Марина Дяченко-Ширшова, Сергей Дяченко

Демография

Был ноябрь. Суббота. День, прозрачный, как стеклышко, холодный и очень короткий.

Анюта сидела в кафе-подвальчике, а напротив сидел темноволосый парень по имени Леша. Полчаса назад они случайно познакомились на выставке восковых фигур.

Перед Анютой стояла на столе вазочка с мороженым и стакан с апельсиновым соком. Перед Лешей — чашечка кофе и «наперсток» с коньяком. Рядом в нетронутой пепельнице лежала нетронутая сигарета.

Анюта боялась лишний раз поднять глаза. Боялась ошибиться. Боялась, что Леша окажется не таким уж похожим на парня, которого Анюта видела однажды на цветной фотографии. А ей хотелось, чтобы сходство — или вера в сходство — подольше не исчезало. Чуть выдающиеся скулы, тонкий нос и очень темные глаза — «миндалевидные», повторяла про себя Анюта. Как у уссурийского тигренка.

Сладкая кашица на дне вазочки неумолимо заканчивалась. Анюта вдруг испугалась, что вместе с мороженым закончится и знакомство, тогда они выйдут из подвальчика, распрощаются — и все.

— Может быть, еще кофе или чая? — спросил Леша. Он избегал обращаться к Анюте напрямую — не знал, говорить ей «вы» или «ты». На «вы» получалось слишком натянуто, на «ты» — слишком развязно…

— Да, — радостно согласилась Анюта. — Чай…

Леша ушел к стойке, а Анюта посмотрела на свое отражение в металлическом плафоне настенной лампы. Вид был, словно в кривом зеркале, Анюта смутилась и полезла за пудреницей, и даже успела открыть ее — под столом, но в это время Леша вернулся, и Анюта тайком убрала зеркальце в сумку.

— Я попросил, чтобы музыку поменяли, — сказал Леша. И действительно — карамельная песенка, такая затертая, что Анюта почти не слышала ее, сменилась вдруг очень приличным джазом.

Толстенькая официантка принесла Анюте чашку чая с лимоном. Анюта взялась за ложечку, звякнула, помешивая, глядя, как отражается свет на горячей поверхности подкрашенной сладкой воды.

И наконец-то завязался разговор.

Итак, Леша был студентом политеха. В будущем видел себя классным инженером. Подрабатывал радиомонтажником в какой-то мастерской, потому что любил запах расплавленной канифоли. Много читал — в основном те же книги, что и Анюта. Театр не любил, считал скучным, предпочитал кино.

Анюта взялась переубеждать. Вызвалась собственнолично проводить нового знакомца на самые интересные и значимые, с ее точки зрения, драматические спектакли; Леша признался, что у него на неделе мало времени и, честно говоря, цена билетов очень часто огорчает студента… И плавно перешел на обстоятельства Анютиной жизни: а она где учится?

Анютин чай остыл. Ломтик лимона раскис и разбух, а она все помешивала, помешивала ложечкой, а стрелка часов на запястье все ползла и ползла, и скоро — через пять минут — надо будет подниматься и уходить…

— Я на демографии учусь, — сказала Анюта, одновременно гордясь и стесняясь.

Леша сидел перед ней, глаза у него были уже не миндалевидные — круглые глаза, будто две темные виноградины.

— На демографии? Что, на первом курсе?

Анюта и без него знала, что выглядит моложе своих лет.

— На третьем, — сказала она, чувствуя, что ей неприятно Лешино удивление. — А что такого?

В последних ее словах прозвучал неприкрытый вызов.

— Так что, — тихо спросил Леша, — у тебя уже дети есть?!

— Сын, — сказала Анюта с достоинством.

— Сколько же тебе лет?

— Девятнадцать, — Анюта подняла подбородок.

Леша молчал.

— А второй ребенок появится весной, — сказала Анюта, будто намереваясь его добить. — А всего их будет восемь или девять, потому что я собираюсь в аспирантуру. И, знаешь ли, не надо делать такое лицо… И вообще — до свидания.

Она поднялась, чувствуя, что надо убираться как можно скорее — раньше, чем слезы одолеют хрупкую плотину ее гордости. Секунда ушла на то, чтобы оценить расстояние до дверей в туалет… Но если она разревется в туалете, то все кафе потом станет свидетелем ее позора, да и время поджимает, нельзя ведь сидеть в сортире — в слезах — до полуночи…

И она пошла к входной двери, изо всех сил сдерживая детский обиженный рев. Она не могла понять, что именно вогнало ее в истерику — моментально, на ровном месте! Ведь и прежде ей встречались парни, относившиеся к ее будущей профессии чуть ли не брезгливо; странно, тогда это ее нимало не заботило. Были и другие — те клевали на «девочек с демографии», как голодная рыба на толстого червя…

И на тех, и на других она плевать хотела с высокой колокольни.

— Аня! Погоди!

Ее поймали за рукав. Анюта, не глядя, вырвалась; надо же, все кафе стало свидетелем бурной романтической сцены…

Она вышла на улицу. Было уже темно. Холодный ветер продувал насквозь, Анюта знала, что ей нельзя простуживаться.

— Аня… Да я же ничего такого не хотел! Да чем же я тебя обидел, послушай! Ну прости, я просто от неожиданности, я ничего такого не думал, и думать не думал… Да стой же!

За углом ветра не было, и Анюта наконец-то остановилась.

— Ну скажи, почему ты обиделась? Я просто никогда не видел девочек с демографии, я же не знал, что они такие!

— Какие? — спросила Анюта, чувствуя, как стремительно остывают на холоде мокрые ресницы.

Леша смутился. Взял ее за руку:

— Ты перчатки потеряла. Они на пол упали. Вот.

И вложил в ладонь два мягких шерстяных комочка. Пошел снег.

— Спасибо, — сказала она шепотом.

— Пожалуйста, — отозвался Леша. — Послушай… А ты…

И замолчал.

— Что? — спросила Анюта.

Был зимний-зимний вечер. Свет казался синим. Снег казался легким, как алюминий.

— Ты когда-нибудь целовалась? — тихо спросил Леша.

Она хотела сказать ему, кого он напоминает ей. Но не сказала. Смутилась.

* * *

Из Анютиного класса на демографию пытались поступить сразу пять девчонок. Ленку отсеяли после медосмотра, Юльку зарубили на собеседовании, вторая Ленка завалила химию, а Ирка не добрала баллов.

Конкурс был — тридцать человек на место. Мама только руками развела, когда увидела списки поступивших, а сама Анюта еще боялась — вдруг ошибка? Вдруг ее приняли по недоразумению и скоро выгонят?

Первокурсницам предстояло выбрать фенотип ребенка. Только внешность — но ни в коем случае не пол; на новеньком курсе царили веселье и суматоха. Все носились с анкетами, советовались и хвастались, все сперва хотели голубоглазых блондинов, но потом почти все одновременно решили, что «это пошло». Две девчонки захотели мулатов, пятеро «заказали» зеленоглазых, трое все-таки настояли на высоких блондинах, а Анюта написала в анкете, что хочет ребенка черноволосого, круглолицего и с белой кожей. И опять-таки испугалась — а вдруг не получится сразу забеременеть?!

Получилось, причем с первой же попытки.

Весь первый год они учили анатомию, физиологию, психологию, этику, философию, литературу и еще штук десять предметов. После занятий были практикумы в параллель со второкурсницами — вместе пеленали, купали и всячески обихаживали смешных розовых младенцев. Второкурсницы задирали нос перед «мелкими» — но Анюта подружилась сразу с двумя, с Лерой и Светкой. У обеих были девочки.

Свободного времени почти не оставалось, тем не менее каждую субботу-воскресенье обязательно шли компанией куда-нибудь в театр или на концерт; вышагивали животами вперед, прекрасно зная, что похожи сейчас на блестящую картинку «Демография — будущее», украшающую собой каждый третий рекламный щит. Ловили на себе заинтересованные взгляды, хором смеялись и громко щеголяли познаниями в музыке, балете или теории драмы — в соответствии со зрелищем. В буфете покупали самые дорогие фрукты и пирожные — стипендия была ничего себе, для провинциальных девчонок — просто невиданные деньги. Кое-кто пытался экономить — но не хватало силы воли, да и не было особой надобности, если честно…

Весной Анюте исполнилось восемнадцать. Это был самый многолюдный, самый веселый и шумный день рождения в ее жизни.

Пришло лето. Анюта сдала сессию и родила мальчишку — три девятьсот; июль был яркий и какой-то очень легкий, легкость была в цвете неба, в рисунке теней, в Анютином опавшем животе, в зачетке со всеми пятерками, в бассейне, где ее первенец плавал вместе с выводком других младенцев…

В гости приехала мама. Анюта снисходительно улыбалась, глядя, как та боязливо берет в руки сверток с ребенком. Как неумело пеленает. Как в ужасе отворачивается, когда Анюта с Димкой делают гимнастику или ныряют в бассейне…

Потом Анюта заметила, что у мамы старые туфли и немодное платье. Повела ее в магазин и купила сразу три пары туфель и два выходных костюма; мама сперва отнекивалась и отказывалась, а потом заплакала и обняла Анюту как-то по-новому, не так, как раньше: — Девочка моя… Удачи тебе во всем…

* * *

Весь второй курс был сплошной практикум, постоянные лабораторные и бесконечные рефераты. Они разрабатывали — каждая для себя — методики кормления, прикармливания, массажей и развивающих игр, описывали достоинства и недостатки разных режимов дня, учились диагностировать патологии (на их курсе, слава богу, таковых почти не было). Четыре раза в неделю были совместные занятия с первокурсницами: «мелкие» очень уважали наставниц и буквально смотрели в рот, но Анюта не уставала поражаться их неловкости, неуклюжести и робости в обращении с детьми. Неужели она сама всего год назад была такой?!

Зимой они сдали экзамены по философии, истории и литературе — пройденные заочно темы. Анюта получила две пятерки и четверку. Четверку из-за того, что в билете попались деконструктивисты, а их Анюта не понимала и терпеть не могла.

Во втором семестре времени было побольше, потому что дети подросли. Анюта с однокурсницами опять стали ходить на лекции; к основным предметам добавилась диетология, логопедия и теория искусств. Анютино эссе «Затоптанные постмодерном» заняло второе место на республиканском конкурсе.

Лето провели на даче в лесу. Два месяца были — сплошной детский день рождения; малышам на Анютином курсе поочередно исполнялся год. Все они казались самостоятельными и совершенно взрослыми.

Первого же сентября ей здорово надавала по ушам физкультурница и даже пригрозила отчислением — из-за двух-то лишних килограммов! Пришлось из кожи вон лезть в тренажерном зале, зато потом на медосмотре ее три раза похвалили и даже назначили прибавку к стипендии.

На второй раз — третий курс, второй ребенок — им разрешили выбирать не просто фенотип, но даже отца будущего ребенка. Анюта думала, что курс от радости на голову встанет — но веселье вышло не такое, как в позапрошлом году. Все тихо сидели над глянцевыми проспектами, с которых улыбались плечистые, красивые, тощие, обыкновенные, умные, полные, худые, светловолосые и смуглые мужчины. Вглядываясь в эти лица, примеряя их на нерожденного и даже не зачатого пока ребенка, Анюта испытала странную светлую печаль. Как в конце хорошего фильма, когда по экрану ползут титры, все кончилось, но музыка еще длится…

Она выбрала молодого темноволосого парня с выдающимися скулами и внимательными миндалевидными глазами. Она не знала, как его зовут. И никогда не увидит его воочию. Но ее ребенок — она почему-то думала, что снова будет мальчик — возможно, унаследует эти глаза и этот взгляд…

В октябре одну Анютину однокурсницу поймали с сигаретой. Как она ни рыдала, как ни просила прощения, как ни клялась, что больше никогда-никогда — ничего не помогло. В присутствии всего курса ей было сказано, что безответственность и занятия на демографии — несовместимы. Что она — брак вступительной комиссии, что ей, конечно, положены пособия на детей, однако дальнейшее ее пребывание в профессии невозможно. Пусть ищет другую специальность и другую работу.

И отчислили.

* * *

В ноябре — Анюта была на третьем месяце, ее живот еще не был заметен, особенно под пальто — они с Лерой, той самой подругой, которая занималась теперь на четвертом курсе, отправились на выставку восковых фигур.

День выдался неудачный, Лера все время бубнила, что это примитивно, что это цирк, а не искусство, и в конце концов вспомнила, что опаздывает на встречу с двоюродной сестрой. Посреди восковых статуй подруги распрощались; Анюта пошла дальше одна, потому что втайне от Леры считала, что цирк, равно как и такая вот выставка, имеет право на существование.

Одна из фигур при ближайшем рассмотрении оказалась живым человеком — парнем лет двадцати, темноволосым и тонким, с очень темными миндалевидными глазами. Анюта обмерла: ей показалось, что перед ней — отец ее «теперешнего» ребенка…

Но уже в следующую секунду стало ясно, что парень — другой. Просто похож.

Он поймал Анютин взгляд. И улыбнулся приветливо, как давней знакомой.

Через полчаса они зашли в маленькое подземное кафе…

* * *

Она долго смотрела на себя в зеркало.

Хотелось одновременно плакать и петь. Господи, она влюбилась, а это все равно, что провалиться в банку с разогретым малиновым джемом.

Ей казалось, что это Лешкин ребенок родится у нее весной. Ей казалось, что он будет такой же чернявый и глазастый. Как уссурийский тигренок…

Но понимать, когда ты влюблен — всё равно что смотреть захватывающий фильм с субтитрами на чужом языке. Голос разума — всего лишь белесые надписи внизу экрана…

Она знала, что девчонки уже все заметили и все поняли. И что педагоги тоже скоро все поймут.

Она смотрелась в зеркало — и улыбалась, как мультяшный лягушонок.

* * *

Анюта дежурила по группе. Десять карапузов занимались кто чем; самым старшим был Анютин Димка, ему уже исполнилось год и шесть месяцев. Самой младшей была девочка однокурсницы Инги — той было год и четыре.

Комната была похожа на дно тропического моря. Тренажеры, кубики, пирамидки, груды обучающих и развивающих игрушек, только успевай отследить, кому что наскучило и кого чем лучше занять. Анюта замечала, что время в игровой проходит как-то слишком стремительно, хорошо еще, что большие часы с музыкой не позволяли ей заиграться.

«Жил-был у ба-абушки…»

— Детки! На горшочки!

Веселое оживление. Время перевести дух. Через час Анюту сменит Валя.

В кармане запиликал телефон.

— Тебе звонят из города, — сказала техничка.

У Анюты в груди будто разорвалась петарда.

«Я на дежурстве», — пугливо предупредил рассудок.

— Давай! — сказала Анюта.

Механическая мелодия в трубке. И далекий-далекий голос:

— Алло?

— Алло, — сказала Анюта, бесстрастно глядя, как хулиганствующий Валерочка опрокидывает свой горшок на цветастый мягкий палас.

— Аня?

Волна мурашек от щек до пяток.

— Да, привет!

— Ты свободна сейчас?

Холодок за ушами.

— Нет… Я на дежурстве. Но я могу перезвонить…

— Перезвони, пожалуйста, когда освободишься. Это примерно когда?

— Я через час, — сказала Анюта. — Да. Я. Через час перезвоню.

* * *

Снег выпал и не таял.

После детского шума и визга тишина парка казалась абсолютной.

— Лешка, Лешка, Лешка…

Ни одно дерево, полуголое, в скудном снежном облачении, не могло защитить парочку от постороннего глаза. По счастью, в парке было уже почти темно.

Леша сел на скамейку, Анюта оказалась у него на коленях. Некоторое время они ничего не говорили, по крайней мере, вслух.

— Слушай, — сказала Анюта, высвобождая наконец губы. — Слушай… Давай поженимся.

Леша выпрямился. Плотнее накрыл своей ладонью Анютину горячую ладонь:

— Разве тебе… можно?

— Да! — быстро заговорила Анюта. — Конечно, можно. Подадим заявление… Нам сразу дадут две комнаты в семейном общежитии. Нет, три! А на выпуске, через два с половиной года, мне дадут коттедж для семьи и тарифную ставку. А если ты пойдешь на курсы и станешь воспитателем…

— Но я не хочу быть воспитателем, — шепотом сказал Леша. — У меня другая специальность…

— Ну не становись, — легко согласилась Анюта. — Вовсе не обязательно… Просто будешь моим детям отцом. Димку усыновишь. Он тебе понравится, я клянусь, он такой классный…

— Анечка, — сказал Леша, проводя ладонью по ее волосам. — Я люблю тебя. И потому прошу бросить демографию.

* * *

— Ты повзрослела, — сказала Леркина мама.

Ей еще не исполнилось сорока. Она была одной из первых, кто двадцать с лишним лет назад решился поступить на демографию; Лерка была ее вторым ребенком. Младший Леркин брат — двенадцатый в семье — в прошлом году пошел в школу.

— Да, ты повзрослела, — Леркина мама улыбнулась.

Они сидели во дворе большого дома, в беседке. Шел снег. Горел костер.

Из дома вышел Леркин отец. Помахал рукой сидящим в беседке, выдернул из сугроба своего внука и Димку, похожего в своем красном комбинезоне на игрушечного медвежонка. Отряхнул и понес в дом, по-хозяйски зажав под мышками.

— Когда мы поженились, у меня уже было трое, — сказала Леркина мама.

— Да-да, — сказала Анюта, провожая взглядом Леркиного отца.

— Видишь ли, Анечка… Семнадцать-восемнадцать лет — не тот возраст, когда понимаешь главное. Во всяком случае, большинство девочек еще не способно понять.

— Да-да, — сказала Анюта.

— Вот ты, когда поступала на демографию… Чего ты хотела? О чем мечтала?

Анюта пожала плечами:

— Ну, надо же, чтобы дети рождались, чтобы демографическая ситуация улучшалась, чтобы все были счастливы, чтобы народ был здоровым… — она смутилась. — Не знаю, честно говоря.

— Чтобы маме было приятно? Чтобы перед знакомыми было чем похвалиться?

— Нет, — быстро сказала Анюта. — Чтобы вся жизнь была понятна сразу. Что год за годом будет что-то новое, хорошее, и чтобы ясно было, что будет со мной через десять лет, что через двадцать, что через тридцать…

Леркина мама понимающе кивнула:

— Вот-вот… Что-то в этом роде. Тех девочек, кто тупо хочет жилплощади и денег, в основном срезают на собеседовании. Как это ни странно, по конкурсу проходят в основном те, кто приходит в поисках счастья. Которые видят счастье в детях, в размеренной, упорядоченной жизни…

— Я расчетливая, получается? — после паузы спросила Анюта.

— В той степени, в которой любой человек, ищущий счастья — расчетлив.

Анюта смотрела, как Лерка со своей младшенькой — Олей — поднимается на крыльцо, отряхивает дочке сапожки, как приоткрывается входная дверь, и в электрическом свете передней снегопад на мгновение делается объемнее и гуще.

— Я понимаю, о чем ты хочешь спросить, — сказала Леркина мама. — Девочкам-абитуриенткам говорят об этом на первом же собрании. Говорят, принимая документы… Говорят по десять раз, и поэтому кажется, что слова эти потеряли смысл. Говорят: «Девушки, поступая на демографический факультет, вы приносите жертву своим будущим детям. Женщины, посвятившие себя демографии — жрицы жизни на земле»… Так или примерно так?

— Да, — сказала Анюта.

— Мы действительно принесли в жертву… не любовь, нет. И не личную жизнь. Всего лишь первую брачную ночь… Разумеется, это не такая маленькая жертва. Но и не такая трагичная, как теперь тебе кажется.

— Мне не кажется, — запротестовала Анюта.

— Первый ребенок — первый мужчина, биологическая память требует, чтобы эти понятия были жестко увязаны… Но мы ведь не животные, чтобы идти на поводу биологической памяти. Анечка, рано или поздно ты встретишь человека, который будет любить тебя такой, какая ты есть, уважать твой выбор и охотно делить с тобой твою ношу. Как встретила такого человека я, многие мои знакомые…

— А может быть, он мечтал о другом, — тихо сказала Анюта. — Он, может быть, обыкновенный человек… А вовсе не жрец жизни.

— Значит, он не тот, кто тебе нужен, — печально улыбнулась Леркина мама.

* * *

— …А кто здесь будет жить, через сорок лет?!

Леша молчал. Анюта сбавила тон:

— Почему-то на вождение, например, мотоцикла надо получать разрешение, а полная власть над маленьким человеком дается даром, и дается кому попало — сумасшедшим, преступникам, алкоголичкам… Да хоть и самые благополучные родители… Половина из них эгоисты и дураки. Я вот вчера видела, как одна дикая мамаша воспитывала сына, ему на вид годика три… Как она на него орала! Как на собаку! И шлепала за то, что он оступился и свалился в лужу… И пусть у нее будет один только этот несчастный ребенок. Ей больше нельзя, — Анюта перевела дыхание.

Леша молчал.

— А есть такие, которые вообще не хотят детей, — снова начала Анюта. — И не надо! Бога ради! Пусть занимаются работой, и карьерой, и личной жизнью, и всем будет спокойнее и счастливее. Без раздражения, без упреков, без детских слез… А наши дети — счастливые. Здоровые. Половина девочек, поступивших в этом году на демографию — дочки наших же выпускниц… Собственно, через лет двадцать девяносто процентов молодежи будут — наши дети. Вот так.

Леша молчал. В полутьме декабрьского вечера Анюта не видела его лица.

— А подкидыши… Это вообще отдельная история. Обычно их берут в семью маленькими. Они ослабленные. Часто больные. Часто с пониженным интеллектом. Но и они — наши дети. Их любят, они тоже счастливы. А иногда приходится их брать уже подросших, «вживлять» в семью… К тому времени трое-четверо собственных детей должны быть старше подкидыша. Тогда они его воспитывают… Ты не представляешь себе, какая это работа. И какая колоссальная от этой работы отдача. Ты пойми… Это не питомник! Это не инкубатор! Это будущее… не только их, но и наше… Детей будущего должны воспитывать профессиональные педагоги… если мы хотим, чтобы у нас и у этих детей… у человечества… было человеческое будущее. И вместе с тем детей не должны воспитывать чужие люди… Все эти интернаты… Значит, детей будущего должны воспитывать их мамы. Профессионалы-педагоги. А чтобы человеческая популяция нормально восстанавливалась — у одной такой мамы должно быть как можно больше детей…

Леша молчал. Анюта не знала, что еще сказать ему.

— Ты не думай, — начала она устало, — мы же не взбесившиеся мужененавистники. Мы же не хотим, чтобы у детей не было отцов…

— Ваши женихи проходят медосмотр? — тихо спросил Леша.

Анюта махнула рукой:

— Фигня… Всего лишь тест, отсекающий алкашей, наркоманов, сумасшедших… Это же естественно.

Леша молчал. Анюта говорила и говорила, но аргументы, такие естественные и правильные, почему-то теряли силу именно сейчас, когда Анюте так важно было оказаться убедительной.

— …Ты не согласен?

— Нет, — сказал Леша.

И внутри у Анюты будто лопнул воздушный шарик.

— Нет, — повторил Леша. — За ребенка отвечают двое. С самого начала.

Теперь молчала Анюта.

— Не говори, что ты этого не понимаешь, — сказал Леша.

Анюта молчала.

— Не говори, что, когда ты поступала, тебе плевать было на моду. На престижность этой вашей демографии. Ее сделали престижной, в нее вложили деньги, ее разрекламировали, как товар. Это был грандиозный проект, не спорю. Наверное, он удался и уже приносит дивиденды…

— Дети, — тихо сказал Анюта. — Я тебе о детях, ты мне о дивидендах.

— А детей нельзя ставить на конвейер. Дети — не промышленный товар.

— Пусть лучше вырастают неврастениками? Несчастными затравленными уродцами? Или пусть вообще лучше не рождаются?

— Пусть лучше не рождаются, чем рождаться на конвейере, — твердо сказал Леша.

* * *

…В первый раз — сильно и уверенно — толкнулся в животе не рожденный мальчик с миндалевидными, как у уссурийского тигренка, глазами.

— Ма? — спросил Димка.

— Что-то в глаз попало, — быстро сказала Анюта, растирая лицо кулаками.

Димка, чуть косолапя, подошел к Анюте и ухватился пухлой пятерней за ее колено; прямо перед Анютиным лицом оказались деловитая круглощекая физиономия:

— Сто?

Анюта молча ткнулась носом в шелковую, пропахшую летом макушку.

— Сто попало? — Димка высвободился, чтобы требовательно заглянуть ей в глаза. — Дай посмотлю.

— Слезы текут, — сказала Анюта.

Димка нахмурился:

— Плацес?

— Нет, — Анюта обняла его. — Скажи, Димочка… Ведь я права? Ведь у нас еще все будет, и папа будет, и много братьев и сестричек, и свой дом… И все вместе пойдем в школу… И будем счастливы, да, Димочка?

— Конесно, — сказал он, немного подумав. — Конесно… А папа — это кто?

За окном шел снег.

* * *

В апреле родился мальчик.

Content

Марина Дяченко-Ширшова, Сергей Дяченко
Демография