олав начал складывать песни теперь уже для Хельгера. Прошло много времени – год или поболее, – и воспоминание о ромейском плене начало стираться из памяти Олава. Но только подошел к нему однажды на улице Киева какой-то незнакомец и предложил пройти с ним для важного разговора. Так Олав узнал, что ромеи не забыли о нем, и получил первое задание – прознать, собирается ли Хельгер вести войну с хазарами на востоке или же идти на запад. Олав вначале испугался, но незнакомец вручил ему мешочек с серебром – и княжеский сказитель взял деньги. Отказаться от серебра он не мог.

С тех пор прошло почти тринадцать лет, и за эти годы Олав вполне освоился с ролью ромейского шпиона. Он вызнавал важные сведения в Вышнеграде – ромеи ему за это платили. Никто его не подозревал, свирепый Хельгер благоволил к нему. Боги улыбались Олаву: за эти годы Хельгер ни разу не воевал с византийцами. Собирал под свою руку разрозненные славянские племена от Ладоги до устья Днепра, бил хазар и венгров, но похода на Ромею не замышлял. И совесть не очень мучила Олава: ведь ромеи не были врагом Руси – во всяком случае пока, – а деньги, которые он получал за те сведения, что добывал, были хорошие. Правда, тратить их приходилось очень и очень осмотрительно, чтобы не заподозрили чего. Но Олав был осторожен.

Близ замолов собралось много народу, и Олав не сразу отыскал византийца. Грек, коренастый, плотный, широкоплечий, стоял рядом с пристанью, к которой пришвартовался его корабль и следил, как разгружают судно.

– Доброго тебе дня, господин, – сказал Олав, подойдя ближе.

– И тебе, друг мой. – Грек весьма чисто говорил по-русски. – Ты ищешь меня?

– Ты ведь прибыл из Херсонеса?

– Истинно так. Привез доброе вино, ткани, много других товаров.

– Я Олав-Скальд.

– Я знаю, кто ты. Евсевий сказал мне о тебе. Желаешь поторговать, посмотреть мои товары здесь или пойдем на корабль?

– Здесь много ушей. – Олав покосился на стоявших неподалеку киевлян, занятых беседой. – Лучше будет, если мы поговорим на судне.

– Хорошо. Следуй за мной.

Олав вслед за капитаном поднялся по сходням на греческий корабль, прошел в крохотную каюту. Капитан закрыл дверь, показал гостю на ящик, заменявший стул.

– Ты пришел с важными новостями? – спросил он уже по-норманнски.

Олав кивнул.

– Непорядок у нас в Киевской земле, – начал он. – Урожай в этом году выдался такой скудный, что все уже о грядущем голоде поговаривают. Хлеб зело подорожал, прочая снедь тоже. Торговые люди недовольны, народ ропщет. А тут еще слухи тревожные ползут отовсюду.

– Что за слухи? – небрежно спросил грек.

– Знамения кругом страшные. На Священной горе живых овец, что Велесу поднести собирались, червь поразил. Скот во множестве падает. Леса горят, зверье из них к людям в селища бежит. В реках и в озерах мертвая рыба плавает. Слыхал я, будто кое-где видели, как мертвецы из могил вставали. В Полоцке, говорят, ночами по улицам белые всадники метались и всякого, кто на пути им попадется, забивали до смерти. А здесь, в Киеве, воронья развелось столько, что прям страх! Старики говорят, такое бывает перед большой войной, множество смертей предвещает.

– Это и есть твои важные новости? Негусто.

– Я еще главного не сказал. Уже месяц, как князь Хельгер слег с тяжкой болезнью.

– Что за болезнь?

– Разное говорят, – Олав вздохнул. – Но я наверняка знаю, что какая-то ссора была меж ним и молодым Ингваром, а после нее Хельгера будто бы как удар хватил. Две седмицы князь с ложа не вставал, думали, не оправится.

– Оправился?

– Ходить начал. Правда, слаб зело. И вот что странно – подле него все время волхв Перунов крутится. С чего бы?

– Это тебе знать лучше. Кто же теперь Киевом правит?

– Хельгер и правит. Но давеча дружинники шептались, будто бы княжич Ингвар наперекор воле Хельгера собрался походом на хазар идти.

– С чего бы это?

– Славы ради. Ингвар очень сильно изменился. Властен стал, боевит, держится соколом, все время с гриднями своими проводит, все речи о войне да о подвигах ратных ведет. Говорит, продолжит дело Хельгера, хазар на корню изничтожит.

– Хорошо бы, – пробормотал византиец. – А Хельгер что?

– Не ведаю того. Знать, говорит с Ингваром, когда здоровье позволяет.

– А воеводы?

– Расспрашивал я кое-кого так, между делом. Они пока все Хельгера слушают, обеты княжича принимают как пустую похвальбу. Говорят, молод Ингвар, горяч, пусть себе похваляется. Но чую я, не отступится Ингвар. Переменился он.

– Евсевий говорил мне, ваш юный архонт жениться собирался?

– Собирался, истину говоришь. Самого главного я тебе и не сказал, грек. Невеста-то княжеская пропала. Слышал я, как Хельгер сокрушался о том, говоря со Сваром, верховным жрецом Перуна. Мол, ждали ее к середине вересня из Пскова, а уже месяц кончается, и нет ее все.

– Ну, тогда скажу тебе – устарела твоя важная весть, – усмехнулся грек. – Сегодня по набережной говорили о том, что прибыл из Любеча кумвар, а на нем дочка псковского воеводы. Не ее ли Хельгер своему воспитаннику в жены прочил?

– Верные ли новости?

– Вернее не бывает. Весь Подол об этом сплетничает, один ты ничего не знаешь. Думаю, сегодня же в Вышнеграде девицу эту встретишь у Хельгера на пиру.

– Странно все это. Хельгер за ней в Псков отряд посылал. Стало быть, воины тоже вернулись?

– Вот этого не знаю. Но это неважно. Ты хорошо поработал. Евсевий велел тебя наградить. – Грек открыл стоящий в углу каюты кованый сундук, извлек из него небольшую коробочку и открыл, показав Олаву содержимое. Скальд даже подскочил от радости и жадности – в коробочке лежал золотой перстень с великолепным аметистом в ноготь величиной. Но грек не отдал ему коробочку.

– Этот перстень твой, – сказал он. – Но вначале ты выполнишь приказ Евсевия. Тебе будет нетрудно его выполнить.

– Что за приказ? – Олав не сводил завороженного взгляда с искрящегося фиолетового камня.

– Возьми этот флакон. – Грек захлопнул коробку с перстнем, поставил на стол перед скальдом небольшую плотно закупоренную бутылочку из темного непрозрачного стекла. – Ты ведь вхож в покои Хельгера, верно?

– Вхож, а что?

– Просто вылей содержимое этой бутылочки на пол, поближе к очагу или другому теплому месту. И не оставайся в покоях Хельгера после этого, сразу уходи.

– Это яд? – Олава бросило в жар, и он отдернул руку, уже было протянутую к флакону. Византиец презрительно усмехнулся.

– Всего лишь ртуть, – сказал он. – Она заставит Хельгера еще какое-то время провести в постели, только и всего. Старики не должны мешать молодым добывать славу и счастье.

– Вот оно что. – Олав успокоился, взял бутылочку в руки. Она оказалась неожиданно тяжелой. – А теперь ты отдашь мне перстень?

– Сначала навести Хельгера в его покоях, а потом приходи за наградой. Мой корабль простоит в Киеве еще четыре дня.

– Хорошо, господин. Я тебя понял.

– Теперь уходи. И постарайся разузнать о девице побольше. За верные и подробные сведения о ней и о будущей свадьбе я заплачу тебе отдельно.

– Так ли это важно?

– Важно, поверь мне. Ступай!

Олав вышел на палубу, спустился по сходням на пристань. Аметистовый перстень все еще стоял перед его глазами. Наконец-то ромеи по достоинству оценили его службу! Только бы этот византийский пес его не надул – кто знает, может, он сам положил глаз на этот перстень? Надо поторопиться. Расталкивая встречных прохожих, Олав-Скальд заспешил туда, где на холме виднелись укрепления Вышнеграда.

Ольге не верилось, что теперь она в безопасности – в Киеве, в тереме ее могучего вуя, к которому добралась, несмотря ни на что. Она пришла в Вышнеград пешком, только в сопровождении Некраса, и ее появление вызвало настоящий переполох. Видимо, в резиденции киевского князя ожидали совершенно другого приезда будущей жены княжича Ингвара. Вышедший к ним воевода Борзя поначалу даже растерялся, когда неизвестная девушка в потрепанной дорожной одежде на вопрос, кто она и чего ей здесь надобно, гордо ответила:

– Я Ольга, родственница князя Хельгера и невеста княжича Ингвара!

Борзя все же выслушал девушку. Ее рассказ так поразил воеводу, что он немедля повел странную гостью в княжеский терем. Дальше за Ольгу взялась княжеская прислуга Мытье в бане, новая чистая и нарядная одежда и легкий обед избавили ее от усталости и голода, но не от беспокойства. С воеводой Борзей она уже встретилась, теперь предстоял разговор с самим Хельгером, и разговор этот будет не только о ее судьбе. И еще, Ольга почувствовала себя очень одинокой, впервые за все эти дни рядом с ней не было ни Некраса – его в княжьи покои не пустили, несмотря на все просьбы Ольги, – ни Ивки.

Когда Ольга вошла в гридницу, Хельгер сидел за столом, держа в руке чашу с горячим сбитнем. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, будто пытались убедиться в том, что видят перед собой именно того человека, которого так долго желали увидеть. Потом Ольга низко поклонилась.

– Здравствуй, дядя Олег! – произнесла она.

Старый князь попытался встать, чтобы обнять девушку, но то ли от слабости, то ли от избытка чувств голова у него закружилась, и Хельгер вновь опустился на лавку. Поманил рукой Ольгу, остановившуюся в нескольких шагах от него: когда девушка подошла, Хельгер взял ее за руки, коснулся губами ее лба.

– Хвала Одину! – произнес он, и его свинцовые глаза наполнились теплом. – Никого никогда я не ожидал так, как тебя. Великие асы, как ты стала похожа на Ефанду! Красавица, клянусь очами Фригг!

– Дядя Олег! – Ольга ответила на ласку Хельгера крепким поцелуем в сухую щеку князя. – Совсем старенький стал. Я ведь тебя, почитай, четыре года не видела.

– Прости, не могу тебя обнять, как полагается. Хворь меня одолела. Слаб стал Хельгер Осмундссон. Тем больше моя радость оттого, что ты здесь. Знаю обо всем, что случилось с вами по дороге, Борзя мне передал твой рассказ. Выходит, все погибли?

– Все, дядя. – Глаза Ольги потемнели.

– Печально. Я ведь за тобой лучших воинов послал. Мир праху их, они пали со славой, тебя защищая. Но нет у нас сейчас времени о них скорбеть. Чудо великое, что сама ты смогла сюда добраться. Сильно я ошибся, когда думал, что малого отряда будет довольно, чтобы тебя оборонить. Не иначе, сами асы на нашей стороне. Но и враг наш очень силен. Беда пришла в Киев, большая беда. Потому придется делать тебе все, что скажу. Готова?

– Готова. – Ольга оглянулась, проверяя, нет ли кого еще в гриднице, приблизила лицо к лицу Хельгера. – Почему скрыл правду о моем отце?

– Знаешь? Кто сказал?

– Старая ведьма мне явилась в дороге, рассказала все, как есть.

– Ведьма? Без левой руки?

– Так ты… видел ее? – ужаснулась Ольга.

– Не я. Твой отец ее видел, дрался с ней. Руку он ей отсек. Эта старуха не просто ведьма. Она Вестница, Черная Птица Хэль.

– Значит, все, что она говорила – правда?

– Истинная правда. Потому и жажду я видеть тебя женой Ингвара. Ты должна править Русью. Ты имеешь на это право.

– А если я откажусь?

– Ты не можешь отказаться, Дочь Волка. В тебе спасение этой земли. Русь ныне подвергается нашествию Темного мира. Я не могу этого остановить. Я попытался образумить Ингвара, но ничего не добился. Силы оставляют меня. Надо торопиться.

– Что нужно делать, дядя?

– Выйти замуж за Ингвара. Он все больше подпадает под власть ромейского колдовства.

– Звезда Орка до сих пор на нем?

– Ты и это знаешь? – Хельгер был поражен словами девушки.

Ольга начала рассказывать старому князю все, что узнала от Сигню и принца Вигана. Хельгер слушал, качал головой. То, о чем он раньше только догадывался, теперь становилось очевидным. Лишь теперь Хельгер понял, что грозит им всем, что грозит этой земле, если проклятый ромейский подарок останется у Ингвара.

– Хм, загадку ты мне задала, девочка, – произнес он с улыбкой, от которой у Ольги мороз продрал по коже. – Теперь не знаю, кого первого отблагодарить за дары дружеские – хазар или ромеев. И те и другие такую благодарность зело заслужили. Какой город первый с лица земли стереть – Царьград или Итиль?

– Надо звезду у Ингвара забрать.

– Я пробовал. Не получилось. Ромейская черная магия мне не под силу.

– У меня получится. Я знаю, что делать.

– Вот как? – Хельгер испытующе посмотрел на девушку. – И что же?

– Старуха эта мне заклятие одно дала. Если его произнести, сила звезды мне не повредит.

– Я знал! – Лицо Хельгера просветлело. – Ты Белая Волчица из моего сна, и ты остановишь зло. Вижу, что не ошибся в тебе. Только вот ждать нам нельзя. Нужно побыстрее забрать у Ингвара ромейскую звезду.

Ольга собралась ответить, но на нее упала чья-то тень. Девушка в испуге обернулась. На миг ей показалось, что она увидела Ворша – неизвестный был очень похож на беднягу-ведуна. В темной одежде, с тяжелым окованным серебром посохом, молодой, крепкий, бритоголовый. Еще один боевой маг Перуна, поняла Ольга.

– Это Шелест, слуга Перунов, – пояснил Хельгер. – Его Свар ко мне приставил. Шелест меня врачует и охраняет. Не бойся.

– Я и не боюсь, – с достоинством сказала Ольга. – Просто показалось мне, что другой это волхв, который меня в дороге охранял вместе с воинами твоими, дядя.

– Где же этот волхв? Тоже погиб?

– Ранен и в горячке тяжелой. Когда же с женихом свижусь?

– Ныне же, – решительно сказал Хельгер. – Не можем мы ждать. Сейчас же встретишься с Ингваром, и договоримся о дне свадьбы. Жаль, родители твои до замужества твоего не дожили.

– Помочь тебе, дядя? – предложила Ольга, видя, как тяжело поднимается с лавки Хельгер.

– Нет! – Князь выпрямился, сурово сверкнул глазами. – Есть у меня еще сила, чтобы к нареченному жениху тебя отвести. Только под руку меня возьми. Вот так. Пойдем, дочка, обрадуем жениха. Он, чаю, про твой приход уже знает. Не будем его томить. Только сначала надо тебе переодеться по случаю. Пусть Ингвар сразу увидит, какую красавицу я ему сосватал!

* * *

В стольном городе Вышнеграда собралась вся великокняжеская дружина, все княжьи мужи и ближние Хельгера, варяги и русичи. Удивительная весть о прибытии невесты Ингвара уже облетела весь детинец. Всем не терпелось увидеть отважную псковитянку – подробности ее удивительного путешествия в Киев многие дружинники уже узнали от Борзи.

– Ну, теперь Хельгер уж точно поправится! – говорили воины. – Дождался он таки сродственницу свою.

Молодой Ингвар прибыл позже, когда палаты уже были полны народа. Дружинники удивленно зашептались: княжич был в пропыленном охотничьем платье, хотя для встречи с будущей женой мог бы и приодеться понаряднее. Пройдя к своему месту, Ингвар молча сел и, казалось, потерял к происходящему всякий интерес. Лишь когда по стольному городу пронесся дружный шепот: «Олег идет! Князь идет!», Ингвар слегка оживился, даже привстал за своим столом, пытаясь из-за голов дружинников увидеть ту, кого Хельгер выбрал ему в жены.

Ольга шла под руку с Хельгером, глядя на собравшихся воинов спокойно и без тени смущения. Сначала для встречи с женихом она выбрала норманнский наряд, но Хельгер велел ей одеться по славянскому обычаю. Служанки помогли Ольге облачиться в белую льняную тунику, ферязь из голубого шитого серебром шелка и мягкие остроносые сапожки из булгарского зеленого сафьяна, надели девушке на голову повязку с колтами. Хельгер был доволен. Теперь же, проходя меж дружинниками, Ольга чувствовала на себе восхищенные мужские взгляды – и вдруг вспомнила Давида, Влада Вороню, Сулицу, Микулу, Домажира. Они никогда не увидят, как она входит в этот дом будущей хозяйкой. Никогда не узнают, что благодаря их мужеству и их преданности она все-таки добралась до Киева. Губы ее задрожали, взгляд заволокло пеленой. Но Ольга пересилила себя – дочь великого Рюрика должна вызывать восхищение, а не жалость. Дружинники Хельгера никогда не увидят ее слез. И уж тем более их не увидит Ингвар.

– Вот, Ингвар, – услышала она голос Хельгера, – вот девушка, о которой я тебе говорил, та, что станет по милости богов твоей женой. Приветствуй Ольгу, дочь псковского воеводы Ратши!

Ольга подняла глаза, встретилась взглядом с Ингваром. Несколько мгновений они изучали друг друга. Чаша Сигню не обманула Ольгу – Ингвар был совсем не тем, кто мог пробудить в ней любовь. И вроде всем хорош молодой княжич, высокий, статный, светловолосый, и лицом вовсе не урод. Но Ольга увидела то, что хотела увидеть: тонкогубый искривленный в неискренней улыбке рот, слабость очертаний которого не могли скрыть усы, безвольный подбородок, тонкую шею, глубоко посаженные глаза, в которых кроме интереса к красивой девушке скрывался непонятный страх. Она невольно посмотрела на Хельгера и поняла, что же ее отталкивает в Ингваре.

У Хельгера внешность воина. В нем есть что-то, что было в Давиде Таренаци. В Вороне. В Реттиле. В Чаге. В Быне, Микуле, Сулице и Домажире. В ее опекуне Ратше. Что-то, что есть в Ворше и даже в Некрасе. Какой-то стержень, внутренняя цельность, спокойная и уверенная в себе сила. В облике Ингвара этого нет. Ингвар никогда не будет воином. Этот страх и ненависть в глазах княжича доказывают, что она права. Ингвар догадался, почему Хельгер выбрал ее, Ольгу. Дочь Волка. Или это снова страшная сила ромейской звезды?

– Здравствуй, девица! – Ингвар, улыбаясь, кивнул Ольге. – Вот ты какая, моя нареченная. Красива, скажу не таясь. Зело красива. И характером крепким боги тебя наделили – мыслимо ли, без охраны, одной до Киева добраться! Должен ли я думать, что это любовь ко мне тебя вела?

– Меня вела воля дяди, – ответила Ольга, которой не понравился тон Ингвара. – Слово князя для меня закон. Коли он определил мне быть твоей женой, я буду ею.

– Не зная меня, согласилась моею стать?

– Коли будет Ладо милостив, любовь появится. Верно ли говорю, нареченный мой?

– Верно, – Ингвар улыбнулся еще шире. – Мой дядя говорил мне, что ты красива. И теперь вижу, что прав он был.

– Разве только за красоту любят?

– Не только. Еще за родовитость.

– Ингвар! – В негромком восклицании Хельгера многие услышали рокот надвигающейся бури.

– Я – наследник киевского стола! – воскликнул Ингвар, обратясь к дружинникам. – Вот стоит дева, дочь псковского посадника. Клянусь Одином, я не видел в Киеве девы краше ее.

– Клянись Перуном! – отозвался Хельгер, мрачнея на глазах.

– Великий князь киевский говорит, и я подчиняюсь. – Ингвар внезапно рассмеялся, в его глазах появился странный блеск. – Она прекрасна, не спорю. Это утешает меня – ведь я мог выбрать себе в жены дочь короля данов или владыки венгров. Мой наставник Хельгер Вещий рассудил по-иному. И я благодарен ему! Тебя, псковская красавица, не сравнить ни с Гуд-рун, дочерью конунга данов, ни с черноокой венгеркой. Им далеко до тебя, ты обладаешь прелестью, которой у них нет. Но в твоих глазах, дева, янтарных, как медовые соты, я вижу посверк клинков и алые разводы крови. Ты ведь не та, кого я ждал все эти дни? Ты ведь пришла не ради любви ко мне, верно?

– Великий князь киевский сказал, и я подчинилась, – ответила Ольга, повторяя слова княжича. – А насчет моих глаз, не твоя ли звезда тебе подсказала?

– Звезда? – Ингвар побледнел внезапно и страшно. – Что ты знаешь о звезде, ты, псковская холопка!

– Все, – сказала Ольга и громко, нараспев, произнесла: – Двадцать четыре – семнадцать – десять – пятнадцать – восемнадцать!

В следующее мгновение ее будто накрыла Тьма. Стольные палаты, окружающие киевляне, старый Хельгер – все исчезли. Исчезли и время, и мир, в котором она только что находилась. Вокруг Ольги с тяжелым гулом вращались тяжелые черные тучи, разрезаемые призрачными молниями, будто некая сила поставила ее в самое сердце громадного смерча. Ольга посмотрела вниз – и застыла в мертвящем ужасе. Под ногами был крошечный клочок земли, сажень на сажень, а вокруг этого островка кишели змеи. Они заполняли все мироздание. Множество, неисчислимые мириады змей. Они извивались, перетекали одна в другую, пожирали друг друга, сплетались в многоголовые клубки. Они разевали источающие яд пасти, трепеща черными раздвоенными языками. Их глазки, полные мертвящей бесстрастной злобы, были обращены на Ольгу. От горького запаха яда кружилась голова, слезились глаза, дрожали ноги и сердце наливалось холодным ужасом.

Ингвар теперь стоял перед ней, прямо на груде копошащихся гадов, но это был уже не прежний Ингвар, соправитель киевский. Лицо княжича было белее веленевой бумаги, на синих губах клокотала пена. Глаза смотрели на Ольгу щелевидными зрачками, а волосы на голове Ингвара шевелились, на глазах превращаясь в золотых змеек. И еще одну змею увидела Ольга – на шее княжича. Черную, с золотыми блестками в чешуе, с цепочным рисунком вдоль хребта. Она обвила Ингвара скользкими кольцами, и ее плоская голова с чешуйками-шипами над глазами была теперь обращена к Ольге.

– Глупая сука! – Это говорил Ингвар, но Ольга знала, что голосом Ингвара с ней сейчас разговаривает тварь, обвившая шею молодого князя. – Ты назвала имя, один звук которого стирал с лица земли целые царства. Ты вызвала Силу, о могуществе которой даже не подозреваешь! Чего ты хочешь? Остановить меня? Поздно. Я служу тому, кто носит меня у сердца. Я часть его, а он часть меня. Он правит, и я правлю. Он не сможет отказаться от меня, потому что я поработала его без остатка. Твое царство теперь принадлежит мне. Ты не станешь княгиней. Ты ничего не изменишь, волчье отродье!

– Я хочу, чтобы ты служила мне! – крикнула Ольга.

– Служить? Тебе? Зачем?

– Чтобы исполнить волю богов, о которой мне сказала Сигню.

– Глупое отродье! Сигню обманула тебя. Если бы не благоволение Мары, я давно бы покончила с тобой. Ты служишь одному демону, я другому.

– Я не служу демону!

– Не смеши меня. Мара благоволит к тебе, потому что однажды ты прольешь много крови. Мара любит мимолетный вкус угасающей человеческой жизни. Ты прольешь реки крови, к удовольствию Мары, но твой сын прольет крови еще больше. И после этого ты смеешь бросать мне вызов, княгиня-волчица?

– Я хочу, чтобы ты служила мне.

– Я служу Ингвару Киевскому.

– Я лучше его. – Ольга, решившись, шагнула прямо по колышащемуся ковру из гадов к Ингвару, схватила черную змею, обвившую шею княжича, и рванула на себя.

Ее оглушили шипение и протяжный вой, который резал уши и волнами нестерпимой боли резал мозг. Змея в руке девушки извивалась, пытаясь дотянуться зубами до тела, но не могла этого сделать. Мерзкие гады у ног Ольги со злобным шипением расползались прочь, проваливаясь в пустоту за облачной стеной. Ингвар схватился за горло, захрипел, глаза его закатились, как у удавленника, так, что видны были лишь белки: вонючая зеленоватая пена начала толчками выплескиваться из его рта, марая одежду. Копошащаяся масса змей под ним стала оседать, будто песок. Преодолевая тошноту, Ольга схватила княжича за руку, чтобы не дать ему провалиться в это змеиное месиво. Ингвар протяжно и мучительно закричал, а потом черный вихрь подхватил Ольгу и бросил вверх, туда, где грозовые облака беспрерывно озарялись сполохами молний.

* * *

В первое мгновение бытия Ольге показалось, что на нее смотрит новое чудовище – многоголовое и стоглазое. Но потом она поняла, что это склонившиеся над ней дружинники Хельгера. Еще миг спустя она узнала самого старого князя.

– Дочка! – Хельгер еще полон тревоги, но в глазах сурового норманна уже искрится радость. – Жива! Ты сделала это, клянусь светоносным Асгардом! Ты смогла!

– Смогла? – Ольга пытается повернуть голову, чтобы осмотреться. Волной накатывает тошнота, все плывет перед глазами. Негромкие взволнованные голоса дружинников слышатся, будто ее уши залила вода. – Что смогла?

Хельгер не отвечает, но Ольга и сама начинает понимать, что случилось. Она смогла снять с Ингвара ромейский медальон. Теперь страшная Звезда Орка зажата в ее руке. Ольга смотрит на ажурную золотую звезду, и новая мысль приходит ей на ум.

– А Ингвар? – спрашивает она. – Ингвар где?

– Тут он, – кто-то отвечает ей взволнованно-радостным голосом, продолжает скороговоркой: – Без памяти князь-то наш молодой, но живой, благодарение Перуну! Спасла ты его, княгинюшка ясная, спасла. Ох, и напугались мы, горемычные! Ох, и страшно-то было!

– Страшно? – Ольга снова смотрит на зачарованный медальон. – Вы что же, напугались?

Она видит, что Хельгер улыбается в бороду. Ей помогают встать, и киевские дружинники, суровые и неустрашимые княжие мужи, склоняют перед Ольгой свои головы. Ольга пытается сделать шаг, но останавливается – голова начинает кружиться, рот наполняет горечь. Она еще успевает увидеть Ингвара, бессильно развалившегося на лавке. Возле него кто-то суетится, пытается помочь.

– Что, худо? – говорит ей Хельгер.

– Проходит уже. – Ольга говорит с трудом, делает еще шаг – и беспамятство накрывает ее, будто беспросветная черная пелена.

III

Некрас с трудом сумел скрыть охватившую его великую радость, когда Жох, главный княжий конюх, сообщил ему радостную весть. Хельгер решил его судьбу. Пока велено держать Некраса при конюшне княжеской, а после его непременно определят в младшую дружину отроком.

– Станешь богатырем киевским, парень, – подытожил Жох, покровительственно похлопав юношу по плечу. – А покуда ты при мне состоишь. Иди вона, за конями приберись.

– За Алтыном можно?

– И за Алтыном, – улыбнулся Жох. – Но помни, что окромя него прочие лошади имеются. И чтобы шерсть на конях шелком блестела!

Некрас не задумывался, почему старший конюх так хитро улыбается. Он уже привык, что в Вышнеграде частенько шепчутся за его спиной – мол, вон он, защитник невесты княжеской. Сейчас его заботил Алтын, великолепный крапчатый аргамак-трехлетка, взятый в бою у хазарского тайдуна. А Жох знал, с чего это Некрас так заботится об Алтыне. Некрас как-то услышал от конюхов, что этого красавца-коня старый Хельгер подарил Ольге. Конь стоял в дальнем стойле, и Некрас первым делом поспешил к нему. Ему казалось, что, ухаживая за конем, он доставляет радость Ольге.

Он как раз закончил уборку в стойле и посыпал пол свежими опилками, когда в конюшню вошел один из княжеских тиунов – молодой, дородный, осанистый, пышно разодетый.

– Эй, псковский, поди сюда! – повелительным тоном потребовал тиун.

Некрас отложил мешок с опилками, вышел из стойла. Тиун был ненамного старше Некраса, но выглядел важным и спесивым. Некрас подошел ближе, поклонился и вопросительно посмотрел на тиуна.

– Велено тебе явиться в великокняжеские палаты немедля, – сказал тиун. – Следуй за мной.

Некрас кивнул: его охватило хорошее бодрое волнение, аж во рту пересохло. Зачем да почему зовет его князь – дело третье, главное, что коли улыбнутся ему боги, он сможет там, в великокняжеском тереме увидеть Ольгу. Тиун между тем уже повернулся к нему спиной, зашагал к выходу. Некрас поспешил за ним.

С того утра, как они с Ольгой приплыли на кумваре в Киев, прошло уже полных пять дней, и все это время Некрас своей любимой не видел. Слуги на конюшне болтали, что ныне весь Киев готовится к свадьбе молодого князя с псковитянкой, а у Некраса от этих речей больно сжималось сердце. Его мучила ревность, а еще больше – сознание того, что ничего он изменить не сможет. Иногда Некрас злился на себя: угораздило же смерда, засельщину сиволапую, так влюбиться в знатную варяжинку! Глупость не глупость, наваждение не наваждение, и назвать-то такое никак нельзя. Все равно не быть им вместе, как небу и земле. Но разум говорит одно, а сердце совсем другое. Некрас утешал себя тем, что вскорости хотя бы сможет видеть Ольгу. Может, сейчас тоже получится увидеться, хоть мельком?

Тиун привел юношу в великокняжеские палаты, велел ждать и удалился. Некрас стоял, переминаясь с ноги на ногу, и разглядывал обстановку вокруг себя. Многое тут было ему в диковинку – бархатные покрывала на лавках, медные чеканные светильники, хорезмийские и персидские ковры на полу и стенах, шкуры диковинных зверей: пардусов, львов, белого медведя. И опять его мысли повернулись к Ольге. Если живет она в такой роскоши, то станет ли думать о нем, убогом?

– Некрас!

Юноша вздрогнул, услышав этот голос, обернулся – и будущая княгиня с радостным визгом обхватила его за шею и крепко поцеловала прямо в губы.

– Некрасушка! – Лицо Ольги сияло, глаза искрились от счастья. – Милый ты мой! Как же я тебя давно не видела.

– Олюшка, я… да мыслимо ли? Ты же… я же…

– Чего сомлел? Ну и что, что княжеская невеста? Забудь, велю! – Ольга сделала страшные глаза. – Как был ты Некрасом, другом моим сердечным, так и остался им.

– Истинно ли? – Некрас был готов заплакать от счастья.

– Неужто думал, забуду тебя? Знаю, что у тебя на сердце. Решил, верно, что Ольга теперь в твою сторону лица не поворотит.

– Я ведь без тебя теперь… это…

– Что это? Договаривай же!

– Жить без тебя не смогу, – решился Некрас и потупил взгляд.

– Глупый мой! – Ольга еще раз поцеловала его, однако когда Некрас потянулся к ней губами, нежно, но властно остановила его.

– Не время и не место, Некрасушка, – сказала она. – Не за тем я тебя звала. Нужен ты мне. Помнишь, что мы принцу в Билибилисе обещали? Ныне пришло время обещание исполнить.

– О чем ты, люба моя?

– О ключе. О медальоне, что у Ингвара был. Надо его вернуть принцу-упырю. Сон я сегодня видела: явился мне принц и просил привезти ключ к старому капищу на левом берегу Днепра. Я дяде Хельгеру все сказала, а вот Ингвар знать ничего не должен. Подозреваю я, что он не смирился с тем, что я у него ромейский медальон забрала. Все эти дни ходит мрачный, волком на меня косится. А отвезти медальон принцу нужно. Времени нет на промедление: беда у нас большая случилась. Шелест, волхв Перунов, что к дяде приставлен, поведал мне по секрету, будто бы Ворша в пещеру на Перуновом холме, что на левом берегу, увезли. Хазарская ворожба его изнутри сжигает, и верховный волхв Свар будто бы отчаялся Воршу помочь и решил его умертвить.

– За что? – ужаснулся Некрас. – За то, что болен?

– Яд Стаи проник в кровь Ворша. Он теперь опасен стал. Сказывал Шелест, будто бы Ворш начал в чудище превращаться, вроде тех псов, что на нас на Сумеречной Тропе напали. Представляешь, каково Ивке сейчас? Бедненькая! Нужно спасти Ворша, Ивке помочь. Есть у меня одна придумка, но сперва нужно с принцем-упырем встретиться. Пойдешь со мной?

– Атожно! С радостью пойду. Скажи когда?

– Сегодня же. На пристани нас будет лодка ждать. Как стемнеет, жди меня с лошадьми у ворот детинца. И вот еще. – Тут Ольга улыбнулась, взяла Некраса за руку, потянула за собой. – Пойдем, покажу кое-что.

Девушка подвела Некраса к одной из лавок, Некрас увидел разложенное на лавке воинское снаряжение – юшман из толстой кожи с металлическими пластинками на груди и плечах, кольчужные перстатые перчатки, круглый железный щит. Рядом с защитным доспехом лежали ромейский короткий обоюдоострый меч в ножнах, расшитые кожаные штаны и верховые сапоги из серого сафьяна.

– Тебе, – сказала Ольга. – Негоже отроку княжескому без оружия быть.

– Мне? – У Некраса от восторга даже перехватило дыхание. – Да как же мне благодарить тебя, ненаглядная моя?

– Служи мне, как допрежде служил. А сейчас иди. Ингвар здесь, в тереме, может нас увидеть. Не хочу я, чтобы он нас вместе видел.

– Ты любишь его?

– Не время сейчас говорить об этом. Иди, Некрас. Помни, как стемнеет, будь с лошадьми у ворот.

– Все исполню, как велишь.

– Иди же… Некрас! – негромко окликнула Ольга, когда юноша уже шагнул к выходу. – Доспех-то забери. Сегодня он может тебе пригодиться…

Берег был пустынен и неприветлив – сразу за узкой прибрежной полосой вставала темная громада леса. Ольга и Некрас не без труда нашли просеку, прорубленную в этой чаще, полузаросшую и местами перегороженную упавшими деревьями и кучами бурелома. Ночной лес казался особенно угрожающим, но Ольга не испытывала страха – пока медальон с ней, никакая нежить не сможет ей противостоять. А людей будущая княгиня киевская после всего виденного и пережитого не боялась. Некрас между тем уже углубился в лес – разведать дорогу.

– Капище где-то здесь, – бросила Ольга, догнав его на просеке. – Надо спешить, пока луна высоко.

– Ты не сказала, как мы можем помочь Воршу, – сказал Некрас.

– Живая вода. Принц сказывал, что есть у них источник с волшебной водой. И обещал наградить меня за помощь, так попрошу у него исцеляющей воды…

Ехать по просеке пришлось долго, потом дорога пошла в гору, к вершине возвышающегося над лесом холма. Скоро Некрас увидел капище. Когда-то поляне поклонялись здесь Сварогу, Даждьбогу, Мокоши, Симарглу и прочим богам, потом капище забросили, и окрестность заросла лесом. Но не все свидетельства былого присутствия людей исчезли без следа. Просека стала шире, и Некрас увидел идолы чуров, потемневшие от времени и непогоды, покосившиеся и больше похожие на гнилые древесные стволы. Много лет назад эти чуры защищали устроенные тут поля, но лес отвоевал свое – теперь, одинокие и неухоженные, они лишь напоминали о том, что давным-давно в этих местах жили люди. Продвигаясь по просеке мимо неприветливых чуров, Ольга и Некрас добрались до капища на вершине холма.

– Оно! – шепнула Ольга. – Здесь я была во сне.

– Не нравится мне тут, – поежившись, ответил Некрас, помогая девушке спешиться. – Лес рядом, как бы зверье нас не учуяло.

– Боишься?

– Остерегаюсь. Место больно глухое.

– Лошади ничего не чуют, значит, нет никого поблизости. – Ольга вошла в круг идолов, направилась к вросшему в землю замшелому каменному жертвеннику. – Стой в стороне.

Некрас кивнул, облизал пересохшие от волнения губы. Он не мог понять причины странного спокойствия Ольги – его самого мучила тревога. Поднялся ветер, кроны деревьев зашумели, и Некрасу в этом шуме чудились какие-то голоса. Он старался не смотреть на деревянных идолов, окруживших вершину холма. А потом лошади вдруг начали фыркать, храпеть и пятиться от капища, и Некрас обеспокоился уже не на шутку.

– Олюшка! – крикнул он. – Слышишь?

– Слышу. – Девушка оглянулась, чтобы увидеть Некраса, но тут рядом с ней будто обрел плоть ночной мрак. Сгорбленная изломанная фигура, такая же древняя, как эти позабытые идолы, встала между Ольгой и жертвенником.

– Сигню? – Ольга даже не удивилась, когда узнала в неожиданно появившемся призраке Вестницу Хэль.

– Нет, и не будет мне покоя, пока семя Рюрика ходит по земле, – сказала старуха. – Сколько раз перст Судьбы указывает на вас, потомки Белого Волка, столько раз вы пытаетесь ей сопротивляться. Я знала, что ты быстро забудешь наш разговор, Хельга.

– Почему ты здесь, Сигню?

– Потому что ты собираешься совершить непростительную глупость. Ты хочешь отдать Звезду Орка этому мальчишке.

– Я хочу спасти его и Ворша.

– Что я могу тебе сказать? – Старуха сверкнула глазами. – Когда-то я предложила твоему отцу силу и власть, и он отказался. Глупо он поступил или мудро – об этом знают только великие боги Севера. Мне его глупость обошлась дорого, но ему еще дороже. Я потеряла руку, а он потерял будущее – великое будущее, Хельга. Он умер безвестным, и никто не ведает, где его могила. Осталось лишь имя и легенда. Теперь я вижу, что ты дочь своего отца. Ты так же недальновидна, как и он. Ты позволяешь чувствам брать над собой верх. Звезда Орка – это невероятно могущественный талисман, который сделает тебя повелительницей Темного мира. Ты сможешь призывать силы, которые сокрушат всех и вся на твоем пути. А ты хочешь отдать ее. Неправильное решение.

– Я обещала принцу Вигану помощь, – твердым голосом сказала Ольга.

– Олюшка? – насторожился Некрас. – С кем ты разговариваешь?

– Ни с кем, – обернувшись, бросила Ольга. Она поняла, что юноша не видит старуху, и ей вдруг стало жутко. Сигню между тем ждала ответа, ее глаза вспыхивали багровыми огоньками, и Ольга внезапно почувствовала, что она целиком во власти страшной Вестницы Хэль.

– Что скажешь? – услышала она голос Сигню.

– Я отдам звезду, – решившись, ответила Ольга.

– Глупо. Но я не стану тебе мешать и отговаривать тебя. И знаешь, почему? У меня нет над тобой власти. Когда твой отец пролил кровь сына Хэль, короля Аргальфа, он прогневил Хэль, и Праматерь мстила ему за это, а я выполняла волю Праматери. Мне не за что тебе мстить. Конечно, я могла бы принудить тебя делать то, что хочу от тебя я, чего хочет Праматерь Хэль. Но я не желаю неволить тебя. Ты принадлежишь другим богам. Слишком мало в тебе истинной крови викингов. А главное, со звездой или нет, ты выполнила то, чего от тебя ждала Праматерь – ты обрела власть, которую так легкомысленно отверг твой отец. Семя Рорка вернуло себе то, чем должно владеть, – землю, на которой ты стоишь. Талисман Орка мог бы помочь тебе в противостоянии силе, которая уже однажды проявила себя, наслав на тебя Стаю. Но ты отказываешься от помощи Темного мира. Это твое право. Плохо лишь то, что ты впустила в свое сердце слабость, волчица. Ты пожалела вампира, пожалела волхва, который все больше и больше превращается в оборотня-эрликена. Но я буду милостива к тебе. Поступай, как знаешь.

– С чего бы такое милосердие, Сигню?

– Ты мне нравишься, как нравился когда-то твой отец. В тебе, как и в нем, живет Сила – вам предопределено властвовать. А власть всегда ожесточает сердце. Твой отец испугался власти, ты – нет. Ты станешь воистину великой правительницей. Сейчас ты слаба. В тебе еще не проснулась кровь Геревульфа, но наступит день, когда эта кровь закипит в твоих жилах. Ты узнаешь, насколько сладок вкус мести и как много можно пролить во имя этой мести человеческой крови. В тот день мы снова увидимся с тобой, и ты пожалеешь, что не оставила у себя Звезду Орка. Знал бы Ингвар, что ты собираешься делать! Он бы разорвал тебе грудь и вырвал твое сердце. Он не похож на тебя, Дочь Волка. Он слаб. Звезда на короткое время дала ему то, чего у него, простого человечка, никогда не было, – ощущение Силы, власти, могущества. Только такие люди, как ты, отмеченные печатью Силы, могут владеть этим талисманом. И даже оказываются в состоянии отказаться от него. Да, Звезда Орка обладает великой разрушительной мощью. Но она может и помочь. Триста пятьдесят лет назад она помогла ромейскому императору остановить ужасный мор, который опустошал империю. Тот император был велик духом, и он смог побороть искушение подчинить себе Звезду Орка. Ты могла бы использовать Звезду ради великих дел, Хельга.

– Я отдам Звезду.

– Я сказала, ты слышала. – Глаза Сигню вновь вспыхнули алыми огоньками и погасли. – Ты и без Звезды совершишь то, чего ждет от тебя Темный мир. Ты уже один раз поклялась отомстить. Но тебе предстоит мстить не только за павшего дружинника. Ты будешь мстить за человека, который станет тебе очень и очень близок.

– Довольно загадок, Сигню! Я сделала выбор.

– Хорошо. Я оставляю тебя. Прощай, глупая кровожадная волчица. Но сначала, – и Сигню протянула Ольге раскрытую ладонь, – отдай мне Звезду.

– Тебе? – Ольга даже сделала шаг назад. – Почему тебе?

– Потому что я тот посредник, который передаст Звезду принцу Вигану. Это я видением вызвала тебя сюда, в этот забытый Круг. Не беспокойся, принц получит Звезду Орка. От меня он узнает, что ты исполнила свое обещание, и престол Билибилиса теперь принадлежит ему.

– Принц обещал мне помочь. Он обещал мне живую воду.

– Глупый ребенок! – Сигню издала скрипящий звук, похожий на смех. – Он посулил тебе то, чего никогда не сможет добыть. Но я смогу. Уже смогла.

– У тебя есть живая вода?

– Есть. И ты ее получишь. Я знаю, для чего тебе вода жизни. И мне смешно.

– Смешно? Почему?

– Скоро ты сама это поймешь. Но сперва отдай мне ключ Авелы.

– Хорошо. – Ольга решилась, протянула старухе медальон. Сигню схватила Звезду-ключ своими темными узловатыми пальцами, глаза старухи алчно сверкнули.

– Скажи мне, Сигню, – почему Праматерь Хэль так хочет, чтобы я стала княгиней?

– Потому что ты Дочь Волка. В твоих жилах течет не только человеческая кровь, но и живая кровь древних демонов Севера. Для асов наступают тяжелые времена – на северные земли уже пала тень иудейского бога. Я говорила тебе об этом. Кто знает, быть может, ты станешь той силой, которая сможет остановить распространение новой веры? Иногда смертные могут то, что не доступно даже богам.

– Я отдала тебе талисман. Дай мне живую воду.

– Подойди к жертвеннику и возьми то, что ищешь.

Ольга, повинуясь велению Вестницы Хэль, приблизилась к старому требищу и с изумлением увидела, что на поверхности замшелого камня выступили крупные капли воды. Они увеличивались на глазах, сливались вместе, и скоро по поверхности камня побежали тоненькие прозрачные струйки.

– Некрас, дай твою флягу! – крикнула Ольга.

Юноша подбежал, увидел сочащуюся из камня воду, ахнул. Ольга схватила флягу, начала с радостным азартом ловить драгоценные струйки, стекавшие с жертвенника. Она совсем забыла о Сигню. И лишь когда фляга наполнилась до горлышка, Ольга вспомнила о старухе. Однако Сигню исчезла. Стих ветер, раскачивавший кроны деревьев вокруг капища, полная луна показалась из-за скрывшей ее ненадолго тучи, и ночь стала снова мирной и спокойной. Ольга перевела взгляд на жертвенник – он был совершенно сухим.

– С кем ты разговаривала? – шепнул испуганный Некрас.

– С Вестницей. Я отдала ей медальон.

– Значит, он навсегда ушел из нашего мира?

– Теперь навсегда. – Ольга прижала к груди флягу с водой. – Все будто во сне, Некрасушка. Так непонятно.

– Что теперь делать?

– Жить. – Ольга поклонилась алтарному камню, потом каждому из идолов, составлявших Круг, и направилась к своему коню. Некрас помог ей сесть в седло. Он ожидал, что Ольга прикажет ехать обратно на берег Днепра, но услышал:

– Едем вперед!

Ольга рванулась с места, пустив Алтына в галоп. Горячий степной аргамак понесся по узкой тропе с холма вниз так, что Некрас на своей лошади едва успевал за ним.

– Ольга-а-а! – крикнул он, что было сил, но девушка не услышала его крика.

Безумная скачка продолжалась, кони летели по ночной дороге, разрывая копытами дерн, перепрыгивая через поваленные стволы деревьев, храпя и разбрасывая пену с губ.

Постепенно конь Некраса начал уставать, и юноша почувствовал страх – он должен быть рядом с Ольгой, он не может оставить ее одну. Впрочем, несколько мгновений спустя Ольга будто поняла, что Некрас может отстать. Она остановила своего аргамака, и Некрас смог догнать ее.

– Ты чего? – воскликнул он, подъехав ближе. – Пошто такую скачку устроила? И куда мы едем? Нас лодка ждет.

– Мы не едем в Киев. Пока не едем.

– А куда же?

– На Перунов холм, к волхвам. Нужно торопиться.

– А как же… – начал Некрас и осекся, так властно глянула на него Ольга. Юноша понял, что не знает того, что знает она, – чего-то очень важного и тревожного. Поэтому покорно кивнул и тронул коня вослед Ольге.

Священные огни, зажженные на Перуновом холме, были хорошим ориентиром, и ошибиться было невозможно – Ольга сразу поняла, что видит перед собой запретное святилище бога-грозовика. Чем меньше оставалось ехать до холма, тем тревожнее становилось у нее на сердце. Почему, Ольга не могла понять. Некрас уловил эту тревогу, спросил, в чем дело.

– Вспомнила, как Шелест со мной говорил, – сказала Ольга. – Про Ворша. Боюсь я, что вода ему не поможет.

– Вот уж, скажешь! – возразил Некрас. – Чтобы колдовская вода и не помогла? Если она может вампира исцелить, так и от хазарской порчи излечит.

– Поставлю Перуну в Киеве изображение с серебряной головой, коли излечит, – сказала Ольга. – Давай поспешим. Чаю, конь твой отдохнул. Нет у нас времени шагом ехать.

Лес кончился, теперь перед молодыми людьми расстилалась широкая степь, поросшая ковылем и кустарником. В небе красовалась полная луна, вдалеке виднелись возделанные поля и освещенные луной крыши какого-то селения, а впереди, самое большее в поприще от всадников, горели огни на священном холме Перуна.

Некрас догадывался, что они с Ольгой едут к главному капищу Перуна у полян, что Ворш сейчас находится именно здесь. Очень скоро они подъехали к подножию холма и начали подниматься к самому святилищу.

Их заметили задолго до того, как они подъехали к воротам капища. На входе в палисад святилища, меж очистительных костров, их уже ожидали два боевых волхва. Один из них сделал предупреждающий знак рукой. Некрас заметил, что по посоху волхва пробегают золотистые искорки – оружие жреца Перуна было напитано магией Алатырь-камня.

– Чего надобно? – крикнул волхв, преграждая им путь.

– Я Ольга, будущая княгиня киевская, – сказала девушка, натянув поводья. – Меня верховный волхв Свар сюда прислал. Я хочу исцелить Ворша.

– Поздно, княгиня. Ворша не исцелить более.

– Но попробовать можно! – в ярости крикнула Ольга. – У меня живая вода есть.

– Умер Ворш, – сказал второй волхв, подходя к своему товарищу.

– Да что вы говорите такое? Не мог он умереть! Он сильный, он… – Тут Ольга запнулась, рыдания закипели в горле, все поплыло перед ее взглядом. – Как умер, когда?

– Сегодня.

– А Ивка? Она где?

– Пойдем с нами, – велел первый волхв, посмотрел мрачно. – Лошадей тут оставьте.

Ольга с трудом спешилась. Некрас тут же приблизился, захотел поддержать ее, но девушка оттолкнула его руку и так посмотрела на молодого человека, что Некрас ощутил испуг. Они вошли вслед за волхвами внутрь палисада и оказались на обширном майдане с торчавшими на нем деревянными столбами, вокруг которого располагались полуземлянки волхвов. Ольга думала, что ее проведут в одну из этих землянок, чтобы показать ей тело Ворша и позволить встретиться с Ивкой, – Ольга была уверена, что ее подруга была с Воршем до последнего мгновения. Но их повели дальше, за землянки, за священные костры. Они оказались на деревянной лестнице, обвивающей дальний склон холма. Один из волхвов с факелом в руках шел впереди, освещая путь, второй замыкал шествие. Некрас хотел заговорить с Ольгой, но не решался – девушка выглядела ошеломленной.

Лестница привела к зияющему в склоне холма входу в пещеру – здесь, в железной жаровне, ярко пылали угли. Некрас сразу ощутил тяжелый звериный запах, будто вошли они в логово животного. Короткий коридор, наклонно уходящий в глубь холма, закончился массивной оградой из остро заточенных рожнов, направленных остриями внутрь пещеры. Волхв с факелом прочитал какой-то заговор над оградой, потом отодвинул ее так, чтобы можно было пройти вовнутрь. Звериный смрад стал густым, и теперь к нему примешивался еще новый запах – горелой смолы и паленого волоса.

Некрас услышал, как протяжно и душераздирающе закричала Ольга, бросился к ней – и встал как вкопанный. Маленькая пещерка была буквально залита кровью. Свернувшаяся кровь пятнала глинистые стены, песок на полу, массивный дубовый столб, врытый в самом центре пещерки. Миг спустя Некрас увидел два безжизненных тела, лежавших одно подле другого. Мертвое существо, прикованное цепью за шею к столбу, Некрас поначалу принял за медведя, но потом, присмотревшись, задрожал.

Звероподобная тварь, покрытая черно-бурой неопрятной шерстью, имела морду, очень похожую на человеческое лицо. И Некрас вслед за Ольгой узнал это лицо, хоть и было оно изуродовано черным колдовством, залито кровью и искажено смертью. Рядом с трупом того, кто когда-то был Воршем, лежала на окровавленном песке Ивка – широко раскинув руки, обратив остановившийся взгляд к своду пещеры.

– Ивка-а-а! – Ольга опустилась на колени прямо в кровавую лужу, обхватила тело подруги, завопила протяжно, так, как могут голосить над покойником только женщины. – Что ты натворилаааа! За что мне такое горе-е-е-е! Ой, мамочки-и-и-и! Мама-а-а-а!

От этого исполненного всепоглощающего горя крика, от тяжелого зрелища и запаха смерти Некраса начало рвать. Волхвы стояли молча, ни один из них не осмеливался заговорить, объяснить, что же тут случилось. Лишь когда Ольга обернула заплаканное искаженное страданием лицо к волхвам, один из них решился.

– Мы говорили ей, княгиня, – сказал он. – Она не послушалась нас. Все просила побыть с ним рядом. Верно, любила его сильно. И вот, подошла слишком близко. Когда мы с Вилком подоспели, уже поздно было – он ее схватил, подтащил к себе и горло перегрыз. Мы его факелами пытались жечь, чтобы он девушку выпустил. Но не мы его убили, княгиня. Как прошло у него затмение, как уразумел он, что сотворил, так сам себе в горе своем великом голову о столб разбил. Не гневайся, княгиня. Так уж боги судили.

Ольга перестала голосить, теперь лишь часто всхлипывала, положив голову Ивки себе на колени. Волхвы ждали, уважая скорбь княжеской невесты. Некрас, борясь со слабостью и головокружением, держался за их спинами: он не мог заставить себя подойти близко, еще раз посмотреть на мертвых. Если бы не Ольга, он давно бы кинулся вон из этого смрадного страшного места. Но Ольга была здесь, и Некрас терпел и ждал. А Ольга продолжала всматриваться в полузакрытые глаза Ивки, в ее безжизненное лицо, будто хотела уловить в нем какие-то признаки жизни, убедиться, что нет, не умерла ее подруга, жива, просто спит. Потом она вспомнила о фляге с живой водой.

– Что ты делаешь? – спросил тот из волхвов, которого звали Вилком.

Ольга не ответила. Она лила воду на посиневшие губы Ивки, и живая вода, окрашиваясь кровью, стекала на пол пещеры и впитывалась в песок. Время текло, как эта вода. Потом Ольга будто очнулась. Перестала лить воду, выпустила тело подруги. С помощью одного из волхвов поднялась на ноги.

– Она умерла, – сказала она, обращаясь к Некрасу. – Вода не поможет. Не успели мы.

– Идем, княгиня, – тихо, но твердо сказал Вилк. – Нечего тут оставаться. Вернешься в Вышнеград, поплачь по ним. А мы их упокоим по обряду, как положено.

– Возьми на обряд. – Ольга стянула с пальца тяжелый золотой перстень, подарок Хельгера, протянула волхву, но тот покачал головой и не взял его. Тогда Ольга молча, не глядя на Некраса, направилась к выходу.

Некрас поплелся следом. Он начал приходить в себя, лишь когда свежий ночной воздух овеял его, прогоняя жуткий запах смерти. Обратный путь до коновязи у входа в святилище они прошли в молчании. Некрас пробовал заговорить с девушкой, но Ольга будто и не слышала его.

– Всех я потеряла, – сказала она внезапно, едва они отъехали от Перунова капища, провожаемые взглядами волхвов. – Один ты у меня остался, Некрас.

– Я тебя теперь никогда не брошу, – отвечал Некрас горячо. Понимая, как сейчас нужны его ненаглядной эти слова. – До самой смерти с тобой останусь. Клянусь!

– Не клянись. Боги не всегда нас слышат, а вот Мара всегда рядом.

– Что ты, Олюшка?

– Обещай, что выполнишь все, о чем попрошу тебя. И не осудишь.

– Обещаю. – Некраса поразила странная решимость в глазах Ольги.

– Ты ведь мой, так?

– Твой навсегда.

– Я знаю. – Ольга приблизилась к Некрасу и, перегнувшись в седле, поцеловала юношу в губы. – Хочу, чтобы ты был моим до конца.

Хельгер с трудом прошел к очагу, тяжело опустился на лавку у огня. Каждый вечер он садился возле очага, смотрел на огонь – с юности Хельгер любил смотреть на огонь. Но в этот раз князь не мог согреться, хотя в палатах было тепло. Его бил озноб. Последние четыре дня болезнь вроде бы оставила его, и старый князь чувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы вернуться к княжеским заботам. Но этим вечером он снова почувствовал себя плохо. Тошнота и головная боль накатились внезапно, едва Хельгер вернулся после вечерней трапезы в свои покои. Потом к этому прибавилась нестерпимая жажда, будто огонь полыхал в чреве князя.

– Шелест! – слабым голосом позвал Хельгер, когда понял, что жар, идущий от очага, не прогоняет озноба.

Внезапно у него появилась мысль о яде. Трапезничал он со своими гриднями, с которыми прожил бок о бок не один год. Никогда у старого Хельгера не возникало мысли о том, что кто-нибудь может его отравить. Он ел то же мясо, что и его воины, пил то же вино. Кто, почему, зачем, как подмешал яд? Хельгер подумал об Ингваре, но потом отбросил эту мысль. Да, Ингвар до сих пор ходит потерянный и озлобленный из-за медальона, но неужто мог он так поступить? Где взял яд?

Это не яд, сказал себе Хельгер. Это старость. Скоро, очень скоро она выпьет из него жизнь лучше и вернее любой отравы. Ингвар не мог его отравить. Он слишком слаб. У него даже на такое черное тайное дело не хватит мужества.

Но что, если Ингвар задумал убить его, чтобы избавиться от Ольги? Умрет Хельгер, и приемыш Рюриков станет князем, и что тогда? Женится ли он на той, на кого указывают боги этой земли? Или постарается избавиться от настоящей крови Рюрика, возьмет в жены даннку Гуд-рун или венгерку, внучку короля Арпада, как говорил Хельгеру не раз? Станет править землей, на которую не имеет никаких прав. У Хельгера мелькнула странная мысль – а что, если Ингвар знает правду? Нашлась вражья душа, рассказала молодому князю то, что Хельгер тщательно скрывал все эти годы. Или это колдовство ромейского медальона всему виной? Хоть и нет на Ингваре проклятого талисмана, а действие его может продолжаться…

Тошнота и слабость накатили вновь, на лбу выступил холодный пот, и Хельгер почувствовал страх. Надо позвать Шелеста. Волхв должен быть где-то рядом, он никогда надолго не отходит от князя – таков приказ Свара.

– Шелест! Ты где?

– Здесь я, княже. – В туманной пелене, заволакивающей взор Хельгера, появилось озабоченное лицо волхва. – Что с тобой?

– Что-то худо мне. – Хельгер потянулся к шнурку, стягивающему ворот его кафтана, чтобы ослабить его, но внезапно понял, что тело его не слушается. – Голова рас… калывается. Помоги!

Шелест подхватил слабеющего князя, осторожно повел к лавке у окна. И тут взгляд волхва случайно упал на половицы рядом с жарко горящим очагом. Там что-то поблескивало. Что-то похожее на крупинки серебра. Шелест довел князя до лавки, усадил, распахнул ставень, а сам поспешил к очагу. Ему не померещилось – будто расплавленное в очаге серебро выплеснулось на пол. И Шелест вдруг понял, с чего это князю стало так плохо.

– Ах ты! – воскликнул волхв, бросился к князю. – Пойдем, княже. Доведу я тебя до постели. Быстренько, быстренько…

Хельгер с трудом переставлял ослабшие ноги. На галерее Шелест кликнул еще людей, и слуги, перехватив у него князя, повели его в опочивальню. А Шелест тут же, не мешкая, отправился к Свару. Добыть противоядие для князя и сообщить, что тайный враг нанес новый нежданный удар.

IV

Черное ночное небо начало светлеть, звезды, усыпавшие его, заметно потускнели. Некрасу не верилось, что он смог заснуть. Сколько он спал? Наверное, совсем недолго. Повернув голову, юноша увидел Ольгу – она тоже спала, и ее растрепанные волосы смешались с душистым сеном, таким же мягким и золотистым, как они. Некрас осторожно повернулся на бок, начал потихоньку вытаскивать соломинки из волос любимой, а пуще – любоваться ее лицом, таким нежным, таким прекрасным, таким дорогим и таким безмятежным.

Все бедствия, все страхи и все испытания последних дней казались теперь Некрасу дурным сном. Резня, устроенная норманнами в Выбутах, Полчев, Сумеречная Тропа, Стая, страшная гибель Ворша и Ивки – все было забыто. Осталось только всепоглощающее счастье, какое может дать человеку лишь разделенная любовь. Эта ночь стала главной ночью в его жизни. Такого счастья он не заслужил. Но Ольга решила по-другому.

– Щекотно, – прошептала девушка. Глаза ее оставались закрытыми, но она улыбалась. – Негодный Некрас! Глупый, глупый.

– Ты не спишь, желанная моя?

– Спала. Утомилась я с тобой, но истома какая-то… хорошая. Тело будто поет. – Ольга перевернулась на спину, запустила пальцы в густые кудри Некраса. – Светает уж. Ехать надо, а не хочется.

– Не хочется, – Некрас наклонился к девушке, коснулся губами ее маленькой груди с розовым соском. – Умереть бы сейчас рядом с тобой.

– Только не сейчас. – Ольга лукаво улыбнулась. – Неужто не хочешь меня еще раз порадовать? Нынче ночью у тебя хорошо получалось. Ивка, бедненькая, сказывала мне про мужскую любовь. Говорила, когда муж в тебя входит, по первой больно бывает. А мне не было больно, Некрасушка. Ничуточки не было. А если бы и было, не сказала бы я тебе. От тебя стерпела бы. Хотела я, чтобы такую боль ты мне причинил, а не Ингвар.

– Разве я мог бы тебе боль причинить? Да я за тебя жизнь положу, не задумываясь!

– Хороший ты у меня, Некрасушка, – прошептала Ольга, ласково перебирая его волосы. – Ласковый, нежный. Чистый такой, как родниковая вода. Сказывай: других девушек у тебя не было?

– Никогда! Ты у меня первая. И последняя.

– Вскую говоришь, любый мой. Я-то замуж выйду. Неужто один останешься?

– И останусь. Всю жизнь только тебя любить буду.

– Не надо, Некрасушка. Ничего эта любовь тебе кроме горя не принесет. Разный у нас с тобой удел. Мой горше. Я ведь жалею сейчас, что дядю Хельгера послушалась, приехала сюда. Не люблю я Ингвара. Только ты мне дорог. Только тебя люблю. Веришь ли?

– Солнечная моя, единственная, Олюшка моя! Мне ныне хоть молиться Хорсу пресветлому, чтобы не выходил из-за горизонта, чтобы ночь эта никогда не кончалась.

– Она и не кончится. В нашем сердце навсегда будет эта ночь. Это поле, стог этот, что приютил нас. Ты и я – и более никого рядом. Поцелуй меня. Да, Некрасушка, еще, еще…

Ночь кончилась. Над полем плыли клочья предрассветного тумана, лошади, стреноженные у стога, многозначительно фыркали, ожидая, когда хозяева о них вспомнят. Но Ольга и Некрас сейчас выпали из мира. Их тела, их сердца, их души стали единым целым. Время остановилось, теплая летняя ночь продолжалась для двух молодых людей, невзирая на наступление зари, и только когда Ольга нашла в себе силы открыть глаза и посмотреть в лицо любимого, золотое пламя Хорса вспыхнуло в них. И только тогда Некрас понял, что солнце уже взошло. Для двух влюбленных наступил новый день – время, когда придется расстаться.

– Постой, – шепнул Некрас, увидев, что Ольга потянулась за одеждой. – Позволь еще раз поцелую, коснусь тебя…

– Утро уже, – ответила Ольга, и Некрас увидел на ее глазах слезы. – Ольга позволяет. Княгиня киевская – нет.

Некрас отвернулся. Он не мог смотреть, как она одевается. Он никогда больше не увидит этого прекрасного тела, не коснется бархатной кожи, не ощутит исходящего от Ольги солнечного тепла. Он сам одевался, как во сне. Голос Ольги вывел его из оцепенения.

– Что же ты, Некрасушка?

Девушка уже оделась и теперь торопливо заплетала волосы в косу. Некрас натянул рубаху, очень долго провозился с ремнями юшмана. Он будто оковы на себя надевал. Солнце медленно поднималось над горизонтом, и туман между скирдами таял на глазах. У Некраса появилось странное чувство – они словно прячутся от кого-то. Их с Ольгой любовь будто любовь двух воров, будто преступление какое. Неправильно это, нехорошо. И еще, Ольга показалась Некрасу повзрослевшей, совсем другой, не такой, как вчера.

– Готов? – спросила Ольга, когда он покончил с юшманом и натянул сапоги. – Теперь сделаешь то, о чем попрошу.

– Все, что пожелаешь.

– Пей. – Ольга протянула Некрасу флягу с живой водой. – Я не всю воду на Ивку вылила. Там еще осталось по глотку. Тебе и мне.

– Зачем, Олюшка?

– А ты не понял? Хочу, чтобы ты жил долго. Устала я родных мне людей оплакивать. Никого у меня не осталось, кроме тебя, Некрасушка. Если и ты меня покинешь, останусь я совсем одна. Пей, ну же!

– Как велишь. – Некрас принял флягу, сделал глоток. Попроси его Ольга, он бы и яд выпил. Вода была свежей и такой холодной, что заломило зубы.

– А теперь дай мне. – Ольга допила воду, отшвырнула пустую флягу. – Вот и все, Некрасушка. Едем! Нас в Киеве ждут.

– Оленька, – решился Некрас, – а если нам… Если не возвращаться туда. Я ведь тебе до смерти опорой буду. Росе утренней, тени вечерней не дам на тебя упасть. Уедем куда вдво-ем. Не могу я подумать даже, что потеряю тебя. Сердце у меня разрывается. На что тебе Ингвар этот? Я не князь, но я люблю тебя. Так люблю, что…

– Довольно. – Ольга мягко коснулась рукой груди юноши. – Не то ты говоришь, Некрасушка, хороший мой, не то. Я ведь не могу тебе всего рассказать. Так уж судьба моя оборачивается, что должна я в Киев вернуться. Это не я решила, не ты, даже не Хельгер. Еще вчера я бы вслед за тобой на край света ушла и не вспомнила бы о Ингваре, о престоле киевском. Но после того, что с Воршем сталось, с Ивкой, понимаю, что должна вернуться в Киев. Только ты будь со мной рядом. Защитником мне будь, отрадой моей, душой близкой. Не бросай меня. Один ты у меня, любимый, дорогой сердцу, так что не оставляй одну. Не бросишь?

– Еще спрашиваешь? Мы теперь до смерти будем вместе, если только ты сама меня не оттолкнешь. Вернее пса для тебя буду.

– Хорошо. Только напоследок об одном тебя попрошу, родимый. Клянись Сварогом, Хорсом, Мокошью, нет, лучше любовью нашей поклянись, что никогда никому не расскажешь о сегодняшней ночи. До самого последнего часа не расскажешь о том, что меж нами произошло. Клянешься ли?

– Клянусь!

– Вот и славно, Некрасушка. – Ольга прижалась к юноше всем телом.

Некрас заглянул в ее глаза и почувствовал, как сердце его замирает от радости и острой тоски.

– Я знала, что ты это скажешь. Не кручинься. Думай о том, что только тебе я сердце свое отдаю, более никому. А сейчас пора в путь. Дядя меня ждет.

За спиной послышались шум и глухое ворчание, и Олав испуганно обернулся, но тут же успокоился – это была всего лишь дворняга, роющаяся в куче отбросов у забора. Убедившись, что Олав не посягает на ее добычу, собака замахала хвостом и потеряла к нему интерес. Скальд быстро прошел по узкому темному проулку и оказался на пристани, уставленной бочками, ящиками, штабелями досок. Отсюда он мог хорошо видеть мачту ромейского корабля. Капитан не солгал – византийское судно продолжало стоять на якоре у дальнего замола. Олав облегченно вздохнул: больше всего он боялся, что ромей его обманет, уйдет ночью из Киева, так и не отдав ему перстень. И еще – теперь он сможет наконец-то покинуть Киев.

Еще до рассвета по Вышнеграду пронеслась весть, что Хельгера свалил новый приступ болезни. Олаву рассказал об этом княжеский огнищанин Велех. Так что задание ромеев Олав выполнил. Флакон, в котором была ртуть, Олав выбросил в колодец во дворе Вышнеграда. Никто теперь не докажет, что разлитый в покоях Хельгера ядовитый металл – дело его рук. Впрочем, утром Олав все же испытал беспокойство.

В великокняжеском тереме ни с того ни с сего появились боевые волхвы Перуна. Раньше при князе неотлучно находился только один воин-маг, теперь их в Вышнеграде объявился чуть ли не десяток. Олав тут же заподозрил неладное. И у него сразу появилась мысль бежать из Киева. Он вернулся к себе, достал из тайника мешок с золотом, скопленным за годы службы ромеям, переоделся в темное неприметное платье и незаметно выскользнул из Вышнеграда. Петляя, как заметающий следы заяц, по переулкам Подола, добрался до пристани на Почайне. Теперь осталось встретиться с капитаном и уговорить его помочь. Олав не сомневался, что ромей не откажет. Ромеи любят деньги, а денег у Олава было достаточно. Хватит подкупить дюжину капитанов.

До ромейского корабля осталось пройти несколько десятков саженей, когда Олав увидел стражу. Он остановился, соображая, как поступить. Время было раннее, народу у пристаней было немного – в основном слоняющиеся без дела моряки и грузчики, ищущие работу. Олав стоял и смотрел на стражников, но те не обратили на него никакого внимания, прошли мимо. Теперь можно было спокойно идти к кораблю.

Сходни были подняты. Олав терпеливо ждал, когда у борта византийского корабля появится кто-нибудь из экипажа. Наконец, он увидел самого капитана – ромей подошел к борту, держа в руке глиняный кубок.

– Эй! – крикнул Олав, помахав рукой. – Опусти сходни!

– Ты? – Ромей, казалось, был удивлен. – Чего тебе нужно?

– Пришел посмотреть твои товары, как и договаривались.

– А деньги принес?

– Принес. – Олав похлопал себя по тяжелой калите на поясе. – Опускай сходни.

Капитан кивнул, отошел от борта. Засуетились появившиеся на палубе матросы, опуская трап, и Олав поднялся на корабль.

Капитан провел гостя в каюту, поставил кубок на стол, посмотрел на Олава выжидающе.

– Все, – сказал Олав, улыбаясь. – Я сделал то, что ты велел. Пора расплатиться.

– Почему я должен тебе верить?

– Потому что я говорю правду, – улыбка сошла с лица Олава. – И еще я хочу, чтобы ты спрятал меня на своем корабле и отвез в Царь-град. Мне теперь опасно оставаться в Киеве.

– Тебя подозревают?

– Нет, но я чувствую, что мне угрожает опасность. Сегодня в палатах Хельгера появились волхвы Перуна. Боевые маги-охранители. Мыслю, они догадываются, в чем дело.

– С чего решил?

– Предчувствие. Неужто думаешь, что наши волхвы смыслят в ядах менее ваших алхимиков, ромей? Давай перстень.

– Хорошо. – Капитан снял с шеи ключ, отпер сундук, достал коробочку с перстнем и подал скальду. Олав схватил коробку, открыл – перстень был на месте. Еще несколько секунд скальду потребовалось на то, чтобы убедиться, что чудесный аметист – не подделка. Ромеи великие мастера обмана, а Олаву не хотелось, чтобы после всего, что он сделал для империи, его оставили в дураках.

– Теперь о деле, – сказал скальд, убрав перстень в калиту. – Ты заберешь меня на своем корабле?

– Евсевий ничего не говорил мне о том, что я должен помочь тебе убраться из Киева.

– Я сам все объясню Евсевию.

– Мне надо подумать.

– Некогда думать. Назови свою цену.

– Послушай, друг мой, я лишь выполняю приказы. Мне не было приказано доставить тебя в имперские земли.

– Значит, я поищу другого капитана.

– Постой, зачем же так сразу? – Капитан жестом велел Олаву сесть на лавку, подошел к двери, открыл ее и кого-то окликнул. – Мы деловые люди, можем договориться.

– Давно бы так, – проворчал Олав, успокаиваясь.

За дверью каюты затопали, и внутрь вошел огромный полуголый детина с бритой головой и тупым жестоким лицом. Он так глянул на Олава, что скальд ощутил неприятный озноб в теле.

– Это Феофан, мой помощник и начальник охраны, – представил детину капитан. – Надо спросить его, согласен ли он рискнуть, помогая разоблаченному шпиону.

– Но меня не разоблачили! – вскрикнул Олав.

– Ты же сам сказал, что тебе опасно долее оставаться в Киеве.

– Я лишь хотел сказать, что меня могут заподозрить. Эти волхвы…

– Ты ничего не сказал о том, что сейчас с Хельгером.

– Он болен. Я выполнил все, о чем мы договаривались! – Олав задрожал. – Я разлил ртуть в его покоях.

– Чего же ты хочешь? Тебя не видели, никто тебя не подозревает.

– Я думаю, что волхвы… – начал Олав и осекся: он вдруг с ужасом понял, что своими словами сам подписывает себе смертный приговор. Каюта поплыла перед его взором, и Олав увидел, как детина достал что-то из кармана своих коротких штанов – вроде как шелковый шнур.

– Я понял! – завопил Олав, вскочив с лавки. – Я ухожу!

Больше он ничего не успел сказать: Феофан ловко и молниеносно накинул удавку на его шею. Олав захрипел, задергался, пытаясь освободиться, но детина знал свое дело. Капитан стоял и равнодушно наблюдал, как жизнь покидает скальда, заметил, как штаны Олава пропитывает моча, – и брезгливо поморщился. Феофан резко тряхнул свою жертву, ломая Олаву горловые хрящи, – и скальд испустил дух.

– Обыщи его, – велел капитан.

Убийца снял с пояса Олава калиту, почтительно подал капитану. Ромей высыпал на стол ее содержимое, даже присвистнул от радости – сумма явно превышала все его ожидания. Даже на первый взгляд в калите Олава оказалось не меньше сотни безантов. Несколько золотых монет капитан придвинул Феофану. Тот с поклоном принял плату. Затем капитан забрал коробочку с перстнем, деньги ссыпал обратно в калиту и запер в сундуке.

– Спрячь тело в трюме, – велел он Феофану. – Избавимся от него, когда оставим Киев. И скажи команде, пусть готовится к отплытию.

– Слушаюсь, деспот. – Феофан подхватил труп Олава и легко выволок его из каюты. Капитан остался один. Допив вино из кубка, он надел на палец перстень, который должен был отдать Олаву, и вышел на палубу, чтобы полюбоваться игрой камня на солнце. Сегодняшний день оказался для него прибыльным. Никогда нельзя отказываться от того, что сам Бог передает в твои руки. Было бы глупо отдавать такую драгоценность жалкому предателю. Евсевию он напишет, что руссы разоблачили его агента после того, как тот выполнил задание. Он выполнил поручение Евсевия в лучшем виде, а это главное. Хельгер теперь проболеет долго, если не умрет. Так что гонорар за хорошую работу от Евсевия ему обеспечен. Чего еще желать?

– Поднять якорь! – крикнул капитан, еще раз полюбовался, как солнце играет фиолетовыми искорками в глубине аметиста на его руке, и пошел писать отчет Евсевию.

V

Верховный волхв Перуна Свар смотрел со Священного холма на Днепр. На одинокий парус, едва различимый на обширной водной глади реки. Из Киева уходил ромейский корабль, четыре дня назад прибывший из Херсонеса.

– Что князь Олег? – спросил Свар Шелеста, стоявшего подле него вместе с еще несколькими боевыми магами.

– Пока не встает, но жить будет. Вовремя мы ему противоядие дали. Не успело ромейское мертвое серебро его до смерти отравить.

– Лепо, – сказал Свар и снова посмотрел на удаляющийся от Киева парус. Очень скоро в Херсонесе, а потом и в Царьграде станет известно о том, что Олег или умер, или при смерти. Пусть греки считают, что это так. Пусть надеются, что порабощенный их талисманом молодой Игорь поведет Русь к погибели. Тем горше будет их разочарование, когда узнают, собаки, что их хитроумный план провалился.

– А где будущая княгиня киевская? – спросил Свар.

– Вернулась в Вышнеград.

– На этот раз мы не допустили беды, – произнес Свар. – Перун нас не оставил. Что будет завтра?

– Вилк прибыл, – подал голос Шелест. – Привез скорбную весть о Ворше и его посох.

– Стало быть, кончено все. – Свар перевел взгляд на молодого волхва. – Где Вилк?

– Тут он. Ждет, когда позовешь.

– Приведи.

Шелест поклонился, ушел. Свар вновь вернулся мыслями к ромейскому кораблю. Ночью, как стало известно, что причиной новой болезни Хельгера стал яд, Шелест расспросил людей в княжеских хоромах, доискался-таки, кто мог принести отраву в опочивальню князя. Доложил о том верховному волхву. А Свар решил, что лучше будет намекнуть ромейскому капитану, что стало известно в Вышнеграде, кто из ближних к князю подкуплен ромейским золотом. Капитан этот не просто негоциант, неспроста он тут появился в канун свадьбы молодого княжича. А коли с умыслом он в Киев послан, значит, может быть причастен к попытке отравить князя.

И Шелест отправился рано утром на ромейский корабль. Поверил ли ему капитан? Теперь это дело прошлое. Затаившаяся змея больше не опасна, а уж как ромеи поступят со своим лазутчиком, Свара не волновало. Хельгера надо лечить – вот что главное. Нужен Хельгер русской земле. Не время еще Игорю престол занять.

– Пришел? – бросил Свар, увидев приближающегося Вилка. – Не помогла, стало быть, живая вода?

– Опоздала княгиня, – отвечал Вилк, передавая верховному волхву посох Ворша. – Ненамного опоздала.

– Значит, то воля богов была… Хлюст, поди ко мне!

Один из молодых жрецов отделился от группы, приблизился к Свару. Верховный волхв окинул юного статного ведуна одобрительным взглядом, протянул ему посох Ворша.

– Возьми, – велел он. – Достойный муж им до тебя владел. Будь таким же.

– Буду, владыка. – Хлюст принял посох, прижал его к груди.

– Откуда знаешь про живую воду? – шепнул Шелест, когда молодой жрец, радостный и гордый, отошел к своим товарищам.

– Княгиня Хельгеру сказала, а он мне открылся. Не ошиблись мы в ней, Шелест. Не будь ее, не смогли бы мы это все остановить.

– Неужто такой силой этот оберег обладал?

– Великой силой. – Свар помолчал. – Всей силой Нави. Кабы не девушка эта, Ольга, стала бы наша земля безжизненной. Так вышло, что сила, что от отца ей досталась, перемогла ромейскую волшбу. Хвала Перуну, нет больше ромейского талисмана. Вернулось Зло туда, откуда вышло. Не напрасно Ворш жизнь свою отдал.

– Что теперь, владыка?

– Князя надо исцелить, на ноги поставить. Силен и крепок наш Олег, чаю, он еще ромеям припомнит все их козни.

– Значит, война?

– Нет, – усмехнулся Свар. – Сначала свадьба.

* * *

Ларец со свадебными дарами от Ингвара стоял перед ней на столике, и Ольга, скорее от скуки, чем из любопытства перебирала драгоценные безделушки. Богатые были дары, воистину княжеские, редкой красоты. Золотые цепи и серьги с самоцветами, шитые жемчугом головные повязки, наборные пояса с эмалями, пряжки, колты, булавки искуснейшей работы с головками в виде звериных голов с глазами из рубинов и смарагдов, арабские благовония в драгоценных флаконах. Но Ольга, равнодушно перебирая все эти драгоценные безделушки, почему-то думала об Ивке. Как бы сейчас радовалась подруга, видя все это! От тоски и боли сердце Ольги сжалось. И почему-то захотелось бежать вон из великокняжеского терема. Найти Некраса, сказать ему, как он ей нужен, как ей плохо без него сейчас. Сесть на Алтына и ускакать – куда угодно, в любую сторону, лишь бы только Некрас последовал за ней. Единственный, любимый, ненаглядный.

Хельгер вошел тяжело, опираясь на палку, знаком велел ей сесть, сам опустился на скамью подле девушки. Недавняя болезнь совсем состарила его: лицо старого князя было бледным и изнуренным, морщины стали еще глубже, а борода совсем поседела. Но в глазах Хельгера Ольга увидела теплые огоньки.

– Выбираешь, что надеть на свадьбу? – спросил князь.

– О своем думаю. Не в радость мне все это, дядя Хельгер.

– Свадьба – и не в радость? – Хельгер улыбнулся. – Я думал, все девушки только о дне свадьбы и мечтают.

– Не о такой свадьбе я мечтала.

– Ты не любишь Ингвара?

– Нет.

– Смелый ответ, дочка. Я сразу понял, что он тебе не приглянулся. Но любовь не всегда приходит сразу. Ингвар неплохой юноша. Я знаю его много лет, он вырос у меня на руках. Поверь, он будет тебе добрым мужем.

Ольга не ответила. Выбрала из кучи драгоценностей красивую ромейскую вещицу – нагрудный медальон, эмаль на золоте. С изображением воина на коне, поражающего змея.

– Кто это? – спросила она, показав князю медальон.

– Не знаю. Наверное, какой-нибудь ромейский герой.

– У ромеев есть герои? Я думала, они только подлостью побеждают.

– Герои есть у любого народа, дочка. Только их всегда не хватает. А когда не хватает героев, правители начинают использовать подлецов.

– Мой отец был героем?

– Лучшим из всех, кого я знал, – искренне сказал Хельгер. – Он был воистину отмечен печатью Одина. Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Твой отец никогда бы не позволил себе бесчестного поступка. Он потому и отказался от престола, что всегда хотел только одного – жить в согласии со своим сердцем. Каюсь, я не понимал его. И восхищался им. И еще – он очень любил твою мать.

– И отказался от меня?

– Нет, дочка. Ты должна понять и простить своего отца. Власть порой требует от людей совершать поступки, которые не под силу простым смертным. Руси нужен был правитель. И Рорк сделал выбор.

– Усыновив мальчика, который был сыном его врага?

– Который мог бы стать законным правителем этого народа. Никто не знает о том, кто же Ингвар-Рогволод на самом деле. Мои дружинники в тот день поклялись Одином, что сохранят тайну навсегда. Они сдержали клятву. И я ее храню. Ингвар не знает, что он не родной сын Рорка. Но я сумел исправить ту ошибку, которую допустил твой отец. Я сделаю так, что в жилах правителей этой земли будет течь кровь героя, призванного богами. Воля богов должна свершиться. Ты должна стать женой Ингвара, чтобы семя Рорка продолжало править.

– Почему мой отец не захотел быть князем?

– Любовь, дочка. Она иногда бывает сильнее воли богов. Он предпочел власти любовь.

– А если я захочу так поступить, дядя? Если я тоже скажу: я выбираю любовь?

– Ты и в самом деле так любишь этого мальчишку?

– Ты… знаешь?

– Я увидел это в то утро, когда вы с ним вернулись с левого берега Днепра. Ты поступила очень необдуманно, Ольга. Я должен был бы избавиться от этого Некраса. Но я не сделаю этого. Знаешь, почему?

– Почему? – затаив дыхание, промолвила Ольга.

– Потому что нельзя гладить волчицу против шерсти, – с улыбкой сказал старый князь. – Ты ведь возненавидишь меня, если с этим молодцом случится беда, так ведь?

– Да, дядя.

– Вот видишь. Но Ингвар может узнать вашу тайну. Тогда я не поручусь за жизнь этого Некраса.

– Я понимаю.

– Не беспокойся. После свадьбы вы с Ингваром отправитесь в Новгород, а Некрас останется здесь, при мне. Дам ему место в своей дружине. Воин он, конечно, не ахти, но ничего, выучится. Знаю, знаю, ты не хочешь с ним расставаться. Но любовь не должна разрушить твою жизнь, Ольга. Клянусь Одином, я позабочусь о Некрасе. Ты не должна волноваться.

– Спасибо, дядя! – Ольга в порыве искренней благодарности обхватила Хельгера за шею, поцеловала его. – Ты такой родной мне, такой… добрый!

– Князь Хельгер – добрый? – усмехнулся старый варяг. – Не слышат тебя хазары. Итак, решено. И больше я не должен слышать о Некрасе. Учти, я ведь не только добрым могу быть.

– Можно, я подарю ему это? – Ольга показала князю эмалевый медальон с воином.

– Это твои драгоценности, поступай, как знаешь. Однако Ингвар может узнать свой подарок, увидев его на Некрасе. Как ты думаешь, что он подумает?

– Верно. – Ольга с досадой швырнула медальон в ларец.

– Не волнуйся, дочка. – Хельгер ласково погладил девушку по плечу. – Я понял тебя. Думай о свадьбе с Ингваром, осталась ровно неделя. И помни, что от того, состоится эта свадьба или нет, зависит будущее земли Русской. Не думай о плохом, не думай о том, что теряешь. Ты приобретешь много больше. И однажды ты придешь на курган, насыпанный над прахом старого Хельгера, и поблагодаришь меня за то, что я не дал тебе совершить глупость. И не думай о мести. Я отомщу за тебя. – Хельгер помолчал и добавил: – И за себя тоже.

С высоты небес Ольга могла видеть весь Киев. Большой, многолюдный, раскинувшийся на холмах по правому берегу Днепра. Она могла видеть пестрые паруса торговых судов в гавани Почайны, мощные рубленые укрепления Вышнеграда, идолов и неугасимые костры на Священном холме, россыпь домов Подола. Это был теперь ее город. Город, в котором она будет править, когда придет ее час. И в котором будут править ее сыновья, и сыновья ее сыновей.

Потом ее взгляд скользнул далеко на север, и она увидела Псков. Искрящуюся под сентябрьским солнцем ленту реки Великой. Деревянные башни и палисады Крома, в котором она еще ребенком излазила все уголки. Увидела дом, в котором прошло ее детство. Увидела погост, на котором покоится ее названный отец Ратша.

Она перенеслась в Выбуты. На месте домов, сожженных варягами Гутлейфра в ту ночь, когда приехали за ней киевляне, уже красовались свежесрубленные избы. На берегу затона, в той самой бане, где они парились с Ивкой, теперь с визгом и хохотом охаживали друг друга веником другие женщины. По дорожке между избами маленький мальчик, помахивая хворостиной, гнал стадо важных белых гусей. У домов суетились люди – кормили скотину, кололи дрова, чистили рыбу. Ольга знала этих людей. Почему-то сейчас они казались ей особенно родными.

Она увидела Курпатов. Старосту Радогоста, окруженного мужчинами, – кривичи собрались на охоту в пущу. Она увидела дом, в котором они с Ивкой провели ночь, когда останавливались в Курпатове. Старушку, хозяйку дома, которая поила их горячим сбитнем.

А потом на нее наползла черная тень. Ольга подняла голову и увидела, как небо заволакивает грозовая туча, мечущая бледные молнии. И перед глазами девушки появился обезлюдевший Полчев. Из земли снова полезли уродливые капитусы, скрежеща зубами, по улицам Полчева, погруженным во мрак, заметались призрачные лемуры, оседлавшие мертвых чудовищ. И кругом были тела – разорванные, изъеденные нечистью мужчины, женщины и дети.

Взгляд Ольги упал на восток – и ей явилось новое видение. Над ночной степью висел удушливый дым бесчисленных пожаров. Орды всадников жгли посевы, деревни, тащили на арканах полуголых израненных людей. Закончив свою кровавую работу, всадники делили пленных, деловито и бездушно насиловали пленных женщин под одобрительные крики и гогот товарищей. Дорезывали раненых и ослабевших, чтобы не возиться с ними в дороге к невольничьим рынкам, разбивали младенцам головы о камни. Вереницы пленников брели по степи, оставляя на сухой земле следы, и Ольга смотрела, как эти следы наполняются сукровицей и слезами, будто сама земля скорбела о своих детях, угоняемых в неволю.

Она увидела выжженные солнцем и разъеденные пылью улицы Итиля, его серые глинобитные дома, бесчисленные ряды войлочных юрт. И тут же высился огромный дворец, гнездо ненасытного паука, пьющего кровь из русских земель. Прямо на площади перед дворцом разноплеменные купцы покупали русских пленных, будто скот. Продавцы визжали, махали руками, расхваливали свой товар, заламывали непомерные цены, но лица купцов были спокойны – к чему торопиться с покупкой, скоро придут новые партии белых рабов из славянских земель, и цена упадет…

Ольга сжала кулаки, у нее вырвался крик боли и гнева. Это нужно остановить. Она покончит с этим. Она уничтожит огнем и железом это гнездо разбойников и работорговцев. Но пока сделать ничего нельзя. Ей остается только наблюдать за страданиями пленников, среди которых она начинает узнавать знакомые лица.

Ее враг знает, что она все видит. Те, кто напустил на нее страшную Стаю, все еще желают ее смерти. Они желают, чтобы вся Русь стала полем кровавой охоты для чудовищных черных псов. Ольга снова видит безлюдные степи под луной, уродливые каменные фигуры, в тени которых крадутся черные жуткие тени. Она видит свирепый карминовый розблеск глаз, следящих за ней из темноты, чувствует страшный запах Стаи, слышит зловещее рычание и понимает, что укрыться от приближающегося врага будет очень непросто.

Взгляд Ольги обратился на запад – и она увидела величественный город ромейских басилевсов, неприступный, утопающий в роскоши Константинополь. И ей очень захотелось увидеть его вблизи. Этот город страшил и манил ее. Оттуда приползла черная змея, которую она сорвала с шеи Ингвара. Но там было нечто, что давало ей надежду. Что же? Ольга вдруг оказалась в кольце каменных стен, которые давили на нее своей неподъемной громадой, прижимали ее к земле, вдавливали в прах. Ольга сразу ощутила себя маленькой, слабой и несчастной. Но она нашла в себе силы подняться над этими стенами. И поняла, что стоит на крыше огромного терема, покрытой золотом. На высоте, с которой может видеть весь мир.

– Ольга!

Она обернулась, подняла лицо – и ощутила упавшие сверху теплые капли. Кровь, свежая, алая и горячая. Откуда?

– Ольга!

С ней говорил человек, прибитый гвоздями за руки и за ноги к четырехконечному кресту, установленному прямо на крыше терема. Это его кровь капала на нее. Ольга вскрикнула от жалости и сострадания, но человек почему-то улыбался ей, будто не чувствовал боли.

– Кто ты? – спросила Ольга, протянув к страдальцу руки. – Кто это сделал?

– Люди, – ответил человек на кресте.

– Чем я помогу помочь тебе? Как я могу избавить тебя от страдания?

– Помоги себе, и ты поможешь мне, – ответил человек.

– Помочь себе? Как?

– Ты уже видела Тьму, Ольга. Теперь узри Свет.

– Но как?

– Кстись, Ольга! Кстись…

– Я поняла! Ты ведь Бог, про которого рассказал мне Давид, верно?

– Кстись, Ольга!

Человек печально улыбнулся, и капли его горячей крови вновь обожгли лицо Ольги. Ослепительное сияние разлилось от распятого страдальца, охватив Ольгу и наполнив ее теплом и спокойствием. Когда Ольга проснулась, ей казалось, что она продолжает видеть этот удивительный свет. Но потом ощущение чуда прошло.

Встав с ложа и переступая босыми ногами по холодным половицам, Ольга подошла к окну светелки, открыла его.

На майдане под окнами было пусто. Солнце медленно поднималось из-за вершин леса на левом берегу Днепра, и воды реки вспыхивали тысячами слепящих зайчиков. Наступал теплый и погожий сентябрьский день.

День ее свадьбы с Ингваром. И день, когда она навсегда потеряет Некраса.

Князь киевский Олег поклялся отомстить и сдержал свое слово. Прошел год после свадьбы его воспитанника Игоря, и старый князь начал свой поход на Ромею. Пробил час, восьмидесятитысячное войско Олега подошло к стенам Константинополя. Устрашенные количеством и решимостью врага, греки запросили мира. В тот самый день, когда в парадном зале Августеума был заключен унизительный для империи договор, начальник имперской разведки Василий покончил с собой. Он один догадывался, что побудило правителя Киева начать эту войну. Уже держа в руке чашу с ядом, Василий недоумевал – как могло так случиться, что его хитроумный план провалился? Что спасло Русь от участи, которую ей уготовили в Константинополе? Василий не мог ответить на эти вопросы. Он умер с убеждением, что маг Теофил просто-напросто его обманул, и медальон Орка не обладал той силой, какая ему приписывалась.

ОКОНЧАНИЕ

Антонию было холодно. День был морозный, с Днепра дул пронизывающий ветер, обжигал лицо. Прижимая к груди глиняную чашку с сочивом, завернутую в тряпицу, Антоний прибавил шаг. До келий оставалось идти совсем немного, но и это расстояние еще надо преодолеть. В кельях немногим теплее, чем на дворе, но там, по крайней мере, не будет этого леденящего ветра.

Войдя вовнутрь, Антоний остановился – после белого снега и света на улице мрак в жилых помещениях монахов казался непроглядным. Он поставил чашку с сочивом на камень, долго и усердно дышал на руки, чтобы согреть окоченевшие пальцы. Из носа у него потекло, и паренек утер нос рукавом рясы. Наконец, глаза Антония привыкли к темноте. Подхватив свою ношу, послушник направился к келье отца Константина.

Старик сидел в углу кельи на лежанке, положив непропорционально огромные для иссохших рук ладони с узловатыми пальцами на колени. Антоний вошел с поклоном, перекрестился на иконостас в углу кельи, церемонно поприветствовал старца, но тот будто не видел его. Устав монастыря запрещал монахам разговаривать друг с другом, но Антоний знал, что отцу Константину по причине его почтенного возраста позволены некоторые отступления от устава – например, сидеть и лежать на постели днем, вкушать пищу не в общей трапезной, а у себя в келье. Здесь не так темно, как в кельях прочих монахов, потому что есть окошко. Антоний также знал от монахов, что отец Константин по поручению преподобного игумена писал какую-то книгу и теперь относился к старику с благоговейным трепетом. Никогда в своей жизни Антоний не встречал человека, способного писать книги – такой человек в представлении юноши был почти равен святым евангелистам. Если не хочет с ним говорить старец Константин, Бог с ним. Значит, так ему угодно.

– Отец игумен тебе сочива прислал, – не поднимая глаз, сказал Антоний, поставил перед стариком чашку.

– Воскресенье ныне, сочельник крещенский, – медленно, с одышкой произнес старик, но на чашку даже не посмотрел.

Антоний решился, встал перед старцем на колени и попросил:

– Благослови, отче.

– Я не святой, сынок. Встань. У отца-игумена проси благословления.

– Как же не святой! – Антоний замотал головой. – Бона Господь какую долгую жизнь тебе дал!

– Жизнь? Может, и долгая она. Да только несчастливая. С той поры, как князь Игорь Старый свадьбу свою сыграл, не было в моей жизни ни дня счастья.

– О чем ты, отче?

– Присядь, отрок, послушай, – Константин так посмотрел на молодого послушника, что Антоний вздрогнул. Старик напомнил ему святых угодников с греческих икон в Пресвято-Богородицкой церкви. Весь белоснежно-седой, борода до пояса, волосы до середины груди, в лице не кровинки, а глаза серые, грозовые, как у Ильи-Громовержца. Если что и исполнено жизни в этом столетнем старце, так это глаза. Под таким взглядом о вечном хочется думать. – Чую я, последний ты, с кем в этой жизни говорить я буду.

– Что ты! – Антоний перекрестился. – Грех и думать такое.

– Грех, не грех, а жизнь из меня уходит. Сегодня впервые за двадцать один год не мог встать утром, помолиться. Ноги у меня отказали. Тебя как зовут?

– Антоний.

– То имя христианское. А отец с матерью как называли?

– В язычестве-то? Колюта. Только грешно оно, языческое имя свое помнить.

– Разве? Грешно ли помнить имя, которым отец с матерью тебя нарекли? Я вот помню. Некрасом меня звали. И большую часть жизни прожил я в язычестве. Лишь когда пятьдесят четыре года мне исполнилось, принял я святую веру Христову. Вместе с ней принял. Она и имя мне выбрала, в честь крестника своего, ромейского императора Константина Леонида. Она тогда крестилась, чтобы от власти Мары избавиться. Кровь волчья в ней проснулась.

– В ком, отче? – Антоний осмелился коснуться сухой руки старика.

– В ней, в дочери Волка. Я видел, как постепенно просыпается в ней голос крови. Сначала в Корчеве это заметил, когда хазар там осадили. Она, не Игорь, тогда войском командовала. Увидел я ее глаза в день последнего приступа – и страх меня объял великий. Варяги Асмуда ворота Корчева тараном да секирами разнесли в щепы, и хазары решили пощады просить. Стариков прислали молить о милосердии. А она сказала: «Убить всех!» И добавила: «За тебя, Давидушка! За тебя, Воршенька! За тебя, Ивка!» Хазар ненавидела люто, крови их жаждала, аки волчица ненасытная, – ненавидела за то зло, что они ей и всей земле нашей причинили. Велела убивать, и воины ее резали хазар без жалости. И я убивал, чтобы угодить ей…

Заговаривается, подумал Антоний – и испугался. Что-то появилось в глазах старика, что-то жесткое, суровое, холодное. Будто холодом обдало Антония, и юноша смешался, не зная, что сказать. И еще, он понял, о ком рассказывает ему сейчас отец Константин.

– Потом я видел ее глаза в тот час, когда Свенельд сказал ей о смерти ее мужа. О том, как древляне его воинов перебили, а потом самого Игоря привязали к деревьям за ноги и, отпустив деревья, разорвали пополам. В ее глазах было безумие. Я видел, как она мстила. Как убивала послов, как жгла Искоростень. Все видел, и того забыть не могу.

– Ты о княгине Ольге говоришь, отче?

– Сын ее был в мать. – Старик замолчал, задышал тяжело и прерывисто. – И я был рядом с ним и в степях хазарских, и в Болгарии, и в Доростоле. Много мы тогда крови пролили, много! До сих пор во сне кровавые реки вижу. До сих мнится мне, что на моих руках руда алеет…

– Дозволь уйти, отче, – попросил Антоний, чувствуя, что им все больше овладевает необъяснимый смутный страх.

– Иди, – взгляд Константина будто потеплел. – Иди и молись за меня. За нее молись. Хотя нет, не надо за нее молиться. Потому как святая она. Пришла к Богу живому через великие страдания, через искушения, через боль великую. Нет боли страшнее, чем от потерянной любви. Она с этой болью долгие годы прожила. И я с ней по сей час живу. Более не побеседую я с тобой, Антоний. Но то не беда. Я успел. Все записал, как помнил. Теперь могу и уйти. Прах к праху, дух к духу. Иди, сынок. Ступай, Господь с тобою!

Юноша в замешательстве поцеловал старцу руку, схватил тряпицу, в которую была завернута чашка с сочивом, и поспешно покинул келью. На прощание оглянулся – старец сидел на своем ложе и взгляд его был направлен куда-то в угол кельи. Во взгляде старика более не было грозовой суровости – только свет и умиротворение. И послушник внезапно подумал, что отец Константин сейчас видит то, чего он, Антоний, видеть не может.

* * *

Старец Константин тихо скончался на следующее утро. После отпевания и похорон старца игумен Афиноген уединился у себя в келье и еще раз, внимательно, с начала до конца прочитал повесть покойного Константина.

– Бесовская ересь! – восклицал он негромко время от времени, в сердцах хлопал ладонью по лавке – но продолжал читать. Лишь когда колокола церкви зазвонили к вечерне, игумен спохватился, собрал листы пергамента и спрятал в ларь. Но совершенно забыть о книге Афиноген уже не мог. Странно, но во время повечерия он все время не о Боге, не о вечном думал, а ловил себя на мысли, что должен обязательно дочитать эту богохульную книгу. И он дочитал ее – засиделся над ней за полночь, когда вся братия уже видела десятый сон.

– Константин, Константин! – прошептал он, когда последняя страница была дочитана. – Ты сейчас на Божий суд прибыл, сам за все дашь ответ перед Господом. Не то ты должен был написать, ох, не то! Анафеме тебя предать за это мало! И чтобы это, да самому князю показать… Не приведи Бог! Нет у меня выбора, Константин. Сам знал, что с повестью твоей станется.

Святые на иконах, подсвеченных тусклой лампадкой, смотрели на Афиногена с одобрением. Игумен вздохнул, свернул листы пергамента в свиток и вложил в кожаный тубус. Эта книга просуществует ровно столько времени, сколько понадобится для приготовления состава, смывающего краску с пергамента – и ни часом дольше. Такое бесовское сочинение и в руках-то держать – смертный грех. А все она, проклятая лень. Воистину есть семь смертных грехов, и лень – худший из всех. Надо было с самого начала самому писать житие, а не доверять это дело безумному старику. Понадеялся, глупец, на искушенность покойного Константина в плетении словес, на его образованность. Теперь расхлебывай, Афиноген! Вот оно тебе, житие, курам на смех, княжескому роду на посрамление. Князю такое показать? Афиноген пока не знал, что скажет киевскому владыке. Но на то и дан человеку ум, чтобы искать выход из любого затруднительного положения. На худой конец, можно и самому написать повесть о житии Ольги. Только без всей этой ереси богопротивной, что Константин, земля ему пухом, наворотил. Переписать, исправить, что надо убрать, что нужно – добавить…

Хорошая мысль, с радостью подумал Афиноген, глядя на тубус с повестью. Так он и поступит. Бог не осудит, люди не узнают. Он сам напишет житие, какое ждет от него великий князь киевский. Мол, со слов старца Константина писанное. Напишет так, что князь Владимир останется доволен.

А пока надо приготовить состав для смывания краски с пергамента.

Примечания

1

Просинец – январь.

2

Вбыль (диал.) – Правда, верно.

3

Эльтебер – титул родовой аристократии у тюрков.

4

Арсии – наемные воины у хазар.

5

Чатранж – шахматы.

6

Тумен-тархан – командир войскового корпуса у тюрок.

7

Нибид – слабоалкогольный напиток из кобыльего молока.

8

Кувуклий – придворный евнух.

9

Хеландия – быстроходное византийское военное судно.

10

Замол – пристань.

11

Кумвар – грузовая или военная ладья.

12

Нахарар – титул родовой аристократии в средневековой Армении.

13

Рятуй! – Спасай!

14

Крада – погребальный костер.

15

Арцив (армянск.) – орел.

16

Олонесь – в прошлом году.

17

Кивенгард – так норманны называли Киев.

18

Гречник – торговый путь «из варяг в греки».

19

Ирий – в древнеславянской мифологии рай.

20

Ряд полчный – войско.

21

Подобный способ транспортировки раненых был известен еще ассирийцам.

22

Ярыцы – вооружение.

23

Сторонник – ополченец на Руси.

24

Ухой на Руси в старину называли любую похлебку.

25

Алодное – открытое.

26

Заплот – забор.

27

Корзно – короткий плащ.

28

Дануба – Дунай.

29

Табан – сорт булатной стали.

30

Вскую – впустую, напрасно.

31

Зачем плачешь, красавица? Не надо плакать. Все хорошо. (Армянск.)

32

Боже мой, какой яркий свет! Сколько света! (Армянск.)

Content

Андрей Астахов
Ромейский талисман

НАЧАЛО

Часть I ЗАГОВОР

I

II

III

IV

Часть II ЗНАМЕНИЕ

I

II

III

Часть III НЕВЕСТА

1

II

Часть IV ПОЖАР

I

II

III

Часть V ПОЛЧЕВ

I

II

III

Часть VI СУМЕРЕЧНАЯ ТРОПА

1

II

III

Часть VII СТАЯ

I

II

III

IV

Часть VIII ЖИВАЯ ВОДА

I

II

III

IV

V

ОКОНЧАНИЕ

Примечания