Сергей Алтынов

Предателей казнят без приговора (Сборник)

Предателей казнят без приговора

Все события, персонажи и отчасти географические названия придуманы автором. Любое совпадение случайно.

«Ни один план не переживает встречи с противником».

Хельмут фон Мольтке, германский фельдмаршал.

Пролог

Чеченская республика, 2000-й год.

– Ваше подлинное имя и фамилия?

– Если я скажу – Иванов Иван Иванович, вы ведь не поверите?

Ответ прозвучал с заметной издевательской интонацией и с заметным акцентом. Такого акцента у местных не бывает. Обычно с таким говорят те, кто прибыл сюда из арабских стран, предварительно хорошо выучив русский язык. Немолодой полковник со знаками различия воздушно-десантных войск не сдержался и хлопнул широкой ладонью по раздвижному полевому столу, на котором была разложена карта.

– Нам известно, что ты являешься казначеем банды Айдида, – переведя дух, сообщил полковник сидевшему напротив него бородачу лет тридцати.

Выглядел бородач куда лучше рано состарившегося, небритого офицера-десантника. И борода аккуратно подстрижена, и камуфляж импортный, турецкий, с иголочки, и зубы белые, точно из фарфора. Таким и должен быть Казначей, серьезный человек, имеющий дело с серьезными деньгами.

– Я ведь знаю, что те деньги, которые были при тебе в тот момент, когда мы тебя захватили, предназначались для кого-то из нашего российского командования, – продолжил полковник.

– Вот у своего командования и спрашивай, – улыбнулся во все тридцать два фарфоровых зуба Казначей.

– Хватит лыбу давить! – рявкнул присутствующий на допросе молодой капитан.

Одновременно с этой жесткой фразой он побоксерски выбросил кулак правой руки, попав им в скулу Казначея. Допрашиваемый, не удержавшись на табурете, свалился на земляной пол штабной палатки.

– Будь моя воля, я бы тебе башку отпилил! – капитан достал из поясных ножен боевое мачете и поднес его зубчатое лезвие к физиономии Казначея. – Медленно, так же, как вы нашим ребятам.

– Ты напрасно так говоришь и так делаешь, капитан, – вытирая ладонью разбитое лицо, произнес в ответ Казначей – Смотри, в ближайшее время ты очень пожалеешь об этом!

Вместо слов капитан хотел было еще раз врезать по бородатой физиономии, но полковник остановил его. И тут же на коленях полковника заработала рация.

– Да, слушаюсь, – выслушав короткое сообщение, произнес полковник. – Приказано отконвоировать в штаб основной группировки, – кивнув на Казначея, сообщил полковник капитану.

– Жаль, – убирая мачете, покачал головой капитан. – Мы бы из него тут за сутки все вытрясли. Конвоировать мне прикажете?

– Нет, – помотал головой полковник. – Ты лучше пойди отдохни. Нервы после вчерашнего разведрейда у тебя расшалились. Взводные Карпов и Тимохин отконвоируют, им в помощь пятерых контрактников дам, справятся.

– Деньги, которые при этом Казначее были, тоже в штаб? – задал вопрос капитан, находясь уже на пороге.

– Разумеется, – кивнул полковник.

Для доставки пленного в штаб группировки решили использовать микроавтобус с затемненными стеклами. Казначея, со связанными руками и плотным светонепроницаемым мешком на голове, усадили в его хвостовую часть. Рядом сел лейтенант Карпов, другие места заняли рослые накачанные контрактники ВДВ. Лейтенант Тимохин уселся рядом с шофером, положив автомат так, чтобы в любой момент можно было открыть из него огонь. Пуленепробиваемый несгораемый кейс с деньгами, который накануне разведчики захватили вместе с Казначеем, лейтенант Карпов запихнул в самую глубь салона, а один из контрактников накрыл его брезентом.

– Успеха, ребята, – произнес полковник, провожающий конвойную группу. – Всего… Хотя нет, постойте-ка!

Он жестом подозвал к себе девушку в камуфляже с погонами прапорщика, которая шла от медицинского пункта к штабной палатке.

– Вика, – назвал ее по имени полковник, – поезжай вместе с ребятами в штаб! По дороге мало ли чего приключится, фельдшер всегда нужен. И, главное, в штабе можешь пробыть деньков пять. В баньку сходить, кино посмотреть… Считай, даю тебе выходные!

– Спасибо, товарищ полковник! – радостно отозвалась девушка-фельдшер. – Я только мужа предупрежу!

Микроавтобус шел по горной дороге на предельно возможной скорости. А она, с учетом особенностей этой самой дороги, была не слишком высока.

– Виктория Петровна, – повернулся к сидящей рядом с водительской кабиной девушке-фельдшеру один из контрактников, – а правда, есть такая сугубо мужская болезнь, когда сперва снятся девушки в десантном камуфляже…

– Сморчков, хватит Викторию Петровну глупостями доставать! – оборвал подчиненного лейтенант Карпов. – Сперва девушки в камуфляже, потом без… По-моему, никакой болезни.

Дорога выровнялась, и водитель прибавил скорость. Теперь микроавтобус мчался изо всех сил. Но если бы он ехал чуть помедленнее, а у окна сидел наблюдатель с хорошей оптикой, то он наверняка бы заметил, что в одной из придорожных траншей-канав затаились двое, ведущие пристальное наблюдение за дорогой и транспортом. И еще он заметил бы, что как только микроавтобус миновал этих двоих наблюдателей, один из них вынул небольшой прибор с короткой антенной и что-то нажал на его панели.

В ту же секунду водительскую кабину сотрясло от сильного взрыва. Кровь брызнула в салон. Окровавленные безжизненные тела водителя и лейтенанта Тимохина тут же заполыхали. От взрыва вылетели и задние двери. Казначей исхитрился ударить связанными руками лейтенанта Карпова и буквально вынырнуть из салона. Пленник упал на шоссе и покатился к спасительным кустам, из которых уже поднимались почти в полный рост бородатые автоматчики. Свинцовый ливень ударил по лишившемуся дверей салону микроавтобуса. Трое контрактников были убиты сразу. Сморчков и еще один контрактник сумели-таки открыть ответный огонь и отогнать боевиков от полыхающего автобуса. Оба они, а следом за ними фельдшер Вика, также вооруженная автоматом, сумели покинуть салон и, на ходу отстреливаясь, устремились к спасительной «зеленке». Но боевики отступили лишь на время. Их автоматы и пулемет заработали с удвоенной силой. Первым упал Сморчков, у самой «зеленки» второй контрактник. Укрыться в спасительных кустах удалось лишь фельдшеру Вике. Она посылала из укрытия короткие автоматные очереди и не давала боевикам приблизиться к полыхающему микроавтобусу, в котором остался кейс с деньгами. Один из боевиков, самый малорослый, но при этом быстрый и гибкий, сумел перекатами приблизиться к укрывшейся среди зелени и камней Вике и метнуть туда наступательную гранату «Ф-1». После взрыва выстрелов со стороны «зеленки» больше не было. Двое боевиков, рискуя получить ожоги, тут же рванулись в пылающее чрево микроавтобуса и через пару мгновений вытащили оттуда заветный кейс с долларами.

– Равшан! Дорогой! – Казначей обнял старшего группы боевиков, как только с его головы сняли мешок, а руки освободили от пут. – Я всегда знал, что мы встретимся. И это, – кивнул в сторону кейса Казначей, – тоже никогда не покинет нас.

– Женщина еще жива! – сообщил осматривающий «зеленку» молодой боевик.

– Добей ее, – спокойным голосом отозвался Равшан.

– Погоди, – остановил молодого боевика Казначей. – Я сам это сделаю!

Когда Казначей подошел к истекающей кровью Вике, она уже не подавала признаков жизни. Прозрачно-светлые глаза ее были распахнуты и смотрели вверх, прямо на палящее южное солнце. Казначей взял в руки пистолет и дважды выстрелил в уже мертвую женщину.

– Эта баба была женой того отмороженного капитана, который исхитрился захватить меня, – пояснил Казначей, возвращая Равшану пистолет. – Я краем уха слышал, что они недавно поженились. Славный медовый месяц мы им устроили!

– Не все федералы наши враги, – вторично обняв Казначея, проговорил Равшан.

– С этим не спорю, – согласился Казначей.

– Освободить тебя нам помог один из них, – продолжил Равшан. – Офицер-десантник, не больше и не меньше!

– Он подложил магнитную мину под кабину микроавтобуса еще в лагере десантников? – догадался Казначей.

– Именно, – кивнул Равшан.

– Что-то я не видел там мусульман, – покачал головой Казначей.

– Он не мусульманин. Он просто очень любит деньги. А зарабатывать их умеет всего одним способом – убивая людей.

– Но убивая таких, как мы, много денег не заработаешь! – подхватил мысль Равшана Казначей. – Поэтому он и переключился на своих!

– Да, брат. Это так… Все, отходим! За кейс вы двое отвечаете своими башками!

Часть первая

Глава 1

Я привык к простой и четко сформулированной задаче. Ее иной раз ставят так: «Ребята, вон в том направлении – война!», обозначая при этом направление указательным пальцем. Моя задача немедленно двигаться в ту сторону и повоевать по мере возможности. Просто, ясно, главное, привычно. Сегодня же… Как вам понравится, если в паре сантиметров от вашей головы пролетит боевой нож и воткнется в весьма кстати росшее за вашей спиной дерево? Нужно учесть, что вы находитесь не в «горячей точке», а в паре шагов от собственного подъезда, идете себе по тропинке близлежащего сквера, остановились на минутку развернуть только что купленное мороженое и тут…

Нож был обычным, десантным, можно сказать, «родным». Таким удобно и парашютные стропы в случае чего резать, и в глотку противника метнуть. Лезвие вошло в дерево глубоко, стало быть, пущен нож был кем-то весьма тренированным. Все это я успел оценить боковым зрением, сам же отшвырнул в кусты брикет с мороженым, одним прыжком ушел с возможной линии поражения, укрылся за следующее дерево, с куда более толстым стволом. Редкие прохожие бросили на меня недоуменный взгляд и ускорили шаги, желая побыстрее покинуть сквер. В кармане у меня имелся газовый «браунинг», но шестое чувство подсказывало, что тот, кто метнул нож, уже далеко от сквера. Промахнулся он или же, напротив, хотел лишь пугнуть меня?! Что ж, пугать командира разведывательно-диверсионной группы ВДВ может выйти себе дороже…

Я перевел дух, в который раз оглядел близлежащие кусты. Никого. Метатель ножа не подавал ни малейших признаков своего присутствия. Сделал дело, гуляет смело. Сегодня уже не появится. Но вот в чем я не сомневаюсь, так это в том, что, войдя в подъезд, я обнаружу в почтовом ящике очередное послание. Впрочем, обо всем по порядку. Даже не знаю, как описать то, что происходит со мной уже без малого двое суток. Началось все с того, что позавчера в почтовом ящике вместе с привычными газетами я обнаружил большой конверт, на котором вместо адреса было написано следующее: «Упырю Валентину лично». Валентин – это я, понятно. Но почему? Упырь, это тварь страшная, поганая. На сленге былых локальных войн это тот, кто готов стрелять в спины своих товарищей, готов за деньги переметнуться на сторону врага, продать ему оружие, информацию… Ко мне это не относится, и я в этом уверен. А вот кто-то, выходит, не уверен. Придя домой, я вскрыл конверт, но обнаружил там лишь пустой тетрадный лист. Кто-то развлекается? Вечером в ящике я обнаружил другой конверт. На сей раз мне было суждено прочитать следующее: «Все, Упырь! Читай молитву!»

М-да…

Такое послание уже может расцениваться как угроза, и я вполне мог бы обратиться в милицию. Но что мне скажут там? Подозреваете кого, Валентин Денисович? На чеченских боевиков, многие из которых желали бы получить мою холодную башку, это непохоже. Те не угрожают, те действуют. Да и словечко «Упырь» не из их лексикона. В милиции ознакомились бы с моей личностью и вовсе хмыкнули. Одна жена, вторая… Может, кто из бывших подруг таким образом мстит?! Словечко «Упырь» от вас же, Валентин Денисович, и услышали когда-то. А женская месть, это, знаете ли… Да-да, именно так мне бы ответили в милиции. И, возможно, были бы правы. Собака, которая лает, не укусит. Так решил я, поэтому не стал обращать внимания на дурацкие письма. Однако утром следующего дня я получил третье. «Упырь! Я у тебя за спиной! Даю время покаяться! Перед всеми! Пять дней на все!» – прочитал я. Крупные печатные буквы. В принципе можно провести почерковедческую экспертизу… Ай, да ну ее к лешему! Догадываюсь, ох догадываюсь, перед кем надо каяться. Может, и в самом деле набрать телефон, а еще лучше лично заявиться в ресторан, где работает длинноногая хорошенькая официантка лет двадцати пяти? Наверное, я бы так и сделал, но то, что произошло две минуты назад, резко все поменяло. Официантки не умеют метать боевые ножи. Достав носовой платок, я быстро вытащил нож из древесного ствола и убрал в карман. Теперь мне могут пригодиться отпечатки пальцев.

Войдя в подъезд и открыв почтовый ящик, я ничуть не удивился, обнаружив конверт. Дома я вскрыл его. В нем был лишь черный кружок, вырезанный из плотной бумаги. Кто читал в детстве «Остров сокровищ», без труда узнает пиратскую «черную метку». Получившему такой кружочек жить оставалось весьма недолго… Разговоры со мной окончены. Упырю – упырево. И при этом неизвестный кинжалометатель предупреждает меня, точно хочет добиться чего-то, кроме моей смерти. Итак, что мы имеем? Размышляя, я на всякий случай отошел от окна и уселся в кресле, стоявшем в коридоре. Теперь со стороны улицы меня не увидишь и не выцелишь. Это не чеченцы. Может быть, наркомафия, с которой я не так давно схлестнулся? Нет, и для тех, пожалуй, слишком замысловато. К тому же в той схватке ни один наркомафиози, знавший меня в лицо, не уцелел. Спецназ ВДВ свое дело знает. Официантка книжек отродясь не читала, с фантазией почти так же, как у дикобраза с геометрией. Обратиться в милицию? Обождать? Непонятно одно – почему неизвестный кинжалометатель столь упорно именует меня Упырем?

Раздавшийся звонок мобильника не дал мне выстроить ни одной версии.

– Валентин Денисович? – поинтересовался властный командирский голос и, получив утвердительный ответ, тут же произнес условную фразу, из которой следовало, что я должен в самое ближайшее время прибыть на базу разведподразделения ВДВ.

Пожалуй, срочный вызов к командованию лучшее, что могло случиться за последние сутки.

– Будем знакомы! – усатый блондин лет сорока пяти с погонами генерал-майора протянул мне ладонь. – Начальник управления разведки и специальных операций главного штаба ВДВ Леонтьев Николай Борисович.

Стало быть, мой новый командир. Его предшественник уволился по возрасту неделю назад. Теперь мною будет руководить этот моложавый белесый Николай Борисович. Ранее мы не встречались, и я ничего о нем не слышал. Держится подчеркнуто демократично, явно не ревнитель субординации.

– Вечер Валентин Денисович, – пожав руку, отозвался я.

– Валентин Денисович Вечер, – немного улыбнувшись, повторил за мной генерал-майор. – Интересные у вас имя-отчество-фамилия. Сокращенно получается – ВДВ.

– Получается, – пожал плечами я.

– Мне хорошо известен ваш послужной список, подполковник, – продолжил Леонтьев. – Честно говоря, представлял вас немного другим. С вашей внешностью вы тянете на что-то среднее между старшим лейтенантом и капитаном.

Кто только не говорил мне, что я выгляжу куда моложе своих лет. Генерал-майор туда же. Что ж – средний рост, худощавое телосложение, на подполковника и в самом деле пока не тяну.

– Не обижайтесь, просто я впервые вижу вас, а на фотографии в личном деле вы выглядите немного солидней, – генерал Леонтьев готов был мне подмигнуть.

– Я вас тоже вижу впервые, – набравшись дерзости, произнес я.

– Раньше я работал в главном разведуправлении, – ничуть не смутившись, ответил генерал. – Там не принято себя афишировать. К вам, в ВДВ, прислан в качестве варяга, не обессудьте. По образованию танкист, окончил Ташкентское училище, – отрекомендовался Николай Борисович и тут же перешел к делу. – Командование поручает вам, Валентин Денисович, специальное задание!

– Слушаю вас!

– Разведдиверсионный рейд. Это ведь ваша основная специализация, – утвердительно проговорил Леонтьев.

– Закавказье? – спросил я.

– Нет, Африка.

– Я ни разу не бывал там.

– Да, я знаю, – кивнул генерал-майор. – Задание весьма специфическое. В вашей боевой группе будет несколько человек, хорошо знающих местность и язык.

– В каком качестве я буду в боевой группе?

– В качестве командира, Валентин Денисович. В вашем подчинении будут только офицеры.

Что ж, лихо. Генерал не говорит вслух, но подразумевает, что я могу отказаться. Все-таки не родное Закавказье, не Таджикистан, не Приднестровье, не Югославия, где я успел побывать за годы службы в ВДВ. Возглавить разведдиверсионную группу из одних офицеров – это серьезно, весьма серьезно… В таких случаях непременно благодарят за доверие, но я не тороплюсь.

– Что вы молчите? – вежливо, совсем не по-генеральски поинтересовался Леонтьев.

– Готов возглавить, – произнес я.

– Тогда слушайте, – продолжил новый начальник управления разведки и специальных операций.

Выслушав генерала, я молча углубился в изучение карты африканской местности.

– У вас нет вопросов? – прервал затянувшееся молчание Леонтьев.

Вопросов у меня было до черта, но я решил не торопиться.

– Как ни странно, но я все-таки подполковник, – вновь сдерзил я, подняв глаза от карты. – И уже не первый год.

– В суворовском училище вы тоже были столь же дерзким, – улыбаясь, кивнул генерал-майор. – Придумывали клички офицерам-воспитателям. За что начальника училища Герингом обозвали?

– Похож, – только и отозвался я, стараясь не удивляться осведомленности бывшего гэрэушника. – Помните, в «Семнадцати мгновениях…»? Вылитый наш Сан Саныч, один к одному.

– Если у вас больше нет вопросов, то можете быть свободны до девяти утра завтрашнего дня, – произнес Леонтьев.

– Зачем возвращаться? С вашего разрешения, я останусь на базе, – ответил я. – Из близких кого надо – предупрежу по телефону. Начну готовиться к рейду прямо сейчас.

– Добро, Валентин Денисович, – довольно сухо проговорил генерал-майор.

Ну вот и, как говорится, прощай, радость, прощай, грусть… Я больше не получу дурацкой черной метки, не буду ломать голову, кто выбрал столь специфический способ общения со мною. Все хорошо, но как-то… Даже и не сформулируешь. М-да, скорее всего, официантка все-таки каким-то немыслимым способом узнала содержание детской книжки про пиратов. И научилась метать ножи?! Чем черт, в конце концов, не шутит?!

Не думать, не анализировать. Не пройдет и трех суток, как я и вверенная мне боевая команда высадимся на далеком африканском острове. Там будет сколь угодно всяких неожиданностей, но не будет «черных меток» в конвертах. Официантке до Африки добраться не так-то просто…

Все-таки она, стерва длинноногая. Помнится, в ее присутствии я про упырей что-то говорил. После пары рюмок сорокадвухградусного коньяка из ее харчевни…

Теперь-то не все ли равно?

Войдя в комнату для отдыха, я скинул верхнюю одежду и завалился на диван. Комната была просторной, точно небольшой спортзал, мебели немного – кровать, небольшой столик и тумбочка. К чертям собачьим всех официанток и упырей. Надо выспаться. Весь завтрашний день пройдет в усиленной подготовке к африканскому рейду. Рядом с собой, на тумбочку около кровати, я положил пистолет Стечкина с полным боекомплектом. Конечно, здесь, на базе, мне ничто не угрожало, но… Привык, знаете ли.

– Руки за голову!

Фраза была адресована мне здоровенным амбалом, который не только превосходил меня по росту и комплекции, но был еще и вооружен пистолетом Макарова. Второй, не менее высокий и тяжелый, топтался на некотором удалении. Оружия (кроме пудовых кулачищ) у второго не наблюдалось. Расстояние между мною и первым было около одного шага, поэтому мне не оставалось ничего иного, как провести довольно банальный прием. Сделав вид, что медленно поднимаю руки ладонями вперед, я неожиданно резким молниеносным захватом сковал вооруженную руку, выкрутил ее внутрь, затем отступил налево и с силой рванул вниз. Пистолет с грохотом рухнул на пол. Амбал, ошалевший от того, что был разоружен в считаные доли секунды, попер на меня, точно бронированный локомотив. Он сумел рывком высвободить свою кисть, провел свободной рукой удар в голову. Я уклонился и отскочил в сторону, не выпуская из поля зрения второго амбала. Тот встал в боевую стойку, но не торопился вступать в поединок. Видимо, считал, что его приятель вполне в состоянии одолеть такую дохлятину, как я. Я же, в свою очередь, намеренно отступал, а первый пытался достать меня своими ножищами, которые довольно легко выкидывал на высоту моей переносицы. Он вообще оказался на удивление легким и подвижным. Но при этом несколько пренебрег защитой, поэтому получил прямой боксерский удар по открытой челюсти. Амбал потерял равновесие, очутился на полусогнутых. Я слегка врезал ему по ушам, чтобы на некоторое время отключить. Тем временем второй по прежнему не торопился меня атаковывать. Он принял классическую боевую стойку – фигура расслаблена, руки, сжатые в кулаки, перед грудью, ноги слегка согнуты в коленях, опорная нога выдвинута вперед. Как только я попытался с ним сблизиться, сразу понял, что передо мною довольно опытный рукопашник. Если бы не боксерская подготовка, мне вряд ли удалось бы выдержать серию его ударов. Голову я сумел уклонить, избежав таким образом резких и точных, как выстрелы, прямых ударов. Третий удар я блокировал, а четвертый не успел и принял в корпус. На ногах удержался, дыхание сохранил, однако удар был весьма ощутимым. Противник продолжил свою атаку, окончательно превратившись в боевую машину. Самого же достать было не так просто – накачанный торс позволял выдержать удары, голову же и челюсть, в отличие от своего приятеля, второй умело прикрывал. После следующей серии ударов в голову я не удержался на ногах и оказался на полу. Второму теперь оставалось лишь добить меня, прикрывающего коленями и локтями голову и корпус. Что он, не заставив себя ждать, начал делать, забыв об осторожности. Я же, в свою очередь, захватил правой ногой его ближнюю ногу, использовал ее в качестве рычага, а другой нанес удар по голени второй конечности противника. Он вскрикнул и тут же оказался на полу. Я нанес отключающий в голову и повернулся к первому амбалу, пришедшему в себя после легкого нокаута. Он вновь весьма впечатляюще взмахнул ногами, вновь локомотивом попер на меня, на сей раз прикрывая кулачищами челюсть. Я же, сделав ложный выпад в его корпус, нанес удар в горло амбала. Если такой удар по горлу провести в полную силу, то это может привести к контузии, полному или частичному параличу, а то и к смерти противника. По счастью, для последнего я лишь обозначил удар, но немного проехал-таки ребром ладони по его кадыку. Этого было достаточно, чтобы противник закашлялся и потерял способность к дальнейшим действиям против меня.

– Ничего, – услышал я знакомый ободряющий голос.

На пороге комнаты стояли инструктор учебного центра ВДВ по рукопашному бою подполковник Нефедов и мой новый начальник генерал-майор Леонтьев.

– Вот именно ничего, – кивнул я, массируя руки. – Что за кадры? – кивнул я на потерявших способность к боевым действиям амбалов.

– Первый – оценка «неуд», – категорично произнес Нефедов, недовольно дернув усами. – Второй – боец твоей группы – старший лейтенант Дятлов. Оценка – три с минусом.

– Четыре с минусом, – заступился я за Дятлова.

– Четыре с минусом тебе, – покачал головой Нефедов. – Что у тебя там на тумбочке под полотенцем?

Под полотенцем на тумбочке у меня лежал заряженный пистолет Стечкина, о чем я и сообщил инструктору по рукопашному.

– Делов-то, – махнул рукой Нефедов. – Тумбочка летит этому по коленям, – инструктор кивнул на первого, – одновременно хватаешь волыну, откат вправо, за спинку кровати и валишь обоих.

– Спорный вопрос, Григорий Степанович, – возразил я Нефедову, – хотя… Может быть, вы и правы.

– В боевых условиях только так, – подвел итог Нефедов. – Ты, лейтенант, свободен! – кивнул Григорий Степанович откашлявшемуся наконец первому.

В комнате нас осталось четверо: генерал Леонтьев, инструктор Нефедов, я и вверенный мне боец группы старший лейтенант Дятлов.

– Как ощущение, Владик? – спросил Дятлова Нефедов, заметно усмехнувшись в усы.

– Обещали мягкое приземление, а получилось – хрен знает что, – как ни в чем не бывало, не обременяя себя субординацией, ответил Дятлов.

Сейчас он производил впечатление веселого, симпатичного парня. Причем знатока десантного фольклора. Процитировал старинную вэдэвэшную байку про то, как во время учений, с целью тактической хитрости, из самолета вместо десантников выбросили муляжи с парашютами, а самих бойцов рассредоточили и замаскировали совсем в другом месте, где противник их и не ждал. Так вот, падают муляжи себе, но у одного парашют не раскрывается, и кукла шумно ударяется о землю. Посредники бегут к месту падения, а там из кустов встает молодой десантник, похожий на Дятлова, отряхивается и, улыбаясь, говорит: «Ну вот, обещали мягкое приземление, а получилось…» Там, в байке, он несколько крепче выразился.

– Почти полторы минуты, – глянув на часы, произнес генерал Леонтьев. – От того момента, как в комнату была открыта дверь.

– За это можно и «отлично» поставить, – кивнул я. – Проснулся, лишь когда лейтенант на меня рявкнул.

– Спишь крепко, – отозвался Нефедов. – Впрочем, теперь все оценки будешь выставлять ты, Валентин.

Я вопросительно посмотрел на генерала.

– Подполковник Нефедов с этой минуты в вашем подчинении, Валентин Денисович, – проговорил генерал. – Он входит в боевую группу.

Я был несколько удивлен, но промолчал. Григорий Степанович уже немолод, обычно в его возрасте в отставку уходят. Учить спецдисциплинам он, конечно же, в состоянии, но что касается боевых операций… Выходит, без него никак. Потому лишних вопросов не задаю.

– Ну а теперь пойдемте ознакомимся с остальными вашими подчиненными, – подвел итог генерал.

Говорил совсем без генеральских интонаций, голосом негромким, внятным и подчеркнуто вежливым. Явно видна была школа ГРУ, точнее – военно-дипломатическая академия.

Офицеры разведывательно-диверсионной группы, руководство которой я принял, ждали нас в кинозале базы. Их было четверо. Приплюсовав себя, Степаныча и Владика Дятлова, получил боевой отряд в семь штыков. Семь самураев, они же – великолепная семерка. Оптимальная численность для выполнения специального задания. Тем более что все мои подчиненные были офицерами не ниже старшего лейтенанта. Как только мы зашли в зал, все четверо встали.

– Вольно! – скомандовал генерал-майор. – Знакомьтесь – Валентин Денисович Вечер, сокращенно ВДВ, гвардии подполковник, ваш командир.

– Очень приятно, – в тон генералу отозвался офицер, сидевший ближе всех, – Сергей Олегович Млынский. Получается СОМ, – поднявшись в полный рост, Сергей Олегович протянул мне руку.

На сома Млынский совсем непохож – ни усов, ни сомовьего спокойствия и флегматичности. Рукопожатие цепкое, сильное. Он вообще быстр в движениях, резок. Судя по всему, в словах и в поступках тоже. Взгляд изучающий, точно испытующий. Остальные офицеры были более сдержанны, назвали свои имена и фамилии, после чего Степаныч дал команду включить большой видеоэкран. Это означало, что мы начинаем обсуждение боевой задачи.

– Итак, ваша цель – вот этот остров, входящий в состав африканского государства, – начал Леонтьев, назвав страну Черного континента, в которой недавно произошел очередной государственный переворот.

На видеоэкране появились африканские джунгли и патриархальная деревушка с одноэтажными домиками и темнокожими аборигенами, одетыми в едва прикрывающие их худые тела лохмотья.

– Боевые действия в государстве в данный момент прекращены. Противоборствующие стороны ведут переговоры, – продолжил генерал-майор, вводя нас в курс политической обстановки. – Впрочем, в этой глуши, – Леонтьев кивнул на негритянскую деревню, – никаких переворотов не бывает. Нас же этот остров интересует лишь с одной стороны. На нем скрывается перебежчик, иными словами – «крот». Бывший, разумеется, сумевший в свое время избежать наказания.

Объяснять, кто такой «крот», здешней публике не нужно. «Крот» – это предатель из рядов бывших разведчиков, тот, кто выдал противнику сведения, составляющие гостайну.

– «Крот» – бывший офицер спецназа КГБ «Вымпел», некто Никаноров, – произнес Леонтьев, а на экране возник крепкий, уже немолодой мужчина в камуфляжной форме, вооруженный укороченным десантным «калашниковым». – Этот человек… – генерал сделал паузу, точно подбирал нужное определение, – одним словом, он сделал очень много плохого для нашей Родины. Ваша задача – захватить его и доставить в Россию. Желательно живым. Но если же… Если Никаноров погибнет, то… В любом случае, нам нужны будут доказательства его гибели. Лучше всего кисть хотя бы одной руки. Для сличения отпечатков пальцев, – будничным тоном пояснил Леонтьев.

– Разрешите вопрос? – поднял по-ученически руку невысокий худенький офицер, представившийся Николаем.

– Нельзя, – весьма жестко ответил Леонтьев. – Все, что касается Никанорова, – гостайна. Досье на него вы получите, но не более того. Ваша задача, не задавая лишних вопросов, доставить изменника Родины сюда! – Обычно сдержанный генерал резко ткнул пальцем в пол, точно именно сюда, в кинозал, мы и должны были доставить «крота». Или его руки.

Некоторое время в кинозале стояла тишина. С генералом не поспоришь. Наша задача не уточнять, чем так провинился бывший офицер элитного спецназа, а захватить его либо ликвидировать. Остальное будут решать контрразведка, следствие и военный суд.

– Простите, товарищ генерал, – подал голос бородатый офицер по имени Игорь. – Но почему этот Никаноров скрывается в столь глухом месте? Я бывал на этом острове. Глушь, болото.

– Что ж, кое-что скажу, – кивнул генерал. – За Никаноровым охотятся его бывшие хозяева из западных разведок. Он сумел насолить и им. Поэтому и укрылся в столь глухом месте. У него собственный боевой отряд. Наемники, профессиональные убийцы…

– Чем же он платит наемникам? – спросил Сергей.

– Умыкнул солидную сумму у западных покровителей, – улыбнулся в ответ генерал. – Все, ребята, заканчиваем обсуждать личность Никанорова, переходим к вопросу, как предателя захватить.

– Извините, – робко подал голос худенький Николай. – Но тогда получается, что, кроме нас, на этом острове могут оказаться и…

– Коммандос бывших хозяев Никанорова, – закончил за него Леонтьев. – Таких сведений у нас нет. Но исключить этого нельзя. – Генерал бросил взгляд на меня как на командира группы. – Именно поэтому операцию по захвату нужно провести в самое ближайшее время.

Более вопросов не имелось. Игорь и Коля, ранее бывавшие в африканских краях, принялись объяснять остальным специфику местных условий. Акция нам предстояла не из простых. Впрочем, для простых и народ подбирают попроще. Вертелась у меня на языке пара-другая вопросов, но задавать их генералу я не торопился. Например, почему столь специфическую акцию поручают не ФСБ, не ГРУ, а нам, сугубо армейским разведчикам-спецназовцам? Леонтьев бы на такой вопрос лишь вежливо усмехнулся, а затем процитировал девиз воздушно-десантных войск: «Никто, кроме нас»… Ладно, боевая задача поставлена, будем выполнять. Забудутся мстительные длинноногие официантки, научившиеся метать кинжалы. Вперед, подполковник Вечер, вперед и не оглядываться.

Обсуждение продолжалось без малого четыре часа. Затем каждый отправился в свою комнату, получив диск для индивидуального просмотра и личных умозаключений. С собственным ноутбуком я работал недолго, чуть больше часа. И интересовало меня не столько географическое положение, так называемый боевой ландшафт, сколько персонаж по фамилии Никаноров. Мне хотелось узнать как можно больше о нем. Информация же на диске была следующей: Никаноров Андриан Куприянович. Редкое имя-отчество. Родом из Удмуртии, из самой что ни на есть глубинки. А похож скорее на донского казака. Удмурты обычно рыжие и круглолицые, а Андриан Куприянович – шатен, с жесткой линией бровей и испытующим взглядом больших темных глаз… Так, что там дальше? Окончил Московское высшее пограничное командное училище, полтора года прослужил замнач заставы по боевой подготовке. Далее – КУОС КГБ[1] в Балашихе, то, что впоследствии именовалось «Вымпелом». Участник боевых действий в Афганистане. В конце 80-х руководил специальной оперативно-боевой группой КГБ, в ее составе прошел Нагорный Карабах, Баку, Вильнюс и еще несколько «горячих точек» бывшего СССР. В 91-м против Никанорова было заведено уголовное дело. Якобы его боевая группа ликвидировала восемь человек: двух оппозиционных лидеров и шесть криминальных авторитетов. Дело было закрыто в свя– зи с тем, что все подозреваемые, включая командира, покинули Россию. Никаноров осел в Африке, где бывал в середине восьмидесятых… Сейчас ему пятьдесят два. Такие обычно хорошо сохраняются. Посмотрим, что говорится о его физических данных. В восемнадцать лет стал дважды мастером спорта – по легкой и по тяжелой атлетике. М-да, разносторонний был паренек. И, надо признать, в их глухой деревеньке весьма неплохо была поставлена спортивно-массовая работа. Одно слово – СССР. Ну а далее – чемпион КГБ по стрельбе из боевого оружия, парашютист. Про рукопашную ничего не сказано, но, подозреваю, что и в этой дисциплине Андриан Куприянович был не последним.

В досье нет ни слова о контактах с иностранными разведками и выдаче им каких-либо секретных сведений. Впрочем, генерал Леонтьев внятно объяснил, что этого нам знать не полагается. Что ж, мы народ привычный. Приказы не обсуждаем… А ведь хочется, ох как хочется узнать об этом Андриане Куприяновиче побольше. Из изученного мною досье получалось, что противник у нас достойный. Как получилось что мы оказались по разные стороны линии фронта?! Впрочем, такое бывает. Достаточно вспомнить власовских офицеров, многие из которых до перехода к немцам имели ордена и медали за храбрость. Тех же чеченских полевых командиров, окончивших наши военные и милицейские училища, причем неплохо окончивших… Вот уж поистине – врагов, как и друзей, не выбирают.

Десантник не спрашивает, сколько врагов, кто они, насколько сильны и страшны.

Десантник спрашивает: «Где они?»

Глава 2

Итак, мы – в Африке. По счастью, система ПВО, наши же «печоры», на острове отсутствовала. По крайней мере, в районе посадки нашего вертолета. Как мы добрались до Африки? Скажу коротко. Сперва каждый из нас был снабжен билетом для вылета в одну нейтральную в данном случае страну. Причем у всех на разные рейсы. Из нейтральной страны, опять же разными рейсами, каждый вылетел в африканское государство, граничащее с тем, которое интересует нас. Там нет переворота и боевых действий, мы встретились в одной из гостиниц, вышли на площадь рядом с городским базаром, где нас уже ждал автобус с немногословным белым водителем. Он отвез нас за город, где передал столь же немногословному белому вертолетчику. Он через нашего переводчика бородача Игоря напомнил, чтобы каждый из нас проследил за личным оружием. Затворы должны быть пусты, а предохранители поставлены в положение, исключающее непроизвольный выстрел в фюзеляж. Оружие и снаряжение мы получили от водителя автобуса, как оказалось, оно ехало вместе с нами под нашими сиденьями. Вертолет был неродной, имеющий название «Пума». Честно говоря, не пойму, откуда такое название? У одних моих знакомых был скотч-терьер по имени Пума, на боевой вертолет мало похожий. Двери у «Пумы» с обеих сторон фюзеляжа, поэтому, забрасывая в него снаряжение, мы следили, чтобы брошенные с силой ранцы не вылетели с другой стороны. Сам полет занял более двух часов. Я постоянно сверялся с картой. Вроде бы летели верно. Пролетели над морем, вышли к скалистым берегам. Далее – широкая река, идущая в глубь острова, густой, мало кем хоженный лес. А вот и место вы– садки – небольшая, но вполне пригодная для приземления вертолета площадка. Рядом горы. Не Эльбрус и не Эверест, но вполне могущие стать укрытием. В соответствии с тактикой первым покинул приземлившуюся машину пулеметный расчет. За ним автоматчики, которые тут же взяли вертолет в круговую оборону. На некотором отдалении от них появились мы с Нефедовым. Командир и его заместитель должны иметь меньше шансов погибнуть, этот пункт в спецподразделениях не обсуждается. Некоторое время проводим молча. Нападать на нас никто не собирается, местность осмотрена с помощью инфракрасных биноклей и опасений не вызывает. Я подаю знак пилоту «Пумы», и вертолет взмывает в воздух. Мы же отходим в укрытие, точнее – в горы. Там, выбрав труднопростреливаемое место, разбираем снаряжение и ставим палатки. Уф, наконец-то можно и немного расслабиться, о чем я сообщаю подчиненным.

– Валентин Денисович, – обращается ко мне по имени-отчеству Влад Дятлов. – Это не в этой ли стране десять лет назад был случай, когда аборигены съели датского посла?

– А что, здесь датская дипмиссия есть? – переспрашивает тут же переводчик Игорь.

Я лишь молча усмехаюсь. Владик Дятлов – любитель анекдотов и розыгрышей, пусть немного повеселит народ.

– Посол Дании поехал на охоту, но забрался слишком далеко, – продолжил свою историю Дятлов. – Примерно в такую же глухомань, как здесь. Там его выловили местные людоеды и освежевали. Датское правительство, естественно, выразило протест. А африканские власти датчанам и отвечают: «Раз уж так с вашим послом получилось, то ничего не попишешь. Разрешаем вам съесть нашего».

Я вторично усмехаюсь, остальные тоже. Надо сказать, с Владиком нам повезло. Люблю веселых ребят. Впрочем, они тут все не из хмурых. Но и не из шибко жизнерадостных. Майор Серега например. Чуть пониже меня, но пошире в кости. Накачанный, при этом ни одного лишнего кг. Лицо с правильными чертами, почти симпатичное, но какое-то злое. Чересчур злое. Есть такое выражение: «Смотреть волком». Так вот оно про майора Серегу. Смотрит он таким образом на всех, включая старших по званию. Окончил Тюменское инженерное, факультет ВДВ. Сапер-подрывник. А до военного училища окончил еще и медицинское по специальности «фельдшер скорой помощи». Так что свой медик в отряде имеется.

Капитан Кравцов – увалень на вид, но мышцы стальные, грудная клетка широченная и мощная, как царь-колокол. Лицом вялый, типичный флегматик. Не слишком подвижен, но с его данными ему особо двигаться и не нужно. Здоров, ох здоров, покрупней Дятлова будет. Пробить его мышечную кольчугу непросто, а сам он, если достанет, то, пожалуй, одним ударом дело и закончит. «Рязанец», окончил то же командное десантное училище, что и я, но несколькими годами позже.

Коля Водорезов – маленький, худенький и щупловатый на вид. В ВДВ после Коломенского артиллерийского. Внешность весьма обманчива, в рукопашной Коля бьется ногами, точно руками, и наоборот. Вовинаму, вьетнамскому боевому искусству, его обучал лично полковник Миенг, фигура легендарная. У вьетнамцев средний мужской рост метр шестьдесят, однако если он владеет вовинамом, то в рукопашной его не всякий Кравцов завалит. Американские вояки это на себе испытали. У Водорезова рост, к слову сказать, на пять сантиметров выше, чем у среднего вьетнамца, того же Миенга. Ко всему прочему, Коля, в отличие от остальных, имеет африканский опыт.

Дятлов Владислав Викторович. Сын генерала Дятлова, между прочим, и весьма похожий на папашу. Простецкая внешность, косая сажень в плечах, гренадерский рост. Улыбчивый, таких обычно именуют балагурами. «Рязанец», но окончил не десантное командное, а факультет ВДВ училища связи. Спец по всяким хитрым прослушивающим штучкам, технарь. Боевого опыта немного, но это дело наживное.

Нефедов Григорий Степанович. Дядя Гриша. Самый «пожилой» из нас, ему уже далеко за пятьдесят. Выглядит моложаво, фигура поджарая, крепкая. Имеет африканский опыт и единственный (!), кто лично знал «сумасшедшего вымпеловца». И даже приятельствовал с ним в былые годы. Поэтому столь немолодого отставника и включили в состав спецгруппы. Тем не менее дядя Гриша ничем не уступает более молодым. Подполковник Нефедов преподаватель спецдисциплин – армейского рукопашного боя, искусства выживания в экстремальных условиях, практической стрельбы из боевого оружия. Хоть человек он и сугубо армейский, некоторое время обучал спецдисциплинам бойцов КГБ-ФСБ, специалистов его уровня немного. Как у нас, в России, так и во всем мире. Тот же полковник Миенг из вьетнамской разведки о дяде Грише весьма уважительно отзывался.

Толмачев Игорь, он же Толмач. Бывают же такие совпадения. По специальности Игорь – военный переводчик. Окончил в свое время ВИИЯ.[2] Старший лейтенант, призван из запаса. Специализируется по африканскому контингенту. Внешне совсем не бойцовского вида. Длинные, но аккуратно уложенные волосы, усики, бородка. Худощав, не сказать, что сильно тренирован, но вынослив, с оружием обращается привычными движениями. Начальная спецподготовка на уровне, но не более.

Таким образом, в отряде есть переводчик, есть бойцы, имеющие здешний боевой опыт, специалист по связи и минер-подрывник. Врача с соответствующей квалификацией Леонтьев подобрать не успел, но Сергей Млынский до поступления в училище успел закончить медицинский техникум, где получил специальность фельдшера скорой помощи. К тому же легкие ранения каждый из нас обучен залечивать самостоятельно, ну а тяжелые… Что о них говорить… Каждому, даже самому зеленому бойцу специальной разведки известно, чем лечат тяжелые ранения. Боец не имеет права становиться обузой для остальных, и этим все сказано. Есть такой термин «блаженная смерть». Ампула так одна называется. Без нее ни один спецназовец на задание не выходит.

Мы собрались было перекусить сухпайком, как вдруг в руках Коли Водорезова запиликал прибор обнаружения. Это, надо сказать, дорогой, но весьма необходимый для разведгруппы прибор. Генерал Леонтьев сумел снабдить нас аж двумя такими штуковинами. Реагируют они исключительно на человеческое тепло, иными словами, на испарения, которые исходят от каждого человека. Тем более в столь жаркой климатической зоне они более интенсивны. Систему сделали неглупые люди, обмануть ее невозможно. Реагирует исключительно на живой человеческий организм в пределах двадцати пяти метров. И при этом дает почти точное (с погрешностью в пять-десять метров) местопребывание живого человека. Вопрос – среагирует ли прибор на участников разведгруппы? Нет, потому как на человеческие тела в радиусе восьми метров прибор не срабатывает. Можно, правда, снизить и до одного метра, но сейчас в этом необходимости не было. Вот куда шагнула оборонная наука.

Таким образом, получалось, что к нам подобрался некто.

– Двадцать метров, южное направление, – считал информацию с крошечного монитора Николай. – Один человек… Ну самое большее два, – внес Николай свое замечание относительно возможной погрешности.

Сообщение выслушали молча, никто даже головы не повернул. Получили информацию о наблюдателе, нужно не за оружие хвататься, а думать, что с этим наблюдателем делать. Увалень Кравцов кашлянул, бросив на меня вопросительный взгляд. Я едва заметно кивнул. Кравцов неторопливо поднялся, взял в руки боевое мачете «Тайга-1» и неторопливо двинулся в южном направлении. Мало ли зачем человек в лес пошел? Может, за дровами, может, по нужде… По нужде наши люди зачастую с гранатами ходят, ничего не попишешь.

– Стоит на месте, – негромко считал информацию с монитора Коля. – Не двигается, затаился. Судя по всему, он там все же один.

Между тем Кравцов лениво подошел к одному из деревьев, воткнул в ствол мачете, так чтобы его можно было быстро схватить за рукоятку, начал расстегивать ширинку. Я переглянулся с Сергеем. Тот быстро поднялся и стал выполнять отвлекающий маневр. Взял в руки автомат и двинулся было к Кравцову, приняв при этом курс чуть левее.

– Задергался, – кивнул на монитор Коля. – А сейчас опять затих! Я, кажется, знаю точно, где он.

– Может, туда лупануть? – Дятлов кивнул на оптический прицел, которым был снабжен его автомат.

– Не торопись, – проговорил я.

Между тем Серега остановился, передернул затвор автомата. Не слишком ли мы подставляемся? Наша «точка» труднопростреливаема, но все же грамотную огневую позицию выбрать можно. Лупанет по нам этот неизвестный абориген из гранатомета, и поминай как звали. Впрочем, информация, получаемая Колей, говорила, что это не так.

– Затаился. Резких движений не делает, – сообщил Водорезов, наблюдая за застывшей на мониторе точкой.

Между тем Кравцов застегнул ширинку, сделал едва заметный жест рукой. Все, наблюдатель обнаружен. Сергей стал делать малопонятные движения с автоматом, отвлекая наблюдателя на себя. Кравцов выдернул из дерева мачете, повернулся было к нам лицом и вдруг совершил молниеносный, совсем не свойственный его комплекции прыжок в соседние заросли. Не прошло и сорока секунд, как капитан приволок одетого в камуфляжную майку и трусы аборигена средних лет. Тот не сопротивлялся, Кравцов показал себя недюжинным спецом по силовому захвату.

– Все! – кивнул Водорезов на погасшую на мониторе точку.

Не вступая в лишние приветствия, я упер в переносицу аборигена ствол своего «стечкина». Игорь, мгновенно сориентировавшись, что-то очень жестко произнес на понятном аборигену португальском языке. Видимо, объяснил, что если тот хочет жить, то должен быстро и внятно ответить на все наши вопросы. Вопросов же у меня было не так уж и много. Я вытащил свободной рукой фотографию Андриана Никанорова и сунул ее под широкие дрожащие ноздри допрашиваемого:

– Знаешь ли ты этого человека?

Игорь перевел мой вопрос несколько менее властным голосом. Абориген задергался, что-то пробормотал глухим, хриплым голосом.

– Говорит, что не хочет нам зла, – пояснил Игорь.

– Нужно отвечать на вопрос, – подал голос Кравцов и слегка ткнул аборигена под ребра.

Допрашиваемый при этом дернулся так, словно по его телу пропустили немалый заряд электрического тока. Между тем Сергей быстрыми движениями ощупывал худое темнокожее тело.

– Смотрите-ка! – аж присвистнул Серега, извлекая что-то миниатюрное из-под камуфляжных трусов нашего пленника.

На ладони Млынского лежала компактная радиостанция. Такая, пожалуй, не у каждого из отечественных подразделений имеется. Я такую только на специальной выставке видел.

– Стало быть, успел связаться со своими, – заметил мой заместитель Нефедов.

– Каким образом? – недоуменно отозвался Влад Дятлов, отвечающий за связь и систему РЭЗ.[3] – Я ведь набросил лассо.[4]

– Ты набросил лассо, как только мы высадились из вертолета и заняли боевые точки, – пояснил я. – А он, скорее всего, к этому моменту успел нас всех пересчитать и сообщить тем, кто его послал. Успел или нет? – кивнул я Игорю.

Тот перевел. Пленник сумел унять дрожь и произнес длинную хриплую речь, глядя при этом в землю.

– Он повторяет, что не хочет нам зла, – медленно, с расстановкой принялся переводить Игорь. – Да, он успел передать о том, что мы десантировались в этом районе. Более того, этот человек, – Игорь кивнул на фотографию Никанорова, которую я по-прежнему держал в левой руке, – ждал нас.

– Что?! – чуть ли не в один голос переспросили я, Нефедов и Влад.

– Поэтому вам лучше уйти туда, откуда прибыли, – дернув шеей, продолжал Игорь, стараясь оставаться бесстрастным. – Иначе ни одному из вас не остаться в живых. Полковник Анд великодушен, но суров. Если вы захотите уйти, он не станет вас преследовать…

Игорь сделал паузу, вытер вспотевший лоб.

– И еще раз говорит, что не хочет нам зла, – закончил Игорь, не совладав при этом с мышцами лица.

Я убрал оружие от переносицы допрашиваемого. Тот сказал нам немало. Стало быть – полковник Анд Никаноров весьма удачно сократил собственное имя. Великодушный, но суровый. Знал о нашем прибытии… Утечка у генерала Леонтьева? Получается, что так. В этом случае нам в самую пору подавать сигнал «Спасите наши души» и убираться отсюда как можно скорее.

– Откуда полковник Анд знал, что мы должны здесь высадиться? – задал я довольно-таки дурацкий вопрос, ответа на который наш пленник, скорее всего, не мог дать при всем своем желании.

– Полковник Анд знает все, – перевел ответ пленника Игорь.

Я демонстративно сплюнул, дернул мышцами лица и влепил допрашиваемому легкую оплеуху.

– Вот дерьмо! – только и произнес Серега.

Я переглянулся с Нефедовым, подмигнул ему. Григорий Степанович, в свою очередь, нервно хлопнул себя по колену, затем передернул затвор автомата. В свою очередь, Кравцов саданул пленника ножищей. Того вновь пробила мелкая дрожь, и он что-то очень быстро и глухо забормотал.

– Не хочет нам зла, – уже в который раз перевел Игорь, затем добавил, уже, видимо, от себя, – все люди братья.

– Передай ему большое спасибо за внимание и заботу! – сплюнув на землю, зло произнес я.

Переводчик что-то проговорил, и пленник прекратил бормотать.

– Встать! – рявкнул я так, что абориген все понял без переводчика.

Между тем Степаныч и Серега нервно дергались, перебрасываясь между собой злыми фразами. Я саданул пленника в ухо и дал ему пинка под зад. Тот с трудом удержал равновесие.

– Вперед! – скомандовал я.

Пленных, увы, ждет, как правило, одинаковая участь. Однако я всегда помню такое правило, сказанное одним очень хорошим человеком. Можешь не убивать – не убивай. Смерть этого наблюдателя ничего не давала нам. Вместе с тем, он выдал весьма неплохую информацию.

– Пусть убирается отсюда как можно быстрее! – кивнул я Игорю и тот в столь же грозной форме перевел мою команду.

Пленник ждать себя не заставил, рванул быстрее лани. За ним ненавязчиво устремились Водорезов с прибором обнаружения и Серега.

– А техника у них на уровне, – изучая конфис– кованную минирацию, произнес Дятлов. – Что же теперь делать, Валентин Денисович? – спросил он, подняв на меня свои круглые васильковые глаза.

– Сейчас вернутся, скажу, – ответил я, кивнув в сторону удалившихся Водорезова и Млынского.

– Отпустили-то зачем? – спросил Кравцов.

– Не пройдет и трех часов, как полковник Анд узнает, что десантники, прибывшие по его душу, сильно занервничали, сворачивают шмотки, да еще и… передают большое спасибо. Ты точно перевел? – кивнул я Игорю.

– Дословно, – ответил тот.

– Будем менять позицию? – спросил Кравцов.

– Сейчас… – я повернулся к возвращающимся Коле и Сергею.

– Дернул, точно олимпийский марафонец, – проговорил Николай, демонстрируя минимонитор прибора обнаружения. – Как видите, больше никого в обозримом радиусе нет.

– Значит так… – произнес я. – Легче всего подать сигнал бедствия и бежать отсюда. Но мы спецназ ВДВ и существуем не для того, чтобы… Вопросы есть?

Мои подчиненные молчали. Ведь в самом деле, спецназ ВДВ существует не для отступления и воп– лей о помощи.

Да, каким-то образом полковник Анд узнал о нашем десанте и о его целях. Но не более того. Сейчас мы поменяем место дислокации, уйдем чуть повыше в горы. Ну а потом… Потом будем действовать по экстренному варианту. Да, мы не сможем незаметно подобраться к лагерю полковника Анда. Теперь мы сделаем так, что Великодушный-но-Суровый сам придет к нам. Ведь что такое ВДВ? Как расшифровывается эта аббревиатура? Разумеется, как воздушно-десантные войска. Но не только. Во-первых, войска дядя Васи, поскольку создателем ВДВ был генерал Василий Маргелов. Во-вторых, войска для войны, тут комментарии излишни. И, наконец, – Возможны Двести Вариантов. Двести не двести, но три-четыре варианта у меня в запасе имелись…

Ко всему прочему лично мне очень не хотелось возвращаться. Вдруг официантка, научившаяся метать ножи, не успокоилась? Да и поставленную задачу я привык доводить до конца. Тем более, достаточно выполнимую. Похоже, мои подчиненные считали так же. Команду генерал Леонтьев подобрал мне на совесть.

– Ни-ко-го! – по слогам произнес Коля, глядя на монитор прибора обнаружения.

Мы поднялись в горы, при этом хоть и несколько отдалились от поставленной цели, но зато теперь имели хороший обзор сверху.

– Отбой, ребята, – отдал я столь долгожданную для всех команду.

Глава 3

Временный лагерь был оборудован нами быстро и на совесть. Проснувшись утром, я первым делом сменил всю ночь карауливших наш сон Водорезова и Кравцова. Сделав пару-другую специальных упражнений, решил побриться. Настроение было лучше не придумаешь. Все вновь четко и ясно. «Вон в том направлении война! Мы туда идем и по мере возможности воюем!» Полковник Анд ждет нас?! Очень хорошо, мы к таким вещам привычны. Ждет-ждет Андриан Куприянович, потом не выдержит и сам к нам придет. Мы же за это время подготовим угощение… Я уже ясно представлял намеченный мною план действий, взялся за бритву, хотел было достать крем-пену для лица, как вдруг…

На моей ладони сам собой очутился черный, до отвращения знакомый кружок из плотной бумаги.

ЧЕРНАЯ МЕТКА.

Он вывалился из пакета с бритвенными принадлежностями, который я накануне упаковывал лично. Стараясь ничем не выдать волнения, я осторожно огляделся. Никто из бойцов не наблюдал за мной. Коля и капитан Кравцов легли отдыхать, их сменили Дятлов и Серега. Степаныч брился, переводчик Игорь готовился к завтраку… Перевернув кружок, я обнаружил два слова, написанных большими печатными буквами: «СМЕРТЬ УПЫРЮ». Вот тебе и длинноногая официантка… Что теперь думать и, главное, ЧТО ДЕЛАТЬ? Чертовщина какая-то. Однако «черную метку» я получил от кого-то из своих. Да, да, ее подложил мне кто-то из вверенных мне офицеров… Что делать? Спросить в открытую? Поднимут на смех, да и «охотничек» мой, конечно же, не сознается. Не для того он это все затеял… А для чего?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Кто Упырь? Если Упырь в его понимании я, то меня легче было грохнуть в Москве. У «охотника» такая возможность была. Или здесь, но без этого дурацкого предупреждения…

А ведь он не хочет убивать меня!

Но он хочет вымотать мне нервы и спровоцировать. Да, спровоцировать на что-то… Провоцируют – не провоцируйся, так меня учил тренер по боксу в областной спортшколе. Поэтому буду вести себя как ни в чем не бывало. А вот за остальными своими бойцами послежу повнимательней… Намылив физиономию, я начал неторопливо бриться. Затем вместе со Степанычем и Игорем мы углубились в изучение карты местности, чем и прозанимались вплоть до самого обеда. Коля и Кравцов к этому времени выспались, и вот около двух часов дня по местному времени весь личный состав моей боевой группы собрался за походным обеденным столом. Трапеза проходила молча. То ли мое тревожное настроение передалось подчиненным, то ли у бойцов шел процесс африканской акклиматизации, но мои подчиненные были сейчас какими-то хмурыми.

– Старший лейтенант Дятлов! – с напускной строгостью окликнул я Владислава.

– Слушаю, Валентин Денисович! – дернувшись, точно чего-то испугавшись, отозвался Влад.

– Приказываю вам рассказать анекдот, – с той же напускной строгостью продолжил я. – Про Африку и ее обитателей.

– Слушаюсь, – как-то натужно улыбнувшись, проговорил Дятлов. – Поймали людоеды трех белых – русского, американца и француза, привели к своему вождю. Вождь говорит, что если они назовут число, которое он не знает, то им сохранят жизнь. Американец говорит:

– Триллион.

– Это я знаю, – говорит вождь. – Сожрать!

Француз говорит:

– Секстиллион.

– Это я тоже знаю. Сожрать!

Приходит очередь русского.

– До х. я, – говорит русский.

Вождь отзывает его в сторонку и тихонько говорит:

– Скажи мне, чтобы мои не слышали, сколько же это будет – «до х. я»?

– Ровно в семь раз больше, чем до еб…й матери.

Я рассмеялся, остальные выдавили из себя какие-то кислые ухмылки. Как-то не смешно получился у Дятлова анекдот. Как были мои бойцы хмурыми, так и остались.

– Мужики, давайте в открытую! – проговорил, нарушив затянувшуюся мрачную паузу, Григорий Степанович. – Чья это работа?

С этими словами Нефедов раскрыл свою широкую ладонь, на которой лежал черный бумажный кружок размером с олимпийский рубль.

– Еее… – только и произнесли остальные, включая меня.

– Любуйтесь, – зло, по волчьи, рыкнул Серега, протянув дяде Грише точно такой же черный кружок.

Молча представил обозрению свою черную метку Коля Водорезов. Усмехнувшись, подбрасывая кружок на ладони, продемонстрировал нам его Дятлов. Сплюнув и добавив еще одно «ё», предъявил черную метку Кравцов. Лишь один Игорь ничего не продемонстрировал и не произнес.

– Командир? – вопросительно уставился на меня своим нелюбезным взглядом Серега.

– То же самое, – проговорил я, вытащив из кармана свою метку. – А теперь не задаем лишних вопросов, а отвечаем. Эти метки каждый из вас получал в течение нескольких дней до получения приказа, так?

– Так точно, – ответил за всех Кравцов, остальные закивали.

– Вы также получали записки, в которых вас именовали Упырями, – продолжал я, стараясь не сбавлять темпа. – Как только мы получили приказ, записок и меток никто больше не получал. До сегодняшнего утра. Все молчали, потому что не хотели привлекать лишнего внимания, рассчитывали самостоятельно вычислить автора. Что скажешь, Григорий Степанович? – повернулся я к Нефедову.

– Стар я в пряталки играть, – ответил Степаныч. – И главное про себя знаю, я – не Упырь.

– Кто-нибудь себя назовет Упырем? – тут же спросил я.

Молчание. Точно окаменели мои бойцы. Кто же себя такой тварью назовет?

– А охотником на Упырей? – задал я следующий вопрос.

Вновь молчание.

– Нервы у меня вообще-то крепкие, – первым прервал затянувшуюся паузу Степаныч. – Но сейчас хочется устроить допрос с пристрастием.

– Кому? – спросил я, обведя взглядом молчавших подчиненных.

Ответа ни у кого не было.

– А ты, Игорь, что молчишь? – повернулся я к растерявшемуся Толмачу.

– Что говорить? – передернул тот худыми плечами. – Даже неудобно как-то. Вас всех пометили, а меня нет…

И вновь весь вверенный мне отряд погрузился в недоброе молчание.

– Будем считать дурацким розыгрышем. «Черная метка» не должна помешать нам в выполнении задачи, – произнес я с подчеркнутым хладнокровием.

Как командир, я сейчас был обязан взять ситуацию под контроль, обуздать пока неизвестного мне «охотника на упырей».

– Предлагаю «охотнику» прекратить свои поиски. Временно прекратить. В противном случае… – я обвел взглядом всех бойцов моего отряда. – Мне придется оставить командование и вообще покинуть вас, господа офицеры.

– Дезертировать хочешь, командир? – первым откликнулся Коля Водорезов.

– Повторяю еще раз – «охотник» должен прекратить свои поиски до конца акции, – произнес я. – Иначе нам всем есть смысл разбежаться в разные стороны.

Мне никто не ответил. В самом деле – о каком выполнении боевой задачи может идти речь, если каждый боец ждет пулю в спину от своего же товарища?! Если один подозревает второго, тот третьего и так далее?! Что еще может сказать командир.

– Если охотник согласен, то как ему дать знать об этом? – первым нарушил молчание Сергей.

– Очень просто. Каждый из нас сейчас произнесет клятву. Я, офицер ВДВ такой-то, будучи охотником или его мишенью, клянусь! Клянусь матерью-отцом-женой-детьми! Клянусь Родиной и погибшими боевыми друзьями! Клянусь, что прекращаю свою охоту до окончания выполнения боевой задачи. Ни одной черной метки никому не пошлю! Клянусь! – я перевел дух, наблюдая за реакцией подчиненных.

Те слушали молча, сохраняя приличествующее офицеру разведки ВДВ хладнокровие.

– И еще я клянусь, что найду Упыря! – произнес я, заканчивая таким образом сочиненную на ходу клятву. – После выполнения боевой задачи. Найду и воздам Упырю по заслугам…

Таким образом, я стал первым принявшим столь странную клятву. На пару секунд я, закрыв глаза, обхватил руками затылок.

– Я, офицер ВДВ Нефедов Григорий Степанович, – послышался голос Степаныча, – будучи охотником или его мишенью, клянусь…

Мой заместитель не отказал мне в поддержке. Кажется, я сумел найти нужные слова. Не будут, ну никак не будут такие ребята впустую отцом и матерью клясться… Личные дела подчиненных я просматривал досконально. Детдомовцев среди них не было, почти все имели жен и детей. Ко всему прочему – охоту на Упыря я не отменил. И «охотник», если он не совсем сумасшедший (а сумасшедших в моем отряде не было, опять же в личных делах есть подпись армейского психиатра и психолога), должен понимать – отряд, в котором каждый подозревает другого, должен быть немедленно распущен. Это значит, что Упырь уйдет, а ведь «охотник», судя по его логике, подобрался к этой твари совсем близко! Но он не знает кто… Кто из нас эта самая тварь!

– Клянусь, что прекращаю охоту… – вслед за Нефедовым клятву давал Серега.

Произносил он ее зло, стараясь не смотреть ни на кого из нас. После Млынского слово взял Коля, затем Кравцов, потом Дятлов. Последним дал клятву озадаченный и заметно сконфуженный Игорь. Произносил он ее очень внятно, пожалуй, несколько дольше, чем остальные. При этом пару раз бросил на меня виноватый взгляд.

– Десять минут отдыха, – произнес я, как только Игорь закончил говорить.

Будем надеяться, что я выиграл у «охотника» время. И самое главное теперь это время не упустить.

Глава 4

Дятлов рассказал очередной анекдот, и обстановка несколько разрядилась. Будем считать, что наступило временное перемирие. Чтобы немного отдохнуть мозгами и размять мышцы, я решил поупражняться со Степанычем в рукопашном бое. Нефедов привычно хмыкнул, оценив в который раз мою стойку, и принял свою – немного ссутуленную, но с прикрытой челюстью и нижней частью тела. Такие обычно бывают у специалистов по боевому самбо. У меня же стойка, надо сказать, не слишком характерная для классического бокса – корпус подан назад, при этом какое-то корявое припадание на правую ногу. Впрочем, подобная «неправильная стойка» была у Валерия Попенченко, что не помешало ему стать олимпийским чемпионом. Я же скромно выполнил норматив мастера спорта на третьем курсе Рязанского десантного… Однако сейчас я не на ринге. Степаныч сам имел боксерскую подготовку на уровне первого разряда, но при этом был прекрасным специалистом по боевому самбо, ушу и был неплохо знаком с прочими костоломными системами. Ни он, ни я не торопились атаковать. После недавней беседы и клятв настроение было неспортивным. Если бы мы находились на ковре, то судья-рефери неминуемо влепил бы нам обоим по замечанию за пассивное ведение боя. Неожиданно Степаныч вышел из боевой стойки, подняв вверх правую руку, что по неписаным правилам означало конец поединка.

– Давай-ка, Валентин, кое на что проверю тебя, – произнес Нефедов.

– На вшивость? – не очень любезно отозвался я, также выйдя из стойки.

Нефедов молча вытащил из собственной кобуры пистолет Макарова, вынул обойму, проверил, не осталось ли патрона в стволовой части.

– Держи! – Степаныч резким движением бросил мне оружие, и я исхитрился поймать его на лету.

– Тебе нужно обыскать меня, а я весьма опасен! – тут же сформулировал боевую задачу Степаныч. – По голове меня при этом бить нельзя, по почкам и по печени тоже.

– Отчего же? – усмехнулся я.

– Твоему командованию я нужен целеньким, – пояснил Степаныч. – Начинай!

Вполне логичное объяснение – измордовать пленника до потери сознания штука нехитрая, а вот взять и доставить целым и невредимым совсем другое дело.

– Руки в гору, падла! – тут же рявкнул я на Степаныча.

– Без хамства, пожалуйста, – дернул усами Нефедов, но команду выполнил.

Обычно в таких случаях пленника ставят к стене и заставляют максимально широко расставить ноги. Затем обыскивают его, контролируя одну из конечностей. Если пленный дернется, то его тут же бьют под коленный сгиб, и он теряет равновесие. Однако в сложившейся обстановке стены у меня не было. Поставить на колени? Крайне неудобно обыскивать, особенно с учетом того, что потайная кобура может быть закреплена где-нибудь на голени… В этот самый момент Степаныч хлопнул самого себя по затылку, точно убил муху или комара.

– Не двигаться! – напомнил я.

– Кусаются, заразы, – пояснил Степаныч и вторично хлопнул себя по голове.

– Ну-ка опусти руки! – скомандовал я.

Недоумевающий Степаныч опустил обе конечности на уровень пояса.

– Снимай штаны! – продолжил я.

Выход найден. Спущенные штаны (а вслед за ними и трусы) весьма затрудняют способность к сопротивлению. Извини, Григорий Степанович, но ты сам дал мне такое задание… В который раз недовольно дернув усами, подполковник Нефедов молча выполнил команду. Спущенные до щиколоток камуфляжные штаны сковывали теперь любые движения ног.

– Теперь трусы!

Нефедов взялся было за плавки, но тут же хлопнул себя по спине.

– Кусают, твари, сил нет! – пояснил тут же.

– Трусы снимай.

При выполнении боевой задачи нужно быть непреклонным, но вежливым. Степаныч вновь взялся было за плавки, бросил на меня укоризненный взгляд и тут же вновь дернул руку за спину. Теперь уже я бросился к нему, вывернул руку, упер пистолет под ухо. Таким образом, Степаныч оказался в крайне неудобном, согнутом положении.

– Сам видишь, нету у меня оружия, – сдавленно произнес Нефедов.

В самом деле, под камуфлированной майкой ничего нет, штаны спущены, под трусами тоже вряд ли что-либо имеется. Я ослабил хватку. Степаныч стал разгибаться медленно, и в этот момент я совершил ошибку. Надо было немедленно отступить на два шага назад и контролировать каждое движение пленного. Я же замешкался всего на секунду, и пистолет оказался в опасной близости со Степанычем. Обычно опытные рукопашники не упускают такого момента и попросту выбивают оружие из рук противника. Далее же, как говорится, посмотрим, чья возьмет. Степаныч же сделал молниеносное движение, провел захват и в считаные доли секунду пистолет уперся мне в грудь. При этом я продолжал сжимать его, просто ловкий Степаныч исхитрился таким образом захватить кисть моей руки. В следующую секунду Нефедов нажал своим пальцем на мой указательный палец… Если бы пистолет был заряжен, получилось бы, что я сам выстрелил себе в грудь. Со столь близкого расстояния подобное ранение, скорее всего, было бы смертельным.

– Главное, чтобы пистолет противника был совсем близко к тебе. Лучше, если ствол будет уперт тебе в грудь. Но в этом случае действовать надо молниеносно, – пояснил Степаныч, видя, что я несколько ошарашен.

А ошарашен я был от четкости и быстроты действий Нефедова. Точно сказано – молниеносно. Несмотря на возраст, Степаныч отнюдь не потерял хватки. Попадешься на такую «удочку», все… Еще и в самоубийцы потом запишут, в церкви отпевать откажутся. Ничего не скажешь, прием отличный! Если его удается провести, то получается, что ваш вооруженный противник неожиданно застрелился. Сам.

– На практике применять не приходилось? – спросил я Степаныча.

– По счастью, нет, – ответил тот.

– Я бы, несмотря на приказ, все же по голове для начала врезал, – подал голос Кравцов, наблюдавший за нашей тренировкой.

– И расколол бы пленному череп, – кивнул на ручищи Кравцова Степаныч. – А ценная информация? У кого ее после этого получишь?

– Тоже верно, – пожал могучими плечами Кравцов.

– Поэтому приказы надо исполнять четко, – Нефедов напомнил Кравцову о субординации. – Еще вопросы имеются?

– Никак нет, – пошел-таки на попятную капитан.

– К нам очередные гости! – неожиданно подал голос Игорь, ведущий наблюдение в инфракрасный бинокль за тем, что происходило под горой, то есть под нами.

Вооружившись собственным биноклем, я и в самом деле увидел, что под горой осторожно прогуливались трое вооруженных людей. Они прогуливались именно в том месте, где еще недавно находился наш временный лагерь.

– Точно нас ищут, – заметил Игорь. – И, по-моему, удивлены нашим отсутствием.

Все трое были белыми, причем двое явно европейской внешности. Третий… Третий показался мне знакомым. И лицо, и походка. Точно вот так вот когда-то его в бинокль и высматривал. Или в прицел…

– Снизу они нас не увидят? – задал довольно глупый вопрос Игорь.

– Без специальной оптики нет, – ответил я. – А вот этот… Чернявый… Ну знаю ведь его! Или нет?

К нам присоединился Коля Водорезов, доставший свой бинокль.

– Руку на отсечение даю, – произнес он, – это боевик из отряда Черного Шамиля!

В самом деле?! Да, да – ориентировка на розыск и задержание самых опасных террористов из отряда легендарного Черного Шамиля была роздана всем офицерам спецподразделений, находящихся на территории Чечни… Самого Шамиля уже несколько месяцев как нет в живых. Сумели-таки его выследить и взорвать. Как и верхушку его отряда. Но что может делать в Африке чеченский террорист? Не мог же он оказаться в отряде полковника Анда… Или мог?

– По нашу душу явились, – проговорил Коля.

– Может, и так, – согласился я. – Коля, сможешь разведать?

– Придется, – ответил Водорезов, пристегивая к поясу компактный пистолет-пулемет.

Невысокий, хорошо тренированный и знающий местные джунгли Коля отправился вниз. Между тем вооруженные незнакомцы потоптались еще немного, потом связались с кем-то по радиостанции и отправились в глубь джунглей. Через двадцать минут вернулся Николай.

– Разговаривали по-русски, – сообщил он. – Сообщили кому-то, что объекты исчезли, но стоянка была. Скорее всего, ушли в горы, но в горы они втроем лезть не решаются. Затем поспешно ушли. Идти за ними не решился, не обессудьте.

– Идти за ними приказа не было, – произнес я.

Картинка получалась следующая. Эти бандиты (а это явно бандиты, раз за старшего у них такой персонаж) отлично знали, где должна быть наша временная стоянка. Кто об этом знал, кроме моих подчиненных? Генерал Леонтьев, разрабатывающий вместе с нами всю операцию и отлично знающий карту. Бандиты сильно удивились, не обнаружив нас. Значит, их послал не полковник Анд. Чего Анду удивляться? После того, что ему сообщил негр-наблюдатель, он, скорее всего, сам предположил бы, что отряд, прибывший по его душу, либо покинет остров, либо поменяет место дислокации… А эти удивились, даже Игорь заметил. Кто же они?

– Григорий Степанович, давай отойдем! – сказал я Нефедову.

С командиром не спорят. Нефедов поднялся, и мы поднялись вверх, на довольно приличную высоту. Наши бойцы могли видеть нас, но не слышать.

– Как говорится, одно к одному, – начал разговор я. – Что скажешь?

– Охотятся на нас, – привычно дернул усами Нефедов.

– Мы в западне, – кивнул я. – Даже если мы попытаемся связаться с вертолетчиком и улететь обратно, нет никакой гарантии, что вертолет не расстреляют с земли из ПЗРК…[5]

– Хочешь сказать, Леонтьев бросил нас на верную гибель?

– Не знаю… Но нашим противникам оказался известен район высадки. Что еще можно подумать?

Нефедов уже в который раз зашевелил усами, на сей раз молча. В самом деле, думать должен командир, а он всего лишь мой зам.

– Многовато нам выпало, Григорий Степанович, – прервал молчание я. – Мало «вымпеловца»-перебежчика с отрядом наемников, так еще имеются упыри, охотники и вот… Господа террористы, невесть откуда здесь взявшиеся. И никуда нам теперь от этого не деться… А Упырь ведь между всем этим сейчас сам начнет… Охотиться на охотника.

Степаныч лишь невесело усмехнулся, но промолчал. Что тут скажешь: Охотник на Упыря – профессионал высокой пробы. Впрочем, других в моем отряде и быть не могло. И Упырь – профи не меньший, чем охотник. И никакими клятвами Упыря не остановишь. Не бывает у Упырей клятв.

– Главное, Степаныч, мы должны доверять друг другу. Ты и я! Веришь, что я не Упырь? – в моем голосе появилась жесткая командирская интонация.

– Верю, – не долго думая, кивнул Нефедов.

– Я тоже верю тебе. Кто еще не может быть Упырем?

– Игорь? – уточнил Степаныч.

– Да, – твердо кивнул я. – Его не пометили… Почему?

– Охотник – парень тренированный. Ему нужно было незаметно подложить метку пятерым опытным бойцам, так чтобы те ничего не заметили.

– Непросто, но выполнимо? – спросил я инструктора спецдисциплин.

– Выполнимо, но подкладывать шестому… Лишний риск, – согласился со мной Степаныч.

– Значит, Охотник твердо знает, что перевод– чик Игорь Толмачев не Упырь! – подвел итог я. – Давай посмотрим, что нас всех объединяет? Ты ведь изучал личные дела?

– Конечно, – кивнул Григорий Степанович. – Все офицеры, все служили в специальной разведке ВДВ, все имеют опыт в «горячих точках».

– Что разъединяет?

– Ну… Почти все окончили разные училища… – с паузами задумчиво продолжил Нефедов. – Разный возраст… Пожалуй, социальный статус разный – у Дятлова батя генерал… Да и «горячие точки» разные. Кто-то был в Африке, как Коля и Игорь, кто-то, как я, еще ДРА[6] захватил, у тебя Приднестровье, Югославия…

– Стоп! – остановил я Нефедова. – А ведь Игорь Толмачев единственный, кто не был в Чечне. В Африке был, а вот Чечню миновал, там специалисты по португальскому языку не нужны… А мы только что созерцали одного из боевиков, невесть как в джунглях оказавшегося. Значит, разгадку надо искать в чеченских событиях. Там, именно там и появился Упырь!

– Слушай, Валентин, а кто формировал отряд? – спросил Степаныч.

– Генерал Леонтьев, – пожал плечами я.

– Интересно он его сформировал, – только и произнес Нефедов.

– Кто-то подсказал ему нужные офицерские кандидатуры.

– Хотел бы я знать, кто… Ну ничего, живы останемся – узнаем. Будем выполнять задание?

– Будем, – кивнул я. – Это лучше, чем сидеть и ждать, когда за нами сюда явятся какие-нибудь головорезы… Покажи-ка еще раз, как ты это делаешь с пистолетом?

Степаныч вновь извлек оружие, показал технику выполнения приема в замедленной форме, четко объясняя, что к чему. Прием оказался незамысловатым, основанным на резкости и быстроте того, кто его проводит. И самое главное – я понял его принцип.

Вернувшись в лагерь, Степаныч вновь обратился к изучению карты местности, подключив на сей раз и всех остальных. Я же включил свой ноутбук, подключенный к спутниковому телефону. Сейчас я имел возможность выйти в Интернет и получить кое-какую информацию. Что, собственно говоря, я знаю о генерал-майоре Леонтьеве? Лишь то, что он из ГРУ. Между ГРУ и разведкой ВДВ давняя конкуренция, хотя мы и принадлежим к одному армейскому ведомству. Это нормально. Разведка морской пехоты, в свою очередь, не желает уступать ни нам, ни гэрэушникам. Мы частенько называем спецов из ГРУ «комнатными рейнджерами», а они, в свою очередь упрекают нас в «великодесантном шовинизме». Если стратегическая разведка – это полная монополия ГРУ, то тактическую и специальную разведку ведут самые разные подразделения. И мотострелки, и танкисты, и морская пехота, и, разумеется, ВДВ. Более того, с недавнего времени разведроты появились почти во всех родах войск – и у военных железнодорожников, ракетчиков, автомобилистов, даже строителей… Разве что у банно-прачечных подразделений не было сегодня своего спецназа, да и то, наверное, скоро появится. Но серьезные бойцы специальной разведки есть только в ГРУ, морской пехоте и у нас, в воздушно-десантных. Готовят командиров разведдиверсионных групп в разных училищах. Морских пехотинцев в Дальневосточном общевойсковом, гэрэушников и тактические разведгруппы сухопутчиков – в Новосибирском, десантников – в легендарном Рязанском. Еще офицеров ВДВ готовят на спецфакультетах Тюменского инженерного (откуда Серега Млынский), Тульского артиллерийского (Коля Водорезов), Рязанского училища связи (Дятлов) и Рязанского же автомобильного. Бывает, в спецподразделение попадают офицеры из других училищ. Их обычно называют приемными детьми…

Надо посмотреть, не засветился ли гэрэушный генерал в мировой паутине. Это, конечно, вряд ли, но проверить не помешает, тем более, время есть. Щелкнув в поисковой системе фамилию и инициалы, я, по совести говоря, не ожидал что-либо получить…

Но, получил! Всего одно упоминание, но при этом весьма интересное.

Глава 5

Николай Борисович Леонтьев фигурировал в небольшой статье, однако снабженной при этом фотографией. Странно, что человек на такой, по большому счету секретной, должности засветился в прессе. На фотографии в самом центре был изображен молодой человек в дорогом костюме, которого окружали высшие военные чины с генеральскими погонами. Одним из них и был генерал-майор Леонтьев. Дорого одетый молодой человек что-то весьма пафосно говорил, а генералы восторженно ему внимали. Подпись под фото была следующей – президент сети кондитерских компаний Дмитрий Филиппович Глушков вручает ключи от новых квартир для ветеранов и инвалидов сухопутных войск и ВДВ. Ветеранов и инвалидов не видать, зато весь генералитет в сборе. Н. Леонтьев указан как один из высших офицеров штаба ВДВ, стоит с самого края, взирает с каким-то ироничным снисхождением…

«П-ф…» – только и остается произнести мне. Какие-то предприниматели, кондитерские компании… Но почему начальник отдела спецопераций ВДВ присутствует на подобном мероприятии? Случайностью такое быть не может! Однако времени анализировать и сопоставлять у меня не было.

– Григорий Степанович, отойдем минут на двадцать, – окликнул я Нефедова.

Мы вновь поднялись на доступную высоту, присели на камни.

– Ты такую фамилию – Глушков – слышал? – начал разговор я.

– Слышал, – не задумываясь, ответил Степаныч, точно ждал такого вопроса.

– Рассказывай.

– Все рассказывать? – как-то недобро отозвался Нефедов.

Ответить Степанычу я не успел. Сверху, чуть ли не над самой головой, послышался шум вертолета. На предельно малой высоте на нас двигался боевой вертолет, судя по очертаниям – все та же «Пума». Мы с Нефедовым, укрывшись в одной из узких ложбин, залегли за камни. Будем надеяться, что в лагере сделали то же самое. Вертолет пролетел над горами, пару раз завис и повернул назад.

– Это ведь за нами, Степаныч, – только и произнес я, как только «Пума» скрылась из виду. – Выходит, у полковника Анда есть авиация? Или это наши чеченские друзья?

– Анд знает, где мы находимся, от своего наблюдателя, – ответил Нефедов.

Некоторое время мы сидели молча. Что теперь делать? Выходить на экстренную связь с центром, то бишь с генералом Леонтьевым, из-под носа которого идет утечка информации? Нас заманили в мышеловку и, судя по всему, захлопнули крышку. Почти наглухо. Почти…

– Степаныч, ты должен рассказать мне все, – продолжил я. – Ты ведь лично знал Никанорова. Пересекался ли он с Леонтьевым и с этим кондитером Глушковым? Ты ведь всех их знаешь лично.

– Я многих лично знаю, – только и ответил мне Григорий Степанович. – Может, вертолет правительственных войск?

– Один, в такой глуши? Их было бы как минимум два. Да и не полетят они сюда. Авиации у местных вооруженных сил не так много, сам знаешь. И вся она сконцентрирована в столице, там со дня на день возобновятся бои… Кое-что уже становится понятно, но мне не хватает информации.

– Быстро ты до Глушкова добрался. Недаром тебя командиром сделали, – впервые усмехнулся в усы Нефедов. – Это все давно началось. Ты, наверное, слышал, что я некоторое время в сопредельной конторе трудился. Недолго, но… Опыт приобрел.

В самом деле, Степаныч был единственным из нас офицером, который работал не только в армейской разведке, но и был некоторое время инструктором в учебном центре КГБ-ФСБ.

– Вот слушай, – начал Степаныч. – В конце семидесятых прошлого века в столице участились разбойные нападения на состоятельных людей. И очень часто на тех, кто собирался эмигрировать в Израиль и имел желание вывести с собой драгоценности и антиквариат. Некоторые из них были не только ограблены, но и убиты. По «Голосу Америки» пошла информация, что КГБ таким образом расправляется с отъезжающими на историческую родину, имея цель снизить количество эмигрирующих. Поэтому, помимо МУРа, дерзкими грабителями занялась и контрразведка. Контора серьезная, поэтому в скором времени оперативники ГБ вышли на неформальную связь с лидерами преступного мира. И через некоторое время произошла «историческая встреча», о которой мало кто знает.

– А ты на ней присутствовал? – уточнил я, хотя и знал, что дядя Гриша всегда говорит о том, что лично испытал и прошел.

– Я тогда, только начинал инструктором по спецдисциплинам… Одним словом, меня привлекли для охраны «мероприятия». Так вот – по одну сторону стола переговоров сидели генералы и полковники КГБ, по другую – «генералы преступного мира» – авторитеты, лидеры группировок. Те, у кого генеральские погоны вытатуированы на плечах. Без лишней болтовни и ненужных формальностей один из авторитетов сообщил нам, что западные разведки намерены подточить СССР с помощью российской преступности. Не больше и не меньше.

– Советская «малина» собралась на совет, советская «малина» врагу сказала нет? – процитировал я в вопросительной форме известную блатную песню.

– Именно так, – кивнул Степаныч. – Как объяснили сами авторитеты, они честные воры и вредить Родине на благо внешнему врагу не собираются. Поэтому пошли на столь беспрецедентный шаг, как встреча с генералами спецслужб. Не с милицией – с КГБ. Далее я услышал… М-да, это даже словами не передашь, что почувствовал тогда я, еще пацан пацаном, меньше года носивший погоны младшего лейтенанта. Оказывается, западные разведки сумели наладить тесный контакт с высшими партийными чиновниками из центрального комитета и международного отдела ЦК КПСС. Под прикрытием этого самого отдела были налажены каналы вывоза за границу антиквариата, прочих ценностей. Все это делалось под видом помощи братским компартиям. В то время пошла такая мода у партаппаратчиков – скупать антиквариат, подлинники.

– Выходит, контрразведка КГБ проспала? – задал вопрос я. – И если бы не воры…

– Эх, Валентин, – перебил меня Степаныч. – Кое-что контрразведка знала и до этого. Но дело в том, что КГБ было запрещено работать по высшим должностным лицам из центрального партаппарата. Категорически запрещено! – повторил Нефедов. – А для «помощи братским компартиям» использовали не сотрудников разведки КГБ, а офицеров ГРУ.

– Леонтьева? – переспросил я.

– Не исключаю, – покачал усами Нефедов. – Курировал «братские поставки» генерал-майор ГРУ Тихонов. Под началом которого и начинал служить Леонтьев.

– Тихонов? – переспросил я. – Который погиб в начале первой чеченской, разбившись в подстреленном с земли вертолете?

– Да. Дело в том, что у Тихонова на тот момент появилась слишком большая власть. Его убрали.

– Тот, кто убрал, разумеется, жив?

– Жив. Это Филипп Семенович Глушков. Папа «кондитерского магната».

– Глушков?!

Кто же не знает Филиппа Семеновича?! Его теперь любая дворняга в лицо узнает и гавкнуть не посмеет. Филипп Семенович из тех, кто всегда впереди и на белом коне. Во времена брежневского застоя – партийно-комсомольский чиновник, при Андропове – председатель специальной партийной комиссии по борьбе с коррупцией во властных органах, при Горбачеве – поборник гласности и ускорения, в августе 91-го отдыхал на Черном море, но как только стало ясно, что ГКЧП провалился и органы КПСС ликвидируются, тут же оставил отдых и прибыл к Белому дому, ставшему символом победившей в России демократии. Далее – разоблачитель и ниспровергатель сталинизма и тоталитаризма. В своей родословной сумел откопать дворянские корни и дюжину близких родственников, репрессированных людоедским коммунистическим режимом. После ухода с политической сцены Бориса Ельцина патриот земли русской – один из лидеров партии «Отчизна», депутат Госдумы и президент Общественного гуманитарного фонда.

– ЦРУ взяло в разработку Глушкова, как только он получил пост в международном отделе ЦК КПСС. То ли психологи у американцев классные, то ли случайное стечение обстоятельств, но в этом потенциальном предателе они не ошиблись. Начали с малого – с нелегального вывоза из России предметов старины и искусства. С помощью того же Глушкова разведка вышла и на торговую мафию. Торговая мафия, тем временем, окончательно срослась с партаппаратом. Ты ведь сам помнишь, хоть и пацаном был. В магазинах шаром покати, но зато все, что угодно, можно достать из-под прилавка, по знакомству. И в это самое время в Москве появляется дерзкий бандит, именуемый Пиночетом. Прозвище получил он такое потому, что носил такие же черные очки и усики, как известный диктатор. Так вот, этот Пиночет бросил вызов и торговой мафии, и «воровским генералам». Иными словами, стал бомбить «цеховиков» и нечистых на руку торговых работников. Именно он совершил ряд налетов на тех несчастных, что, собираясь в Израиль, хотели вывезти золото и прочие ценности. Авторитетам старой закваски Пиночет пришелся сильно не по вкусу. Мало того, что мокрушник и беспредельщик, он еще и нарушитель всех возможных «блатных понятий». Блатной ведь, руководствуясь старыми понятиями, не должен вмешиваться в политику, заниматься коммерцией, идти на сговор с властью, милицией.

– Про Пиночета я слышал, – проявил осведомленность и я. – Его как раз и прикрывала милиция. В газетах про то писали, причем не так давно.

– Пиночет сумел завести дружбу с Глушковым, – кивнул Степаныч, – а Глушков был женат на дочери генерала милиции одного из замов министра внутренних дел Щелокова.

– Слушай, а как воры смогли узнать, что Глушков связан с западными разведками? – задал я уточняющий вопрос.

– А это, знаешь ли, они нам не доложили, – криво усмехнулся Степаныч. – Скажу тебе только, что собственная разведка и контрразведка у авторитетов были поставлены на совесть. Там разные люди были. Например, Лева Лис. Воевал в Отечественную, два ордена Славы имел. Он к компромиссам призывал, к контактам с органами при крайних обстоятельствах. А вот Ваня Изумруд, тот строгий ревнитель понятий… Как ни парадоксально звучит, но они готовы были сдать КГБ Глушкова с потрохами.

– Только тот взять не мог.

– Вот именно. Разработка высших чиновников партаппарата строжайше запрещена, – еще раз напомнил мне Нефедов.

– В скором времени американцы получили ценнейшую информацию о наших оружейных и технических поставках в одну из африканских стран. Именно там и находился по своим международным делам Филипп Семенович. Единственное, что могла сделать контрразведка, это приставить к Глушкову своего верного человека, который должен был контролировать каждый его шаг и собрать неопровержимые доказательства его контактов с ЦРУ. Только тогда руководство КГБ дало бы добро на разработку и прочие действия по изобличению шпиона. Однако офицер КГБ был устранен с помощью «медовой ловушки».

– Женщина?

– Да. Опытный оперативник оказался слаб по этой части. Как говорится, все не без греха. Ночь любви закончилась для него в местном госпитале с неизвестным отравлением. Между тем, Глушков оказывается в самом центре операции, задуманной лучшими головами из Ленгли.[7] Африканцы должны были расплатиться с нашими за оружие. И не деньгами, а алмазами с местных приисков на очень крупную сумму. Доставить алмазы в аэропорт должны были шесть офицеров КГБ из недавно созданного спецназа «Вымпел» плюс четверо африканских коммандос. Однако по пути в аэропорт их ждала хорошо подготовленная засада. Все сотрудники КГБ погибли, алмазы были захвачены боевой группой цэрэушников. И некоторая часть, в качестве награды, была передана Глушкову. Есть сведения, что он находился неподалеку от места боя и в его присутствии добивали раненых «вымпеловцев».

– Ты всегда говорил, что «Вымпел» – лучший спецназ в мире, – напомнил я.

– Тогда он только-только был сформирован. К тому же американцы имели трехкратное численное превосходство. К слову, трое цэрэушников были убиты. А среди наших погибших был друг Андриана Никанорова. Из того же села, что и он, вместе окончили Московское пограничное. Так вот, Глушков получил некоторую часть алмазов. И, как сам понимаешь, не только для себя.

– Выходит, в высших органах власти было свито целое шпионское гнездо?

– События конца восьмидесятых и девяностых это исключают? – вопросом на вопрос ответил Степаныч.

Сказать мне было нечего.

– После этой акции Глушков на некоторое время был «заморожен». Цэрэушники не выходили на связь, он же, в свою очередь, сумел «подкормить» алмазами и тестя с его милицейским окружением, и торговую мафию, и Пиночета с его боевиками. Те, в свою очередь, не дремали. Успешно устраняли конкурентов, кого надо охраняли, кого не надо обирали до последнего гроша. Знаешь, почему в начале 80-х были запрещены секции карате?

– Запрещать в те годы любили.

– Это было сделано по приказу КГБ. Среди сэнсэев-тренеров нашлось несколько дружков Пиночета. В их секциях стали готовить боевые группы, которые, помимо изучения смертоносных приемов, проходили еще и психологическую обработку. Они должны были беспрекословно выполнить любой приказ тренера сэнсэя. Запрет был вынужденной мерой, хотя, возможно, и не без перегиба. После смерти Брежнева с приходом к власти Андропова, бывшего председателя КГБ, ситуация резко меняется. Слетает всемогущий тесть Глушкова, а министр Щелоков пускает себе пулю в лоб. В милицейское руководство направлены лучшие офицеры контрразведки, в МВД начинается серьезная чистка. Под серьезный пресс попадает и Пиночет. Помимо милиции и КГБ, на него имеют большой зуб и воры с авторитетами. Каратисты-телохранители оказываются ненадежной защитой. С ними жестоко расправляются. Причем я, не поверишь, до сих пор не знаю кто. Либо воры наняли куда более тренированных боевиков, либо таковые нашлись в профильных ведомствах. Ни одно из убийств раскрыто не было. Вскоре выловили и Пиночета. Его сумели выманить с помощью агентуры. Взят он был в тот момент, когда отправился на очередной разбой – бомбить подпольного ювелира и торговца драгметаллами. Пиночета брал спецназ КГБ, поэтому задержание прошло четко, без стрельбы и попыток сопротивления. Однако наказания Пиночет ухитрился избежать. Суд направил его на принудительное лечение в психбольницу. Адвокатом Пиночета был закадычный приятель Глушкова, некто Шпеллер. Таким образом, Пиночет не сдал следствию и суду своих покровителей, а те, в свою очередь, сумели отмазать его от тюрьмы, где бы с беспредельщиком неминуемо расправились авторитеты. Однако пару лет Пиночету пришлось проваляться в психбольнице, затем еще года на четыре схорониться в одном из южных городов. «Алмазная заначка» вполне позволяла ему это сделать. Именно в эти самые годы многое меняется и в стране, и блатном мире. «Новое мышление» не прошло мимо бандитских авторитетов. Появляются первые кооперативы, которые организуют бывшие «цеховики», прошедшие «коммерческую школу» в рядах торговой мафии. Разумеется, тут же появляется и рэкет. Появляются и так называемые «апельсины» – воры, купившие воровскую «корону». Начинается время Пиночета, и он вновь появляется в столице, возглавив банду, состоящую из каратистов и кикбоксеров. Долгие годы он наводит ужас на зарождающийся предпринимателей класс, но в середине девяностых снайперский выстрел ставит точку в карьере беспредельщика.

– Кто стрелял, разумеется, не выяснили до сих пор?

– Кому положено, тот и стрелял, – весьма жестко ответил Степаныч. – У Пиночета вновь был надежный тыл. Все тот же Глушков с адвокатом Шпеллером и милицейской братией, сумевшей либо восстановиться в органах, либо создать охранные кооперативы. Пиночет периодически выполнял некоторые «деликатные поручения» Глушкова. Убийства, похищения, взрывы офисов конкурентов. Если в советское время Глушкова нельзя было трогать, как партаппаратчика, то в демократическое оперативные действия в его адрес вновь были исключены. Теперь он был прогрессивным политиком либерального толка, впоследствии депутатом Госдумы, имевшим соответствующую неприкосновенность. Пиночет, к слову сказать, за месяц до смерти также принял решение баллотироваться в Думу. Лева Лис тем временем умер в тюремном госпитале, пуля нашла и главного ревнителя понятий Ваню Изумруда. Теперь преступный мир мог и желал вмешиваться в политику, заниматься коммерцией. С Глушковым же… За два месяца до августовского путча руководство КГБ получило сведения, что на контакт с Филиппом Семеновичем, по-прежнему занимавшим высокий пост в международном отделе, вышел весьма опытный офицер западной разведслужбы. Это означало, что затевается что-то серьезное. В течение двух месяцев контрразведчики пытались убедить руководство снять с Глушкова неприкосновенность, но… Грянул августовский путч, через пару дней не стало и КГБ. Памятник Дзержинскому был снесен, и в самую первую очередь был ликвидирован отдел, собравший компромат на Филиппа Семеновича… Как ты сам знаешь, последние годы Глушков не менее энергичен, чем в молодости. Не без его помощи сынок создает так называемую «шоколадную империю». Кстати говоря, ты знаешь, на ком женат Глушков-младший?

Я лишь покачал головой.

– На дочери одного из замов директора ФСБ, – ответил Степаныч. – А знаешь, кто такой Леонтьев?

– Неужели племянник Глушкова? – вопросом на вопрос отозвался я.

– Двоюродный, – кивнул Нефедов. – Потому и карьеру так успешно сделал. Ну, что теперь скажешь, Валентин?

– Так вот сразу? – несколько обескураженно отозвался я. – Для начала спросить хочу… Ты вот знал все это, но тем не менее отправился в разведрейд. Зачем?

– Никаноров сильно мешает глушковско-леонтьевской банде. Нам же поручено уничтожить Андриана.

– Вообще-то задача поставлена захватить, – возразил я.

– Андриана живым не захватить, – покачал головой Григорий Степанович. – Даже тебе… Убить сможешь. Захватить нет… По-моему, мы сейчас все Упыри, а, Валентин?

– Значит, черные метки нам присылал ты? – спросил я, не повышая голоса.

– В том-то и дело, что нет! – дернул головой и усами Нефедов. – А с вами решил пойти, чтобы не допустить смерти Никанорова и… вашей смерти, ребята. Но в дело вмешалась третья, если не четвертая, сторона.

– Ни Никанорову, ни Леонтьеву неподвластная и невыгодная, – кивнул я.

– Как ни крути, – согласился со мной Степаныч. – Кто-то умышленно дезорганизует отряд, желая вывести его на некий момент истины. Желая спровоцировать кого-то из нас и, таким образом…

– Установить некую неясную пока что для нас истину, – закончил за Нефедова я. – На сегодняшний момент мы знаем, что Игорь Толмачев единственный, кто не получил «метку» из-за того, что не принимал участия в чеченской войне…

– Да, это так.

– Упырь из нас тот, кто проявил упыриную суть именно тогда. Его и преследует и пытается вычислить наш неизвестный охотник. Он вы-чис-ля-ет Упыря! – по слогам подвел итог я. – Нет, он держит под подозрением всех нас, но должен вычислить одного.

Кажется, мы окончательно сумели объяснить происхождение меток и дурацких посланий. Вот только что мне, как командиру, предпринимать дальше? В моем отряде по-прежнему имеется один Упырь и один охотник на Упыря. А впереди нас ждет товарищ Никаноров с прекрасно обученными и вооруженными бойцами. Одним словом – где-то впереди война, где-то под боком упырь-кровопийца.

– Вот теперь ты знаешь все, – произнес Нефедов. – Получается следующее… – Степаныч сделал паузу, затем неожиданно спросил: – Шоколад любишь?

– Да так… Шоколад он разный бывает. Бывает сладкий, бывает горький. Бывает белый.

– Почему мы здесь? – спросил Нефедов и тут же сам нашелся с ответом. – А вот почему. В начале весны этого года в этом самом маленьком африканском государстве случился очередной переворот. Один африканский клан напал на другой и многих в нем поубивал. В стране начались жуткие разборки, даже наше посольство эвакуировали. Причем при поддержке наших бойцов и фээсбэшного «Вымпела». Ну нам-то, казалось бы, чт? до этих негров (извиняюсь – африканцев)?! А дело оказалось самым прямым – государство Эст-Куар является крупнейшим поставщиком какао-бобов на международные рынки. И имеет прочные контакты с фирмой Глушкова-младшего. Недаром, ох недаром подкармливал Филипп Семенович золотом и валютой местную «братскую компартию».

– А основные плантации какао-бобов находятся на этом острове, – не спросил, а утвердительно произнес я. – И их теперь контролирует не правительство Эст-Куара, а полковник Анд… С помощью генерала Леонтьева, дольщика в глушковском бизнесе, затевается сложная комбинация. Леонтьев по линии военной разведки якобы находит перебежчика Никанорова и решает организовать операцию по его поимке и доставке в Россию. Мы вступаем в боестолкновение с отрядом полковника Анда и убиваем его… Возможно, погибаем и сами…

– Очень хороший вариант для Леонтьева, – кивнул Степаныч. – Мертвые герои не размышляют и не задают лишних вопросов.

– В этом случае Глушков-младший становится абсолютным монополистом, берет под конт– роль основные какао-плантации и начинает сам диктовать цены и прочие условия на кондитерском рынке. Причем не только в России. Стало быть, воюем за Глушкова-младшего?

– Получается, семейство Глушковых прикупило некоторую часть вооруженных сил, – Нефедов снова усмехнулся. – И ведь переворот здесь произошел не просто так… Старые контакты по линии международного отдела ЦК плюс связи Леонтьева в военной разведке. Через эти каналы Глушков-старший будет финансировать работу по созданию нестабильности в Эст-Куаре. Потихоньку все прочие кондитерские фирмы сами уберутся отсюда. Ну а что ждет нас? В случае успешного выполнения поставленной задачи?

Я ничего не ответил. Дело-то ясное – пальнут по нам из гранатомета, либо, когда уже будем в воздухе, из переносного зенитного комплекса, и все. Исполнители долго не живут. Ох, хреново, хреново чувствовать себя одноразовым шприцом.

– Вот потому здесь и оказались боевики, – кивнул вниз Нефедов, верно истолковав мое молчание.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– С Леонтьевым никаких контактов. А вот с Никаноровым-Андом нам нужно встретиться и поговорить.

Стоп! Вот и приехали…

Такого завершения разговора я ждал, но все же надеялся, что Нефедов не произнесет этих слов. Но он их произнес. И оставил мне, как командиру, только одно верное решение.

– Поговорить, встретиться, – отстраненным тоном произнес я, обхватив ладонями виски. – Не знаю, Степаныч… Не знаю. – Я закрыл глаза, помассировал голову, затем протянул Нефедову ладонь. – Дай-ка пистолет. Еще раз покажи, как ты это делаешь.

Степаныч достал оружие, вынул обойму, проверил ствол. Затем положил пистолет в мою ладонь. Он истолковал мою просьбу следующим образом. Устал, дескать, командир, решил размяться-отвлечься. Что ж, разомнемся!

– Тихо, Григорий Степанович, – произнес я, убрав его пистолет в карман и тут же достал свой, с полной обоймой. – Для начала я отстраняю тебя от должности моего заместителя! Для начала!

– Ну, Валентин… – глаза Степаныча стали льдисто-злыми. – Не ожидал.

– А чего ты ждал? – не менее зло отозвался я, не опуская оружия и стоя при этом на таком расстоянии, чтобы Степаныч не мог провести ни одного из своих хитрых приемов. – Ты же себя сейчас выдал как агент Анда-Никанорова!

– Чего?! – очень искренне возмутился Нефедов.

– Посуди сам! Разведдиверсионная группа, посланная с заданием уничтожить или захватить перебежчика, полностью деморализована и загнана в угол. Неплохо, кое-чему в КГБ действительно учили!

– Да ты… – начал было Нефедов, но я его оборвал.

– Теперь ты хочешь, чтобы вся группа добровольно сдалась тому, кого должна была захватить! Как ты, однако, все просчитал.

– Ну расстреляй меня, – совладав с собой, очень спокойным голосом проговорил Нефедов.

– И расстрелял бы, – столь же спокойно ответил я. – Но дело в том… Дело в том, Степаныч, что я не верю в то, что сейчас тебе сказал… Очень уж замысловатая комбинация получилась. Возьми свое оружие!

Убрав свой пистолет, я столь же быстро вытащил из кармана нефедовский и, как ни в чем не бывало, протянул его обескураженному Степанычу.

– И я готов поверить тому, что ты мне рассказал, – продолжил я. – Но моим заместителем тебе не быть, и ни на какие переговоры с Андом ни я, ни кто-либо другой из отряда не пойдет.

– А что же… Что же ты будешь делать, командир? – только и спросил поспешно убравший пистолет Степаныч.

– Убью одним выстрелом двух зайцев, – ответил я. – В чем я уверен на все сто, так это в том, что в отряде есть упырь и охотник. Охотник вычисляет упыря, но теперь и упырю во что бы то ни стало надо найти охотника. Как бы ты действовал на месте упыря?

– Ну… На месте упыря я бы ликвидировал всю группу. Миной или гранатами.

– Правильно, – кивнул я, – Потому как вычислять охотника Упырю явно влом. То же, что предложил ты, куда надежней. Есть только одно «но». Упырь постарается это сделать, как только будет выполнена боевая задача.

– Все верно, – кивнул Нефедов. – Хотя… Нет, ты прав! Ведь ты развязываешь Охотнику руки сразу после выполнения задания. А Упырь, он ведь заинтересован в его выполнении. Вот не могу доказать, но чувствую!

– Значит, надо выполнить задание, – произнес я и улыбнулся.

Нефедов бросил на меня недоуменный взгляд.

– Выполнить задание, – повторил я. – Захватить полковника Анда, желательно живым и невредимым. Степаныч! – я предостерегающе поднял руку, останавливая хотевшего что-то возразить Нефедова. – Если ты сейчас опять скажешь, что нужно идти на переговоры с Андом, мне придется поверить, что ты его агент. Очень не хочется, но придется! Ну сам подумай!

– И что же? – только и спросил отстраненный от должности заместителя командира группы Нефедов.

– Захватим Анда – Упырь сам выдаст себя, потом видно будет, – ответил я. – Только ты в этом участвовать не будешь, уж извини. Твое дело – внутренняя и внешняя безопасность лагеря. От всего остального ты отстранен.

И тут в небе вновь послышался звук вертолета. Воздушные наблюдатели вторично облетали местность. Нам не оставалось ничего другого, как вновь укрыться в одной из расщелин.

– Вот с этими еще ребятишками возиться, – кивнув вверх, сказал я Степанычу.

Тот ничего не ответил. Покружив немного над горами, вертолет отправился восвояси.

Глава 6

Своим новым заместителем я назначил Николая Водорезова. Бойцы к новому назначению отнеслись спокойно, не задав ни одного вопроса. Степаныч старался держаться как ни в чем не бывало. Дескать, командир всегда прав, если командир не прав, смотри первый пункт. Мне же захотелось некоторое время побыть одному. Я поднялся чуть выше лагеря, уселся на камень. Думать ни о чем не хотелось, но мысли в голову лезли одна за другой. Кто формировал отряд? Если Леонтьев, то ему крайне невыгодно, чтобы в отряде были распри до выполнения задания, то бишь захвата Никанорова-Анда. Потом, безусловно, нас всех должны были ликвидировать боевики, что вели поиски внизу и с помощью вертолета… Вопросы, вопросы. Неожиданно голова моя прояснилась. Получалось, что воюем мы не за правое дело, а за коммерческий интерес каких-то Глушковых. Воюем против такого же офицера, чье предательство никем не доказано. Ну сбежал мужик в Африку, так от всего случившегося в стране только в такую глушь и бежать. И в разведгруппе моей Упырь…

Как не хочется кого-либо подозревать. А ведь я не мальчик, почти сорок лет на белом свете прожил. Многое было, многое повидал. Еще когда боксом занимался, знал немало парней, что больше всего на свете боялись потяжелеть на два-три кг. Потому как тут же переходили в другую весовую категорию и могли сойтись в поединке с более сильным и тяжелым соперником. В своей же категории они имели максимальный вес, и соперники им зачастую попадались и ростом поменьше, и комплекцией пожиже, что в боксерском поединке играет не последнюю роль. Мне многие откровенно завидовали – рост для моей весовой категории у меня был довольно высокий, руки длинные, а вес небольшой. Так что даже в таком честном виде спорта, как бокс, и то можно найти лазейку, выйти на поединок с заведомо более слабым противником. В том же Рязанском училище ВДВ. Казалось бы, гвардия, элита! А ведь и наушничество было, и стукачество, и подлость. Мелкие, правда, но были. А уж в «горячих точках» я на такое насмотрелся! Ничему уже, казалось бы, удивляться не должен. И вот все равно, сижу сейчас, глаза закрыл, на душе муторно. Не могу, не хочу сослуживцев своих подозревать. А ведь никуда теперь не денешься. Выход один – выполнить задание. Потом видно будет… Как-то по-дурацки все. Я точно рожден для войны, запрограммирован на нее и ни на что другое. Ни жениться по-человечески не удалось, ни что-то иное в гражданской жизни найти для себя. Была, правда, у меня племянница Наденька. Когда ей восемь лет было, мы с ней сильно сдружились, она ко мне часто приходила, вопросы любила задавать. Про животных там разных, про море, про то, как в старину жили, и про прочие интересные вещи. А я все дела откладывал и часами мог Наденьке обо всем этом рассказывать. Гулять ходили вместе, в лес, на речку. Так лет до двенадцати дружили мы с Наденькой. А потом она выросла, другими вещами стала увлекаться, про зверей слушать ей стало неинтересно. И забыла про меня Наденька. Хорошо раз в год с днем рождения поздравит. По телефону. Сейчас ей уже пятнадцать, а я два с половиной года ее не видел. На улице встречу, могу не узнать… А вообще все в этом мире относительно. Кто-то воюет, кто-то при собственной толстой бабе на диване валяется и водку глушит. Степаныч как-то рассказывал очень такой забавный случай. Когда он служил в Афганистане, в составе сороковой армии, в десантном полку случился факт дезертирства. Гвардии рядовой Иванов сбежал из части и сумел пробраться на территорию посольства США. Сообщил тамошним посольским, что хочет стать гражданином свободной страны, то есть Соединенных Штатов. Посольские поинтересовались, что толкает солдата Иванова на такой шаг, и солдат Иванов чуть не со слезами пояснил, что его замучили старослужащие, то есть «деды». Как замучили? Да по-всякому – пол заставляли мыть, дембельский альбом оформлять и читать вслух по десять раз на дню похабную дембельскую сказку. Сказку эту все, кто служил в Советской армии, помнят назубок:

«Масло съели, день прошел.

Старшина домой пошел.

Дембель стал на день короче,

«дедушкам» спокойной ночи!

Спите, милые «деды»,

мне ваш дембель до пи…ы…»

Ну и дальше в аналогичном духе. Собьешься – тут же получаешь в ухо. Американцы покачали головами, представитель свободной прессы записал «дембельскую сказку» от начала до конца и тут ж засел за ее перевод на английский. Тем временем к американцам лично прибыл советский посол. Стал уговаривать заблудшего солдата. Дескать, Ваня, лично обещаю, что разберусь и с «дедами», и со всем остальным, что мешает тебе вольно жить в Советском государстве. Солдат лишь головой мотает, американцы злорадно усмехаются. Посол исчерпал свое красноречие, махнул рукой, но все же дал перебежчику двадцать четыре часа на размышление. Американцы вновь лишь усмехнулись. А вот на следующий день усмехался советский посол и отцы-командиры десантного полка. Только наш посол ступил на американскую территорию, солдат Иванов чуть ли не на шею к нему бросился. Речь его была не слишком внятной, но смысл был такой: «Дяденька посол, забери меня отсюда поскорее!» Удивленный дипломат забрал Иванова, особенно не вдаваясь в подробности. Но потом, конечно же, выяснил. Оказалось, что злополучные сутки солдат Иванов провел в компании американских морских пехотинцев, которые охраняли посольство. Иванов немного знал английский, а те, в свою очередь, немного русский. И вышел у них следующий разговор. Перебежчик вновь стал плакаться на ужасную долю солдата Советской армии, пересказывая и показывая кошмары советской «дедовщины". Однако у штатовских морпехов это не вызвало сочувствия, напротив, лишь громкий издевательский гогот. Затем старший морпех доходчиво объяснил Иванову, что бы он, капрал Джонсон, сделал с таким рядовым. А потом частично показал. Рядовому Иванову хватило и этого "частично". Самый улыбчивый из морпехов сообщил перебежчику, что подобные «дедовские" игры вполне обычная вещь для Вооруженных сил США. Вот тут-то солдат Иванов понял, что родился в рубашке, потому как посол не заклеймил его как злостного изменника, а дал целые сутки на размышление… После Иванова перевели из десанта в батальон техобеспечения, и он благополучно дослужил оставшиеся полтора года. А на гражданке наверняка потом корчил из себя участника боевых действий!

Вообще, если спрашивать мое мнение, то «дедовщина» в вооруженных силах явление позорное, зачастую скотское. И зависит все от командиров. Я никогда не давал спуску «старослужащим», они знали, что в любое время дня и ночи я могу появиться в казарме и спросить с любителя «дембельских забав» по всей строгости. Спарринговаться со мною в полный контакт желающих не находилось. С другой стороны, «молодые» должны уважительно относиться к «старикам», бывает и такое, что «салабон» пошлет «деда» куда подальше. Тот, в свою очередь, ставит салагу на место… От сержантов многое зависит. Надо, чтобы сержантский состав был укомплектован исключительно профессионалами-контрактниками, людьми, имею– щими авторитет и опыт. У нас же сержантами делают тех же салабонов-первогодков. Что они могут против рядовых и ефрейторов второго года службы? Да ничего… За себя скажу коротко – в моем взводе, а затем в спецроте не сбежал и не повесился ни один солдат. Это моя командирская аттестация.

Я открыл глаза и напряг кисти рук, поскольку сзади ко мне кто-то подходил. Обернувшись, я увидел, что ко мне поднимается капитан Кравцов.

– В чем дело? – спросил я.

– Да так, ни в чем, – остановившись в паре шагов от меня, смущенно ответил Кравцов. – Помешал я вам?

– Не сильно, – произнес я. – Говори, чего хотел?

– Да так как-то, – развел ручищами увалень. – Вот вы здесь сверху… – он выдержал паузу, потом вновь развел руками. – А мне вот внизу подумалось. Если у наших противников будет возможность обойти вот эту гору, взобраться с другой стороны, выйти сюда, вот к этому камушку, на котором вы, Валентин Денисович, сидите…

Увалень вновь сделал паузу, посмотрел на меня испытующим взглядом.

– А потом забросать наш лагерь гранатами, – закончил за Кравцова я. – Только не выйдет ничего. С другой стороны склон пологий, даже со специальным альпснаряжением взобраться практически невозможно. Или ты карту местности не изучал?

– Извините, – смущенно произнес Кравцов. – Думаю, средства маскировки нас не подвели. По-моему, вертолетчики ничего не заметили.

Я лишь кивнул в ответ. Умолк и Кравцов. Что мне было сказать ему? Ведь помнил капитан, прекрасно помнил про пологий склон с другой стороны. И средства маскировки у нас надежные, даже с малой высоты лагерь отряда не разглядишь. Вот если еще ниже спуститься… Но если еще ниже, то можно в саму гору врезаться. Помнил и знал это Кравцов. А думал о том, о чем мы час назад говорили со Степанычем. О том, что Упырю легче всего решить вопрос с Охотником следующим образом – уничтожить весь отряд. Вот с этого самого камушка, на котором я сижу. Пара противопехотных гранат вниз, чудом уцелевших вполне реально срезать очередями из автомата.

– Кравцов, я ведь все понимаю, – проговорил я. – Сейчас спущусь и сам отдам приказ никому сюда не подниматься. И сам этого делать больше не буду. Вопросы есть?

– Нету, – ответил капитан.

Обычно сдержанный, ничем не выражающий своих эмоций Кравцов в данный момент испытал заметное облегчение. Кто он? Охотник, почуявший опасность? И тут же определивший меня в Упыри?! Нет, сейчас обо всем этом думать не время. После задания Упырь объявится сам… Когда мы спускались в лагерь, я шел чуть поодаль от Кравцова. Тот ни разу не обернулся, вновь превратившись в невозмутимого, неразговорчивого увальня.

– Водорезов за старшего. Все подчиняются ему. И последнее: если в период моего отсутствия хоть у кого-нибудь появится «черная метка», отряд немедленно распускается и отходит по одному. Выполнять задание, имея упырей в своих рядах, – бессмысленный риск.

Этими словами я закончил свою речь. «Черных меток» не будет, в этом я был уверен на все сто. Мне удалось на какое-то время нейтрализовать охотника. Он явно не заинтересован в роспуске отряда. Ведь искомый им Упырь – один из нас. Ему опять придется преследовать каждого по одиночке. Охотник ведь и сумел попасть в наши ряды, потому как уверен – тот, кого он ищет, один из нас. Возможно, я. Но я покидаю отряд, и охотник на какое-то время лишается одного из главных подозреваемых. Охотник затихнет, постарается ничем не выдать себя. Будет тих и преследуемый им Упырь. Чего зря прежде времени лихо тревожить? Сейчас же я иду реализовывать свой собственный план действий. План, по которому полковник Анд сам должен выйти в расположение отряда, и моим бойцам во главе с Николаем останется лишь взять его. Надеюсь, живым…

Мой путь длился почти сутки. Судя по извилистым устьям реки и видневшемуся на северо-западе высокогорью, с пути я не сбился. Читать карту разведчики как-никак умеют. Если верить этой карте, то поселение, которое является боевой базой полковника Анда, всего в каких-то трех километрах. Отхлебнув из фляжки, я устроился на привал. Жаль, что прибор обнаружения и позиционирования я оставил ребятам. Он был всего один, и для охраны лагеря куда нужней. Не сумею вычислить наблюдателей раньше, чем они меня, – полбеды. В любом случае сразу убивать меня они не будут. Как там верещал наш недавний пленник? «Всем желаем мира, добра и счастья»… То, что за мной, скорее всего, следят, я был уверен на все сто. Я не видел их, но интуитивно чувствовал – эти ребятишки совсем близко. Интересно, за кого меня принимают никаноровские наблюдатели? Скорее всего, за не слишком умелого наемника, решившего провести первичную разведку. Хорошо, кабы так. В этом случае пора действовать, то есть спровоцировать наблюдателей на обнаружение. Я приглушенно вскрикнул, дернул правой ногой и одновременно метнул нож-мачете в кусты. Тут же присел на землю, достал жгут из аптечного кармана и перемотал ногу выше щиколотки. Попытался нагнуться, чтоб высосать змеиный яд из предполагаемой ранки, но гибкости с первого раза не хватило.

– Кажется, мы можем вам помочь? – послышалась в двух шагах от меня вежливая английская речь.

Я не слишком силен в языках, но эту фразу разобрал отчетливо.

– Говорите по-русски, – только и произнес я, подняв голову, но при первом взгляде не обнаружив говорившего.

– В таком случае, не хватайтесь за оружие!

Вторая фраза была сказана явно моим соотечественником. Мастером маскировки и скрытого наблюдения. Только сейчас я увидел его. Среднего роста, вооружен любимым оружием братских компартий – укороченным десантным «калашниковым».

Глава 7

– Это не змея. Вы на что-то накололись.

Два моих собеседника говорили по-русски чисто, без малейшего акцента. Разве что, пожалуй, слишком вежливо для подобной ситуации.

– Очень приятно, – отозвался я и тут же не менее вежливо уточнил: – Я в плену?

– Именно так.

С этими словами наиболее словоохотливый из моих собеседников одним движением руки выхватил из навесной кобуры пистолет и дважды выстрелил у меня над головой. Это произошло куда стремительней, чем в некоторых ковбойских фильмах, и я невольно вздрогнул.

– С каким заданием ты послан? – жестко, точно третий выстрел, прозвучал вопрос.

– Ищем тут… одного неспокойного гражданина, – ответил я.

Некоторое время мои «собеседники» молчали, первый не торопился при этом убирать свой «глок» обратно в кобуру. Ни тот, ни другой даже отдаленно не походили на полковника Анда.

– Тебя как звать-то? – первым нарушил молчание я, задав вопрос тому, что с пистолетом.

– Товарищ майор, – ответил тот. – А вот он, – кивнул в сторону более молодого, – товарищ капитан.

– Валентин, – назвал я собственное имя.

– Не люблю убивать соотечественников, – со вздохом произнес товарищ майор. – Пытать тем более. Надо говорить, Валя.

В самом деле, надо говорить. Жизнь и здоровье мне еще пригодятся. Между тем, где-то за бараком, в котором мы втроем и беседовали, послышалась разухабистая громкая музыка. Я невольно усмехнулся. У этих островитян просто-таки культ «калашникова». Из DVD-проигрывателя раздавалась веселая песенка «Калашников» (с ударением на последнем слоге) Горана Бреговича.

– По званию я прапорщик, осуществлял первичную разведку вашего поселения, – нудным голосом, желая выиграть время, начал я. – Попал вот к вам. А вообще, если говорить коротко, то никаких боевых действий мы не планировали. Есть смысл договориться.

– Ты, стало быть, прапорщик-финансист. Начальник местного полевого банка? – спросил товарищ майор. – Что вот нам с тобой теперь делать? А, банкир-соотечественник?

– Вам видней.

– А ведь ты никакой не прапорщик. Ты – командир разведгруппы. Скорее всего – майор или подполковник.

– И что же? – усмехнулся я.

Да, я оказался раскрыт. Самое ужасное, если эти бойцы, не задавая лишних вопросов, расстреляют меня. Но мне кажется, что с этим они торопиться не будут. Ближайшие пятнадцать минут. В это самое мгновение товарищ майор переглянулся с капитаном и дал ему условный знак, который в особой расшифровке не нуждался. Вот черт?! Кажется, я ошибся на четверть часа! Но почему так быстро?

– Эй, товарищ майор! – только и произнес я, медленно поднимаясь с топчана-лежака.

– Руки за голову и заткнись! – рявкнул тот. – Знал ведь, на что шел! Теперь хоть умри как офицер… Если слово это еще не забыл.

– Я же говорю, можно договориться, – стараясь сохранить хладнокровие, гнул свое я.

– С тобой? – презрительно скривился товарищ майор. – Нет, я с тобой, с власовским недобитком, только одним способом вопросы решаю.

Доехали, как говорится, с ветерком. Я – «власовец». До этого был Упырем. Я кого-то предал, подставил, причем по-крупному. И сейчас, в условиях военного времени, меня расстреляют без суда и следствия. Взаправду… У них своя разведка, и наблюдение неплохо поставлено. Одного (то есть меня) оприходуют, потом дождутся другого. Потолковей и похлипче.

– За «власовца» в рыло бы тебе дать, – без малейшего заискивания зло произнес я.

– Лучше самому себе, – спокойно отозвался майор, направив мне в грудь свой укороченный «калашников».

– Что, прямо здесь? – не совладав с собой, вздрогнул я.

Товарищ майор кивнул.

– Стреляй, – кивнул в ответ и я. – Только вот последний вопрос задать можно?

– Коротко, – смилостивился товарищ майор.

– В середине второй чеченской кампании некий офицер спецподразделения ВДВ руководил операцией по поставке боевикам новейшего оружия, а также помогал их раненым добраться до лучших европейских клиник. Делал он это не по своей воле, а по заданию высших генеральских чинов.

– Зачем ты это говоришь? – раздраженно спросил товарищ майор.

– Затем, что такими вещами занимаются те, кого именуют упырями и «власовцами». Можешь расстрелять меня, но я не из них.

– Зачем мне все это? То, что ты только что рассказал?

– Один из таких упырей в моем отряде. А я подполковник Вечер, командир.

– Был ты подполковник Вечер, будешь полковник Ночь, – подал голос молчавший до сей поры капитан.

– Теперь можете стрелять, – на сей раз мне удалось изобразить на своей физиономии дурацкую глумливую ухмылку.

Товарищ майор сделал шаг назад, вскинул взведенное оружие. Почти синхронно с ним то же самое сделал капитан. Что же теперь?! Вопить: «Я не упырь!»…

– Ну все, – только и произнес я. – Но через пять минут с моим трупом возникнет проблема.

– Решим, – кивнул капитан, но майор остановил его.

– Мой труп вы начнете обыскивать и в районе ниже живота найдете небольшой такой тяжелый мешочек. В нем четыре золотые монеты, достоинства которых ни я, ни, скорее всего, вы не знаете. Суть в том, что у вашего командира полковника Анда есть точно такой же мешочек, и в нем лежат другие монеты. Догадываетесь, что их нужно соединить?

– Кому?

– Возможно, вашему полковнику.

– Ключ к коду знаешь? – моментально сориентировался майор.

– Имею, – кивнул я. – Но до конца ключа не знаю.

– Где он?

– В личных вещах, – кивнул я на отобранный у меня вещмешок.

– Точнее! – Вещмешок был уже в руках капитана.

– Три зубочистки, – ответил я.

Некоторое время мы все трое молчали. Потом товарищ майор с понимающим видом взглянул на аккуратно извлекшего мои зубочистки капитана, при этом не опуская оружия. Сомнений не было, к этим ребятам (а они производили впечатление профи серьезного уровня) попал некий шифр. Одинаково интересующий как сторону противника, так и их командира полковника Анда. Расшифровать без ключа невозможно, ключ вроде бы у них в руках, но нужен знающий человек, который скажет, в какую сторону этот ключ крутить.

– Что с зубочистками? – перешел к делу товарищ майор.

– Отмените расстрел, и мы вместе с ними поколдуем, – ответил я.

– Где основной текст?

– На монетах. Цифры там тоже есть, но они ничего не скажут. Основные цифры и часть текста на монетах вашего командира.

Товарищ майор достал из кармана измерительную рулетку. Автомат при этом по-прежнему смотрел мне в лоб.

– Мерить размеры всех трех? – кивнул он на зубочистки.

– Конечно, – сказал я.

Приятно иметь дело с умными, хорошо образованными в стенах бывшего КГБ людьми. Перед моими противниками элементарный шифр. Измеряем размеры зубочисток, складываем их. Затем умножаем на число, которое указано на монете. Потом делим это число на следующую цифру. И вот после этого с помощью полученных цифр и имеющегося словесного текста мы будем иметь возможность прочитать зашифрованное послание. Как все, казалось бы, просто при первичном изложении, но расшифровать данное послание может лишь специалист по криптографии и дешифровке.

– Давай-ка свои монеты, – произнес товарищ майор, кивнув капитану.

Я расстегнул куртку, капитан извлек мешочек, подкинул его на ладони, усмехнулся. В самом деле, мешочек этот очень сильно походил на те мешочки, что брали с собой пилоты американских ВВС, когда бомбили Югославию. Летучие янки наивно полагали, что если они попадут в плен, то местные, увидев мешочки с золотыми монетами, сразу же изменят свое решение о четвертовании пилотов, а напротив, накормят, обогреют, дадут покурить травки, а на ночь приведут красивую, добрую женщину. Я тоже таскал такой вот мешочек, но с иной целью. Золота в нем не было, в чем в скором времени убедился капитан. Как только он развязал тесьму, из мешочка, точно взрыв, в физиономию капитана ударилось маленькое, но очень зловонное облачко. Капитан выронил мешочек, оружие, закашлялся что есть сил, схватился руками за нос и губы. Что ж, генерал Леонтьев не поскупился на нашу экипировку, точнее, мне удалось убедить его, что в дороге бывают разные сюрпризы. Капитан моим соперником быть уже никак не мог, по крайней мере минуты две-три. Не прошло и секунды, как автомат из рук товарища майора взмыл вверх и улетел метра на четыре. Майор, однако, хоть и замешкался, но смог встретить меня парой точных ударов. В рукопашном бою он был достойный соперник. Сумев блокировать удар в голову, я отступил, ушел за кашляющего капитана и сумел-таки одним движением выдернуть из его кобуры пистолет. Теперь чихающий капитан служил мне еще и живым щитом.

– Продолжим разговор, – в стиле Карлсона, который живет на крыше, произнес я, предварительно всадив пулю в паре сантиметров от армейских ботинок товарища майора.

Тот, в свою очередь, замер, оценив ситуацию. Его товарищ тяжело кашлял и сморкался, я укрылся за его широченной фигурой и держал на изготовку пистолет с полным боекомплектом. Как я стреляю, товарищ майор видел только что. Это означало, что он никак не успеет выхватить оружие из собственной кобуры и тем более дотянуться до автомата, который лежал в четырех метрах от него.

– А скажу я тебе на прощание вот что! Меня интересует твой полковник. И еще интересует, кто продавал боевикам новейшие разработки с оборонных заводов. Собственно говоря, это все. Желаю здравствовать!

Ловким движением прихватив пистолет-пулемет продолжавшего чихать капитана, я тут же покинул барак. В паре шагов от меня я обнаружил армейский джип «Мунга», возле которого топтался темнокожий парень с автоматом на спине. К его несчастью, времени на объяснения у меня не было. Темнокожий распластался возле заднего колеса «Мунги», а я вскочил в джип, сумел завести его и вырулил на проселочную дорогу. До ворот было не так уж и далеко, мне же хотелось как можно быстрее оказаться подальше от места, где людей сперва расстреливают, а потом выясняют все остальное. Я мчался между деревянных, пальмовых построек, инстинктивно выруливая к воротам. Однако не успел я к ним и приблизиться, как по корпусу машины забарабанил град пуль. Несколько пуль оставили отметины на прочных, почти непробиваемых стеклах «Мунги». Тем не менее я сумел подъехать к воротам. И тут же затормозил. Ворота были сработаны на совесть, хозяйничал здесь все-таки офицер советского КГБ. Пробить такие ворота нереально, в лучшем случае полетит карбюратор, в худшем мои сплющенные останки придется вырезать автогеном, если таковой в хозяйстве полковника Анда имеется. Между тем пулевой град бил все сильней и сильней. Стекло вот-вот окончательно треснет, и тогда темнокожие рейнджеры подберутся к джипу вплотную и расстреляют меня в упор. Пригнувшись, я распахнул дверцу и выбросил из нее правый ботинок. Его, конечно же, примут за противопехотную (а то и противотанковую, ботинок-то немаленький!) гранату, и в течение пятнадцати секунд ко мне никто не сунется. Выскочив из обстрелянного с продырявленными шинами джипа, я быстрыми перекатами ушел за один из бамбуковых заборчиков. В нескольких метрах от меня в полный рост возник темнокожий автоматчик. Мне ничего иного не оставалось, как одним выстрелом сбить с него защитную шапочку. Моя меткость несколько поубавила его пыл, он шарахнулся в кусты, а я окончательно укрылся за бамбуковой оградой. На некоторое время выстрелы с противоположной стороны смолкли. Теперь либо прикатят пару пулеметов, либо забросают меня гранатами, либо сожгут из огнемета. Что делать? Петь «врагу не сдается наш гордый "Варяг"? Стараясь не подниматься выше зарослей, я пополз вдоль ограды. Эх, укрыться бы, забиться в какой-нибудь угол… Но что потом? Над головой послышалось несколько одиночных выстрелов, потом прозвучала отрывистая команда на португальском, и вновь наступила тишина. Минуты на полторы, это уж точно.

– Вылезай, подполковник! – вдруг послышался возглас чуть ли не над самым моим ухом.

М-да, против меня все-таки работал профи. Мои же недавние сослуживцы и соотечественники. Мне не оставалось ничего другого, как выбросить вперед оружие и подняться с поднятыми руками. Напротив меня стояли четверо крепких, хорошо вооруженных мужчин. Одним из них был товарищ майор со злым выражением на бритом лице, а вот тот, что в центре, – темноволосый, с дугообразным разлетом бровей, немолодой уже, но состоящий из одних мышц…

– Здравствуйте, Андриан Куприянович, – произнес я, не опуская рук и глядя при этом в его большие, темные, прямо-таки гипнотические глаза.

– Рязанское десантное? – только и спросил он.

– Так точно, а до этого Калининское суворовское, – ответил я.

– И чего сюда забрался?

– По вашу душу. Только вот…

Я не смог подобрать слов и стал как-то по-дурацки мяться.

– Да ты говори, говори, как есть. Я ведь знаю, что вы меня как перебежчика ликвидировать должны. Ну, так ведь?

– Андриан Куприянович, – неожиданно приободрился я. – Ликвидировать перебежчиков – это ведь не только приказ. Это ведь… – я вновь замялся, подбирая нужные, но никак не приходящие на язык слова.

– Ликвидировать предателей Родины – это, во-первых, честно, во-вторых, – по совести, – произнес Андриан Куприянович. – Тебя это волновало?

– Вообще да, – кивнул я, не опуская рук.

– Если жить честно и по совести, то проживешь красивую, но, увы, очень недолгую жизнь, – обстоятельно произнес Андриан Куприянович. – Теперь не дергайся и не пытайся еще чего выкинуть. Расстреляем немедленно. А сейчас пойдем, по чашке чая выпьем… Или, если желаешь, кофе.

– Не пью я кофе, Андриан Куприянович. Давление, знаешь ли, в норме держу.

– Очень правильно делаешь, – вполне мирно произнес недавний полковник «Вымпела».

Глава 8

– Мы враги? – спросил я, отхлебнув из чашки.

Кофе был на редкость ароматным, не магазинным, явно недавно выращенным.

– Получилось, что так, – ответил мне полковник Анд, он же Андриан Куприянович.

– Вы действительно сотрудничали с западными разведками? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Похоже, ты меня допрашиваешь, – не изменившись в лице, отозвался Андриан.

– Просто знать хочу, из-за чего на явную гибель шел. Вместе с отрядом.

– Отвечу я тебе. – Андриан Куприянович положил на собственную чашку тяжелую ладонь, точно забыл про ароматный бодрящий напиток. – Были у меня контакты, но не с самим ЦРУ, а с его наемниками. Но это было после. Это долгий разговор, Валентин…

– Мне известно о гибели вашего друга, – заметил я. – В момент расплаты африканцев бриллиантами и алмазами за наше оружие.

– Ты действительно из ВДВ? Чую родную контору, – сдвинул недобро брови полковник Анд.

– Да, ВДВ, ВДВ. Просто отдельный разведывательный полк, – пояснил я. – А теперь слушай, что было дальше…

Однако дорассказать я не успел. В штаб– хижину ворвались трое чернокожих и окончательно пришедший в себя капитан. Слово «воздух» не нужно было расшифровывать ни на английском, ни на португальском языках.

– Приближаться не решается, но, скорее всего, видит нас, – только и произнес Андриан Куприянович, глядя на удаляющийся летательный объект через импровизированную подзорную трубу – сложенные особым образом пальцы правой руки.

– «Sea Stallion», – добавил мой недавний собеседник товарищ майор. – Датчики ночного видения, зонд для дозаправки в воздухе.

– Плюс контр-РЭП, автономное радиоэлектронное противодействие, – подвел я итог беседы.

– Правительственный? – спросил капитан.

– С правительством я договариваюсь. Нет, – покачал головой полковник Анд, – Это скорее твои подельники, – повернулся он ко мне.

– Такие же, как твои. За нами чуть ли не след в след идет отряд головорезов, в том числе и из бывших чеченских боевиков. Дальше продолжать? Вы схватываетесь со мной и моими людьми. Далее, кто труп, кто еле жив… Пожинать плоды приходят некие бородатые господа. У них и пара вертолетов, и оружие. Зачищающая команда. Я готов тебе поверить. Но ты теперь от меня ни на шаг.

– А мой отряд?

– Запру в горах, а там как знают.

– Но если боевики…

– Боевикам твои бойцы не нужны. Им нужен я, а точнее вот… – Андриан кивнул за высокий бамбуковой кладки забор. – Плантации какао-бобов, – пояснил он. – Одни из самых крупных на континенте. И самых лучших. Когда в столице начался переворот, тут многие захотели наложить на них лапу. В том числе и наемники ЦРУ.

– Ныне вы и ваш отряд здесь полноправные хозяева, – попытался подытожить я.

– Я объяснил, что пиратствовать нехорошо… Ко всему прочему, помимо какао-бобов, здесь имелись и еще кое-какие плантации. И тоже очень высокого качества. При мне их никто не убирал.

– Как же должны развиваться события? – только и спросил я.

– Вы устраиваете здесь маленькую победоносную войну. Трупы с одной и другой стороны. Команда зачистки высаживается с вертолетов, добивает уцелевших и при этом оказывает безвозмездную гуманитарную помощь выжившему населению. Ну а далее, в момент раздачи этой самой гуманитарной помощи, появляется кто-нибудь из господ Глушковых, разумеется, весь в белом. Вот тут и срабатывает главный нюанс. Остров формально принадлежит государству Эст-Куар. Но там сейчас переворот и, вообще, непонятно что. А вот остров в полном владении его потомственного монарха короля Бгаумо. Не перепутай, ударение на «у». Королевский остров, одним словом. Знаешь, кто это Бгаумо?

Я лишь развел руками.

– Вон тот дяденька, что тележку собирает!

В самом деле – в нескольких десятках метров от нас полуголый, в одних лишь полосатых штанах старичок конструировал что-то вроде нашего сельского мотоблока с прицепом и на трех колесах.

– Задача Глушкова будет лишь в том, чтобы получить с уважаемого Бгаумо подпись о бессрочной аренде острова глушковской кондитерской фирмой. Догадываешься, что будет дальше?

– Бгаумо подпишет эту бумагу, так как его остров к тому времени окончательно устанет от войны, взрывов, вертолетных атак. Далее – воцарится относительный покой. Головорезы генерала Леонтьева будут следить за сбором какао-бобов и прочих культур, щедро растущих в местных краях.

– И прочих культур, – кивнул Никаноров. – Наркотиков. Тонны которых пойдут в российские города под видом какао и шоколада. Леонтьев к тому времени будет как минимум генерал-полковником, а то и каким-нибудь вице-премьером по силовым вопросам. Ты готов во всем слушаться меня?

– Да, но мои люди…

– Это теперь мой вопрос!

Спорить сейчас было ой как нелегко. Я провел ладонью по отросшим волосам, немного расстегнул воротник и в ту же секунду мне в солнечное сплетение будто ударило ядро. Я устоял на ногах, попытался было встать в защитную стойку, но товарищ майор применил обманную тактику. Обозначив удар в челюсть, он без размаха ткнул меня в печень, затем сумел сделать подсечку и уже поверженному обозначил удар в голову. На мое счастье, лишь обозначил.

– Теперь друзьями будете, – подвел итог Андриан. – Резких непонятных движений впредь не делай.

– Товарищ майор, Андриан Куприянович, – как можно дружественным тоном произнес я, поднимаясь с земли. – Что вы знаете о поставках боевикам новейшего оружия в начале второй чеченской?

– Ко времени разговор? – уточнил полковник Анд.

– Даже очень.

Андриян переглянулся с товарищем майором. Тот лишь развел руками, невесело усмехнулся.

Ко времени, не ко времени, но разговор состоялся.

– Ну, начнем с того, что воевать в Чечне поначалу никто ни с кем не собирался, это я тебе говорю авторитетно. Назначили президентом генерала Д., помнишь такого симпатичного усатого, в кимоно любил позировать и приемчики карате демонстрировать?

– Кто ж его не помнит? – со вздохом отозвался я.

– Так вот, генерал Д. был поначалу вполне управляем, а вот потом… Эх, не дали мне и моим ребятам разобраться, что там к чему. Одним словом – нефть, топливный конфликт. Кому-то из Москвы показалось, что генерал Д. излишне шикует на земных недрах. Да не кому-то, а тому же Глушкову, только старшему. Попытались послать гонцов из местных спортсменов-рэкетменов, так генерал их попросту высек и выкинул за территорию свободной Ичкерии. Но это еще полбеды. Главная беда в том, то у генерала Д. и его войска скопилось огромное количество оружия. Части, стоявшие в Грозненской области, сдали всю технику, все патроны и взрывприпасы по приказу сверху. Более того, у Д. наметился негласный контакт с ГРУ, опять же по линии закупок вооружения.

– Леонтьев, – не спросил, а сказал утвердительно я.

– Он самый, – кивнул Андриан Куприянович. – Тогда еще полковник.

– Но зачем? Смысл какой молодому перспективному офицеру ГРУ продавать оружие международным террористам?

– Никаким террористом Д. тогда никто не называл. Такой же офицер Советской армии, как, скажем, и ты, Валентин. Вспомни-ка, какая тогда была государственная идеология? Первичное накопление капитала может быть незаконным, а вот потом… Потом обещалась райская жизнь, и все такое. Но это потом. А тогда и началось ПЕРВИЧНОЕ НАКОПЛЕНИЕ. У всех. Потому как, почему, скажем, братку люберецкому можно, а талдомскому менту нельзя?! У всех, у всех – ПЕРВИЧНОЕ НАКОПЛЕНИЕ для будущей счастливой и безбедной жизни. Вот и у Леонтьева с его хозяевами началось таким образом первичное накопление. Генерал Д., как человек военный, мечтал иметь собственную армию и денег на нее не жалел. Самое смешное, что Леонтьев и тогдашний его генералитет относились к армии генерала Д., как к потешному войску. И уж никак не прогнозировали близкую войну. Между тем у Д. появилась авиация, вертолеты, танки, тяжелая артиллерия, установки «Град»…

Этого Никаноров мог бы мне и не рассказывать: мое подразделение как раз за каждым персональным танком и «Градом» по всей независимой Ичкерии гонялось. А авиация и вертолеты в первые часы войны были нашими бомбардировщиками уничтожены. Опять же, благодаря разведке.

– Умные головы из ГРУ и бывшего родного КГБ сообщают руководству: со дня на день может большой пожар вспыхнуть, – продолжал Никаноров. – Такой, что зарево на весь Юг России. В высоких кабинетах лишь руками машут. Договоримся, уговоримся, в крайнем случае купим! Да, ты помнишь, кто тогда в руководстве страны был?!

Не получив ответа на риторический вопрос, Андриан Куприянович продолжил:

– Ну а армия у генерала Д. подобралась на зависть крепкая. Почти все командиры обучались в наших же училищах. В основном в Алмаатинском общевойсковом и Владикавказском, а в них как раз горный профиль был. Плюс несколько военных моряков, артиллеристов, вэвэшников-конвойщиков много, военврачи, саперы, даже военные дирижеры были. А вот с танкистами, летчиками и вертолетчиками дела были плохи. Мало их в новоорганизованном войске. Так стали эмиссары генерала Д. по всей стране вербовать русских летчиков, танкистов, вертолетчиков и спецов радиоэлектронной борьбы. Не для войны с Россией, нет. Тогда об этом никто не заикался. Просто как инструкторов, специалистов для обучения. А армию тогда дядя Боря с харями гайдарьими под нож пустил. Тысячи, если не десятки тысяч безработных танкистов и летчиков. Многие отказывались, чуяли, чем все закончиться может, но некоторые и соглашались. А в Чечню уже тянулись бывшие советские офицеры из Эстонии, Западной Украины. Менты, таможенники местные собственную контрразведку сформировали. Тут-то самая страшная акция в моей жизни и случилась. Человек сорок набрали танкистов, почти все офицеры, всего несколько прапорщиков, и прямиком в Ичкерию на «Уралах». Что делать? Дорогу перекрывать и разъяснительную работу проводить? Поздно, да и не наш это профиль. Потому действовали, как учили. Заминировали дорожное полотно, и все «Уралы» как один – на воздух. Раненых добивать не стали, сумели эвакуировать с помощью авиации, а после, уже в госпитале, прочитали им соответствующую политинформацию. Хуже было с летчиками. Этих везли в Чечню для истребительной и бомбардировочной авиации. У парней опять ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ НАКОПЛЕНИЕ КАПИТАЛА. В разговоре посылают тебя на хер, а то еще и добавят, что твое время, кровопиец-гэпэушник, закончилось. Авиаторов везли поездом. Рвать железнодорожное полотно мы не стали, хотя и могли. Там другие люди ехали, гражданские. А вот высадиться с воздуха на крыши тех вагонов, где ехали к месту службы новоявленные наемники, сумели без шума и пыли. Далее бесшумное оружие, боевые ножи. На все про все меньше минуты. Этим уже никакой пощады не было… Ты сам-то, Валентин, из Подмосковья?

Я зло кивнул.

– Вот и представь, что кто-нибудь из этих майоров «первоначальных накопителей», или их учеников отбомбился по твоей деревне, – подвел черту Никаноров.

Возражать было нечего. В памяти навсегда остались Норд-Ост и Беслан. Представить, что у боевиков был бы хоть один самолет-бомбардировщик с классным летчиком…

– Почему тебя, Андриан Куприянович, кротом называют? – спросил я.

– Это уже когда Леонтьев и Глушков окончательно меня утопить решили. Как только началась первая чеченская, у меня был отличный агентурный расклад. О том, кто оружие из-за границы поставляет, валюту. Статейки, газетенки, что на имидж благородных боевиков работают. И черт меня дернул связаться с двумя американцами. Они ведь и в самом деле, скорее всего, в разведке служили, хоть и маскировались под журналистов. Ну, кое-какой информацией обмениваться стали. Исключительно по Кавказу и исключительно в дозволенных рамках. Но тут одного из моих «журналистов» убивают поздним вечером в подземном переходе метро. А второго арестовывает ФСБ якобы за шпионаж. Встречался, дескать, с сотрудником секретного управления ФСБ и выведывал у него госсекреты.

– Этим сотрудником были вы?

Невесело усмехнувшись, Никаноров кивнул.

– Не став дожидаться следствия, суда…Я использовал старые связи и рванул сюда, – пояснил Андриан. – Первого моего американского «коллегу» похоронили с почестями. Второго объявили персоной «нон-грата» и выслали из России. Мои ребята сюда ко мне подтянулись, живем вот… Но и здесь интересы Леонтьева и Глушкова с моими пересеклись.

В воздухе вновь послышался вертолетный гул, и мы с Никаноровым исчезли в укрытии. Вертолет покружил не более пяти минут, а затем удалился на юго-восток. Не прошло и трех минут, как к нам с Никаноровым подбежали двое его подчиненных, протягивая только что отпечатанные фотографии.

– Узнаешь наблюдателей? – спросил Никаноров.

Техника у полковника Анда была на уровне. Да и люди.

– Вот этот бородатый, по-моему, в розыске еще с 2000-го. Терроризм, расправы, издевательства над военнослужащими. Комендант местного концлагеря. Славянина не узнаю.

– Наверняка из дезертиров-контрактников, – со вздохом произнес Андриан. – Тоже первоначальное накопление. Теперь вот здесь, над нами, летает.

– Слушай, а не легче твой лагерь разбомбить и все проблемы устранить с одного раза? – спросил я.

– Не легче. В Эст-Куаре хаос, переворот за переворотом. Но этот остров его территория. Одно дело поцапаются, постреляют здесь друг друга враждующие группировки, а вот бомбардировки совсем другое дело. Тут может вмешаться ООН, главные миротворцы из Соединенных Штатов высадят свой десант, потом появятся штатовские представители первоначального накопления. И прощай глушковские плантации!

– Стало быть, пока ты здесь, никто сюда не сунется?

– Получилось, что так. Ладно, переходим к Чечне и упырю! – Никаноров подал знак одному из своих людей, и тот принес свежие, только-только отпечатанные на принтере карты.

Да, технически полковник Анд оснащен получ– ше, чем некоторые наши подразделения.

– Узнаешь? – кивнув на карту, спросил Никаноров.

– Здесь стоял мой батальон, – ответил я, ткнув указательным пальцем в лесистую овражистую местность.

– Здесь другой батальон, – твердым, не терпящим возражений голосом продолжил Никаноров. – Некоего полковника Айдида! А вот здесь, – на сей раз Никаноров ткнул указательным пальцем в гористый, опоясанный синим поясом реки квадрат, – у тебя, подполковник Вечер, была встреча и долгий разговор с полковником Айдидом.

Вокруг меня тесным полукругом встали товарищ майор и еще трое крепких, не менее тренированных ребятишек.

– Уж не после ли этого разговора тебя в упыри записали, а, Валентин? – произнес Андриан, подняв глаза от карты.

Глава 9

– Правду скажу, к стенке поставите? – усмехнулся я, глядя в громадные, черные, почти без зрачков глаза Никанорова.

– Стало быть, есть за что?

– Отвечу коротко: за то, что матери на могильных холмах не рыдают… Да, был у меня договор с Айдидом. Был! – не опуская взора, произнес я.

– Рассказывай подробно!

– До того как возглавить батальон, я руководил разведдиверсионной группой из пяти человек. Нас так и звали «афганская пятерка», потому как одну из самых успешных операций мы провели на территории Афганистана. Однако двое получили ранения, третий убыл в отпуск, а меня из командира элитной разведгруппы сделали обычным комбатом. А в батальоне у меня… Эх… – я лишь махнул рукой, с трудом подбирая нужные слова. – Одно название – батальон, двадцать процентов некомплекта личного состава! Только пятеро имели боевой опыт. Остальные лейтенанты, только из училища. Трое вообще из «пиджаков»,[8] из Уральского политеха.[9] Про срочников уж и не говорю – это раньше, в советские времена, в ВДВ брали разрядников, ростом не ниже ста семидесяти пяти. У меня же сельские да окраинные ребятишки. Из техники в лучшем случае трактор видели да велик с подвесным мотором. Один даже неплохо из двустволки стрелял. А поставили нас так называемой заставой. То есть занял мой батальон высокогорное село и осел в нем. Ни тебе прокуратуры, ни милиции, ни ФСБ. Сами себе разведчики, сами контрразведчики. У меня начальник разведки был из Уральского политеха, старший лейтенант, так он только планы мероприятий умел на ноутбуке набивать. А село это самое до нас один раз прошерстили «вовчики»,[10] затем ОМОН и сводный милицейский отряд. На «Уралах» немало добра оттуда вывезли, ну и у местного населения настроение соответствующее сложилось. Так на наши два «Урала» косились, точно на змеев-горынычей. А сразу под селом расположился лагерь того самого Айдида. Полковника. То ли пакистанца, то ли афганца. То ли имя у него такое, то ли прозвище грозно-звучное. По-русски говорил чисто, видать, в Лумумбе, на свою голову выучили.

– В Академии имени Фрунзе, на иностранном факультете, – поправил меня Никаноров. – Считай, наш человек.

– Так вот, я своего начальника разведки засадил в сарай строчить разведпланы, а сам взял троих толковых прапорщиков и лично в разведку. Тут-то и увидел – ребята у Айдида мощные, явно не одну кампанию прошли. Не батальон, целый полк. Снайперы имеются, переносные зенитные комплексы, четыре бронированные «Нивы». В тот же день докладываю командованию. Пришлите, мол, для усиления хотя бы пару рот спецназначения из контрактников. Мне в ответ: «Зачем? Чего испугались, подполковник Вечер? Перемирие у нас ныне с братьями-чехами…» На линии генерал, хотел обматерить, но сдержался. На соседней заставе мотострелки стояли, там тоже перемирие было. И каждую неделю то рядовой исчезал, а то и лейтенант. Потом без ушей, с перерезанным горлом находили. А я, как командир, таких вещей дожидаться не привык. Взял с собой двух отмороженных прапорщиков и прямиком к Айдиду. С белым флажком, как ни прискорбно. Тот принял радушно, по-восточному. У меня же на долгие разговоры времени не было.

– Вот что, полковник, – говорю я. – Давай по-честному. Мне смерть твоих людей не нужна. Тем более жителей того села, где стоим.

– Зачем тогда пришел сюда? – вежливо интересуется Айдид.

– Приказ, Айдид. Но лишней крови я не хочу. Потому предлагаю: моих пацанов не трогать, глотки им не резать. Иначе… Ты, Айдид, разведчик не хуже меня. Сил базу твою разнести у меня не хватит, но вот сельские домики своими БМД[11] я раскатать сумею.

– Раскатывай! – улыбается-скалится как ни в чем не бывало Айдид. – Я ведь кто? Иностранный военный советник. То бишь наемник, то бишь оккупант. Враг твой, Валентин Денисович!

Я внутренне аж выматерился во все три этажа. И имя-отчество мои этот оккупант знает.

– А эти люди, что живут в домах, которые ты раскатать решил, кто они? – скривил в недоброй усмешке фиолетовые от жевательного табака губы Айдид. – Они граждане твоей страны, Валентин Денисович! Твоей, твоей! Не чьей-нибудь!

Вот так он меня и приложил. Без ножа, без автомата, без системы «Град». В самом деле, что же это получится? Своих же граждан уничтожим?! Кто я?! Кто бойцы мои?!

– Смотри, Айдид, – стараясь сохранить спокойный тон, я развернул перед полевым командиром карту. – Перемирие сегодня есть, завтра нет…

– Э, Валентин… – со снисходительным видом помахал ладонями Айдид. – О конце перемирия я узнаю за сутки, ну в крайнем случае часов за пять до тебя.

– Может, и так! – стараюсь не реагировать я. – Только путей отхода у тебя немного. Вот отсюда, – я ткнул ладонью вправо, – пойдет мотострелковая бригада, вот отсюда, – тыкаю влево, – отборный полк морской пехоты. И я со своими в деревне отсиживаться не буду. Проход-то у тебя один, если, конечно, с наименьшими потерями, через село с моей заставой. Только за селом минное поле, мною лично поставленное. А еще у меня имеется пара классных арткорректировщиков. Пойдем с ними к тебе в хвост и наведем реактивную артиллерию. Ты, Айдид, может, и уцелеешь, а остальные?

– Что предлагаешь, Денисыч? – тут же перешел к делу Айдид.

– Повторяю, полный нейтралитет. Я не веду разведку против тебя. Ты против меня. Чтобы ни с одного моего солдата волос не упал. Ну а взамен… Как только окончится перемирие, а оно окончится…

При этой фразе Айдид зло кивнул.

– Ты беспрепятственно пройдешь через деревню, и я отдам тебе карту минных полей. Далее сам выпутывайся. Преследовать с корректировщиками не буду.

Я замолчал, не торопился со словами и Никаноров.

– Я сдержал свое слово, Айдид тоже, – закончил, наконец, я. – В моем батальоне ни одного погибшего и раненого.

– А за Айдидом и его бандой после больше двух лет гонялись, – заметил отстраненным тоном Никаноров.

– В былые годы за такие номера меня бы к стенке поставили, – продолжил я. – Только еще раньше у этой самой стенки валялись бы те, кто заключал идиотские перемирия, мародерствовал и совершал нефтяные сделки с извергами, у которых руки по локоть…

– Охотник вполне может считать тебя упырем, – проговорил Никаноров. – А особенно если от рук Айдида погиб кто-то из его товарищей.

В самом деле! Как мне это до сих пор не пришло в голову?! Но тогда охотник знал бы наверняка, что упырь – подполковник Вечер, и не рассылал бы «черные метки» остальным… Додумать эту мысль я не успел. В вышине опять послышался шум вертолетных лопастей.

– Вот задолбали! Ну все! – выругался полковник Анд и что-то быстро прокричал в рацию на португальском языке.

Не прошло и двух минут, как вертолет-крокодильчик дернулся всем своим рептилиеобразным корпусом, а лопасти его перестали вращаться. Он медленно сел на землю, и лишь при столкновении с поверхностью у него отвалился хвост. Из отверстия повалил черный дым. Мы с Никаноровым тут же укрылись в траншее. Стекла вертолетных иллюминаторов разлетелись вдребезги. Послышались отрывистые автоматные очереди. Из распахнувшейся дверцы вывалилось безжизненное тело автоматчика, мертвой хваткой сжимающего свое оружие.

– Бросайте оружие и немедленно покиньте вертолет! Иначе мы взорвем его!

Усиленные мегафоном команды подавались людьми полковника Анда с разных сторон. На португальском, русском и арабском языках.

Глава 10

– Имя-фамилию-отчество можешь не говорить.

Вертолетчик нервно кивнул. Было видно, каких немалых трудов ему стоило сдерживать дрожь, бившую его массивное тело. Он явно был нашим с Никаноровым соотечественником. И у него также было первоначальное накопление капитала. Когда-то профессиональный пилот армейской авиации, теперь наемник, готовый скопить «капитал» на костях моих ребят.

– Сколько вас и каковы цели отряда? – продолжил допрос Никаноров.

– Пятнадцать человек. Минус я и… Те двое, кого вы завалили у вертолета, – ответил вертолетчик, уставившись в земляной пол.

– Стало быть, двенадцать. Жить хочешь, – без вопросительной интонации произнес Никаноров.

– Не расстреливайте, – не поднимая глаз, пробормотал вертолетчик.

Никаноров лишь усмехнулся.

– Предателей Родины не расстреливают, парень, – решил блеснуть эрудицией я. – Их вешают.

– Я никого не предавал.

– Цель твоего отряда?

– Уничтожить вот их… – вертолетчик кивнул в мою сторону.

Он сумел-таки взять себя в руки.

– И много в отряде… таких, как ты? – спросил я.

– Славян-то? – переспросил пленник. – Немного, но есть.

– И то хорошо, что немного, – подвел итог допроса Никаноров и дал команду увести пленного. – Видишь, все сошлось, – произнес Андриан Куприянович, когда мы с ним остались наедине. – Твое решение?

– Да такое же, как и твое, полковник, – неожиданно для самого себя, ответил я.

– Чужими руками Леонтьев хочет избавиться от меня. Для этого посылает твою группу. Если мы с тобой, Валентин, и в самом деле схлестнулись… – Анд взял выразительную паузу и пытливо уставился на меня своими черными глазищами.

– Я привык выполнять поставленную задачу, чего бы это ни стоило, – произнес я довольно-таки банальную фразу.

– Предположим, вы захватываете или убиваете меня, – продолжил Никаноров. – Но после этого вы больше не нужны Леонтьеву…

– Андриан Куприянович, я это знал еще, как говорится, прошлым вторником.

– Нам надо сделать так, чтобы группа ваших ликвидаторов сама вышла на нас. А для этого тебе надо взять меня в плен или убить.

– И вы на это согласны? – спросил я.

– В плен – нет! – категорически произнес Никаноров. – А вот убить… Ох, не хочется умирать, но… придется! – не менее категорично, без малейшего намека на шутку, закончил Анд.

Я хотел было задать вопрос, как он себе это представляет, но в этот момент за стенами послышались крики и беспорядочная стрельба. Никаноров молча схватился за автомат и мгновенно оказался во дворе. Мне, хоть и безоружному, ничего не оставалось, как последовать за ним.

Пули ударили прямо над головой Никанорова. Еще не видя, кто, куда и зачем стреляет, Анд отпрыгнул в кусты, вжался в землю. Я же решил укрыться за стеной строения, в котором только что проходил допрос. Вжавшись в стену спиной и затылком, обезопасив тыл, я пытался определить, откуда идет стрельба. Но не прошло и пяти секунд, как виновник стрельбы сам возник передо мною. Наш недавний пленник, вертолетчик, спрыгнул откуда-то слева, видимо, с невысокой крыши соседнего строения. В руках он сжимал пистолет, ствол которого тут же чуть не уперся мне в грудь. Позиция оказалась весьма удобной, чтобы применить нефедовский прием. Чуть оглохнув от близкого выстрела, я даже сам удивился, как быстро и эффективно мне это удалось.

– Предателей не расстреливают, – только и произнес Никаноров, осматривая мертвого вертолетчика.

– Он сам, – ответил я. – Лихой парень. А твои конвоиры маху дали.

Никаноров досадливо махнул рукой. То, что пленник сумел обезоружить его людей и пытался бежать, явно задело его. Подбежавшим подчиненным он устроил гневный, краткий разнос, а затем мы вновь уединились в штабном помещении.

– Школа Нефедова? Узнаю… – Чуть помолчав, Никаноров добавил: – Хотел, стало быть, злодей завалить неприятеля, а застрелил самого же себя. Сам. Всегда бы так в жизни, а? А теперь быстро отвечай, Валентин, мы враги или друзья?

– Друзья, – не задумываясь ответил я. – Но я хотел бы от тебя как от друга получить ответ всего на один вопрос. Кто доложил вам о прибытии нашей группы?

– Отвечу честно – понятия не имею, – так же без лишних раздумий ответил мне Никаноров. – Но в самой верхушке леонтьевско-глушковской банды есть очень влиятельный парень в немалых чинах. И парень этот, во-первых, очень много знает, во-вторых, ненавидит Леонтьева и компанию, в-третьих, явно симпатизирует мне. И очень лих, дерзок до безумия. На моих людей он вышел в Москве, имеется у меня там, знаешь, и пара человечков. Сам вышел, да так, что те даже лица его не помнят. Высадились вы в срок и ровно в том составе и с тем вооружением, что и было указано. Плюс среди вас имеется Упырь, он же предатель, которого тот лихой парень непременно должен вычислить. А в затылок вам дышат леонтьевские наемники. Как только я или мой труп будут в ваших руках, все… Видимо, этого тот лихой парень тоже допускать не хочет.

– Если все-таки Гриша?

– Нет, – категорически ответил Андриан. – Этот себя положит, но такую паутину плести не станет. Да и Леонтьев его так близко не подпустит. Нужно найти того, кто сформировал отряд.

С ответом я не нашелся. Все верно, как говорится, без сучка и задоринки. Поэтому сразу перешел к основному плану:

– Таким образом мой отряд схлестывается с твоим. Кто-то погибает, кто-то выживает.

– Так точно, – кивнул Никаноров и поставил в своем блокноте цифру «1».

– Два. После подобного сражения живых и невредимых остается немного, – продолжил я. – Тут-то и появляются леонтьевские наемники из бывших уголовников и уцелевших боевиков.

– Три. Они добивают убитых и раненых, сжигают несколько местных построек, – кивнул я на пальмовые сооружения. – Затем благополучно эвакуируются. Ну и наконец…

– Четыре. На остров оперативно высаживается специальный миротворческий контингент под личным командованием генерала Леонтьева. Формально – спасать отряд подполковника Вечера, но, увы, отряда уже нет в живых. Разве что кроме одного человека, который и будет раздавать подробные интервью прессе и ТВ. Остров берется под охрану, а вождь заключает двухсотлетний договор об аренде плантаций для кондитерской фирмы семейства Глушковых.

– Именно так, Валентин.

Глава 11

– Победа будет за вами.

Никаноров произнес это будничным тоном, а я лишь передернул плечами. В самом деле, мой отряд в жестоком поединке уничтожает подразделение полковника Анда. Большая часть моего отряда, увы, тоже гибнет. Дым, гарь, стоны, кровавые тела… Вот что должны будут увидеть леонтьевские наемники, когда подойдут к полю боя. О том, что все это именно так, а не иначе, им сообщит… Да, да – сообщит Упырь, который наверняка держит с ними связь. Но до этого мы должны раскрыть Упыря.

– Знаю я, как взять вашего Упыря, – буднично произнес Никаноров. – Вот эту штуку видел? – кивнул он на металлическую треногу, снабженную тяжелой патронной коробкой.

– Станковый пулемет, – ответил я, назвав при этом западную фирму-производителя. – Не слишком удобная в бою вещь. В одиночку и вовсе долго не провоюешь, чтобы перезарядить, уйдет как минимум полторы минуты. Нужен прикрывающий. Кучность огня хорошая, но опять же тяжел при транспортировке. Хорошая мишень для снайпера.

– Зато идеальный инструмент для палача, – резюмировал Андриан. – Поставим так шагах в шести-восьми группу неподвижных субъектов в количестве… Ну, хотя бы десяти человек. И очередью… На открытом пространстве ни один не уйдет. Спрятаться в местной растительности тоже не удастся. Обрати внимание, как рама ходит. Согласись, никому не уйти…

– Ты в восторге?

– Такая штука клад для палача, то есть Упыря. Вашего Упыря. Это наживка. И он очень скоро на нее клюнет, уж поверь.

– Спорить не буду, потому что верю.

– Ну а теперь слушай, как мы здорово перевалим друг дружку!

При этих словах глаза Никанорова вновь загорелись от азарта. Чувствовалось, что он очень горд своей «разработкой» и уверен, что я, как профессионал, сумею оценить ее по достоинству.

– В конце девяностых в моем подразделении была разработана новая тактика по борьбе с массовыми беспорядками, – начал Андриан. – Точнее, с обезумевшей неуправляемой толпой. Приходилось видать такую? Приходилось, знаю, – тут же сам и ответил он.

Да, полковник Анд прекрасно осведомлен. С толпой этой неуправляемой, все на своем пути смещающей, я знаком не понаслышке. В начале девяностых эта мерзость расцвела пышным цветом. Заводят толпу несколько лидеров, как правило, картаво-носатых, внешне очень не привлекательных, но буйных. «Долой армию! Долой КГБ! Долой милицию!» Слышал, видел, впрочем, как и все соотечественники. Только невдомек тем, кто, точно попки-дураки за картаво-носатыми повторяют «долой…», что какой бы плохой не была армия, КГБ и треклятая милиция, но других защитников у «толпы» (а также всего остального населения) НЕТ и НЕ БУДЕТ! Поэтому надо тщательно разбираться, думать, улучшать… Впрочем, картаво-носатые к этому не приспособлены. Ладно, в столице поорали, воздух попортили, разошлись. А что было в других регионах?! Я как раз из училища выпустился, зеленым двадцатилетним лейтенантом (курсантом стал в неполные семнадцать, после суворовского). Из Афганистана наших только-только вывели, на межнациональные конфликты бросили. Так, в двадцать лет, я и столкнулся с «проявлениями демократии». В одной из республик милиция и КГБ куда-то испарились, видимо, местные картаво-носатые их успешно «демократизировали». Заперлись «демократизированные» в своих зданиях и сидят, не выходят. А в соседних дворах детей заживо жгут, женщинам животы вспарывают. Потому как те не титульной нации оказались…

Если бы не наш полк ВДВ, весь город бы кровью залили. Стрелять пришлось, само собой, но порядок на некоторое время установили. В другой республике успели до резни. Встали живой крепостью вокруг села, к которому погромщики из местной «титульной нации» двигались с арматурами, заточками и бензиновыми канистрами. Как тогда хотелось двинуться на эту мразь нашими БМД. Но приказа не было. Постояли сутки живой крепостью, а потом то самое нетитульное село эвакуировали в соседнюю республику. Представьте себе – движется по шоссе колонна, конца ей не видно. Женщины, дети грудные, старики немощные. Тащат в узелках-рюкзаках да на тележках самое необходимое. И сзади, и спереди, и по середине колонны автоматчиков. Мы – бойцы спецназа ВДВ. Со стороны может показаться, что мы не охраняем живую колонну, а гоним людей на убой, точно фашисты. Когда попали в третью республику, власть наша окончательно «демократизировалась». На городской площади бесновалась злобная агрессивная толпа, а нам даже не выдали боевых патронов. Впрочем, холостых тоже. Саперные лопатки ни-ни, так называемый «тбилисский синдром». Штык-ножи только у командиров… И при этом некто из Москвы дал нам указание навести порядок. Толпа втрое, если не вчетверо, больше нашего подразделения и беснуется так, что… На наших глазах в буквальном смысле разорвали на части пожилого милиционера, который словами пытался эту толпу урезонить. Вот тут мы не выдержали. Сделали «оружие» из подручных средств. Бойцы нашей разведки нашли за соседним забором резиновые шланги и какие-то кабели. Мы из них быстренько сварганили дубинки, почище вэвэшных «РП-73». Ну и встретили толпу вот этими «кабельными дубинками». По мордам их, по харям. Взвыли твари, рванули от нас. Мы за ними. Многим из них тогда шибко досталось, даже очень шибко… Но именно в той республике «титульная» сволочь с тех пор вела себя тише воды, ниже травы. Нетитульная, впрочем, тоже.

Куда потом все пошло, можно и не говорить. Руководство решило, что спецназы ВВ и ВДВ действуют чересчур жестко и недемократично. Мешают вспарывать животы женщинам, отрезать головы детям и рвать на части милиционеров. Все это привело к 91-му году, то есть окончательному развалу и уничтожению великого (без кавычек) государства. Именно об этом оба мы сейчас вспомнили.

– Именно после августа 91-го у меня начались неприятности, – кивнул Никаноров. – Мы тогда были молодыми офицерами… Думали, что можно многое изменить.

– Теперь-то чего говорить, – сказал я, дав понять, что не намерен вести политические дискуссии.

– Я к тому, что сейчас сложился такой момент… – Никаноров сделал паузу, с заметной усмешкой оглядел меня с ног до головы, – Одним словом, то, что собирался сделать в 91-м, я осуществлю сейчас. То есть один из тактических методов борьбы с массовыми беспорядками. Знаешь, что это такое?

Никаноров протянул мне небольшую аккуратную дощечку, к которой были прикреплены две капсулы.

– Взрывное устройство, – ответил я.

– Почти угадал, – кивнул Никаноров. – С помощью таких вот дощечек в 91-м году можно было осуществить бескровный штурм Белого дома. Точнее, почти бескровный.

– «Почти» не считается, – пожал плечами я, однако был заинтригован.

Надо же – дощечка с капсулами могла поменять ход российской истории.

– Это так называемая пулевая подсадка, – кивнул на дощечку Никаноров. – Придумали их не в КГБ и не в ГРУ, а в кинематографе. Постановщики трюков и боевых сцен. Вот в этой капсуле «киношная кровь», а это капсюль с электродетонатором. Мой план очищения территории перед Белым домом заключался в следующем. В ряды его «защитников», точнее в толпу, вполне реально было замешать пару десятков грамотных бойцов спецназа КГБ. И у каждого под одеждой должны были быть вот такие подсадки. Как действует подсадка? В нужный момент нажимаешь на кнопочку маленького пультика, который прилеплен скотчем к ладони, и в нужных местах одежда взрывается и брызгает кровь. Именно так происходит во время съемок боевых сцен. Так вот, сотрудники КГБ растворяются в толпе, а на толпу пускается рота автоматчиков, открывающая огонь холостыми патронами. Плюс всякая грохочущая с разных сторон пиротехника. Автоматчиков для устрашения можно было одеть в противогазы. Тут-то и начинают срабатывать подсадки. Толпа видит окровавленных, падающих людей, взрывающуюся кровью одежду. Почуяв реальную опасность, увидев «убитых», толпа рванула бы от Белого дома аж до Волоколамска.

– Уверены? – спросил я.

– Я этих «защитничков» видел, сходил тогда «в народ». Полно пьяных, неполноценных каких-то… Может, под наркотой. Никаких «баррикад», просто груды мусора навалены. Но даже не в этом дело. Когда по тебе в упор бьют из автоматов, и иной храбрец побежит.

– Давка началась бы, – возражаю-таки я. – Ваших же людей и потоптали бы.

– Все продумано, – кивнул Никаноров, переглянувшись с Хантом. – Во-первых, наши бойцы обучены и натренированы на самые разные переделки, а во-вторых, чтобы «демократы» друг дружку не перетоптали, с разных сторон клинообразно были бы выставлены четыре подразделения внутренних войск и ОМОНа. Там немало спецов по таким вот «беспорядкам». Они встретили бы толпу так называемой «гребенкой», разделили на восемь потоков, ослабили бы и в течение короткого времени свели на нет концентрацию и напор толпы… Говорю как профессионал – самое большое, что могло случиться с господами демократами, это телесные повреждения различной степени тяжести. Рядом наготове машины «Скорой помощи», армейские полевые госпитали… Но это еще не все. Самое главное должно произойти следующим утром. Западные издания и уцелевшие демократы поднимают истерику по поводу кровавого штурма, появляются фотографии десятков окровавленных трупов… Между тем, очистив территорию, мы приглашаем телевизионщиков и снимаем… оживающих покойников! А на следующий день, дав демпрессе излить все свои вопли и визги, даем правдивый репортаж о штурме. Помимо победы физической, мы имели бы колоссальную моральную победу! Демократы выглядели бы одураченными.

– Русь дураков не любит, – согласился я. – И что же помешало такому плану?

– Высокий чин в звании генерал-полковника план мой одобрил, попросил перезвонить через сорок минут, а затем куда-то исчез. На целые сутки.

– А появился, когда участники ГКЧП были уже в Лефортове? – уточнил я.

– Именно так. Сейчас он вице-президент одного из банков. Так вот, Вечер, давай-ка примеряй подсадку!

Лихо задумано, ничего не скажешь. Если бы еще и осуществилось! Однако, немного потренировавшись, я убедился, что никаноровская тактика достаточно эффективна.

– Не прощаюсь, подполковник. Скоро увидимся!

Никаноров пожал мою ладонь и неожиданно перекрестил. Кажется, мы расстались друзьями. Чего и добивался дядя Гриша Нефедов.

Дорога в наш лагерь заняла у меня два с лишним часа. Когда я вернулся, то увидел своих подчиненных подавленными, прячущими лица.

– ЧП у нас, командир, – произнес Коля Водорезов.

– А у меня вот как раз все лучше не бывает, – сообщил я, предвкушая, какое ЧП может быть у профи с десантной подготовкой.

– У Сереги Млынского башню снесло, – ответил Коля. – Чуть нас всех не перестрелял.

– Не всех, – угрюмо добавил Степаныч.

– Владика Дятлова застрелить хотел, – пояснил Коля. – А когда стали обезоруживать, хотел и нас.

Влад с тоскливым и виноватым видом топтался чуть в стороне, уперев в землю свои васильковые глаза. Точно виноват был он, а не Млынский.

Глава 12

Скрученный по рукам и ногам, майор Серега Млынский лежал в дальнем правом углу полевой палатки. Кляпа во рту не было, Серега вполне мог разговаривать, но ни на мое приветствие, ни на первый вопрос ответить нужным не счел.

– Ты ведь, Млынский, клятву давал. Наравне со всеми, – напомнил я.

Серега вновь не ответил.

– Слушай, майор, на вопросы не отвечают только дебилы и идиоты! – неожиданно зло, но при этом тихо произнес я. – Ты не глухонемой и не дебил… И в то, что у тебя башню сорвало, я не верю! – после небольшой паузы решительно добавил я.

– Не сорвало, – кивнул Млынский.

Голос у Сергея был на редкость ровным и спокойным. Дальнейшее я понял без слов. Высунувшись из палатки, я приказал всем отойти на приличное расстояние и следить, чтобы никто не подслушивал.

– Ты знаешь Упыря? – спросил я, вернувшись к Млынскому.

– Кажется, да, – полушепотом ответил Сергей.

– Зачем спектакль?

– Для успокоения нервов. Не моих, разумеется, а упыревых.

– Интересно. Выходит, если бы ты не нарушил клятву, то я бы вернулся и увидел ваши остывшие трупы. А через некоторое время остыл бы и сам.

– Именно так, – кивнул Млынский. – Нервничать ОН стал!

– И кто же?

– Один из двух – либо Водорезов, либо Игорь, – окончательно перейдя на шепот, произнес Сергей.

– А зачем на Дятлова кинулся?

– Генеральских сынков не люблю с училища. Надо же было на кого-то стрелки перевести.

Далее мне пришлось напрячь весь свой слух и внимание, так как Сергей заговорил очень быстро и очень тихо. Говорил он минут пять, не больше. Выслушав его, я молча кивнул и вышел из палатки к своим подчиненным, топтавшимся в отдалении.

– Звездец, – только и произнес я. – Кажется, остались без фельдшера и без минера.

– И что теперь? – первым спросил мой зам Водорезов.

С ответом я не торопился. В самом деле, что говорить, когда один из офицеров твоего спецотряда сходит с ума?! Такому ни на одном спецфакультете не учат. Краем глаза я отметил безучастную пассивную реакцию Игоря Толмачева. Он молчал и стоял чуть в отдалении совершенно неподвижно, точно статуя. Зачем его прикомандировали к нам? Боевого опыта мало, португальский язык (как и местность) более менее знает Водорезов… Нервничает наш Толмач, а потому всеми силами старается изобразить спокойствие. Лицевых мышц под бородой не видать.

– Тебе, Дятлов, помощь не требуется? – повернувшись к Владу, спросил я.

– Он же выстрелить не успел, – нервно отозвался старший лейтенант.

Мне было его сейчас немного жаль. Потому что я слишком хорошо знал, что будет дальше. А дальше было следующее.

– Я понимаю, неприятно, Владик, – продолжил я. – Ты успокойся, близко к сердцу не принимай.

Будучи отцом-командиром, я успокаивающе положил ладонь на плечо старшего лейтенанта. И в ту же секунду ударил Дятлова в солнечное сплетение. В следующую секунду я обезоружил Владислава, взял на излом его правую руку, а в затылок упер ствол его же «СПС».[12]

– Так еще неприятней, – произнес я. – Прости, Влад, но, похоже, Упырь именно ты.

– Вы что, командир?! – простонал Дятлов.

– Расстреливать тебя не буду… Пока. Доказательств мало, но они есть. – Эту фразу я произнес своим немного остолбеневшим подчиненным. – Обыскать и связать! – отдал я команду, которую тут же выполнил стоявший ближе всех Кравцов.

Не прошло и полминуты, как связанный, обездвиженный Дятлов лежал рядом со штабной палаткой, из которой с победным видом появился освобожденный от пут Млынский.

– Может быть, объясните, наконец, в чем де– ло? – произнес Водорезов, по-прежнему чувствуя себя моим заместителем, то есть вторым человеком в отряде.

– Нет, Коля, не объясним, – довольно резко ответил я, переглянувшись с Млынским. – Времени в обрез, уж извини.

– Нет уж, командир, – как-то непривычно жестко отозвался Николай. – Это все, – кивнул он на Млынского и обездвиженного Дятлова, – каким-то пиратством отдает.

Маленький худенький Водорезов стоял передо мной так, словно готовился вступить со мной в рукопашную схватку. И правую руку держал на разгрузочном жилете в том месте, где размещался пистолет с запасной обоймой. Несмотря на комплекцию, обезоружить Колю столь же быстро, как Дятлова, будет не просто.

– В самом деле, Валентин Денисович, – с правого фланга ко мне приблизился Игорь. – У нас есть четкая боевая задача, вы – наш командир… Объясните, что происходит.

Происходит охота на Упыря. Вычислить которого нужно как можно быстрее. Но говорить это вслух я не собираюсь. Тем более…

Тем более, я, кажется, уже ЕГО ВЫЧИСЛИЛ!

Между тем Степаныч и Кравцов взяли свои автоматы на боевую изготовку и заняли весьма выгодные огневые позиции. Выгодные для меня и Млынского и весьма невыгодные для вооруженного пистолетом Водорезова и безоружного Игоря. Оба они оказались под прицелом…

Что же – прекрасно! Браво! Даже – брависсимо!!! Расклад сил определился, каждый сознательно сделал свой выбор. Что мне и требовалось.

– Вот так, Николай, – только и произнес я.

Коля медленно убрал руку со своего оружия, молча сделал полшага назад. Он был опытным офицером и знал, чем кончается бунт в спецподразделении.

– За невыполнение приказа расстрел? – спросил Игорь каким-то непринужденным, полушутливым тоном.

Нет, все-таки переводяги всегда были какими– то полуштатскими «пиджаками». Врезать бы сейчас толмачу, но надо себя сдержать. Не в кабаке.

– Заткнись, Игорек, – послышался голос Степаныча.

Переводчику ничего другого и не оставалось.

– Двадцать минут отдыха. Потом обсудим выполнение нашей главной боевой задачи! – При этих словах я переглянулся со Степанычем и мысленно поблагодарил немолодого подполковника, что тот догадался меня поддержать. – Ну, а мы отойдем? – обратился я к Млынскому.

– Отойдем.

Чуть поднявшись вверх, я задал Сереге главный вопрос:

– Ты – Охотник?

– Клятву нарушать не буду, – без усмешки, очень твердо ответил Млынский.

– Так ты вроде уже… – начал было я, но майор, наплевав на субординацию, резко перебил меня.

– У меня глаза есть, командир, – лицо Млынского стало привычно злым и отталкивающим. – Как только ты ушел, я всю команду в поле зрения держал. Водорезов и Игорь как-то подозрительно мялись, по сторонам оглядывались, оружие лапали нервно, точно баб.

– Считаешь, выбирали момент? – спросил я.

– Считаю, – ответил Сергей. – Я уже об этом в палатке говорил, чего повторять?

В самом деле, повторять не надо.

– Дятлова жаль, – произнес я.

– Даже очень. Но теперь Упырь может на некоторое время расслабиться, отдохнуть. Он ведь не знал, с чем ты вернешься. А теперь у него есть передышка. Вроде как другого вместо него скрутили… А вот сейчас передышка кончилась!

Только при этих словах я увидел, что мне в голову нацелен коротенький, едва заметный ствол специального самозарядного пистолета. Сергей держал его в правой руке, прикрыв при этом оружие левой, и со стороны казалось, что он просто скрестил руки на груди. Выбить пистолет или применить столь полюбившийся нефедовский прием было делом нереальным.

– Ну и?.. – спросил я, сохраняя при этом спокойствие.

– И ну! – ответил мне Серега-майор, не меняя при этом своей боевой позиции.

Глава 13

Неужели у него и в самом деле сорвало башню?! Да нет, непохоже. Произнес свое «и ну!» и замолчал, смотрит выжидающе. Что ж, придется начать разговор самому:

– Млынский, кто я, по-твоему?

– Командир, – ответил Сергей.

– А ты?

– Охотник, – без паузы произнес Млынский.

Если так, то все не слишком трагично.

– А я – Упырь, – без вопросительной интонации проговорил я, точно само собой разумеющееся.

– Похоже на то, – кивнул Млынский.

– И что дальше?

– Расстреляю тебя, а отряд распущу. На радость полковнику Анду.

Неужели в самом деле сорвало башню?!

– На радость настоящему Упырю, – произнес в ответ я, тоже как само собой разумеющееся.

– Отвечай на мой вопрос. Сколько тебе заплатил полковник Айдид? – перешел к делу Сергей.

Вот оно что?! Выходит, наши с Никаноровым предположения оказались верными. Именно из-за Айдида у Охотника есть основания считать меня Упырем.

– За карту минных полей и беспрепятственный проход мимо моего подразделения? – уточнил я.

– Именно, – кивнул Млынский. Он явно был приятно удивлен моей понятливостью.

Мне не оставалось ничего другого, как кратко, но при этом подробно изложить Сергею о моей сделке с Айдидом, то есть повторить то, что некоторое время назад я рассказывал Никанорову.

– Похоже на правду, – произнес Серега, выслушав меня.

– Слушай, стрельни раз, да и дело с концом! – подвел итог я.

Что еще можно было сказать?! Достало все – Дятлов, Водорезов, Толмачев… Неужели другого времени не мог этот охотничек выбрать?! Нет, у него точно снесло башню!

– Хочу я тебе поверить, – проговорил Сергей, не меняя своей боевой позы, – очень даже хочу.

– Слушай, будь я Упырем, то есть подонком и мразью по-твоему, я бы либо сбежал… – тут я сделал паузу, давая Сереге осмыслить, что уйти я мог без всяких осложнений, – либо распустил отряд, либо нашел способ вас всех перевалить.

– Я тоже так думаю, – кивнул Млынский, но оружия при этом не опустил. – Пойду я на риск, командир.

С этими словами Сергей перекрестился и совершенно неожиданно бросил мне свой пистолет. Сам же при этом остался безоружным. Я же, в свою очередь, не торопился поднимать брошенное оружие.

– Подними, Валентин Денисович, – проговорил Млынский, вновь скрестив руки на груди. На сей раз никакого оружия у него не наблюдалось.

Что ж, момент истины наступил! Сейчас я кое-что выясню окончательно, если останусь жив и сам не пристрелю Серегу, если тот сделает лишнее движение.

В считаные доли секунды пистолет был у меня в руках. Я принял точно такую же маскировочную позу, как и Сергей, чтобы со стороны никто ничего не заподозрил и не вмешался.

– Стало быть, ты – Охотник и «черные метки» дело твоих рук, – начал я. – Так вот, теперь я должен поверить тебе, что это так.

– Молодец командир! – Серега усмехнулся так, что аж зубами щелкнул.

И тут же рассказал мне, чем я занимался последние дни перед отправкой в «африканскую экспедицию», при каких обстоятельствах и в какое время мне были отправлены «черные метки». Выслушав его, я облегченно вздохнул и бросил Сереге обратно его пистолет. Млынский на самом деле оказался Охотником. В противном случае всех этих подробностей он знать никак не мог. Это уже кое-что, Охотник перестал считать меня Упырем, и мы, кажется, стали союзниками.

– Слушай, в двух словах, если не секрет, как ты до всего этого дошел? – спросил я.

– Я ведь тоже не последний человек в спецразведке ВДВ, – ответил Сергей, убирая оружие. – Собрал кое-какие факты, потом сумел вычислить тебя и остальных. Ну а бесшумно ходить и быть незаметным – это уже талант от Бога, – Млынский кивнул вверх.

– А до этого что было? – спросил я о самом главном.

– А до этого чеченские боевики напали на спецгруппу ВДВ и полностью ее уничтожили. В ее составе погибла женщина-фельдшер, прапорщик Млынская. Она была моей женой.

– А о том, куда и с каким заданием двигается группа, знал лишь ограниченный круг офицеров разведки ВДВ? – уточнил я.

– Да, – кивнул Сергей. – До этого мне и пятерым моим подчиненным удалось захватить казначея из отряда полковника Айдида. Ну а спецгруппе, где была моя жена, поручили отконвоировать его в штаб войсковой группировки. Фельдшера просто так взяли, на всякий случай. О передвижении конвойной группы знали немногие. Ты, например, знал, потому что твой разведбат стоял по соседству с нашим, и ты как командир был предупрежден нашим полковником. Вспоминаешь такое?

– Да, – кивнул я.

В самом деле – было такое. Только вот ни Млынского, ни его погибшей жены я тогда не знал. А про расстрел конвойной группы и про то, что айдидовский казначей был отбит, я, конечно же, слышал. Делом занималась контрразведка, – и она пришла к выводу, что боевики каким-то образом сумели взломать десантную РЭЗ[13] и прослушать переговоры со штабом. В это мало кто верил. Про погибшую жену Млынского я слышал лишь, что она была совсем девчонкой, еще и двадцати одного года не исполнилось.

– Отряд для Леонтьева формировал ты? – задал вопрос я.

– Да, – кивнул Сергей. – Сумел, знаешь ли, войти в доверие и напроситься на дело. Два года на это ушло.

Что и говорить, есть еще профессионалы в разведке родных ВДВ.

– И все от Степаныча до Дятлова могли пойти на сговор с Айдидом?

– Все они так или иначе могли быть осведомлены, так как находились в расположении нашего подразделения. Кравцов и Нефедов жили в палатке нашего полковника. Дятлов, тогда только-только из училища, обеспечивал связь, тоже рядышком. Ты по соседству, подразделение Водорезова тоже по соседству, но с другой стороны. И в тот день злополучный лично был у нас в «гостях».

– И оба командира соседних подразделений знали, что в штаб выдвинулась группа конвоя, сопровождающая некоего ВИП-пленника, – подвел окончательный итог я.

– Вот только Игоря Леонтьев лично сосватал в команду, – проговорил Млынский. – Нужен был переводчик, иной кандидатуры не было. Потому и «метку» ему кидать не стал, чтобы зря не рисковать.

И на сей раз мои умозаключения (совместные с Григорием Степановичем) оказались верными.

– Но ты ведь его подозреваешь? – с недоумением поинтересовался я.

– Нервничает он сильно, – только и произнес в ответ Сергей.

– Леонтьев сволочь?

– А сам как думаешь?

Глава 14

Сергей вновь признал меня командиром и дал понять, что теперь готов подчиняться мне строго в соответствии с субординацией. Далее нам всем предстояло держать военный совет. Изложив наш совместный с полковником Никаноровым план, я закончил свою командирскую речь следующими словами:

– Сказанное мною обсуждению не подлежит. Только беспрекословное исполнение и подчинение моим командам. Для начала всем немедленно сдать мне индивидуальные средства связи. Центральную радиостанцию отключить!

Моим бойцам ничего иного не оставалось, как без лишних вопросов выполнить приказ командира. Да, некоторое время мы будем без всякой связи, но зато и Упырь не сможет ничего передать нашим «ликвидаторам»… А Млынский прав, Игорь заметно нервничает. И у Коли Водорезова явно есть слова возражения, но он их сдерживает. Мне же как командиру предстояла не слишком приятная миссия – решить вопрос со старшим лейтенантом Дятловым.

– Извини, Владислав…

Дятлов молчал. Чего уж тут скажешь. Все то время, которое нам предстояло провести на боевой операции, он должен был находиться в связанном состоянии в штабной палатке. Мне было крайне неловко перед парнем.

– Я ведь знаю, что ты не Упырь, – негромко произнес я. – Но так сложилось.

– Я понимаю, – кивнул Дятлов.

Голос у него был на зависть спокойным. Быстрым отработанным движением я перерезал веревки, сковывающие руки Влада.

– Остальным об этом знать не стоит, – хмыкнул я.

Мало ли что! Вдруг на штабную палатку выйдут наемники-ликвидаторы! Или иное какое зверье, на сей раз четвероногое?! В штабной палатке мы были одни.

– Стало быть, я ваш отвлекающий маневр? – тихо переспросил Дятлов.

– Стало быть, – кивнул я. – Боевые задания и такие бывают, не обессудь.

– Хотите анекдот напоследок? – так же тихо поинтересовался Владислав.

– Ну давай! – аж присвистнул я от удивления.

– Привели к вождю людоедов троих русских. Вождь посмотрел на них и говорит: «Этого и вот этого сожрать… А вот этого отпустите. Мы с ним вместе в Университете имени Патриса Лумумбы учились». А вот еще. – Спрашивают у людоеда: «Что ты больше всего любишь в женщине?» – «Грудь». – «А мы тебе ножку оставили».

Хороший он парень, Влад Дятлов! Чувство юмора и память на анекдоты не растерял… И главное – все понял… Досталось ему, конечно же. Но и шанс остаться в живых у него теперь куда выше, чем у всех остальных. Наши «ликвидаторы» ребята серьезные и опытные. В планах и на бумаге всегда все гладко, а вот на деле…

– Ты выбрал Дятлова, – уединившись с Млынским за пять минут до выхода на задание, поинтересовался я у Сергея. – Значит, ты точно уверен, что он не Упырь? Почему?

– Методом исключения, – уверенно произнес Серега. – Приглядывался-приглядывался к нему, анализировал… Такие ребятишки упырями не бывают. Генеральский сынок, мог бы при штабе сидеть или где еще в теплом месте. А он в самое пекло лезет. И в званиях не преуспел. В его возрасте иные сынки уже в майорах ходят. Не Упырь он, точно… Жив останусь – попрошу прощения.

– Не забудь!

Никаноров ждал меня с ребятами там, где и условились. В заброшенной деревушке в восьми километрах от нашего лагеря. С полковником было всего четверо его бойцов.

– Экипируйтесь! – после короткого приветствия Андриан раздал моим подчиненным шесть пулевых подсадок.

Как только Степаныч, Млынский, я, Водорезов, Кравцов и Игорь закрепили подсадки, полковник Анд произнес:

– Теперь расходимся! Ликвидаторы будут здесь минут через пятнадцать!

– Это точно? – задал я довольно-таки дурацкий вопрос.

– Мы вычислили их наблюдателей, прошлись довольно близко от их «лежки» и довольно громко обсудили наш визит в эту деревушку. Вроде как для переговоров с тобой, Вечер.

Все верно! По легенде – мы должны встретиться под белым флагом и обсудить… А вот что обсудить, этого не знали ни я, ни Андриан Куприянович. Но самое главное – этого не знали те, кто должен нас ликвидировать. А уж им ОЧЕНЬ захочется это узнать. Они вышлют своих разведчиков и увидят следующее. Толком не начавшись, переговоры заходят в тупик, неожиданно один из бойцов хватается за автомат. Короткая перестрелка на открытой местности, почти все убиты, либо тяжело ранены. Такова десантная дипломатия. Задача ликвидаторов упрощена. Им останется лишь добить раненых и отрапортовать о выполнении задания.

– Никаноров тебя вроде не узнал? – спросил я у Степаныча, когда мы отошли на край деревни.

– Узнал, – кивнул Нефедов. – Просто с объятиями лезть не любитель… Зрители должны бы уже подойти, – посмотрев на часы, проговорил Степаныч.

Я согласился.

– Должны.

Между тем с правой стороны появились двое никаноровских бойцов с высоко поднятым белым флагом. Это означало, что зрители подошли. В таких вещах полковник Анд не ошибается. Стало быть, наш спецназовский спектакль начинается. Без звонка и без занавеса…

Итак – отделение первое!

Глава 15

Кравцов и Млынский взяли обоих парламентеров на мушку, сами при этом остались в укрытии. Я вышел навстречу никаноровским бойцам, держа перед собой обе руки, ладонями вперед. За моей спиной возник Степаныч, держа оружие стволом вниз, но готовый пустить его в ход при первой же необходимости. С боков появились Водорезов и Игорь, как бы страхующие, на самом деле лишь отвлекающие на себя внимание.

– Где ваш командир? – не слишком любезно поинтересовался я у парламентеров.

– Ждет, – без какой-либо интонации ответил тот, что держал белый флаг.

– Пусть идет сюда, – проговорил я.

– Такого уговора не было, – произнес флагоносец.

– А что тут такого? – развел я безоружными руками. – Вот я же здесь и ничего.

– Ничего, – послышался из-за спин парламентеров знакомый глухой голос, принадлежащий полковнику Анду.

Самого Никанорова видно не было.

– Говорить будем или в прятки играть? – спросил я, стараясь выглядеть предельно непринужденным.

– Пусть два твоих автоматчика из укрытий выйдут, – послышалась жесткая команда Никанорова.

– Не понял, – как-то по-дурацки отозвался я.

– Даю четыре секунды! – еще жестче скомандовал в ответ Никаноров.

Вместо ответа я махнул правой рукой и издал свист, похожий на крик редкой птицы. Через пару секунд в поле зрения нашего противника появились Млынский с Кравцовым.

– Так-то лучше. – Андриан вырос за спинами обоих парламентеров и шагнул мне навстречу.

Теперь весь мой отряд был под прицелом никаноровских бойцов. В реальной жизни я бы никогда такого не допустил. Но сейчас был спектакль, а в пьесах всегда одна сторона немного глупее другой. В жизни, впрочем, тоже. Иногда.

– Что ты хочешь предложить мне и моему отряду? – перешел наконец к переговорной части Никаноров.

– Деньги и гарантию безопасности, – ответил я строго по тексту нашей «пьесы».

– Что ты можешь нам гарантировать? – заметно и, пожалуй, несколько по-театральному нервничая, спросил Никаноров. – Ну-ка давай подробней!

– Не «нукай», не запряг! – В свою очередь, и у меня сдали нервы. Как мне показалось, чуть менее театрально, чем у моего собеседника.

– На полтона ниже, подполковник!

С этими словами Никаноров выхватил из-за пояса пистолет «люгер» и направил его в мой корпус. Что ж, эпизод из положения экспозиции перешел к усложнению.

– Вот этого не надо, – чуть опустив ладони, проговорил я недобрым голосом.

Наши зрители мало что понимают сейчас – что за «гарантии», что за подробности с деньгами, но смотрят с большим интересом, ожидая развязки. И она наступает.

– Суки рваные! – слышу я за своей спиной истошный вопль Млынского.

И тут же слышится автоматная очередь. У нашего невыдержанного майора башню на сей раз сорвало окончательно. Видеть оружие, направленное в грудь командиру, оказалось для Сереги невыносимым испытанием. Никаноров вскрикнул, выронил «люгер» и схватился за грудь, которая секундой раньше буквально взорвалась фонтанчиками крови и рваными лоскутами камуфляжной куртки. Да, умели когда-то спецэффекты делать на «Мосфильме». Мне пришлось отпрыгнуть в сторону, упасть в канаву, одновременно выхватывая пистолет Стечкина с холостым зарядом. К слову сказать, в потайной кобуре у меня находилось оружие и не с холостыми патронами. Точно так же, как и у всех моих бойцов. В свою очередь, у Никанорова и его гвардии тоже кое-что имелось. Краем глаза я увидел, как Кравцов и Водорезов рухнули в пыль. Их естественной пластике позавидовали бы и голливудские мастера трюков и киношных боев. Однако, в отличие от киношного боя, бой реальный (тем более на открытой местности) должен быть скоротечным. Иначе зрители нас освищут… Я чуть приподнялся из канавы, направил «стечкин» в сторону флагоносца, который полусидя «поливал свинцом» моих гвардейцев. К счастью, я оказался в его поле зрения, он выронил автомат и схватился за живот. Рухнул же он куда менее эффектно, нежели Коля с капитаном Кравцовым. Между тем переводчик Игорь исхитрился «сразить» автоматчика, который прикрывал Никанорова со спины. Но и самого Игоря почти сразу же «свалила» на землю вражеская пуля. «Раненый» автоматчик, что лежал рядом с флагоносцем, ухитрился перезарядить свой пистолет-пулемет и открыть огонь. «Задел» он и меня. Я нажал кнопку микропульта, замаскированного на ладони, и на моем правом плече тут же обозначилось темно-бурое пятно. Я зарылся лицом в жесткие, колючие кусты, имея при этом возможность наблюдать финал боя. Дольше всех держался опытный Степаныч, но и его «сразил» раненый никаноровский боец, сумевший укрыться за одной из сохранившихся построек…

Итак – пауза!

Не слишком длинная, но дающая возможность оглядеть поле битвы и оценить наши актерские способности. На это уходит минуты полторы, если не больше. Смотреть на часы я не могу, я ведь, как минимум, тяжело раненный.

– Эй, бойцы! Есть кто живой?

Итак, отделение второе. На сцену выходят сразу несколько новых персонажей. Текст свой они произносят по-русски, без акцента:

– Отзовитесь, мужики!

– Неужели всех?! – спрашивает один из «новых героев», судя по виду и манерам, старший группы ликвидаторов.

– Даже поверить трудно, – отзывается другой.

Я хорошо его вижу и слышу. Высокий, бородатый, и акцент у него весьма заметный. Это чеченский боевик. Лет шесть назад его фоторобот имелся у всех командиров спецподразделений, так как он находился в федеральном розыске за целую серию терактов в российских городах.

– Аллах на нашей стороне! – усмехнувшись, говорит старший чеченцу.

– Ты в Аллаха не веришь, – довольно недобро усмехаясь в ответ, произносит чеченец.

Старший вообще ни в кого не верит, хотя у него есть свой бог и имя его – Доллар. Он не кавказец, явно из наших, боюсь, что даже из средней полосы. Когда-то окончил военное училище, уже при нынешних властях окончил, он ведь молодой, лет двадцать восемь-тридцать, не более. И вот нашел себя. Тоже, как говорит Андриан Куприянович, первичное накопление капитала.

Пленный вертолетчик не обманул, ликвидаторов и в самом деле было двенадцать. И все они оказались на нашей «сцене». Это было очень неосмотрительно с их стороны, но, как я уже заметил, – в жизни, как и в пьесах, одна сторона зачастую оказывается чуть глупее другой. Стало быть, играть той стороне придется по законам нашей драматургии. Что и происходит. С правого фланга раздаются пулеметные очереди. Что ж, Никаноров весьма грамотно разместил и замаскировал своего пулеметчика! Четверо тут же рухнули, точно скошенные невидимым серпом. Остальные восемь рванулись, заметались на пятачке, паля наугад. Тут-то и произошло самое интересное. В драматургии это, кажется, называется кульминацией. Редко мерзавцы такое видят, ох редко! Убитые ими покойники оживают и вершат свой суд. Такого даже в голливудских блокбастерах не припоминаю. Ожившие Кравцов, Степаныч и Водорезов в считаные мгновения уничтожили еще троих. Млынский исхитрился обезоружить и скрутить четвертого, который, на свое несчастье, оказался слишком близко с истекающим киношной кровью Серегой. Пулеметчик замолкает, чтобы не задеть нас, но его огневая мощь нам сейчас не особенно и нужна. Пятого и шестого успешно укладывают Игорь и Коля. Ноги седьмого, старшего, подсекает оживший Никаноров и успешно обезоруживает. Восьмой прыгает прямо на меня, он еще не понял, что покойнички живехоньки, пытается перезарядить свой пистолет-пулемет. Обезоружить восьмого для меня лишь дело техники, уж больно в удобном положении он оказался надо мною. Точно как в учебном пособии по рукопашному бою.

– Чего еще умеем, – слышу я над ухом довольный голос Никанорова.

– Совсем немного, но умеем? – ответил я, обернувшись.

– Спасибо, Андриан! – произнес Степаныч, вытирая с физиономии и усов киношную кровь.

– Гриша… – только и произносит Никаноров, точно впервые увидел Нефедова. – Здорово, инструктор!

Только сейчас давние приятели позволили себе обняться, но ненадолго.

– Трое пленных, остальные там, куда должны были отправить нас, – произнес неожиданно разговорившийся молчун и увалень Кравцов.

Среди пленных был старший и еще двое, не слишком похожие ни на славян, ни на кавказцев. Все трое молча и угрюмо ждали своей участи. Сергей оглядел трупы погибших, остановился рядом с чеченцем, которого застрелил Степаныч.

– Ну вот, – негромко произнес Млынский, – полдела сделано.

– В смысле? – столь же негромко поинтересовался я.

– Этот урод… Равшан, полевой командир. Он был тогда главным… Когда погибла моя жена, – с паузами, прерывисто ответил Сергей.

– Держись, Серега, – ободряюще произнес я. – Еще полдела за тобой.

Из укрытия показался и пулеметчик со своим оружием. Тем самым, которое Никаноров назвал КЛАДОМ ДЛЯ ПАЛАЧА. «НИ ОДИН НЕ УЙДЕТ», – такими были слова Андриана Куприяновича. Пока что ни один и не ушел…

Но впереди было третье отделение!

– Допросить успеем, – произнес Никаноров, обращаясь как к своим подчиненным, так и ко мне с гвардией. – Давайте, мужики, сфотографируемся. Память как-никак. Традиции…

В самом деле, у спецназа КГБ-ФСБ есть такая традиция. Перед штурмом дворца Амина в Афганистане фотографировались, после Норд-Оста фотографировались. Все строго, не для посторонних глаз, но карточки на память сохранились. В руках у Никанорова появился маленький цифровой фотоаппарат.

– Ты, пулеметный бог, тоже давай сюда, – кивнул пулеметчику Никаноров.

Тот поставил пулемет на землю, причем поставил в весьма удобном боевом положении, подошел к Андриану Куприяновичу.

– Группируемся! – скомандовал Никаноров, и весь наш немногочисленный отряд обступил полковника с разных сторон.

Млынский, Степаныч, Водорезов, Игорь, Кравцов… Четверо никаноровских бойцов, включая пулеметчика. Мы с Никаноровым. Всего – одиннадцать человек.

Но сейчас нас останется десять.

– Так, а кто нас щелкнет? – поинтересовался Никаноров – Ну-ка, давай ты! – обратился он к одному из своих бойцов.

– Да я с этой техникой обращаться не умею, – отозвался тот. – Привык к «поляроиду».

Вот сейчас. Сейчас произойдет…

Отделение третье.

ФИНАЛ.

– Оружие пирамидкой сложите! – продолжал отдавать распоряжения Никаноров.

В самом деле, с точки зрения удачного фотокадра, сложенное в пирамиду оружие будет выглядеть очень эстетично. А на фоне его – мы.

– Так кто нас сфотографирует? – поинтересовался Андриан Куприянович, как только оружие было сложено.

Вся наша смешанная группа стояла напротив пулемета. Сейчас, сейчас… Сейчас ОН вызовется сделать первый снимок. И непременно попросит, чтобы потом сфотографировали и ЕГО. Главное, подойти к пулемету… А фотоаппарат пригодится ЕМУ после. Чтобы запечатлеть наши трупы, то есть выполнение ЕГО основного задания. Сейчас, сейчас… И Серега Млынский увидит Упыря, виновного в гибели его юной жены. Главное, чтобы у майора не сдали нервы.

Кто встанет за пулемет? Как томительно медленно текут секунды…

– Давайте я! А потом кто-нибудь меня снимет.

Водорезов?! Не может быть! Эх, Коля, Коля… Тебя снимут, не переживай.

Николай берет фотоаппарат, подходит почти вплотную к пулемету.

– Оружие сними, мешает, – это замечание он делает Игорю, который почему-то не стал ставить в пирамиду свой автомат.

Переводчик просто снимает автомат с плеча и ставит у ног. Я отмечаю, что Игорь по-прежнему нервничает, лишь борода скрывает дергающиеся лицевые мускулы. Впрочем, он всего лишь «переводяга», почти что «пиджак». Однако в боевых действиях показал себя на должном уровне. Водорезов опускается на колено, подносит аппарат к лицу. Щелк!

– Еще раз? – спрашивает Коля.

Его худощавое лицо безмятежно и расслабленно.

– Достаточно, – говорю я, стараясь не выдать волнения.

Водорезов пожимает плечами, вместе с аппаратом возвращается к нам. И как только он приближается к нам вплотную…

– Теперь давайте я вас щелкну! – раздается немного хриплый басовитый голос, а цифровой фотик уже в огромных ручищах.

– Щелкни, Кравцов, – произношу я свое решающее командирское слово.

Кравцов дергает ртом. Ох, как непривычен этот жест для увальня. Идет к пулемету неспешным шагом, поравнявшись, оборачивается. «Щелкай, щелкай быстрей, капитан!» – зло подгоняю я Кравцова. Или я опять ошибся?! Точнее, мы с Никаноровым?! Капитан бросает беглый взгляд на пулемет. Потом подносит аппарат к лицу, опускается на одно колено. Потом на оба. Да, при его росте лучше фотографировать полусидя… Щелчок… И тут же аппарат падает на землю, а кравцовские ручища хватаются за пулемет. Всех нас оглушает долгая очередь…

Далее немая сцена. Очень непродолжительная. Мгновенно сориентировавшиеся Млынский и трое никаноровских бойцов вскидывают оружие и берут ошарашенного Кравцова на мушку. Бежать ему некуда. Как и нам, в том случае если бы никаноровский пулеметчик не зарядил «находку для палача» холостым боекомплектом. Местность на нашем боевом пятачке открытая.

– Все, Упырь! – произносит Сергей и, поравнявшись с Кравцовым, бьет его прикладом в солнечное сплетение, потом в голову.

Кравцов теряет равновесие, хрипло кашляет. Один из никаноровских бойцов мгновенно связывает ему руки за спиной специально приготовленной бечевкой.

– Так, выходит, щелкнуть нас хотел, – кивнув на пулемет, подвел итог Степаныч.

И привычно дернул заметно седеющими усами.

Часть вторая

Глава 1

Самолет шел на посадку. Ну вот, как говорится, здравствуй Родина… И «шоколадная мафия». Огни военного аэродрома были все ближе и ближе, и наконец транспортник выпустил шасси и приземлился. Генерал Леонтьев лично встречал меня у трапа в сопровождении небольшой свиты – троих крепких ребят в штатском. Сам генерал, впрочем, тоже был в гражданском, при этом в весьма недешевом плаще.

– Почему один? Что произошло? – после приветствия тут же спросил меня Леонтьев.

– Боевая задача выполнена, – отрапортовал я.

– Давай подробней! Где руки Никанорова?

– Здесь, – кивнул я на темно-зеленую армейскую сумку-рюкзак, которая висела у меня на левом плече.

Генерал посмотрел на меня как-то не слишком доверчиво, но проверять рюкзак сразу же не бросился.

– Где остальные? – продолжил он в столь же нетерпеливом, жестком тоне.

– Об этом я могу сообщить только вам лично, – намекая на свиту генерала, я взглянул в сторону троих парней.

– Поехали, – кивнул Леонтьев.

В джипе меня усадили на заднее сиденье, двое накачанных ребятишек сели по бокам. Сам генерал поехал в другом джипе, что меня очень устраивало. Дорожных бесед я не люблю, шум двигателей мешает сосредоточиться. Интересно, куда меня сейчас везут? В любом случае, нужно расслабиться, немного отдохнуть перед предстоящей беседой. По счастью, генерал не счел нужным обезоруживать меня, и пистолет Стечкина, а также два запасных боекомплекта находились при мне. Итак, вновь «где-то там впереди война…». В самом деле, почему, собственно говоря, я один? Что произошло после «немой сцены» третьего, заключительного отделения?

– Мое мнение – расстрелять без всяких вопросов, – проговорил майор Млынский, дернув стволом автомата в сторону стриженой головы Кравцова.

Остальные с выводами не спешили, но, похоже, большинство было согласно с Млынским. После почти двухминутной паузы слово взял Никаноров как старший по званию:

– Дашь интервью, капитан?

При этом Никаноров взглянул на небольшую цифровую камеру в своих руках. Только что на нее были записаны три весьма интересных «интервью», которые дали захваченные нами пленники.

– Все равно грохнете, – угрюмо отозвался Кравцов.

– Все равно не все равно, – произнес Никаноров. – А шанс выжить у тебя появится. Все зависит от того, что ты расскажешь и как будешь вести себя дальше.

При последних словах лицо Млынского перекосила злобная усмешка, но Сергей сдержался.

– Хотите, чтобы я на суде показания дал? – еще более угрюмо проговорил Кравцов.

– Очень, – кивнул Никаноров.

– До суда еще добраться надо.

– Теперь доберемся, – очень уверенно заявил Андриан.

Физиономия Увальня нервно задергалась. Впервые я видел, чтобы Кравцова пробирала такая дрожь.

– Мне теперь один черт, – хрипло отозвался Кравцов.

– Кравцов, или как тебя там? Я ведь до трех считать не буду.

При этих словах Никаноров кивнул на видеокамеру, затем на Млынского, по-прежнему направлявшего ствол автомата в сторону кравцовской башки.

– Один черт, – повторил Кравцов. – Включай! – дернул он головой в сторону камеры.

И поведал Кравцов в своем «интервью» весьма интересные вещи.

– Теперь Леонтьеву и семейству Глушковых не отвертеться, – не скрывая удовлетворения, произнес Никаноров, когда мы просмотрели все четыре «интервью», сидя в штабе Андриана Куприяновича.

– И чего? – с заметным скепсисом поинтересовался я.

Скепсис мой был вызван совершенно искренним вопросом. Что делать дальше, я не представлял.

– Глупый вопрос, Валентин, – как ни в чем не бывало отреагировал Никаноров. – Здесь изложены такие факты, которые Генеральная прокуратура и ГВП[14] просто обязаны проверить. Я заставлю всю эту генеральскую и чиновничью сволоту ответить по закону. И ты, как действующий офицер, обязан мне в этом помочь!

– Вы верите в закон? – спросил я.

– Я обязан его соблюдать! Как и ты, подполковник.

– Давненько вы на Родине не были, – только и произнес я.

– Мы вытащим этих мерзавцев на всеобщее обозрение. Что тогда будет делать Генеральная прокуратура? Интересно ведь, правда?

Сейчас полковник Никаноров говорил с каким-то мальчишечьим задором. А ведь в самом деле, что будут делать наши правоохранители, имея столь неопровержимые улики и признания? А если Глушковы и Леонтьев попытаются укрыться за границей, то и оттуда их просто-таки обязаны будут выдать! «Узников совести» из этих убийц и уголовников не получится… Серьезную кашу заваривает Андриан Куприянович!

– Предлагаете передать копии этих признаний одновременно в Генеральную прокуратуру и ведущие СМИ? – продолжая говорить со скепсисом, задал я вопрос.

– Именно так. Озадачим Фемиду, а заодно и все прогрессивное человечество.

– Ох, немного его осталось, Андриан Куприянович.

– Слушай, Валентин, ты что, меня за пацана зеленого держишь? Вместе мы сила. Раз стали сотрудничать, нужно идти до конца. Ты не думай, в Москве у меня связи остались, конспиративные квартиры. Не в джунгли и не в пустыню воевать едем.

– На родную Родину, – закончил за Никанорова я. – Знаете такую народную мудрость, Андриан Куприянович: не складывать все яйца в одну корзину?

– Стоп! – не раздумывая, поднял вверх палец Никаноров. – Ты хочешь сказать… Ну говори, говори сам.

– Если мы все вместе отправимся в Москву, то, возможно, нам действительно придется повоевать. Леонтьев попытается нас нейтрализовать, скорее всего, уничтожить. А у него связи и в МВД, и в Генпрокуратуре, и в ФСБ, вы же сами знаете… Если мы будем все вместе, против нас легче всего будет сфабриковать уголовное дело, изобразив нас террористами, изменниками Родины, да кем угодно.

– Это будет хлопотно, – не слишком уверенно покачал головой Андриан.

– Хлопотно, но реально. Особенно если учитывать финансовые возможности Леонтьева и Глушковых. Я не говорю уже о том, что они попытаются физически ликвидировать нас.

– Это еще хлопотнее.

– Очень даже может быть. Но сражаться нам придется не в джунглях и не на поле боя, а там, где у этих мерзавцев слишком многое схвачено.

– И ты предлагаешь… – Никаноров не договорил, сделал выразительную паузу, вновь давая мне возможность закончить фразу за него.

– В Москву должен отправиться кто-то один.

– И кого предлагаешь?

– Кого-кого?! – проговорил я с вернувшейся ко мне скептической интонацией. – Себя, разумеется… Если не вернусь, пойдет Степаныч… Вы будете третьим. Уже с учетом прежних ошибок. Только третьим вам быть не придется.

– Уже просчитал? – спросил Никаноров.

– Просчитал, – кивнул я. – Только вы мне дайте на всякий случай адреса ваших конспиративных квартир, ну и где деньги в случае чего достать.

– И еще пару адресов верных людей, – кивнул Андриан.

Героически погибать я не собирался. Негероически, впрочем, тоже. Просто иных выходов я не видел. Либо мы должны навсегда остаться в этих джунглях и ждать следующую «ликвидаторскую экспедицию» от генерала Леонтьева, либо должны будем явиться к нему сами. Если мы явимся к нему всем отрядом, генерал обезумеет от страха и ярости и бросит против нас все имеющиеся у него силы, вплоть до ракетных комплексов и стратегической авиации. Среди пилотов этой авиации могут, увы, найтись те, кто не прочь заработать первичный капитал, а деньги у леонтьевской банды имеются. Если же я явлюсь к генералу один… Вряд ли Леонтьев испугается одного-одинешенького подполковника. Поэтому убивать сразу он меня не будет. Он вообще постарается разобраться со мной без лишних свидетелей и шума. А это значит, шансы выжить у меня есть!

А вечером этого же дня случилось следующее. Кравцова и троих остальных пленников мы держали в импровизированной тюрьме недалеко от никаноровского штаба и не слишком хорошо представляли, что с ними делать дальше. С одной стороны, все четверо были законченными мерзавцами и предателями, но, с другой стороны, они дали ценные показания, кажется, ничего не утаили. Серега Млынский придерживался мнения, что всех четверых надо отправить в расход, Андриан колебался. Кстати говоря, перед Дятловым Серега таки извинился…

Когда стемнело, один из охранников тюрьмы, боец из никаноровского отряда, заглянул за решетку проверить, что делают пленники. К его изумлению, все четверо лежали окровавленными и не подающими признаков жизни. Тело Кравцова с окровавленным вспоротым животом лежало у самой двери. Охранник вызвал еще троих бойцов, и только тогда они вошли внутрь. Осмотрев тела, они пришли к выводу, что все четверо зверски убиты. Однако, когда охранник стал осматривать Кравцова, тот неожиданно ожил, выхватил у охранника автомат и открыл огонь по остальным…

Когда мы прибежали на выстрелы, Кравцова уже не было, трое охранников были убиты, четвертый ранен, но, по счастью, не слишком тяжело.

– Что же вы так?! – накинулся Никаноров на уцелевшего бойца.

– У него пульс… не прощупывался, – пробормотал тот.

– Стало быть, спецназ ВДВ и этому учат? – хмуро переглянулся со мной Никаноров.

– Секунды на четыре, не больше, – ответил я. – Полковник Миенг учил, из военной разведки народной армии Вьетнама.

– Слыхал про такого, – кивнул Никаноров. – Вот теперь будет у нас работа. Этого ублюдка по джунглям искать. Впрочем, тебя, Валентин, это уже не касается.

Меня и в самом деле это не касалось. Ранним утром следующего дня я отправился в условное место, которое нам до этого указали ныне покойные пленники. Там, на большой поляне, я развел костер с помощью ярких, цветных пирофакелов. Не прошло и пятнадцати минут, как в небе показался вертолет. Когда он сел, я сказал условную фразу-пароль и получил отзыв.

– А почему один? – недоуменно позволил себе поинтересоваться пилот.

– Так уж сложилось, – ответил я.

Больше вопросов не последовало. Вертолетчик должен был забрать ликвидаторов после того, как они разделались бы с нами…

Долго ли коротко, но мы сперва добрались до одного аэродрома, потом я перелетел до другого, потом до третьего, который оказался российской военной базой. Там меня забрал леонтьевский транспортник, который и доставил в Москву.

Не знаю, поймали ли на сей час Кравцова или он бегает где-то по джунглям, питаясь змеями и гусеницами? Однако он оказался настоящим профи. Уложил сразу троих, причем весьма нехилых ребятишек. Или сумел их как-то обмануть? Мне бы такое удалось? Что теперь говорить. С Кравцовым я вряд ли когда-нибудь встречусь… А эти, наемнички во главе со старшим, не обманули. Бог им теперь судья.

Леонтьев привез меня отнюдь не в разведуправление ВДВ, а на какой-то загородный объект, окруженный высоченным забором, из-за которого слышался глухой, басовитый собачий лай.

– Ротвейлеры или «азиаты»? – поинтересовался я у одного из сопровождающих меня бугаев.

– Алабаи, – ответил тот.

Не прошло и минуты, как мы оказались в большом зале, очень похожем на гостиную, только без окон и излишней роскоши. Генерал Леонтьев распорядился, чтобы нас оставили одних.

– Ну, докладывай, Валентин Денисович, – тоном подобревшего человека распорядился Леонтьев, как только мы остались одни.

Я достал из рюкзака коробочку с диском, извлек его оттуда и вставил в DVD-приставку.

– Сейчас сами все увидите, – сообщил я.

Мы были одни, и меня это очень устраивало. Генерала тоже. Причем даже больше, чем он сейчас предполагал. На экране появилась побитая физиономия старшего «команды ликвидаторов». Генерал не произнес ни слова, стараясь оставаться невозмутимым.

– Я такой-то такой-то, бывший капитан Российской армии, – заговорил с экрана старший. – Готов рассказать о том, как под воздействием своего непосредственного начальника генерал-майора Леонтьева Николая Борисовича вступил в преступный сговор с чеченскими боевиками и международной наркомафией.

Глава 2

– Это все? – сухо спросил Леонтьев, когда старший окончил свое «интервью».

– Нет, – ответил я. – Продолжать дальше?

– Валяй, – кивнул генерал.

Пока что ему удавалось держать себя в руках, демонстрируя мне хладнокровие и уверенность в своих силах. Следующим говорил второй пленник, затем третий. Их рассказы были недолгими. Потом на экране появился Кравцов. Увидев его, Леонтьев не совладал с собой и нервно хмыкнул. Однако выслушал до конца молча и без комментариев. Когда экран погас, генерал, выжидающе уставился на меня.

– Как вы понимаете, я не зря сделал так, чтобы эту запись никто, кроме вас, не видел, – прер– вал я затянувшееся молчание. – Особенно ваши деловые партнеры Глушковы.

– Так ты что, шантажировать меня явился? Деньги нужны? – ухмыльнулся Леонтьев.

– Ага, – кивнул я. – Первичное накопление капитала.

– И много тебе?

– Сколько не жалко, – ответил я. – Ладно, пошутили и будет. Я прибыл сюда, чтобы изложить наш ультиматум.

– Чего?! – дернулся, потеряв всякую выдержку, Леонтьев.

– То, что слышите! Вы, генерал, немедленно напишете чистосердечное признание для Генпрокуратуры.

– Во как, – сумев взять себя в руки, покачал блондинисто-лысеющей головой Леонтьев. – Может, мне еще и застрелиться?

– Это ваше дело… Но я, точнее мы с полковником Никаноровым, решили дать вам маленький шанс.

Услышав о Никанорове, Леонтьев сморщился, словно надкусил кислую-кислую сливу.

– Шанс частично искупить свою вину перед Родиной, а также выйти сухим из воды, – продолжил я.

– Частично сухим? – уточнил Леонтьев.

– Это уж как у вас получится.

Продолжить я не успел, так как у генерала в кармане зазвонил мобильный телефон.

– Я занят, – чуть ли не прорычал в него Леонтьев. Но через секунду сменил тон: – Да, Филипп Семенович, – проговорил он уже другим голосом. – Что, прямо сейчас? А что случилось?!

Филиппом Семеновичем зовут Глушкова-старшего. Это я хорошо запомнил. И сейчас этот Филипп Семенович явно настаивает на немедленной встрече. Что это? Простое совпадение? Узнать о нашей с Леонтьевым беседе ни старший, ни младший Глушковы никак не могли.

– Хорошо, но только через два часа, – проговорил Леонтьев и отключил телефон.

– Что-то произошло? – невозмутимо поинтересовался я.

– Ничего. Говори свой ультиматум, только покороче.

– Конечно, конечно, – закивал я. – Вам ведь нужно подготовиться к встрече с господами Глушковыми. Они ведь могут заявиться и раньше.

– Это не твоя забота! – рявкнул генерал.

– Ну, слушайте. Ваша смерть ни Никанорову, ни мне не нужна. Если бы, генерал, я поставил задачу вас грохнуть, я бы грохнул, будьте уверены. Но я не бандит и не киллер. Вы должны отвечать по закону. Закону нашего государства. Скорее всего, вы получите пожизненное. Если не отменят мораторий на смертную казнь.

– Это ты называешь «сухим из воды»? – неожиданно флегматично отозвался генерал. – Сейчас я вызову санитаров, и ты, Валентин, немного отдохнешь в спецпсихбольнице закрытого типа, – усталым голосом проговорил Леонтьев. – Возможно, что и пожизненно отдыхать там будешь.

– Нет, генерал. Чем быстрее ты напишешь чистосердечное, тем лучше, – я неожиданно для самого себя перешел с Леонтьевым на «ты». – Не надо даром терять время. Или наше кино тебя не убедило?

– Да так себе ваше кино…

– На «Оскар» не претендуем, – развел руками я.

– Это не только мне приговор, это тебе, Вечер, и твоей банде приговор. В первую, запомни, в самую первую очередь.

– Ты ведь нас уже один раз приговорил. Только вот с палачами осечка вышла, – кивнул я в сторону телеэкрана. – А насчет банды не надо! Уголовник ты и твои подельники! Да я тебя прямо сейчас пристрелить могу. Или взять в заложники!

Моя рука при этом уже лежала на «стечкине», удобно укрытом в потайной кобуре.

– Стало быть, как волка обложили. Недооценил я тебя… Или переоценил?

Леонтьев старался сохранить хладнокровие, но с каждым мгновением ему это удавалось все труднее и труднее. В самом деле – в моих руках оружие, в его телевизоре очень интересное кино.

– У тебя и у Глушковых будет возможность бежать! – тут же сообщил я. – До того, как Генеральный прокурор подпишет санкцию на ваш арест.

– За что такая милость?

– Не люблю загонять людей в угол. А потом… У каждого своя работа. Я свою сделал. Теперь очередь Генпрокуратуры, ФСБ и Интерпола. Пусть поработают, экстрадируют тебя, потом судят. Я – десантник, а не прокурор.

– Покойник ты, Вечер.

Произнес он это неожиданно твердым голосом, и бесцветные глаза генерала стали ледяными.

– Только после тебя, – ответил я, окончательно дав понять, что смогу выстрелить и через одежду. – А теперь самый разумный совет. Ты принимаешь решение после разговора с Глушковыми. Ты ведь явно нервничаешь, чувствуешь, что их визит не случаен.

– А ты?

– Я тоже это чувствую, но к их визиту непричастен. По-моему, они явятся несколько раньше, чем обещали. То есть с минуты на минуту.

Некоторое время мы оба молчали. Леонтьев пытался осмыслить весь информационный поток, что вылился на него за последние полчаса. В самом деле – с одной стороны, он обложен и прекрасно понимает, что это серьезно. Никаноров, я, Степаныч и остальные хватку не ослабят, у генерала в этом сомнений нет. Именно поэтому он и мечтал уничтожить нас всех руками друг друга. Сейчас же у гэрэушника появился шанс сбежать со своими капиталами в какой-нибудь укромный уголок планеты. Искать его будет Интерпол, разведка, но не спецназ ВДВ. Откажется от моего предложения – загремит под следствие, и это как минимум. Чтобы окончательно убедить Леонтьева в неизбежности такого финала, я достал из своего рюкзака небольшой прибор с кнопками, маленькой антенной и совсем крохотным монитором. И подключил его к леонтьевскому телевизору.

– Поговорите со старинным приятелем, – набрав на приборе несколько цифр, я протянул переговорное устройство генералу. Сам не заметил при этом, как снова обратился к Леонтьеву на «вы». Чертова субординационная привычка.

А на экране телевизора через пару секунд возник полковник «Вымпела» Андриан Куприянович Никаноров.

– Привет, – как ни в чем не бывало произнес Никаноров. – Что скажешь, Николай Борисович?

Леонтьев говорить не торопился, смотрел то на экран, то на меня.

– Как видишь, мы даем тебе шанс, – продолжил Никаноров. – Но с твоей преступной деятельностью будет покончено, и ты навсегда покинешь нашу страну.

– Подумать надо, Андриан, – проговорил наконец Леонтьев. – Двое суток!

– Нет, – категорически отозвался Никаноров. – Два часа, не более.

Я между тем соображал, сообщать полковнику о визите Глушковых или нет. Ведь этот визит, скорее всего, случаен, а Леонтьев не такой дурак, чтобы ставить обо всем в известность тех, кого собирается сдать.

– Через два часа переговорим, – принял наконец решение Леонтьев.

– Андриан Куприянович, что с Кравцовым? – задал я вопрос.

– Млынский с ребятами его ищут, – ответил Никаноров.

Если Млынский, то более вопросов не имею. Серега достанет Упыря из-под земли.

– Желаю приятно провести эти два часа, – сказал на прощание Никаноров, и экран погас.

– Стало быть, упустили Кравцова? – усмехнулся, точно ощерился, Леонтьев.

– Временные трудности, генерал, – ответил я.

– В этой жизни все временно, – тоном доморощенного философа заметил Леонтьев.

– Надеюсь, Глушковым о моем визите и тем более нашем разговоре вы сообщать не станете.

– Посмотрим.

При этих словах я молча кивнул на потайную кобуру. Генерал хотел было что-то ответить, видимо, что-то по-генеральски достойное и уничижительное для подполковника, но в этот момент у него затренькал мобильник.

– Да, проходите, я готов вас принять, – произнес Леонтьев и тут же бросил вопросительный взгляд на меня.

– Надеюсь, разум вас не покинет, – отозвался я, всем своим видом давая понять, что желаю присутствовать при беседе с Глушковыми, тем более, что в лицо меня папа и сын не знали.

Не прошло и минуты, как в наш кабинет вошла целая процессия. Первым шел немолодой, довольно высокий и полный господин в позолоченных очках на крупном пористом носу. Следом за ним – господин помоложе лет на тридцать, но в остальном полная копия первого, включая позолоченные очки и большой бесформенный нос. Господа Глушковы собственной персоной. Следом за ними шел маленький пузатенький кучерявый человечек неопределенного возраста. Наверняка картавит, и наверняка это личный адвокат Глушковых Шпеллер, о котором мне рассказывал Степаныч. Четвертым был мужчина лет сорока пяти, одетый в форму полковника милиции. Его усатая физиономия также была мне знакома – года три назад он давал интервью по всем телеканалам. Тогда прогремело дело о милицейских «оборотнях в погонах». Этот полковник был начальником отдела МУРа, в котором все арестованные «оборотни» и служили. В телеинтервью начальник клялся, что ни сном ни духом не ведал, чем занимаются его подчиненные. Не знаю, поверили ли зрители, а вот прокуратура поверила. Генералом полковник не стал, но и МУРа не покинул.

– Ты не один? – спросил Филипп Семенович Глушков, мазнув по мне барственным взглядом.

– Как видишь, – ответил Леонтьев.

– Мы, кажется, знаем, кто ваш гость, – произнес бывший начальник муровских «оборотней».

– И он, разумеется, нас не покинет, – мило улыбнулся Глушков-младший.

– Что случилось, Филипп? Что за срочный визит? – перешел к делу генерал Леонтьев.

– Присядем, – кивнул седеющей головой Филипп Семенович, и все вновь прибывшие оказались за леонтьевском столом.

Сам Глушков-старший, точно нарочно, сел напротив меня.

– Разговор у нас, скорее всего, будет долгим, – тоном председателя на собрании проговорил Филипп Семенович и уставился на меня своими сильно уменьшенными линзами очков глазами. – Вы ведь не торопитесь, Валентин Денисович?

Вот так «мягкая посадка»! Я, разумеется, не тороплюсь. Но вот откуда эта очкастая тварь знает мое имя-отчество? Стало быть, знает, зачем и почему я здесь! Но откуда?! Бросив быстрый взгляд на Леонтьева, я заметил, что у генерала заметно дернулись руки. «Сюрприз» для него был ничуть не меньшим.

– Мне торопиться некуда, – только и произнес я.

– Нам тоже, – согласился со мной Филипп Семенович. – Кино уже посмотрели? – кивнув на телевизор, повернулся он к генералу.

– Посмотрели, – дернув лицевой мышцей, ответил Леонтьев.

Про «кино» тоже знают. И, скорее всего, знают, что «кино» не для «Оскара».

– Ну что ж, господа офицеры, – оглядев поочередно Леонтьева, меня и милицейского полковника, проговорил Глушков-старший. – Расставим точки над «i».

Расставим. Полковник милиции поднялся со своего места и открыл дверь, ведущую в коридор. Сперва в помещении оказались трое крепких парней. Хоть они и были в штатском, но по их движениям было видно, что они прошли специальную подготовку, а следом за ними через секундную паузу перед нами предстал…

Капитан Кравцов собственной персоной!

На его физиономии были заметны следы, оставленные Серегой Млынским, плюс трехдневная щетина. В остальном же Кравцов выглядел весьма бодрым и уверенным в себе. Выходит, имелось у Увальня свое «африканское окно», свой способ возможного отхода. Кравцов показал себя куда большим профи, чем я от него ожидал!

Глава 3

– Спокойно, Денисыч! – только и произнес Кравцов.

На меня уставились сразу четыре пистолетных ствола. Милицейский полковник и парни, пришедшие с Кравцовым, выхватили их в мгновение ока.

– Руки на стол положи, – скомандовал мне Кравцов спокойным тоном.

Даже не скомандовал, а просто властно проговорил. Мне ничего иного не оставалось, как повиноваться младшему по званию. Если меня не грохнули с самого начала, значит, предстоит некий разговор.

– Теперь, Николай Борисович, тебе понятно, что все мы очень хорошо осведомлены о том, что вы только что здесь созерцали, – взял слово Филипп Семенович. – Кажется, мы все под колпаком у этого десантника и его новых друзей. Так, Леонтьев?

– Почти, – ответил генерал. – Только подполковник предложил нам… Ну, одним словом, дает нам некоторое время на… Сборы и эвакуацию, – подобрал он наконец точное определение.

– Это очень любезно и благородно с его стороны, – подал голос Глушков-младший.

Между тем Леонтьев всем корпусом повернулся к Кравцову:

– Что же ты, Кравцов, всех нас с потрохами выдал?

– Я выдал, я же и спасу, – как ни в чем не бывало отозвался капитан.

– Ну что же, давайте послушаем господина Кравцова, – продолжая исполнять роль председателя, сделал приглашающий жест рукой Филипп Семенович.

В этот момент я расслабился и, как выяснилось, напрасно. Приготовившись слушать господина Кравцова, я пропустил первый удар. Один из парней неожиданно прыгнул на меня и сумел нанести удар ногой в голову. Двое других тут же подхватили с боков, вывернули руки и уложили лицом в пол.

– Извините, Валентин Денисович, но так спокойней, – услышал я сквозь зыбкое марево, образовавшееся в голове после столь сильного футбольного удара.

Рука одного из парней скользнула к потайной кобуре. Сейчас меня обезоружат… Что потом?! Ладонь второго в этот момент сдавила мне лицо, больно плюща нос и губы. Вот этого-то делать и не стоило! Собрав всю ярость, я вцепился зубами в ненавистные, пахнущие дешевым одеколоном пальцы. Парень взвыл. Далее каким-то чудом, на автомате, мне удалось вырваться из мощных лап, пробить правой в печень тому, кто был ближе всех, вскочить на ноги и выхватить пистолет Стечкина. Однако мои противники имели неплохую подготовку по рукопашному бою. Не успел я на кого-либо направить оружие, как один из них ухитрился выбить у меня пистолет. Второй удар я блокировал, провел контратаку и заставил противника отступить. Поднять пистолет лучше даже не пробовать. На меня посыпались удары сразу с трех сторон. Меня атаковали все трое. Прошедшие такую же (или почти такую же) подготовку, как я. Мне ничего не оставалось, как применить против них наиболее жестокие, напрочь отключающие приемы. Поймав момент, я ударил головой в лицо того, что был прямо передо мной, как говорили в моей деревне – взял на калган, и мгновенно вырубил его. Второго я ткнул фалангой указательного пальца под кадык, заставив упасть на колени и забиться в тяжелом кашле. С третьим же было сложнее. Третий противник оказался боксером, но, в отличие от меня не мастером спорта. По крайней мере, он очень легко попался на мой отвлекающий маневр и схлопотал прямой удар по открытой челюсти, после чего оказался в длительном нокауте. Вот, пожалуй, на данную минуту и все…

– Ну зачем же так, подполковник?

В лицо мне смотрел пистолет-пулемет, который был в руках у Кравцова. С ним так просто не совладаешь. Как он разделал сразу троих наемников, с которыми оказался заперт в одной камере… Краем глаза я отметил, что милицейский полковник аккуратно поднял мой пистолет и завернул его в какую-то гладкую ткань. Это мне очень не понравилось, но что было делать дальше?!

– Сядь и выслушай! – скомандовал Кравцов.

Я молча вернулся на свое место и положил руки на стол. Обезоружили, и хрен с ними. Послушаем…

– Ситуация сложилась гнилая, – заговорил Кравцов, не убирая оружия, но несколько смягчив тон. – Совсем гнилая, и я в этом частично виноват.

При последней фразе генерал Леонтьев заметно усмехнулся, но Кравцов не обратил на генеральскую усмешку никакого внимания.

– В данный момент мы все под колпаком, – продолжил Кравцов. – Мне и еще троим товарищам по несчастью пришлось дать под запись подробные показания. Про связи и долю в международном наркобизнесе, заказные убийства, нефтяные сделки с чеченцами… Разумеется, про «шоколадную операцию», про тайные плантации, на которых должны выращиваться не только какао-бобы. Однако это всего лишь слова.

– Прокуратуре и ФСБ придется эти слова проверить, – заметил я. – И многие факты подтвердятся.

– Пожалуй, – согласился со мной муровский полковник.

– Но троих «свидетелей», дававших показания на камеру, уже нет в живых, – с расстановкой и чувством проговорил Кравцов, окончательно выйдя из образа молчаливого увальня. – Так, Денисыч?

– Так, – честно ответил я.

– Ну а я могу заявить, что оклеветал уважаемых господ под пыткой, – произнес Кравцов.

– Факты, в любом случае, слишком серьезны. Тем более, что все они попадут в печать, в том числе иностранную, – стараясь выглядеть спокойным, ответил я. – Следствие будет возбуждено так или иначе. Но самое главное – каждый из здесь присутствующих будет замаран до самой макушки. Вашему бизнесу конец.

– Если вмешается президент или кто-нибудь из его ближнего окружения, наш министр например… – задумчиво проговорил милицейский полковник. – Пожалуй, бизнесу конец!

– Да, это так, – Кравцов кивнул стриженной, со следами ссадин и кровоподтеков головой. – Но давайте отметим одно главное обстоятельство. На ком сходятся все нити, за которые, судя по нашим показаниям, может ухватиться следствие?

На какое-то время воцарилась тишина, с ответом никто не торопился.

– На Николае Борисовиче Леонтьеве, – сам же ответил на собственный вопрос Кравцов. – Господ Глушковых я упоминал лишь вскользь, остальные и вовсе ничего про них не говорили. Следствию сложно будет что-то доказать в отношении Филиппа Семеновича и Дмитрия. Так, Леонид Наумович? – обратился Кравцов к адвокату Шпеллеру.

– Конечно, – кивнул кучерявой головой тот. – Тем более, что вы, господин Кравцов, от своих показаний откажетесь.

Адвокат и в самом деле оказался картаво-шепелявым.

– И получится, что генерал Леонтьев в одиночку создал военно-мафиозную структуру. Нет, с господами Глушковыми он дружил, но не более того. Даже помочь им хотел в их «шоколадном бизнесе». Но по собственной, исключительно по собственной инициативе, – торжествующим тоном закончил Кравцов.

– Лихо, капитан, – зло сверкнул глазами Леонтьев. – Филипп! – повернулся он к Глушкову-старшему. – Значит, ты хочешь, чтобы я все взял на себя?!

– Ты самое «слабое звено», Леонтьев, – голосом телеведущей Маши Киселевой ответил Филипп Семенович. – Что же теперь поделаешь?

– И что же дальше? – лицо генерала при этом вопросе стало багровым.

– Тебя «съедает» следствие, на том и успокаивается. А мы ненавязчиво надавливаем на родственников тех десантников, которые остались в Африке. Думаю, они разумные люди и предпочтут вернуться. Полковник же Никаноров останется в Африке до лучших времен.

– Значит, я должен немедленно бежать в прокуратуру и каяться?!

Голос генерала стал затравленным, срывающимся.

– Увы, – ответил за всех Кравцов.

Затем он убрал пистолет-пулемет, подошел к муровскому полковнику. Взял у него из рук замотанный в ткань пистолет Стечкина, принадлежавший мне…

Я слишком поздно сообразил, что сейчас произойдет. Но даже если бы и сообразил раньше… По бокам у меня выросли пришедшие в себя кравцовские ребята. И в следующую секунду прогремел выстрел. Генерал Леонтьев с булькающим хриплым криком схватился за грудь и рухнул на пол. Кравцов же завернул моего «стечкина» обратно в ткань и как ни в чем не бывало вернул полковнику милиции.

Только сейчас я заметил, что на руках у Кравцова были тоненькие, телесного цвета перчатки.

Глава 4

– Я вас сдал, но я же и выручил, – проговорил Кравцов, повернувшись к Филиппу Семеновичу. – Мог бы, между прочим, и не возвращаться. Только что бы тогда было?

Филиппу Семеновичу явно не нравился такой тон, но он ничего не ответил. В самом деле, не вернись Кравцов из джунглей, проблем было бы куда больше.

– Что молчите, Филипп Семенович? – продолжил в том же духе Кравцов. – Генерал умер, но… Да здравствует генерал! Вам ведь необходим свой человек в военной разведке? Причем, в высоком чине?

Во как повернулось! Кравцов подметки на ходу рвет. Как сказано было в какой-то книге: «Мысленно я ему аплодировал!» Почему мысленно?! Надо же что-то делать?! Сейчас мне ничего другого не оставалось, как пару раз хлопнуть в ладоши, большего не позволили тут же повисшие на мне кравцовские мордовороты.

– Сделать тебя генералом? – с иронией произнес Глушков-старший.

– А кого же вы поставите на его место? – кивнул в сторону безжизненного Леонтьева Кравцов.

– Малость подождать надо, – с укоризной покачал головой милицейский полковник.

– За полтора года управитесь? – уточнил Кравцов.

Филипп Семенович переглянулся с сыном. Тот лишь пожал плечами. Дескать, папа, молодым везде у нас дорога. Да и на место Леонтьева все равно кто-то нужен.

– Вот что, Кравцов, – проговорил Глушков– старший привычным тоном председателя. – Если все закончится успешно, мы вернемся к этому разговору. Леонид Наумович, – обратился он к адвокату Шпеллеру, – что у нас происходит дальше?

– Дальше? То, что и планировали. Подполковник Вечер ворвался в загородный дом генерала Леонтьева, выпил лишнего и устроил дебош. Сперва подрался с охранниками, не забудьте, кстати говоря, зафиксировать побои в медпункте, – кивнул Шпеллер державшим меня бугаям. – А потом застрелил генерала из собственного табельного пистолета системы Стечкина.

– Этот «стечкин» за ним официально числится, – кивнул Кравцов. – Это подтвердит оружейная документация разведупра ВДВ. Не говоря уже об отпечатках пальцев.

– За-ме-ча-тель-но! – с расстановкой прошепелявил Леонид Наумович и тут же обратил на меня взор своих близко посаженных подслеповатых глазок. – Вам, господин Вечер, могу предоставить свои адвокатские услуги.

– Благодарю, – произнес в ответ я. – Я уже арестован?

Глушков-старший переглянулся со Шпеллером, затем с муровским полковником.

– Если человека нельзя купить, то его можно продать, – проговорил Филипп Семенович. – Слышал такую народную мудрость?

– Да пошел ты со своими мудростями, – не сдержавшись, произнес в ответ я.

– Напрасно грубишь, – покачал головой Глушков-старший. – Ты вот собирался дать нам шанс, но и мы, в свою очередь, люди не кровожадные. Ты нам, по большому счету, не нужен. Отпустите его, – кивнул Филипп Семенович охранникам.

Те тут же выполнили команду.

– Теперь ты свободен, – сообщил Глушков– старший.

– Искать тебя начнем через сутки, – внес уточнение милицейский полковник. – Тогда уж кто не спрятался, мы не виноваты.

– Видишь, Вечер, не все люди мерзавцы, – улыбнулся мне Кравцов. – Я бы, на их месте, тебя завалил… Ну да ладно уж, живи.

Оказавшись на улице, я попытался еще раз проанализировать только что произошедшие события. Лихо, ох лихо сработал упырюга Кравцов. Мои аплодисменты были не напрасны, все-таки родное Рязанское воздушно-десантное умеет готовить настоящих профи… Плохо лишь, что Кравцов оказался таким мерзавцем… Самое смешное, что меня действительно отпустили. Совсем. Но почему и для чего? Мы, например, готовы были дать Леонтьеву и Глушковым шанс скрыться, чтобы они развязали языки и утопили друг дружку. Самое интересное, что в итоге почти так и получилось. Утопили, точнее, застрелили. К сожалению, лишь одного мерзавца. На душе у меня между тем становилось все тревожнее и тревожнее. Не могли, ох не могли такие мерзавцы так вот запросто даровать мне жизнь. Легче всего было бы пристрелить меня у тела «убиенного мной генерала». Получается – не легче…

И тут меня, точно молния, пронзила догадка!

И одновременно я почувствовал за своей спиной дыхание костлявой и безносой. Да-да, смерть топчется в какой-то паре шагов от меня. Еще раз вспомним сценарий Кравцова-Шпеллера. Я убиваю генерала из собственного табельного оружия, бью морды охранникам и убегаю. Охранники тут же связываются с милицией. Это просто-таки их прямая обязанность! Милиция начинает прочесывать близлежащие кварталы и обнаруживает человека, похожего по приметам на убийцу. Милиционеры пытаются задержать его, то есть меня…

Что дальше?

А дальше следующее! Подозреваемый выхватывает оружие и стреляет в милиционеров, но промахивается. Зато попадает в стекло милицейской машины. Доблестным стражам порядка ничего другого не остается, как открыть ответный огонь на поражение. В итоге подозреваемый убит. После выясняется, что им оказался убийца генерала Леонтьева. Прокуратура признает действия ментов правомерными. Дело об убийстве генерала закрывается в связи с гибелью обвиняемого. Не подкопаешься! Да, убивать меня в стенах генеральского коттеджа в самом деле несподручно. А вот так… Достоверно, правдоподобно. И наверняка среди тех ментов, которым меня заказал муровский полковник, есть его верные протеже. Им за мою ликвидацию орден дадут, в звании повысят. А там и до генералов недалеко.

Сколько прошло времени? Двенадцать минут. Я в жилой зоне, довольно далеко от генеральского коттеджа. Менты должны были заехать в коттедж, получить последние наставления от полковника, забрать мой «стечкин» и прострелить из него стекло своей машины. Это для последующих проверок прокуратуры, что в ментов действительно стреляли… Что же делать? Бежать?! Если менты не найдут меня сейчас, полковник может задействовать для моего розыска половину милицейского гарнизона. Да и бежать мне некуда, мобильник отобрали, денег на такси нет. Что ж, если бой неизбежен, его надо принимать…

Я нетвердой походкой подошел к одному из растущих в близлежащем сквере деревьев и обнял его. Затем стал медленно раскачиваться из стороны в сторону, не ослабляя при этом объятий. В таком положении я находился минут восемь.

И вот, наконец, меня осветили, почти ослепили, фары подъехавшей милицейской машины с синей мигалкой на крыше.

– Эй! – окликнул меня мент, открывший переднюю дверцу. – Ну-ка подойди сюда!

Он был средних лет, с погонами старшего лейтенанта. Мой расчет оказался верным! Менты находят похожего на убийцу субъекта, но тот вдре– бадан пьян. Убийца же пьяным быть не может, это ментам известно. Что в таком случае делать?! Удостовериться, что субъект и в самом деле подполковник Вечер.

– Иди на хер! – заплетающимся языком отозвался я.

Сейчас ментов нужно разозлить. Тогда они в любом случае подойдут ко мне, чтобы пару раз оттянуть дубинкой по почкам за непочтение к власти.

– Б… – только и произнес в ответ мент, но приближаться не торопился, что окончательно убедило меня в том, что мой расчет верен.

Между тем мент переглянулся со вторым, тем, что сидел за рулем, и после этого оба они вышли из машины. Тут я, наконец, заметил пулевую отметину на стекле.

ВСЕ.

Кажется, я чего-то стою, не один Кравцов в ВДВ такой умный.

– Ну-ка, быстро повернул сюда морду, – проговорил старший лейтенант.

Оба мента приблизились ко мне, один ткнул меня дубинкой-демократизатором под ребра, другой схватил за лицо, пытаясь развернуть меня в анфас. В левой руке у старшего лейтенанта я заметил фотографию, без всяких сомнений, мою. Милицейский полковник сработал на редкость оперативно. Я пьяно дернулся, стараясь вырваться из ментовских «объятий», тогда второй мент, прапорщик, попытался сдавить мне шею своим демократизатором. Все, пора трезветь…

Если кто-то наблюдал нашу сцену со стороны, то он увидел бы, как пьяница перестал обнимать дерево и пару раз взмахнул руками, после чего оба сотрудника милиции рухнули, точно кегли в боулинге, сбитые броском опытного игрока.

По счастью, ментовская машина была незапертой. На сиденье лежал мобильный телефон и мой «стечкин», по-прежнему завернутый в ткань. Больше вопросов у меня не было. Оружие при мне, связь тоже, плюс позаимствованный у старшего лейтенанта бронежилет. Ментовская машина хоть и не БМД, но тоже вполне сносное средство передвижения.

Глава 5

Выехав на главную магистраль, я ненавязчиво прижал к обочине ехавший к центру «Опель Кадет» и знаками велел его водителю остановиться. Скоренько объяснил, что мне о-очень срочно нужна его машина для выполнения государственного задания, ему же велел стоять рядом с милицейской машиной и ждать в течение часа либо моего возвращения, либо моих коллег. И ни в коем случае никому не говорить, на какой машине я уехал. Водитель «Опеля Кадета» повиновался, но без особого энтузиазма.

Теперь у меня было некоторое время и, главное, мобильный телефон. С него я должен был позвонить по номеру, который дал мне Андриан Куприянович. Этот номер я ухитрился запомнить и звонить по нему должен был лишь в самом крайнем случае. Сейчас, кажется, этот случай наступил.

– Приемная господина Луговицына, – отозвался в трубке после соединения милый голосок девушки-секретарши.

– Здравствуйте! Срочно соедините с Василием Ивановичем, – вежливо, но при этом властно проговорил я.

– Как вас представить?

– Сафари-9, – произнес я фразу-пароль.

Девушка не удивилась. Не прошло и десяти секунд, как в трубке послышался мужской голос.

– Сафари-9, Василий Иванович, – повторил я.

– Умножь на одиннадцать, – прозвучала в ответ фраза-отзыв.

– Мне нужна ваша помощь, – сразу же перешел к делу я.

– Ну, приезжай, – отозвался Василий Иванович. – Адрес знаешь?

Адрес я знал. В самом центре столицы, недалеко от Большого Каменного моста. На всякий случай я припарковал «Опель Кадет» у одного из магазинов и покинул его. С бронежилетом, увы, пришлось расстаться, а мобильник и пистолет я спрятал под одежду. Потом остановил такси. Денег у меня было немного, но я надеялся, что Василий Иванович выручит меня с оплатой…

А вот выручит ли в остальном?!

Мы проехали Садовое кольцо и свернули в один из переулков. Езды до офиса оставалось не более пятнадцати минут, когда дорогу нам перегородили сразу четверо в милицейской форме. Вот те раз… Полковник, конечно же, мог успеть поднять тревогу и объявить какой-нибудь план «Перехват». Но чтобы меня вычислили так быстро! Или мой мобильник сумели запеленговать? Неужели я так глупо прокололся… Таксист остановил машину, и в салон заглянул немолодой майор.

– Здравствуйте, любезность не окажете? – неожиданно очень вежливо для милиционера произнес майор. – Девушку до Житной не подвезете?

На Житной находится здание МВД. Офис Луговицына чуть ближе. В самом деле, считай по пути.

– Подвезем, – буднично отозвался таксист, и из-за милицейских спин выпорхнула девица в форме с капитанскими погонами.

Она уселась на заднее сиденье рядом со мной. Немолодой майор оглядел меня, видимо, не обнаружил ничего подозрительного и попрощался с девушкой:

– Отцу наш пламенный привет!

Девушка-капитан кивнула и уставилась в окно. Очень хорошо. Через пять минут я буду в офисе Луговицына, а она поедет к папе в ментовское министерство. Интересно, кто он у нее? Мы проехали через переулок, выехали на Тверскую и попали в пробку. До офиса оставалось всего ничего. Выйти из машины и пройтись пешком? Ладно, подожду. Девушка-капитан показалась мне очень симпатичной. Я, разумеется, не люблю некрасивых женщин, но слишком красивые мне тоже не нравятся. Слишком хорошо – тоже нехорошо. Девушка-капитан была как раз в моем вкусе. Она очень напоминала мою первую подростковую любовь – пионервожатую с очень идущим ей именем Любочка. Аккуратная, ладненькая, не худенькая. Всегда в отутюженной пионерской форме. Короткая прическа, открывающая изящные розовые ушки, нежное личико с маленькими карими глазками, ямочками на пухлых щеках и вздернутым носиком. Мне нравились такие лица. Стоило мне только увидеть Любочку, еще издали идущую по школьному коридору, я чуть ли не терял сознание. До сих пор помню стук каблучков ее белых туфелек, в которые были обуты чуть полноватые, но при этом изящные ножки. Подростковая любовь самая крепкая, это точно кто-то подметил. У девушки-капитана тоже были изящные ножки, коротко, но элегантно подстриженные русые волосы, маленькие глаза, задумчивые, сосредоточенные. Худенькой ей назвать было сложно, и милицейская форма на ней сидела так же ладно и аккуратно, как на Любочке пионерская. Впрочем, куда лучше, если бы моя попутчица сейчас была не в форме, а мне не надо было бы спешить в офис к Луговицыну. А на «хвосте» у меня не сидел бы ментовский полкан. Однако ничего не попишешь.

Мы простояли в пробке минуты полторы, и вдруг у девушки зазвонил мобильник. Я непроизвольно напряг слух. Разобрать, что говорит абонент, почти ничего не удалось, но голос был явно мужским. Девушка бросила на меня быстрый взгляд, как-то вся подобралась, точно спортсменка перед прыжком, коротко ответила «есть!» своему невидимому собеседнику. Я же отчетливо разобрал его последнюю фразу:

– Зря не рискуй, но постарайся не потерять его!

«Его»… Уж не меня ли нужно не потерять из вида, но при этом не подвергать себя излишнему риску?! Мы по-прежнему стояли в пробке. Девушка старалась на меня не смотреть, но правой рукой теребила китель в том месте, где у милиционеров обычно находится потайная кобура. Мне чуть не стало дурно. Так влипнуть. Произошло следующее. Как только мы с девушкой отъехали, у немолодого майора заработала рация. Майор получил сообщение о том, что нужно срочно задержать убийцу генерала Леонтьева, сумевшего скрыться с места преступления. Далее были переданы мои приметы. Майор был опытным милицейским служакой и тут же сообразил, что подобными приметами на сто процентов обладает хмурый тип, рядом с которым три минуты назад уселась в такси молодая капитанша. Ну а дальше… Дальше меня выручит пробка.

– Мы тут и полчаса можем простоять, – шаря по карманам, проговорил я. – Дойду пешком.

Я с трудом нагреб мелочи, расплатился с водителем и покинул машину. Девушка-капитан тоже протянула пару денежных бумажек и вышла следом за мной. О, ужас! Эта «пионервожатая» решила сесть мне «на хвост». Ведь старший приказал не упускать меня из виду. Вообще-то капитанша допустила ошибку. Ей надо было оставаться в такси, уточнить у водителя адрес, по которому он меня вез, и вызвать группу захвата к офису Луговицына. Она же решила действовать на свой страх и риск. Мне это было на руку – менты пока не знают, что я добираюсь к Луговицыну, но меня это почему-то не радовало.

– Вам далеко? – поинтересовалась девица, догнав меня.

– Да нет, – пожал плечами я. – А вот вам до Житной далековато будет.

– Ничего, я на метро, – кивнула она. – А то и в самом деле полчаса простоим.

– Мне сюда, – сворачивая в переулок, произнес я.

Девушка свернула вместе со мной, не произнося при этом ни слова. Метро было совсем в другой стороне. Переулок был пустынным и мрачным. Не дай бог, она окажется такой дурой, что попробует меня задержать в одиночку. Тогда мне придется ее обезоружить и… Нет, никакого «и» быть не должно. Я не с девчатами воевать учился.

– Эй, остановитесь-ка на минутку! – произнесла девица, чуть поотстав.

Вот и… Даже слов нет. Случилось-таки то, чего я боялся: девушка решила проявить героизм. Я обернулся, вытянув при этом руки вдоль тела, ладонями вперед. Главное, чтобы она не достала оружия.

– Предъявите ваши документы, – держа руку на кобуре, вежливо проговорила девушка.

Что ей предъявить? Загранпаспорт? Он же «липа», всего лишь прикрытие. А что потом?

– Слушайте, девушка, как вас зовут? – сохраняя безмятежность и неподвижность, спросил я.

– Для вас я капитан милиции, – сдержанно, но строго ответила она. – И я жду ваши документы.

– Иначе арестуете?

Я старался говорить непринужденно, даже насмешливо.

– Имею право задержать вас до выяснения личности, – произнесла в ответ девушка, по-прежнему держа руку на кобуре.

Если я сейчас сделаю шаг вперед, она непременно выхватит оружие. И мне придется действовать.

– Девушка с неизвестным мне именем, – нараспев, совершенно по-дурацки, проговорил я. – Вы не боитесь, что я обезоружу вас и дам отсюда хода?

– Не советую вам этого делать, – отозвалась она, ничуть при этом не смутившись.

Я оставался стоять на месте. Схватки с «пионервожатой» я жаждал избежать любой ценой. Она же… Возможно, я был первым в ее жизни преступником, которого ей предстояло задержать один на один. А может быть, она сейчас рассматривает меня и отмечает, что я тоже вполне в ее вкусе. Худощавый, чуть выше среднего роста, не сказать что красавец, но, может быть, и ей тоже красавцы не нравятся? А она вынуждена требовать у меня документы, потом конвоировать в отделение, сажать за решетку…

– Вы хотите меня арестовать, а я ведь ни в чем не виновен, – только и произнес я. – Документов нету, но я такой же офицер, как и вы. Только чуть повыше в звании, и не милицейском, а ВДВ.

– Следствие разберется, – ответила девушка-капитан.

– Да не доживу я до следствия. Убьют, и все дела.

– Кто? – поинтересовалась она.

Ну что мне, вот здесь, этом грязном заулке ей про все рассказывать?!

– Меня убьют, и грех этот будет на вашей душе, – довольно-таки банально подытожил я.

– Ничего.

Девушка-капитан сказала это довольно цинично, и маленькие строгие глаза ее были холодны и сухи. Неожиданно из соседнего подъезда буквально вывалился не очень трезвый и сильно помятый гражданин. Плохо слушающимися руками он распечатал пачку сигарет. Нет, не симпатичен я ей.

– Эй, братан, – крикнул он мне, – огня дашь?!

– Без проблем, – охотно откликнулся я.

Далее для девушки-капитана наступила весьма нестандартная ситуация. Как известно из устава милиции, применять оружие в жилом секторе можно лишь в исключительных случаях. Например, когда есть явная угроза чьей-нибудь жизни. Я же ничьей жизни не угрожал – ни сотруднице милиции, ни местному алкоголику. Я просто одним прыжком оказался у него за спиной, а в следующее мгновение толкнул его прямо на капитана. Кажется, она успела выхватить оружие, я же успел рвануть в проходной двор. Затем я метнулся за гаражи, рассчитывая под их прикрытием пробраться к арке, явно ведущей к проходной улице. Где-то совсем близко грохнул выстрел. Видимо, храбрая девушка увидела мою спину и, в соответствии с милицейскими инструкциями, дала предупредительный выстрел в воздух. Я бежал, укрывшись за гаражами. Влетел в арку и только тут понял, что дал маху. Арка оказалась глухим тупиком, это даже была не арка, а высокий вход в два подсобных помещения. Я натолкнулся на две запертые, обшарпанные двери. Вот гадство! Сейчас сюда явится капитан милиции и… Я вынужден буду либо сдаться ей, либо стрелять в курносую девочку-мента из своего «стечкина». Мне удалось выскочить из злосчастной арки и вновь укрыться за гаражами. Пробежав в обратную сторону, я осторожно высунулся из-за гаражей и почти нос к носу столкнулся с девушкой-капитаном. Обеими руками она сжимала свой табельный «ПМ», при этом, в соответствии с инструкцией, целилась мне точнехонько в ноги. Я вновь отпрыгнул за гаражи и на сей раз выхватил-таки своего «стечкина». И тут же выстрелил в воздух. Нужно же было как-то охладить пыл лихой капитанши. На некоторое время воцарилась тишина. Нужно было срочно что-то предпринимать. Девушка наверняка связалась с коллегами. Сейчас сюда сбегутся-съедутся все столичные менты. И кто-нибудь из них меня непременно завалит. Муровский полкан не допустит, чтобы я попал в их руки живым. Я убрал «стечкина» за пояс, подпрыгнул и уцепился за узенький карниз гаража. Затем подтянулся и оказался на его крыше. Сейчас я был превосходной мишенью, но долго в этой роли я пребывать был не намерен. Стараясь не поскользнуться на жести, я побежал в направлении жилого дома, в который гаражи и упирались. На балконе второго этаже была открыта дверь. Мне удалось совершить достойный прыжок, ухватиться за край балкона и подтянуться.

Оказавшись на балконе, я не удержался и, прежде чем продолжить путь, глянул вниз. Девушка-капитан стояла почти под самым балконом с широко открытым ртом. Пистолет она при этом держала в опущенной руке стволом вниз. Ждать, когда она его поднимет, я не стал.

Глава 6

Я столь стремительно пронесся по квартире, что даже не понял, есть в ней кто-нибудь или нет. На мое счастье, мне никто не встретился. Я пробежал в комнату, окна которой выходили на противоположную сторону дома, распахнул окно. Внизу метрах в четырех-пяти от окна росли средних размеров деревья. Это меня устраивало, приземляться на деревья нас учили и на парашютной и на специальной подготовке. Спикировал я удачно, правда чуть не выронил из-за пояса «стечкина». Шагнул было на тротуар, но тут меня чуть не сбил милицейский «Форд», выехавший со стороны проходной улицы. Изображать из себя пьяного не было смысла, я рванул что есть мочи от «Форда» и тут уже сам чуть не врезался в ментовский «уазик», подъехавший с противоположной стороны. Однако зажать меня между двумя машинами ментовским водилам не удалось. Мне удалось выскользнуть и на световой скорости перебежать в соседний переулок. Вслед мне послышалось банальное: «Стой! Милиция! Стреляю!»

Я плохо знал здешние проходные дворы. Где, в какой стороне сейчас находится офис Луговицына, я даже не представлял. Вот бы добежать до него, но в какую сторону? А ведь менты наверняка перекроют все близлежащие улицы и переулки, все входы и выходы. Ноги занесли меня на какую-то стройку, где я укрылся между двумя стопками панельных плит. Перевел дух, отдышался. Кажется, мне удалось на некоторое время оторваться от преследования. Но что дальше? Сейчас сюда стянут все ОМОНы и СОБРы, кинологов с собаками, снайперов и вертолетчиков. Позвонить Луговицыну? Но где гарантия, что этот Василий Иванович сможет вытащить меня из-под носа у милиции? Такой гарантии нет. Я невесело поправил торчащий за поясом «стечкин». Сейчас это была самая ненужная вещь. Во-первых, я не могу стрелять в ментов. Какие бы они не были, но они представители власти, а я, в свою очередь, действующий офицер разведуправления ВДВ. Во-вторых – из этого «стечкина» был, как ни крути, застрелен генерал Леонтьев. Пожалуй, сделаю сейчас самое правильное. Стопки плит лежали на сырой незаасфальтированной земле. Я быстренько вырыл ямку под одну из плит, сунул туда «стечкина» и присыпал землей. Как говорится, прощай, оружие. Один из своих козырей ментовский полковник потерял. Если бы и с остальным так же. Я сел на землю, привалившись спиной к панельным плитам. Что делать дальше, я не представлял. В этот момент я отчетливо услышал чьи-то тяжелые шаги со стороны входа на стройплощадку. Осторожно выглянув из-за плит, я увидел две мощные фигуры в камуфляже с шевронами отряда специального назначения. Худшие мои предчувствия оправдались – против меня бросили волкодавов из СОБРа. Это ребятишки серьезные и крупногабаритные. Натасканные, тренированные волкодавы. Ко всему прочему, убивать их нельзя ни при каких обстоятельствах. Быстро, ох быстро подсуетился полковник. Но почему их только двое? Решили, что стройка объект несерьезный? Впрочем, чего сейчас гадать. Возможно, собровцев прибыло не так уж и много, и до подтягивания основных сил эти двое решили сделать предварительную проверку стройплощадки. Один был во– оружен автоматом, другой пистолетом. Дойдя почти до самого моего укрытия, они разделились. Автоматчик пошел обходить плиты и бочки с краскою, тот, что с пистолетом, решил проверить огромные фанерные коробки, стоявшие стройными рядами возле забора…

Нужно срочно покидать стройку, это крутые профи. А если они еще и доверенные лица полковника? Может быть, поэтому их двое? А задание у них – быстро найти господина Вечера и без лишних свидетелей уничтожить. Автоматчик с мгновения на мгновение должен был поравняться со мной. Рвануть к выходу? Оба успеют меня заметить и выстрелить. В таких случаях у десантника есть только один способ уцелеть. Атаковать первым, при этом постараться захватить противника врасплох. Я вырос перед собровцем точно из-под земли и сумел с одного удара под локтевой сгиб выбить из его рук автомат. Удар был весьма болезненным, парень даже ойкнул, но на ногах устоял и тут же атаковал меня своей огромной ножищей. Я блокировал удар, но при этом отступил к стенке. Собровец пошел напролом, но я ухитрился поднырнуть под него, проскользнуть под ручищами и по-боксерски, коротко ударил его по открытой челюсти. Устоять против такого удара нереально. Мой противник рухнул, попытался было подняться на ноги, но я даже не стал его добивать. Нокаут обеспечен, дай бог, если сможет встать на ноги минуты через полторы. Я бросился к выходу со стройплощадки, но тут же остановился и вжался в стенку. Навстречу мне двигался второй собровец. Он отвлекся от проверки коробок, явно услышав нашу потасовку. К счастью, я услышал его приближение чуть раньше, чем он увидел меня. В вытянутых руках он держал пистолет Стечкина. Удар моей ноги не уступал хлысту. Попав под самый ствол пистолета, я послал его в потолок. Следующим ударом я намеревался послать и второго мента в нокаут, но несколько недооценил его. Мой кулак прошел по воздуху, собровец же весьма грамотно пригнулся, ушел в партер и сделал мастерскую подсечку. Теперь уже я не удержался на ногах и оказался на полу. Собровец тут же навалился на меня медведем. Я – в прошлом боксер, он судя по всему – борец, в партере был куда сильнее. Я как мог прикрывал голову и наиболее уязвимые точки тела. Собровец же исхитрился взять мою правую руку на излом и одновременно надавил мне своим чугунным коленом на солнечное сплетение. И тут же меня рубанул по затылку спецназовский ботинок-берц. Второй собровец довольно быстро пришел в себя.

– Все, сука! Молись, если умеешь!

Более молодой боец, тот, что быстро оправился от моего нокаута, сунул мне прямо в губы ствол своего автомата. Я дернулся, но тщетно. Второй очень быстро сумел заковать меня в наручники.

– Ты кто есть, отморозок? – спросил второй, более старший и умелый. – Рожа знакомая, вспомнить не могу.

Его лицо не скрывала черная маска, лишь на голове была традиционная черная вязаная шапочка. Где-то и я видел его, скорее всего, в Чечне. Попробовать сыграть на этом?! Что ж – утопающий хватается и за соломинку.

– Подполковник Вечер, – назвал я себя.

– Кто?! – переспросил собровец.

– Он самый, – кивнул я, а молодой собровец убрал от моих губ автоматный ствол.

– А я Адмирал, – ответил тот, что постарше.

Адмирал. Помню-помню. Был такой безбашенный ментовский спецназовец. Фамилия – Ушаков. Позывной – Адмирал. Вспомнил меня собровец, вспомнил. Вместе с ВДВ собровцы чеченских бандитов громили. Иногда, правда, и бандиты их. В смысле собровцев, а не ВДВ…

– Слушай, Адмирал. Если ты сдашь меня, то все, конец мне.

– А злодействовал зачем? – спросил Адмирал. – На тебе убийство.

– И кого же? – уже догадываясь, о чем разговор, на одном выдохе спросил я.

– Генерала какого-то, говорят, завалил. Тебе видней.

Я аж зубами заскрипел. Глушковы, Кравцов и прочие оказались весьма решительными и оперативными мерзавцами.

– Ушаков, я Леонтьева не убивал, хотя и стоило бы.

– Следствию будешь рассказывать, – как-то невесело отозвался Ушаков.

– Значит – сдашь?

– У меня приказ задержать убийцу, скрывшегося в данном направлении, – еще более невесело проговорил Ушаков. – Я его выполнил.

– А завалить меня при задержании не было приказа? – спросил я, стараясь держаться как можно спокойнее.

– При оказании сопротивления, – кивнул Адмирал.

– Чего же не завалил?

– Слушай, десантник, – усмехнулся Ушаков, но опять же как-то невесело. – Я в свое время взял чемпиона стран Азии по боксу в тяжелом весе. Вот такой же подсечкой, как тебя. И в браслеты закоцал. Чего мне тебя валить? Следствие выяснит – виновен ты или невиновен.

М-да, бокс, конечно, для таких вот схваток имеет один существеннейший недостаток. Оказавшись на земле или на полу, мы, боксеры, против дзюдоистов и прочих борцов не в пример слабы. Между тем Адмирал включил свою рацию и пробормотал пару условных фраз, видимо, означающих, что задание выполнено.

– Ну тогда хотя бы завалить меня не дай, – только и произнес я. – Отконвоируй сам до следователя.

– Тебя теперь никто не завалит, – уверенно вступил в разговор молодой собровец.

Адмирал кивнул. Молодой усмехнулся. Что еще теперь можно было сказать?! Между тем на стройплощадке появились еще двое, причем в форме. Это были мои давние знакомые. Муровский полковник, а рядом с ним девушка-капитан. Она была на сей раз облачена в бронежилет, а в руках сжимала неизменный пистолет Макарова.

– Вот, Аня, – обращаясь к девушке, проговорил полковник. – Благодаря тебе поймали-таки злодея.

Стало быть, я сейчас злодей. А у девушки, оказывается, такое чудное, нежное имя. Одно из моих любимых.

– Браво, Ушаков, – продолжил полковник. – Даже не думал, что возьмете его живым!

– Вот так, Адмирал, – в тон полковнику заметил я.

– А ты заткнись, – полковничий ботинок въехал мне под ребра. – Так вот, Ушаков, – продолжил, не глядя на меня, полковник. – Перед тобой очень опасный преступник, убийца. Он убил своего непосредственного начальника и еще немало человек, уж поверь.

– Это дело следствия, – ответил в привычном тоне Адмирал.

– А что следствие? – заметно погрустнев, отозвался полковник. – Этому гаду, этому упырю наймут адвокатов. Он никогда не получит то, что заслужил. Вспомни, скольких ты брал бандитов. Опасных, матерых. Сколько было ранено и погибло при этом твоих сослуживцев? И что, получали те изверги заслуженное наказание?

– Больше половины из тех, кого я задерживал, получили пожизненное, – как ни в чем не бывало ответил Ушаков, но по его тону я понял, что он уже догадался, куда клонит полковник.

А клонил он уж очень явно.

– Этот негодяй ничего нового не сможет сообщить следствию, – покачал головой полковник. – Я предлагаю расстрелять его прямо здесь и сейчас. То есть воздать то, что он заслужил.

– Это исключено! – жестко отозвался Ушаков.

– Киреев! – окликнул полковник молодого собровца. – Ты что скажешь?

– Собаке собачья смерть, товарищ полковник! – как-то уж чересчур радостно отозвался тот.

– А вы, капитан? – вполоборота повернул голову к девушке Анечке старший по званию.

– Согласна, – с неменьшим азартом отозвалась та.

Вот мерзавка! Я с трудом сдержался, чтобы не заскрипеть зубами. Нельзя, нельзя симпатизировать ментам, даже если они носят юбку и имеют стройные ножки… Эта оказалась достойной своего начальства. Как только она могла показаться мне симпатичной?! Вон с каким садистским наслаждением блестят ее поросячьи глазки. Этой капитанше уж точно суждено стать майоршей. Рука Ушакова дернулась было к кобуре, но тут ему в спину уперлось дуло автомата, который моментально вскинул второй собровец – Киреев.

– Пожалуй, это лишнее, – кивнул Кирееву полковник, однако тот не торопился убирать оружие.

Лицо Ушакова дернулось, но он ничего не произнес, сдержался. Судя по всему, этот Киреев и был давним протеже полкана, может быть, даже близким родственником (что столь нередко в МВД), поэтому был приставлен контролировать не слишком «благонадежного» Адмирала.

– Прости, Вечер, – только и произнес Ушаков.

Трудно сказать, как бы повел себя Ушаков в следующее мгновение, потому что не успел он договорить своей фразы, как с головы полковника свалилась фуражка. Это капитан Анечка уперла ему в затылок ствол своего оружия, а сама укрылась за полковником, точно за щитом.

– Простите, полковник, – произнесла девушка. – Я до конца не верила, что вы на это пойдете. Киреев, брось автомат! – зычно скомандовала она.

Молодой уронил оружие чисто автоматически. Видимо, был крайне ошарашен происшедшим. Впрочем, я, да и, пожалуй, Адмирал были ошарашены не меньше.

– Аня… Анюта, ты что, с ума сошла?! – только и проговорил полковник.

– Возможно, – ответила девушка.

В этот момент Ушаков повернулся к Кирееву и вторично за последний час послал его в нокаут. Что ж, браво, ребята! Кажется, среди ментов есть вполне приличные люди.

– И что дальше? – проговорил полковник, старающийся оставаться невозмутимым.

Не дожидаясь Аниной команды, Ушаков стал расстегивать наручники на моих запястьях.

– Напрасно, Ушаков, напрасно, – почти прошипел полковник.

Он напрягся, точно был готов к действию, но тут же обмяк. Справиться с Ушаковым, решительной Анечкой и раскованным мною ему было явно не под силу.

– Все в порядке, полковник, – кивнул Адмирал. – Преступник захватил вас в заложники, и мы вынуждены были его отпустить. Спасая, между прочим, вашу жизнь. Так, капитан? – повернулся Ушаков к Ане.

Та согласилась.

– Ну и Киреев, – вздохнул Ушаков, – когда придет в себя, тоже подтвердит. Вы – высоко, я и ребята мои рядышком.

– Отпускаете на волю опасного преступника, – пробормотал полковник, окончательно утеряв былую уверенность в себе.

– А расстреливать на месте офицеров ВДВ закон позволяет? – спросил я, подойдя к полковнику вплотную. – Ну, скажи подчиненным, на кого работаешь?

– Вечер, не надо! – предупреждающе осадил меня Адмирал. – Тебе исчезать пора! Неизвестно, кто сюда еще нагрянет по твою душу.

– Спасибо, Ушаков, – махнул рукой я. – А работает господин полковник на некоего Глушкова Филиппа Семеновича. Именно по его приказу и был убит генерал из разведуправления ВДВ Леонтьев.

– Так, ребятишки, – криво улыбнувшись, проговорил полковник. – Скажу я вам следующее… Анюта, да опусти ты оружие, дело уже сделано!

Анечка, чуть поколебавшись, опустила пистолет.

– Скажу напоследок, – продолжил тем же тоном полковник. – После того, что здесь произошло и было сказано, – мы все четверо покойники. Может, только Киреев уцелеет, уж очень хорошо бесчувственного изображает. Тот, чье имя сейчас было названо, шутить не станет. И тебе, подполковник Вечер, жить осталось часа три-четыре. Не я, так другие завалят… Одним словом, Ушаков, твоя версия принимается. Преступник взял меня в заложники (опростоволосился на старости лет, уж так получилось), спасая жизнь старшего по званию, вы были вынуждены отпустить его. О чем через десять минут и будет доложено туда, – с этими словами полковник вскинул вверх указательный палец. – Остальное забыто. Десантник свободен, остальные садятся на пол и думают, как им жить дальше.

Оказавшись на соседней улице, я на некоторое время замешкался. Кажется, мне удалось миновать милицейские кордоны. Тьфу ты, да ведь полковник их наверняка снял, как только получил по рации сообщение Ушакова о моем задержании. Стало быть, времени мало, минут пятнадцать. Рвануть в метро, которое всего в каких-то двадцати шагах, или поймать частника? Десять минут истекают. Полкан прав. Не он, так другие завалить ухитрятся. По крайней мере очень постараются. За оставшиеся мне считаные часы я должен найти хоть какие-то доказательства преступной деятельности Глушкова и компании… Метро или частник?! Ответ пришел сам собой. Справа от меня послышался автомобильный сигнал. Обернувшись, я увидел капитана Анечку, машущую мне рукой из окна вишневой «девятки», ничем не примечательной, с обычными, немилицейскими, номерами.

– Тебе это зачем? – спросил я, усаживаясь рядом со своей недавней спасительницей.

– Не люблю, когда людей убивают, – ответила Аня.

– Давно?

– С детства, представь себе. Полковничек наш струхнул не на шутку… И еще я поняла, что ты прав. Не задержать тебя хотел наш полковник, а убить.

– И давно ты его знаешь?

– Давно. Наслышана о многом, но чтобы он людей на заказ убивал… Вчера бы не поверила.

– А мне веришь?

– На бандита ты не похож. В самом деле десантник?

– Так точно, – усмехнулся я, позволив себе немного расслабиться. – Гвардии подполковник, причем не отставной, а действующий. И сейчас при исполнении.

Эта Анечка оказалась славной девчонкой. Самостоятельной, непугливой и, кажется, порядочной.

– В одном этот полкан прав, Аня. Меня в самом деле могут убить в ближайшие часы.

– Рядом со мною вряд ли. Стрелять в человека, когда рядом дочь генерала милиции, между прочим, заместителя министра… Куда едем?

Так, теперь понятно, кто у Анечки папа и почему он находится на улице Житной. Мне ничего иного не оставалось, как назвать адрес луговицынского офиса. Это было совсем близко.

– Я подожду тебя, – сказала она, когда мы остановились у самых офисных дверей.

– Как знаешь… Ты действительно так сильно не любишь, когда убивают людей? – зачем-то переспросил я.

– Чрезвычайно. А кто убил этого Леонтьева, ты знаешь?

– Да полковник твой и убил. Точнее, при его участии и присутствии.

– А доказать это возможно? – ее светлые, проницательные, маленькие глаза вспыхнули от боевого азарта.

Она явно была прирожденным милиционером. Не любила, когда убивают, и хотела во что бы то ни стало докопаться до истины.

– Сейчас узнаем, – кивнув на офисные двери, ответил я. – Жди!

Глава 7

Василий Иванович Луговицын слушал меня молча и терпеливо, ни разу не перебил и не задал ни одного уточняющего вопроса.

– Стало быть, Андрейка Никаноров набрался смелости вернуться, – произнес он, как только я закончил свою историю.

– Вы считаете, ему этого делать не стоит? – уточнил я.

– С одной стороны, ему бы давно пора это сделать, с другой… Слишком много мерзавцев желают видеть его холодным и недвижимым.

– Мне поможете? – перешел к делу я.

– Влип ты основательно, – покачал головой Луговицын. – Хорошо, хоть от оружия избавился.

Луговицыну было лет за пятьдесят. Крупный такой, крутоплечий дяденька. Чем-то неуловимо похожий на Никанорова, только Луговицын рыжеватый, лысеющий блондин. Похоже, когда-то они оба служили в одном подразделении. В том самом легендарном «Вымпеле». Меня, правда, немного смущали обильные, откровенно уголовные, а не армейские татуировки на его увесистых кулачищах.

– Смотри, что у нас получается, – после некоторой паузы начал Василий Иванович. – Твой приятель-мерзавец Кравцов просчитал все лучше, чем все вы вместе взятые. В сложившейся ситуации нужен был козел отпущения, и его тут же нашли. Теперь все грехи с торговлей оружием, наркотиками спишут на мертвого генерала. Глушковы выкрутятся. А вас, господа десантники, будут валить по мере вашего возвращения в Россию.

Прав, прав Василий Иванович. Ну вот никак не могли мы с Никаноровым предположить, что Кравцову удастся сбежать, да еще и вернуться в Россию, да еще и заявиться к Филиппу Семеновичу с подробным планом дальнейших действий. Как ни крути, но шкуры господ Глушковых спасает именно Кравцов. Выходит, не такие уж мы и крутые профи с Андрианом Куприяновичем. Ставка на то, что припертый к стенке генерал Леонтьев сдаст Глушковых взамен возможности бежать с капиталами из страны, не оправдалась. Может, и сдал бы своих «партнеров» Леонтьев, да только не дали ему.

– Смотрим дальше, – продолжил Василий Иванович. – Убрать тебя по-быстрому не удалось. Более того – ты сумел избавиться от основной улики, пистолета. Как говорил Глеб Жеглов, такая улика сотню других перетянет. Но это для адвоката хорошо. Главное – ты живой и на свободе. А это не так уж мало. Что предпримешь?

– Вообще-то я на вашу помощь… рассчитывал, – неуверенно, с паузами пробормотал я.

Что еще отвечать? Никаноров дал мне адрес, телефон и пароль на самый крайний случай. Вот он, крайний случай, – вся столичная милиция на ушах, ловит меня. Правда, кроме одной милой девушки.

– Мне сложно будет тебе помочь, – усталым голосом проговорил Луговицын. – Ты, вообще, знаешь, кто я?

– Президент вот этого всего, – окинув взглядом шикарную офисную обстановку, ответил я.

– Правильно, – кивнул Василий Иванович. – Только эта фирма лишь прикрытие. Сам же я… По сей день являюсь действующим офицером КГБ, ныне ФСБ. Далее разъяснять нужно?

Разъяснять не нужно, не тупой. Этот Луговицын настоящий Штирлиц, не больше и не меньше. Теперь понятно, откуда татуировки. В конце восьмидесятых, начале девяностых прошлого века в тогдашнем КГБ был разработан секретный оперативный план по внедрению своих людей в только-только зарождающиеся структуры организованной преступности. Выбирались наиболее толковые, при этом нигде ранее не засветившиеся офицеры, им придумывалась соответствующая биография, наносились татуировки, иногда даже пластические операции делались. А после эти комитетчики внедрялись в мафию… Судя по офисной обстановке, вот этот Василий Иванович (или кто он там на самом деле) внедрился весьма успешно. Фирма солидная, а под ее крышей вполне можно проводить различные спецмероприятия.

– Глушковы, конечно, сволочи редкостные, – проговорил Василий Иванович. – Но даже ради такой сволочи я не могу раскрываться. Не могу ставить под угрозу репутацию фирмы. Ты ведь сейчас кто? Беглый убийца, можно сказать террорист. Завалил не кого-нибудь, а генерала военной разведки.

– Тогда сдайте меня милиции, – предложил я как ни в чем не бывало.

В самом деле – зачем марать честь фирмы?! Долг всякого честного предпринимателя (а Луговицын, несмотря на свое «уголовное» прошлое, сегодня белый и пушистый) содействовать органам МВД в борьбе с криминальным террором.

– Ты парень с юмором, – покачал головой Василий Иванович. – Помочь тебе я в открытую не могу, но кое-что сделаю.

С этими словами он взялся за телефон, сказал кому-то пару слов, а спустя три минуты в кабинет вошел неприметный молчаливый клерк. Ни слова не произнося, он положил перед Луговицыным какие-то бумажные распечатки и диск для компьютера.

– Возьми. Но ни в коем случае не ссылайся на меня, – протянув мне бумаги и диск, сказал Василий Иванович.

Штирлиц он и есть Штирлиц. Даже если не Макс Отто, а такой вот Василий Иванович.

– Здесь данные на Глушкова-младшего и адвоката Шпеллера, – пояснил Луговицын. – Есть очень интересные факты.

– И что же? – решил уточнить я.

– Ты профессионал, – жестко проговорил Луговицын. – Выпутаться из всей этой истории можно только одним способом – суметь доказать свою невиновность и при этом загнать в угол Шпеллера и Глушкова-младшего. А припереть их есть чем, уж поверь. Папа Глушков тебе не по зубам, а вот Дмитрий Филиппович вполне.

Как говорится, спасибо на добром слове. Всех проблем-то – взять Глушкова-младшего, взять Шпеллера. Причем с поличным, на компромате… И убедить говорить правду и одну только чистую правду. Может, легче и полезней будет на Марс слетать и там временно отсидеться?!

– Иной помощи не будет? – спросил я.

– Чем могли, помогли. Понимаешь, Вечер… Ну не могу, не имею права я подставлять свою контору. Если ты лопухнешься, и Шпеллер узнает о нашей с тобой связи? Мою фирму обвинят в пособничестве бандитам и террористам. И вся выстроенная за столько лет структура рухнет. Рисковать фирмой я не буду. Разговор окончен.

В ответ мне оставалось лишь криво усмехнуться. Василий Иванович был прав. Фирма слишком дорогое предприятие, чтобы рисковать ею из-за какого-то подполковника. Придется воевать по старому советскому принципу «и один в поле воин». Так, кажется, называлась некогда популярная книжка о советском разведчике. Он действительно был совсем один и при этом вполне «в поле воин». У меня же… Есть, есть еще папа-генерал из МВД. Папа-генерал. Настоящий заместитель министра. Сможет ли выслушать и помочь? Или пошлет меня куда подальше, а дочку выпорет?

– Вы знаете такого генерала из МВД… – начал было я и тут же запнулся.

Ничего об Анином отце я не знал, кроме того, что он генерал, замминистра и что у него есть симпатичная дочь капитан Анечка.

– Какого генерала? – вскинул брови Луговицын.

– Ну, одним словом, кто из заместителей министра наиболее толковый и честный? – кое-как сформулировал вопрос я.

– Там разные люди, – ненадолго задумавшись, ответил Василий Иванович. – Ну вот есть такой генерал Зубков. Очень толковый мужик, можно сказать, наш человек. Странно даже, что до генерал-лейтенанта дослужился.

Действительно, странно. В генералы толковые мужики почему-то редко выходят.

– Вот, знаешь, курьезный случай был, – подхватил тему Луговицын, – когда я только начинал службу в комитете. Некий гражданин, зоотехник по профессии, проживающий вблизи госграницы, явился в местный отдел КГБ и заявил, что видел неизвестного парашютиста, высадившегося неподалеку от его деревенского дома. Местный полковник собирался в Москву на генеральское повышение и потому взять парашютиста (да еще и утереть нос проморгавшим его пограничникам) было для него делом особой важности. На месте предполагаемой высадки обнаружили следы – то ли лось, то ли кабан плюс охотники. Комитет ударился в поиск. А полковник тот был недалек умом и зачем-то отрапортовал в Москву о том, что сел на хвост вражескому парашютисту-диверсанту. Три дня шел оперативный поиск (что многовато, ох многовато для спецмероприятия!). Нашли всех мыслимых и немыслимых охотников, кабанов и лосей, а парашютистом и не пахло. Комитет пашет без выходных, плюс пограничники, плюс милиция с дружинниками. Участковый лейтенант шепнул было тому полковнику, что зоотехник – личность сомнительная. И выпить любит, и на руку не очень чист, а уж приврать да прославиться просто хлебом не корми. Но полковник участкового послал куда подальше – нельзя же перед Москвой так опростоволоситься. А в Москве сходные дела пошли – генерал отрапортовал вышестоящему генералу, тот начальнику всей контрразведки, а тот (поскольку в последнем рапорте диверсант был почти пойман) председателю КГБ. Полковник выходит на связь с генералом – нету, мол, парашютиста. Как это нету? – на крик срывается генерал. Нечего говорить полковнику, он начинает бормотать, что, может, напутал чего зоотехник. Как это напутал? Не мог наш советский человек так напутать! Генералу перед вышестоящим генералом теперь оправдаться сложно. Потому был объявлен всесоюзный розыск. Везде искали парашютиста, не зная ни его примет, ни предполагаемой цели визита. Москву и Ленинград на уши поставили. Служба наружного наблюдения, мы, только что созданный спецназ, без выходных, круглые сутки на ногах или на колесах дым. Девчонки-прапорщицы из отдела прослушивания телефонов то же самое – слушали всех, кто хоть под малейшее подозрение попадал. Полковника вызвали в Москву на ковер, а к тому времени, на наше общее счастье, зоотехник загремел в психиатрическую больницу закрытого типа… Полковник тот в полковниках лишние четыре года проходил, а потом скаканул-таки в генералы. Если бы тот парашютист имел место быть, его взяли бы непременно.

– Вне всяких сомнений – произнес я, поднимаясь из кресла.

– Сумеешь взять Шпеллера с Глушковым, выходи на связь, – сказал мне на прощание Василий Иванович.

Как это ни странно, но луговицынская байка про парашютиста заметно подняла мне настроение. Василий Иванович поведал ее мне очень к месту.

И, как ни странно, девушка Анечка ждала меня в машине у дверей офиса.

– Нужно встретиться с генералом Зубковым, – только и произнес я, сев в машину.

Некоторое время Аня молчала.

– Впутывать отца я бы сейчас не хотела, – проговорила она спустя почти целую минуту.

Надо же – толковый мужик генерал Зубков и в самом деле оказался Анечкиным отцом. Дочка у него тоже, надо сказать, толковая.

– Считаешь – рано? – уточнил я.

– Да, – кивнула Аня.

– Ты мне поможешь? – спросил я.

– Куда деваться, – только и произнесла в ответ капитан Зубкова.

Глава 8

– Это Глушков-младший, это адвокат, а вот это кто? – поинтересовалась Аня, увеличив с помощью курсора изображение трех закадычных приятелей.

Горбоносый смуглый мужчина, чья физиономия улыбалась нам, показывая фарфоровые зубы с экрана монитора, был знаком и мне.

– Ведь я его знаю. Видел, – проговорил в ответ я. – Но вот где… Нет, не могу вспомнить.

– Может, он в розыске?

Я лишь передернул плечами. Кто из нас в конце концов мент?

– А ну-ка… Если мы представим его себе с усами и бородой? – вдруг сообразила Анечка.

Не прошла и минута, как все прояснилось. Вот теперь ясно, кто из нас мент. И еще куда ясней, кто такой этот третий, приятель Глушковых и адвоката Шпеллера. В памяти тут же ожила история многолетней давности, когда спецгруппа ВДВ захватила Казначея из отряда моего давнего знакомого полковника Айдида. Тогда, во время конвоирования в штаб, этого Казначея сумели отбить. Погибла жена Млынского, а подставил тот конвой Кравцов. Сейчас Казначей сильно изменился, полысел, сбрил бороду и усы. Полковника Айдида уже года полтора как грохнул спецназ ФСБ, а его Казначей жив, бодр и свеж, судя по фотографиям, является завсегдатаем элитных светских тусовок.

Мы с Аней сидели перед дисплеем ее компьютера и просматривали диск Луговицына. Анечка не побоялась привезти меня к себе на квартиру. Надо отдать должное Василию Ивановичу и его службе – собранный компромат представлял интерес. Странно, что Луговицын до сих пор его никуда не слил. Неужто меня ждал?! Впрочем, все мы до поры до времени о чем-то знаем, но молчим. Как сказал один мой знакомый фээсбэшник, все в той же Чечне, во время совместной пьянки: «Когда мы лейтенанты – мы возмущаемся, когда мы майоры – мы молчим, когда мы полковники, то сами начинаем принимать в этом участие…» Это он после одного известного случая такое произнес. Был такой случай, когда трое офицеров армейской разведки, а с ними пятеро солдат везли оружие для дудаевских боевиков, сами об этом не подозревая. Получили приказ от такой вот сволочи, как Леонтьев, и вперед. Жизнью рисковали, по опасным районам на двух «КамАЗ» ехали. А потом сдали автоматы и минометы некоему бородачу, получили кейсы с деньгами. Приказы не обсуждаются, потому лишних вопросов никому не задавали. Но когда вернулись и отдали кейсы генералу, старший офицер не удержался от вопроса: «А не слишком ли тот бородач, которому мы с таким риском доставили оружие, похож на находящегося в международном розыске террориста и полевого командира?» Из тех лейтенантов он был, что еще не молчат. Генерал разъярился, матерно обложил не в меру любознательного офицера. Ну а потом… Не прошло и недели, как любознательный офицер подорвался на мине, двое других попали в засаду и геройски погибли, трое из солдат пропали без вести и были определены как дезертиры. Еще один в быстром порядке был демобилизован из-за внезапной болезни, пятый был убит снайпером… Такая вот у некоторых высоких чинов коммерция.

Я пока еще не полковник (да и вряд ли им буду), а вот Анечка уже капитан. И она пока что не молчит.

– Уфф, – произнесла Анечка, поправила прическу и очень красиво потянулась всем телом.

– Устала? – спросил я.

Мы сидели за компьютером битых три часа.

– Устала, – кивнула капитан Зубкова.

Без милицейской формы Анечка выглядела не менее мило, чем с капитанскими погонами. Спортивный костюмчик плотно облегал все ее приятные выпуклости. Странно, раньше на улице я иногда встречал девушек и женщин в милицейской форме, но мне всегда казалось, что, кроме погон, форменной юбки, пилотки и пуговиц с левой стороны, никаких иных отличительных женских признаков у них нет. Оказывается есть, да еще какие!

Однако сосредоточиться сейчас надо было совсем на другом. На сегодняшний день и час мы имели следующее. Первое: связь глушковского семейства с чеченскими террористами и наркоторговцами. Второе: элитный развлекательный клуб, в котором по пятницам отдыхали душой и телом Дмитрий Глушков и адвокат Шпеллер. Настенные часы тем временем показывали, что пятница как раз и наступала. Попробовать взять их там?! Надо сказать, что клуб этот имел одну пикантную особенность. Среди его «персонала» были несовершеннолетние мальчики и девочки. Клуб, разумеется, был закрытым, чрезвычайно дорогим и хорошо охраняемым. Еще раз просмотрев информацию по клубу и его «персоналу», я захотел немедленно позвонить Василию Ивановичу и спросить, чего стоит его «фирма», если в Москве процветают такие заведения?! Однако вопрос этот был явно риторическим, поэтому набирать номер Луговицына я не стал.

– Ань, ты юрист? – спросил я девушку.

– Окончила юридический институт МВД, – ответила Анечка.

– Почему по закону нельзя все это скотство прикрыть, а заодно и привлечь всю эту сволочь по соответствующей статье?

– Нет заявления, нет и состава преступления, – поморщившись, произнесла капитан Зубкова.

– Ну а дети? Откуда они берутся в этих борделях?

– Из детских домов. Между прочим, их хорошо кормят, обувают и одевают, а также дают сколько хочешь играть в компьютерные игры.

Вот!!! Вот она, главная мерзость! За гамбургер, за бутылку кока-колы детей приучают к этому кошмару и при этом вбивают им мысль, что это есть настоящая и счастливая жизнь. А чтобы не задумывались, сажают на «иглу» компьютерных игр. Юрист Анечка права – нет такого закона, который запрещал бы детям целыми днями играть в «стрелялки» и «мочиловки». За сбыт наркотиков статья есть, а вот за «стрелялки» нет. А ведь такие «игрушки» та же самая отрава. Как известно, лобные доли головного мозга, отвечающие за интеллект, формируются с восьми-девяти лет и до четырнадцати. Именно в этом возрасте ребенок должен много читать, решать математические и логические задачи, да просто общаться со сверстниками, хотя бы тот же мяч гонять. Игры же, несмотря на свою внешнюю эффектность, требуют не большего интеллекта, чем игра в домино. Кто вырастет из ребенка, который вместо чтения, постижения наук, занятий спортом проиграет с восьми до четырнадцати лет в домино?

– Громить все это надо, – только и произнес я.

Анечка ничего не ответила. Надо, безусловно надо, но вот как это по закону сделать? Боюсь, что этого не знает даже папа Ани. Тем более, что наши славные депутаты хотят в УК снизить возраст, допустимый для вступления в брак, а точнее, в половую связь. То есть вполне нормальным будет, если десятилетнюю девочку изнасилуют пятеро ранее судимых отморозков. Те скажут дяденькам прокурорам, что все происходило по обоюдному согласию, а запуганная девчонка послушно покивает. И прокуроры умоют руки.

– Придется нанести визит в клуб, – подвел я итог, взглянув на часы. – Пятница уже наступила.

– И что ты там будешь делать? – поинтересовалась Аня.

– Действовать по обстановке, – ответил я.

– Я же тебе объяснила: привлечь их на законном основании практически невозможно. Дети будут молчать, скажут, что ходили в компьютерный клуб, интернет-кафе, а добрые дяди угощали их мороженым.

Некоторое время мы сидели молча. О чем было говорить… «Становясь майорами – мы молчим».

Я уже подполковник, Анечка – без пяти минут майор. Потому и молчим.

Что ж, немного помолчать и подумать тоже бывает полезно. Милиция обескуражена, на генерала надежды никакой. На луговицынскую фирму тоже. Придется, уже в который раз, действовать в одиночку. Я один и потому могу все. Потому как уже со всеми перессорился. Не дипломат, ох не дипломат я. Десантник. И уже не исправлюсь.

– Вот так, выходит, Нюся, и работает российская милиция? – проговорил я, когда почувствовал, что молчание затянулось.

– Не называй меня этим дурацким именем. Никогда не называй! А работает ничего себе, знаешь ли… – немного обиженно отозвалась девушка.

Несмотря ни на что, она готова была встать на защиту чести семейного мундира.

– То есть совсем ничего? – продолжил я.

Девушка вытащила сигарету из пачки, щелкнула зажигалкой.

– Ты разве куришь? – удивился я.

– Бросаю, но еще не бросила, – довольно жестко заметила она, затянувшись крепкой мужской сигаретой. – Работает интересным образом. Вечером какое-нибудь казино наш общий приятель Адмирал ставит на уши, изымает наркотики, оружие, вообще до черта всего интересного. Человек пятьдесят тут же закрывают наглухо, а наутро сорок восемь выпускаются с подпиской о невыезде. Двоих оставляют, потому как они в федеральном розыске за целый букет убийств с отягчающими.

– И ты собираешься всем этим заниматься всю жизнь?

– Кому-то ведь надо?! – неожиданно затушив сигарету и утопив ее в пепельнице, ответила Анечка. – А то такие работники у нас сейчас. Вот у отца – лучший ученик был, полковником в тридцать пять стал, спец по оргпреступным сообществам. Полтора месяца назад вдребадан пьяный сшиб насмерть семилетнюю девочку. Сейчас в СИЗО, прячут от него ремни, шнурки, веревки. Дважды повеситься пытался. У другого полковника, тоже друга отца, родной сынок, курсант нашей академии, опять же пьяный, врезался на папином «Мерседесе» в автобусную остановку. Четверо покалеченных, по счастью, без трупов. Еще двое курсантов академии попались ФСКН[15] за систематический сбыт наркотиков. Был у меня приятель, неплохой парень, старший лейтенант, опер по оргпреступности, сейчас отбывает под Рязанью срок за групповое изнасилование… Это я тебе только про своих знакомых рассказываю.

М-да, пожалуй, если так дальше пойдут дела, то бороться с преступностью будут лишь круглопопые пухлощекие девушки с ямочками на щеках.

– Отец пару раз крепко на грудь принимал… – с паузами, каким-то отстраненным голосом заговорила Анечка. – Так и вовсе за табельный «ПМ» хватался. Еле с матерью обезоружили, застрелиться хотел… Все на этом!

Украдкой я в который раз глянул на семейную фотографию милицейской четы Зубковых, висевшую на стене. Сам генерал – мордастый веселый здоровяк с широченными плечищами и многочисленными орденскими планками. Мать – с полковничьими погонами, более скромных габаритов, со знаками различия следователя. Приятной полноты, с модной прической. Дочь походила на них обоих.

– А куда мне еще, кроме милиции? – продолжила Аня. – В бухгалтеры? Скучно. В физики-теплотехники – мозгов не хватает. В артистки вот хотела. Но куда в артистки с таким лицом?!

В самом деле – на главную положительную героиню вряд ли возьмут курносую девушку с маленькими глазками. А не на главную и не положительную Анечка сама не согласится.

– Артистки всякие нужны, – заметил я. – Но и в той же милиции могла бы в паспортном столе сидеть или в следствии!

– В паспортном столе или следствии работа сидячая. У меня была бы вот такая попа! – Анечка развела вширь руки на уровне своих изящненьких, с плавными линиями бедер.

Попа, надо сказать, у Анечки была и так не худенькая. Я хотел было сказать ей это в качестве комплимента, но тут же осекся. У молоденьких особ, даже с капитанскими погонами, на уме лишь девяносто-шестьдесят-девяносто.

– Много в милиции таких, как ты? Или больше как полковник, который меня завалить хотел?

Я задавал довольно-таки дурацкие вопросы, но зачастую именно во время таких бесед и приходило на ум нужное решение.

– Так же, как у вас в армии, – совершенно справедливо заметила Аня. – Всего хватает. Вот тот же Киреев в милицию попал по протекции.

– У него папа тоже генерал?

– Нет, майор, но на очень хлебной должности.

– Если все-таки я сегодняшним вечером навещу глушковский клуб?

– Даже не представляю, чем тебе в этом случае помочь.

Вот и снова мы там же, откуда стартовали. Я думал, может, она что-нибудь подскажет-сообразит, ну хотя бы наведет на примерный план действий. Я хотел было дальше развить мысль моего визита в клуб, как вдруг послышался протяжный звонок в дверь.

– Кто это? – поинтересовался я.

– Понятия не имею, – пожала плечиками девушка. – Мама в санатории, отец должен был отбыть в командировку. Два часа назад, – взглянув на резные настенные часы, проговорила Аня.

Мы осторожно подошли к двери, и Аня первой заглянула в «глазок». Тяжело вздохнув, кивнула мне. Я припал к дверному «глазку» и увидел вислоусую физиономию муровского полковника. На площадке он был один.

– Аня, открой, – произнес он усталым, почти трагическом голосом.

Девушка переглянулась со мной. Что делать?! Полкан явился в одиночку. Завалить меня на квартире генерала МВД он не решится… Но самое интересное – ДЛЯ ЧЕГО полковник сюда явился. Это мне захотелось выяснить как можно быстрее, и я велел Анечке впустить его. Как только полковник вошел в квартиру, Анечка мгновенно ушла с возможной линии огня, а я захлопнул дверь и отработанным движением ухватил полковника за шею. Тот попытался было вырваться, но лишь захрипел, издавая булькающие звуки.

– Вы один? – спросил я, немного ослабив захват.

– Один, – только и произнес полковник.

Я за несколько секунд обыскал его, извлек табельный пистолет и мобильник, рассовал все это себе за пояс. Что ни говори, так беседовать будет куда спокойней.

Глава 9

– Худшие предчувствия оправдались, – переведя дух и массируя шею, произнес полковник, опустившись в кресло.

– Зачем вы пришли? – неожиданно очень любезным вежливым голоском поинтересовалась Анечка.

Полковник хлопнул себя по коленям, посмотрел поочередно то на девушку, то на меня. Пару раз кашлянул, но говорить не торопился.

– И угораздило тебя, Анюта, связаться с этим типом, – вместо полковника произнес я первую фразу.

– Вот именно, – кивнул он.

– Ты даже сама не представляешь, чем это для тебя кончится, – продолжил я в том же ключе.

– Чем кончится? – невесело дернул вислыми усами полковник. – Завалят вас обоих, ребятишки, вот чем кончится.

– Я догадывалась об этом, – произнесла уже чуть менее любезно девушка. – Это все?

– Не все, – проговорил полковник и вперил в меня взгляд бесцветных водянистых глаз. – Оставил бы ты девчонку, парень. Неужели ей смерти желаешь?

– Нет, – покачал головой я.

– Я дам тебе уйти. Из Москвы. Далее сам. Кто не спрятался…

– «Кто не спрятался» уже было. Вы меня дважды убить пытались, а я вот жив. Теперь девушку пугаете.

– Я, парень, в убийствах не специалист, сам уже это понял. Розыск – другое дело: вот нахожу тебя уже в третий раз. Но есть ведь спец, который и в розыске, и по «вале»[16] силен. И он вам обоим в затылок дышит.

– Кравцов? – моментально уточнил я.

– Он самый. Быть ему генералом, чувствую. Глушковы его на твой розыск подрядили. Я, к слову сказать, про эту квартиру и ее хозяйку Кравцову сообщать не стал. Но ты ведь его знаешь… Как, почему, но сумеет он вас вычислить и западню устроить.

Кравцов – это Кравцов. О-очень крутой профи, которого нельзя недооценивать. Правильней было бы его расстрелять тогда, в джунглях. Нет, проявили совершенно идиотский гуманизм.

– Он один? – уточнил я.

– С ним четверо наемников. Те самые бывшие охранники Леонтьева. Даже рады смене хозяев. Не веришь?

– В это верю, – кивнул я. – А с чего ко мне такая благосклонность?

– Я не хочу, чтобы погибла дочь моего друга.

Друга. Как благородно прозвучало. Скорее начальника, который друг лишь до той поры, пока занимает должность заместителя министра.

– Я тоже этого не хочу, – согласился с полковником я.

– И я, – кивнула Анечка.

– Аня, перестань валять дурака! – потеряв самообладание, чуть ли не на крик сорвался полковник. – Дочка, ну послушай меня!

– Я вам не дочка!

– Но тебя же…

– Это моя профессия, полковник, – не дав договорить, подвела черту капитан Зубкова. – Вы все сказали?

Полковник нервно забарабанил пальцами по полированной поверхности журнального столика. Ничего-то у него не выходило. А как хотелось и рыбку съесть, и на елку влезть. Кравцов с Анечкой церемониться не станет. Но уж если что и случится, генерал Зубков первым возьмется за полкана. Быть, быть тебе, полкан, козлом отпущения… Стоп! А не начало ли это тактического плана моих дальнейших действий?

– Спасибо за информацию о Кравцове, полковник, – невозмутимо проговорил я. – Но, похоже, в угол загнаны вы, а не я.

Я попал в самую десятку! Неспроста, совсем неспроста явился сюда этот вислоусый дяденька.

– Филипп Семенович убрал Леонтьева как самое слабое звено. Убрал не раздумывая. Вы, полковник, не боитесь, что в скором времени станете точно таким же звеном?

– Жизнь покажет, – уклончиво пробормотал полковник, но барабанить пальцами при этом перестал.

– В действительности самое слабое звено это сам Филипп Семенович Глушков! – изрек я.

Полковник с ответом не нашелся, но уставился на меня, точно баран на новые ворота.

– Судите сами. Леонтьев засвечен, следующими фигурами будут Глушков и сын. Если убрать их, все нити обрываются окончательно. А с деловыми партнерами Глушкова новый человек заключает контракт.

– И кто этот новый человек? – поинтересовался полковник.

– Наверное, вы, – позволил себе улыбнуться я. – Или Кравцов. Как вы сами понимаете, он слишком хорошо знает, когда надо подсуетиться. И главное, умеет это.

Вот такой расклад выдал я муровскому полковничку. Думай и решай, полкан. Ведь как ни крути – тебе все одно каюк. Либо Глушков разгневается и сгноит, либо генерал Зубков. Либо Кравцов удавит, просто чтобы всяких неумех поменьше рядом было. Ну а мое предложение… В самом деле, во главе наркотического (и одновременно шоколадного) картеля стоит засвеченный человек Филипп Семенович. Никаноров не успокоится, даже если я погибну, вбросит информацию в мировую прессу и так далее. Значит Глушковых нужно менять. От Леонтьева ведь сумели избавиться, и ничего. Во главе же предприятия должен встать совершенно неизвестный, но посвященный во все дела человек. Неужели такого не найти?!

– Ты мне предлагаешь убрать Филиппа Семеновича? – спросил полковник, немного подумав.

– Вы обеспокоены своей жизнью и карьерой. Поэтому и явились сюда один и без оружия.

– Ну… Пусть так.

– За вами много грехов, попадающих под действие УК?

– Не сказать, – подергал усами полковник. – Посредником был, ну еще там кое-какие услуги бывали…

– Пожизненное за «кое-какие услуги» светит?

– Нет.

– В таком случае торг здесь уместен.

Что дальше предложить полкану?! А предложу я следующее. Мы выходим на деловых партнеров Глушкова, предлагаем им союз. Для начала меняем засветившегося руководителя картеля. Далее все по-прежнему. Деловые господа гонят оружие и наркотики через Чечню, мы же забываем про всякий компромат. Мне оставляют жизнь, выплачивают энную сумму денег, и я покидаю просторы РФ. Да, на прощание я даю точные координаты деревни, где находится база-стоянка полковника Никанорова. Думаю, найти лихого пилота, который за хорошее вознаграждение сравняет ее с землей, в воюющем Эст-Куаре не составит большого труда. Вот тогда можно будет развернуть и шоколадный бизнес. Без отрыва, как говорится, от основного наркопроизводства.

– Лихо я вас перевербовал? – в духе папы Мюллера поинтересовался я, закончив излагать свое предложение.

– Ты это серьезно? – усы полковника поползли вверх и чуть не встали дыбом.

Только бы Анечка сейчас не подвела. Мы ни о чем не договаривались с ней, я выдал все это импровизируя… Вдруг она примет все это за чистую монету?! Однако девушка молчала, и это вселяло в меня некоторую надежду. И я боялся даже взглянуть на нее.

– Вы считаете, один Кравцов такой умный? – усмехнулся я. – ВДВ, знаете ли, это школа! Я тоже хочу быть живым и богатым!

– Аня… – посмотрев на девушку, пробормотал полковник.

Только теперь я осмелился взглянуть на нее. Девушка сидела на диване, закрыв лицо ладонями. Неужели она не разгадала моей игры?

– Аня возражать не станет, – как ни в чем не бывало произнес я. – Незадолго до вашего визита мы обсуждали с ней примерно такой же план действий.

– Ну ты, парень… Такую девку обломал! – вслух проговорил полковник, неожиданно добавив витиеватое матерное ругательство.

Казалось, он отказывается верить в происходящее, но… Сейчас он ошарашен, совсем не ожидал такого оборота событий. Пытался купить меня и запугать Аню. Взамен обещал беспрепятственный выезд из столицы. Тем не менее полковник поверит мне! Поверит, потому что беспринципный, жадный, интуитивно выбирающий наиболее сильную сторону… Он поверит, поверит мне! Ибо перспективы перед ним открылись слишком заманчивые. А вот Анечка…

– Из всякой ситуации надо находить наиболее бескровный выход, – отняв руки от лица, произнесла девушка. – Мне нечего добавить.

Глаза у нее были сухие и спокойные.

– А как же с Кравцовым? – спросил полковник.

– Кравцова мы опередим, – уверенно произнес я. – Потом дадим отбой. Потом я исчезну, а вы будете разбираться с ним лично. А сейчас немедленно звоните тому, кто завязан с Глушковыми с иностранной стороны.

– Сейчас? Нет, сейчас я не могу…

– Немедленно, полковник! – протягивая недавно отобранный мобильник, рявкнул я. – Вы сами говорили, что Кравцов способный розыскник. Кстати, если он застанет вас здесь, то грохнет за компанию или вопросы начнет задавать?

– Ладно, – взяв мобильник, согласился со мной полковник.

Похоже, Кравцов произвел на него впечатление. Ждать его появления полкан был не намерен. Трубку на другом конце долго не брали, потом кто-то подошел, и полковник произнес пару фраз, кивнул и уточнил:

– Через сорок минут… Да, очень срочно.

– Ваше оружие пока останется у меня, – сообщил я полковнику, как только тот закончил разговор.

В ответ полковник лишь махнул рукой. Не устраивать же перебранку из-за таких мелочей.

– Я иду с вами! – неожиданно послышался звонкий и безапелляционный возглас Ани.

Мы оба несколько опешили. Ни в мои планы, ни в планы полковника это не входило. Аня должна была остаться дома и держать язык за зубами. Поскольку сама признала, что нужно найти самый бескровный выход.

– Это исключено… – начал было я.

– Я хочу получить свою долю, – оборвала меня Аня. – Я ждала этой минуты много лет, не размениваясь на всякую мелочь.

– И сколько же ты хочешь, дочка? – спросил полковник.

– Не дочка я вам, – поморщилась Аня. – Мне нужно место в вашем предприятии! Должность зама по розыску в Р-ском округе у меня уже в кармане.

– Молодые нам не уступают, – подмигнул я полковнику.

И тут же похолодел… А что если Анечка и в самом деле приняла все за чистую монету?! Что если она и в самом деле несколько лет ждала этой минуты?! Я смотрел на девушку и не узнавал ее. У подкрашенных губ появились жесткие складки, а в маленьких глазах стальной блеск. Ни кротости, ни задумчивости в них не осталось.

Неужели я сам спровоцировал ее?!

– Аня, но твой отец… – хотел было что-то сказать полковник.

– Отец это отец, а я это я! – покачала головой Аня. – И я еду с вами, а по заключении сделки хотела бы немедленно получить первый гонорар. И не забывайте, полковник, этого ловкача, – девушка кивнула в мою сторону, – сумела сберечь именно я. Интуиция, знаете ли…

При этих словах капитан Зубкова снисходительно сощурила серые глаза, дескать, думали, девочка-дурочка, курносая генеральская дочка с погонами и толстой попкой. Однако же вот как всех сделала! Полковник вытащил платок, промокнул взмокший лоб и, извинившись, двинулся по коридору в сторону туалета. Как только он скрылся за его дверями, Анечка молча показала мне сразу два больших пальца. Дескать, во-о! Только вот непонятно, чего «во-о»?! Но через пару секунд все стало на свои места. Девушка молча протянула мне небольшой плоский предмет, похожий на портсигар, жестом показал, куда нажимать. И без вопросов было ясно, что это диктофон. Себе же она засунула под одежду небольшой приборчик с проводками и незаметным тусклым глазком. Портативная цифровая камера, не иначе. Неужели мы вот так вот, даже не глядя, сумели правильно друг друга понять?! Однако раздумывать было некогда, в туалете послышался шум спускаемой из бачка воды.

Девушка переоделась в обтягивающие кожаные брюки и спортивную куртку-ветровку. И я в очередной раз полюбовался ее плотненькой фигуркой и отметил, что ей идет самая разнообразная одежда.

Глава 10

Не успели мы проехать и пятнадцать минут, как у Анечки зазвонил мобильник.

– Да, папа! – отозвалась девушка. – У меня все в порядке!

Знал бы генерал Зубков, как у доченьки «все в порядке».

– Да, хорошо. Я тебя тоже целую, – проворковала Анечка и убрала мобильник в карман.

Полковник нервно сглотнул, но смолчал. И немного прибавил газу. Дорога оказалась долгой. Мы ехали часа полтора. Выехали на загородное шоссе, свернули на проселочную дорогу. Через пятнадцать минут полковник затормозил у высокого железного забора.

– Из машины ни шагу! – строго предупредил я и тут же уточнил, кивнув на мобильник: – Только по моей команде.

В самом деле, что делать девушке там, где ведут переговоры мужчины? А свой гонорар она получит, как только они договорятся. По правде сказать, я не хотел подвергать девушку лишнему риску. Аня хотела было что-то возразить, но смолчала. Ничего, капитан, твоя камера еще пригодится.

– Познакомьтесь – господин Вечер, – представил меня полковник, – Валентин Денисович.

Передо мною сидел смуглый горбоносый господин, которого несколько часов назад я опознал как Казначея из банды Айдида. Я мало знал о нем. ФСБ, надо сказать, ненамного больше. Знали, что иностранец, что ведает всеми финансовыми делами. Еще знали, что под честное слово Казначея часть банды Айдида перешла на сторону федеральных сил, а те, кто не перешел, были уничтожены вместе с самим Айдидом. Поговаривали, что во всем этом замешаны крупные чины ГРУ и Генштаба. Теперь мне было понятно, что это был за бизнес. Нефть, оружие, наркотики. Первичное накопление, так сказать. И один из его отцов-основателей, генерал Леонтьев, был уже на том свете. Что ж, у меня вроде как тоже сейчас первичное накопление.

– Я вас слушаю, Валентин Денисович, – с заметным акцентом, но четко и грамотно отозвался Казначей.

Я еле сдержал себя и сумел-таки изобразить на лице приветливую улыбку. Надо же, из-за этой гниды погибла юная жена Сергея Млынского. А сам Серега сейчас носится без сна и отдыха по джунглям, ищет упырюгу Кравцова. А того там уже давно и в помине нет.

– Когда наступает кризис, нужно найти наиболее приемлемый и бескровный выход, – начал я, для вступления немного перефразировав Анечку.

Казначей слушал меня внимательно, ни разу не перебил. И смотрел не на меня, а куда-то в пол.

– Считаете, семья Глушковых исчерпала се– бя? – спросил он, дослушав меня до конца.

– Вы считаете по другому? – вопросом на вопрос ответил я.

– Да нет, я согласен, – немного поморщившись, проговорил Казначей. – Господ Глушковых нужно менять. Если статьи о них появятся в иностранной прессе, поднимется Интерпол, ЦРУ, прочие. Глушковых я уберу. Но дело в том, господин Вечер… – Казначей наконец поднял на меня черные без зрачков глаза. – Дело в том, господин Вечер, что вас опередили. Буквально на несколько часов.

Спросить, кто же опередил меня, я не успел. Прямо на плечи откуда-то сверху на меня рухнул кто-то тяжелый и сдавил мою шею. Я потерял равновесие, но заученным движением сумел сбросить с себя нежданного наездника. В то же мгновение меня кто-то пнул в грудь, и я отлетел к противоположной стене. Я ударил в ответ, но бросившийся на меня второй противник сумел блокировать мой боксерский удар. А вот я его не сумел. Первый я пропустил по печени, второй в голову… После таких ударов человек на некоторое время отключается, что со мной и произошло.

– Ну здравствуй, подполковник!

Я разлепил веки, отказываясь верить ушам. Однако придется поверить. А заодно и получить ответ на еще недавно мучавший меня вопрос. Кто кого одолеет в рукопашной: я или Кравцов? Ответ был получен. Мой недавний подчиненный стоял напротив меня, я же лежал у его ног, скрученный по рукам и ногам. Ни пистолета, ни рации, ни диктофона у меня теперь не было.

– Как мы рассчитали? – переглянулся Кравцов со стоявшим чуть поодаль ментовским полканом. – Гора сама пришла к Магомету. И кое-что сама принесла.

Тут я чуть не взвыл от досады. Кравцов сделал меня, сделал по всем пунктам, не только в рукопашной. Он правильно рассчитал, что я теперь так просто не исчезну, и посоветовался с полковником. И вместе они пришли к выводу, что я вполне способен на какую-либо хитрую акцию. Тогда они решили опередить меня, спровоцировать и подставили полкана. А я на это купился… И, самое ужасное, подставил Аню. Кравцов отличный психолог и разработчик спецопераций. Но при этом слишком большая сволочь. Сочетание первого и второго оказалось трагичным не для одного меня.

– Я твой план слышал, – продолжил Кравцов. – Ничего, кое в чем одобряю. Кое-что готов позаимствовать даже… Только вот ни на копейку тебе не верю. Вот это что? Он щелкнул по диктофону, и из него выпала маленькая плоская деталь. – Переговорник-прослушка, – ответил самому себе Кравцов. – Выходит, твоя боевая подруга все слышала. Немного лопухнулись, не ошмонали тебя с самого начала… Чего же не спрашиваешь, где она?

– Полковник спокоен, значит, все в порядке, – отозвался я. – Очень уж он боялся огорчить ее папу.

– Огорчить придется, – пожал своими могучими плечищами Кравцов. – Скажу честно: услышав, как я тебя тут мудохаю, она куда-то сбежала.

Не может быть! Но почему тогда Кравцов так спокоен?

– Только недалеко, – дернул узкогубым удавьим ртом спец по убийствам и провокациям. – Вся территория надежно закрыта нашими людьми, мобильная и прочая связь заглушена. Где-нибудь в кустиках укрылась, так что найдем с минуты на минуту.

Неужели полковник отдаст Аню на съедение этому каннибалу?

– Нет, ну как мы тебя, а? – Кравцов не мог скрыть своего торжества над старшим по званию. – Ведь купился, купился, подполковник! Как только испуганную ментовскую рожу увидел, так все свои козыри и выдал. Думал, сломал мента?! А ведь Лукьяныч сам зверюга матерый, в МУРе других нет.

Что есть, то есть. Провел меня Лукьяныч, заставил раскрыться, а затем действовать в соответствии с кравцовским планом.

– План твой мне нравится, и мы его реализуем, – продолжил заливаться песнью победителя Кравцов. – Господ Глушковых сменим на чистых и незасвеченных. А кто их уберет, догадываешься?

– И кто же? – спросил я.

– Ты, Вечер, кто же еще? – развел руками Кравцов.

Полковник Лукьяныч вышел из-за его спины и показал мне прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором лежал пистолет системы Стечкина.

– Узнаешь? – спросил Лукьяныч.

Я нервно кивнул.

– Всю стройплощадку мои гаврики перерыли, но нашли-таки! Ты не только генерала, ты еще и Филиппа Семеновича с адвокатом сумел прикончить. Ну а тебя уж потом охранники… Изловчились.

– А что с Димой Глушковым? – поинтересовался я. – Его чьими руками?

– А его убивать мы не будем. Ведь бизнес, связи, все дела после смерти отца окончательно переходят к наследнику. Мы же сможем забрать бизнес, лишь если сам Дмитрий Филиппович нам его… подарит.

– И подарит? – спросил я.

– Подарит и еще благодарить будет, – убежденно кивнул полковник. – И знаешь, кто нам в этом поможет? Опять ты, Вечер Валентин Денисович.

– Я к этому времени холодный буду, – напомнил я.

– Да, холодный. Но вот это я нашел у тебя! – с торжествующим видом Лукьяныч показал мне компьютерный диск.

Я отказывался верить своим глазам. Неужели меня сделали и здесь?!

– Да, Валентин, пока вы с девочкой в дорогу собирались, я диск из компьютера и прихватил. Просто так, знаешь ли, на всякий случай. Интересно было, что вы с Зубковой до моего прихода на экране смотрели. А тут такое оказалось – просто-таки бесценный подарок для всех нас. Полный компромат на всю семейку. Самое интересное, что сегодня пятница и наш драгоценный Дмитрий Филиппович отправляется в клуб растления малолетних.

– Вы об этом впервые слышите? – невольно и искренне удивился я.

– Представь себе, – кивнул полковник. – Нет, я про клуб слышал…

– Даже крышевал его, – вставил свое слово Кравцов.

– Не надо, капитан, – несколько театрально всплеснул ладонями Лукьяныч. – Ну… было дело. Только вот то, что Дима это заведение регулярно посещает, не знал. Я-то имел информацию, что он гей, а он еще и педом оказался. А вообще за хозяевами следить было запрещено. Но я тот клуб для того и держал, чтобы в нужный момент кого-нибудь ценного там накрыть.

В компромате ведь было сказано, что Глушков-младший ходит в клуб под псевдонимом и, как правило, в парике и темных очках. Тут у Лукьяныча просчет, явно осведомители подвели, а у Василия Ивановича явный успех.

– Сегодня, благодаря тебе, Валентин, этот момент настал! – торжественно произнес полковник. – Мышеловка захлопывается. Приказ я уже отдал, через два часа, как только Димочка прибудет и уединится, в клуб нагрянут лучшие муровские опера и следаки. Ну а когда Дима окажется в камере, то через пару дней с превеликой радостью он сам подпишет все бумаги о передаче всех дел в наши руки. В обмен на свободу, разумеется.

– В ваши руки? – переспросил я.

– Да, в наши с Лукьянычем, – кивнул Кравцов. – Кто смел, тот и съел. Слышал такую поговорку?

– Ты, Кравцов, смел. Смотри только, когда есть будешь, не подавись.

– Не подавлюсь, – не обидевшись, произнес в ответ Кравцов. – Я ведь давно в курсе всего их бизнеса. И на господина Казначея я в свое время вышел. А через него и связи с заграницей, с тамошними коммерсантами приобрел. В свое время жизнь ему спас, из плена освободил.

– Господин Кравцов наш давний партнер, – подал голос находившийся тут же, но не видимый ранее мною Казначей. – Работать с ним очень приятно и легко.

Вот ради каких гнид погибла юная прапорщица-военфельдшер, Серегина жена.

– А знаешь, Вечер, как я расправился со своими сокамерниками? Ведь они ребята не хилые! – оскалил мелкие зубы в улыбке Кравцов.

– Ну? – дернул я головой.

– Сначала я предложил сымитировать самоубийство одного из сокамерников. Ну, для того, чтобы охранник вошел внутрь, а мы обезоружили его. Только в момент имитации несчастный оказался повешенным по-настоящему. Другой бросился было вытаскивать его из петли, но я уложил этого сердобольного одним точным ударом в висок. Третий возражать не стал, напротив, был готов безропотно выполнять все мои указания. Но мне он был абсолютно не нужен, и, улучив момент, я свернул ему шею. Уничтожил таким образом троих продажных, трусливых тварей.

В этот момент в помещение без стука вошли трое автоматчиков.

– Где девушка? – спросил у них Кравцов.

– Как сквозь землю провалилась, – пожали плечами те. – Все углы облазили.

– Харями землю ройте! – рявкнул на них Кравцов. – Не могла же она скрыться с объекта?! Не по воздуху же улетела?!

Стало быть, Анечка по-прежнему на свободе! Если бы ей и в самом деле удалось вырваться отсюда… Может быть, и удалось?!

– Мне пора уезжать, – произнес Казначей, как только автоматчики скрылись, чтобы продолжить поиски. – Надеюсь, не пройдет и недели, как мы встретимся с вами уже в новом качестве.

– Во сколько у вас самолет? – поинтересовался Лукьяныч.

– Через два с половиной часа, – ответил Казначей.

– Дать вам водителя?

– Спасибо, не стоит, доберусь сам. Люблю, знаете ли, проехаться по вашим шоссе. Машину оставлю на стоянке.

Сейчас эта гнида уедет, а потом и вовсе улетит. И я ничего не могу с этим сделать.

– Ты не грусти, Валентин, – проговорил Кравцов, как только Казначей покинул помещение. – Мучить не будем, умрешь легко. Сам понимаешь, с десантниками такое не всегда случается.

Обычно неразговорчивый Кравцов хотел было и далее блеснуть красноречием, но в этот момент со стороны улицы грохнул взрыв. Кравцов моментально выхватил автомат, вжался в стену, пригнулся, изготовившись к бою. Лукьяныч, в свою очередь, вытащил табельный «макаров». Покидать помещение они не торопились. Когда снаружи что-то взрывается, лучше не спешить.

Глава 11

– Кто-то прострелил бензобак машины, в которую сел Казначей! – чуть ли не прокричал вбежавший в помещение автоматчик.

– Не кто-то, а эта чертова девка, которую вы не можете найти! – зарычал на автоматчика Кравцов. – Что с Казначеем?

– Автомобиль тут же загорелся, – залепетал автоматчик. – Но мы успели его вытащить. Наш врач говорит, что сильно обгорел.

– Везите в клинику! В самую дорогую! – распорядился Кравцов, а потом повернулся к полковнику. – Вот что вытворяет твоя сучка!

– Она отличницей по стрельбе в школе милиции была, – отозвался тот. – Слушай, Кравцов, я прошу тебя… Не надо, одним словом, причинять ей физический вред.

Кравцов уже пристегнул запасной боекоплект и поудобней приладил на поясе автомат.

– Пошел ты, – только и произнес в ответ Кравцов, направляясь к выходу.

– Слушай, ее отец не какой-нибудь паркетный генерал, – продолжил срывающимся голосом Лукьяныч. – Ему напрямую подчинен министерский СОБР. Там волкодавы не слабее тебя…

– Плевал я на твой СОБР и твоего генерала! – по-звериному рявкнул на полковника Кравцов. – Ты хочешь, чтобы она нас всех тут перестреляла?! Надо будет – завалю! А ну пошел вперед!

Кравцов в буквальном смысле вытолкал Лукьяныча из помещения. Не прошло и минуты, как передо мною возник автоматчик – здоровенный детина откровенно дебиловатого вида. Видимо, Кравцов приказал ему не спускать с меня, связанного, глаз.

– Чего смотришь, сука?! – как-то визгливо крикнул он мне, заметив, что я рассматриваю его камуфляжную экипировку и оружие.

Я молча закрыл глаза. Смотреть было не на что. Выстрелов со стороны двора не слышалось. Воплей и шума тоже. Значит, еще не обнаружили капитана Анечку. Вообще-то, я более порадовался, если бы она сумела покинуть эту чертову территорию. Но она здесь и даже сумела подстрелить автомобиль Казначея, попав точно в бензобак. Таким образом, погибшая супруга Млынского частично отомщена. Я не открывал глаз и потому лишь услышал сдавленный вскрик моего охранника, больше похожий на громкую икоту. Когда я открыл глаза, то увидел лежащее рядом со мной многокилограммовое тело, а возле него крепенькую, но изящную девичью фигурку Анечки, поглаживающую левой ладонью рукоятку пистолета.

– По снятию часовых ты тоже отличница? – спросил я.

– Я простой оперуполномоченный, – только и произнесла девушка и тут же стала меня развязывать.

Некоторое время у меня ушло на то, чтобы размять-размассировать затекшие руки и ноги.

– Как ты сюда попала? – не мог не полюбопытствовать я.

– Ножками, – ответила Аня. – Как только тебя начали крутить, я тут же покинула машину. Куда деваться? Да туда, где меньше всего будут искать. Рванула прямо в особняк. Если за мной и следили, то недостаточно профессионально. Или я так быстро туда рванула… Одним словом, сумела оторваться, и они меня потеряли. В руках пистолет, в случае чего огонь на поражение. И, надо сказать, повезло. Сумела укрыться в боковой комнатушке. Там кушетка, покрывалом покрытая, я под кушетку и за покрывало. Как в детстве, когда в прятки играли. Сижу, сижу – неудобно как-то. Где-то с тобой что-то делается, а я, вооруженная, под покрывалом отсиживаюсь. Ну, потихонечку выбралась, в вентиляционное окошко выглянула. А оно прямо на гараж выходило. Смотрю, там этот, которого мы на диске видели. Казначей, кажется. Заходит в гараж, а потом выезжает из него. Ну, думаю, пора действовать. Не промахнулась, знаешь ли…

– Знаю, – кивнул я.

– Они забегали, амбалы эти. Думали, что я либо с крыши, либо со стороны леса выстрелила. Там и ищут по сию пору. Вентиляционное окошко-то маленькое, рядом магнитофон на всю мощность у охраны орет. По звуку определить трудно. А я обратно под кушетку, и когда они все на улицу прогрохотали, пошла искать тебя. И нашла.

– И нашла, – повторил за ней я, так как других слов у меня не находилось.

Между тем оглушенный Аней охранник начал приходить в себя. Я хотел было нокаутирующим ударом отослать его на «отдых» еще минут на десять, но тут же сообразил, что этот дебиловатый малый нам пригодится.

– Кто-нибудь должен приехать? В ближайшее время? – Я упер недоумку в переносицу ствол его же автомата.

– Должен… Должны. Через полчаса, командир говорил… – запинаясь, слезливо простонал мой недавний стражник.

– Командир – это Кравцов?

– Ну да, самый накачанный, – шмыгнув носом, чуть не разревелся недоумок.

– Кто должен приехать?

– Трое, нет, четверо, – путался недоумок. – Глушков какой-то, а с ним адвокат и охрана.

– Ясно, – кивнул я. – Решили здесь их завалить. Очень мило. Ты, придурок, если хочешь выжить, строго выполняй все мои команды! В противном случае – первая пуля твоя.

Придурок послушно закивал стриженой шишковатой головой. Я продолжил в том же духе:

– В коридоре есть подпол. Я видел. Что ты о нем знаешь?

Когда разъяренный Кравцов вернулся в помещение, то застал следующую картину. Я в прежней позе лежал у стены. Охранник возвышался надо мною, на его шее по-прежнему болтался автомат. Без боекомплекта, правда, но Кравцов этого заметить не мог. Как не заметил он, что письменный стол из ДСП, стоявший в левом углу, чуть-чуть отодвинут в сторону. За ним укрылась Аня.

– Черт знает что! – выругался Кравцов.

Он вернулся в помещение один. Остальные усиленно искали Анечку в стороне леса, а также на крыше. И руководил ими Лукьяныч.

– Как сквозь землю провалилась, падла, – продолжил Кравцов.

– Командир, тут такое дело, – нервно залепетал охранничек. – Ну, в общем, не знаю, как и сказать…

– Что такое? – вскинулся зверем Кравцов. – Этот, что ли, тебя напугал? – ткнул он носком спецназовского берца в мою сторону.

– Не-а, этот спокойно лежал, даже глаза закрыл, – замотал головой охранник. – А во со стороны подвала… Ну я когда в сортир выходил… Как сказать даже не знаю…

– Что со стороны подвала? – ручища Кравцова обхватила охранника за шею так, что тот громко икнул и дернулся всем телом.

– Там кто-то есть! – пролепетал охранник. – И не мыши… Большой кто-то.

– Что?! – не отпуская своего подчиненного, взорвался Кравцов. – Как она могла туда попасть?! Дебил!!!

– Может, и не она, – чуть не плача, отозвался дебил. – Но кто-то точно есть!

– Идиот, – чуть смягчившись, произнес Кравцов и отпихнул охранника в угол.

В этот момент в помещение вернулись двое автоматчиков.

– Нигде нет, – развел руками один из них. – Ей-богу, в воздухе растворилась. Или под землю ушла.

– Искать!!! – зарычал на них Кравцов. – Без девки или ее трупа не возвращаться!

Оба подчиненных моментально испарились.

– Сквозь землю, сквозь землю… – дважды повторил Кравцов и тут же окликнул «идиота». – Чем в конце концов черт не шутит?! Ну-ка пойдем!

Как только они покинули помещение, я поднялся и бесшумным шагом (не хуже Сереги Млынского) приблизился к двери. Сквозь щель, оставленную охранником (не такой уж он и идиот оказался!), я ясно видел и его, и Кравцова, остановившихся у люка, ведущего в подпол. Кравцов достал маленький армейский инфракрасный фонарь.

– Открывай! – скомандовал он.

Охранник открыл подвал, и Кравцов осветил его насколько мог.

– Пусто, придурок, – произнес он.

– Он… Оно там! – показал охранник в самую глубь подвала, туда, куда не доходили фонарные лучи.

– Тогда держи фонарь и лезь туда сам! Быстро!

Все, как говорится, по плану. Иного я от Кравцова и не ждал. Придурок покорно взял фонарь и спустился вниз. Подпол был глубокий, явно выше человеческого роста, а в охранничке было метр восемьдесят пять, никак не меньше.

– Здесь! – сдавленно произнес из подвальных недр охранник и тут же замолк.

Нет, напрасно его именовали дебилом. Пока что он действовал строго по моей инструкции. А может быть, страх и желание жить пробудили в нем доселе дремавшие интеллектуальные способности?

– Ну что там?! Чего умолк?! – Мощная фигура Кравцова напряглась, и он привел в боевое положение свое оружие, направив его стволом в люк.

Ждать опасности с одной стороны, это одно дело, но вот с двух противоположных – совсем другое. Кравцов на миг утратил бдительность, потерял контроль за тем, что происходило за его спиной. И этого было вполне достаточно, чтобы я распахнул дверь и ударил Кравцова обеими руками в его гладкий, выскобленный бритвой затылок. Не успев ни охнуть, ни выстрелить, Кравцов рухнул в подпол. Не прошло и пары секунд, как из подпола выскочил охранник, причем с такой прытью, точно к его берцам были приделаны пружины. Снизу не раздалось ни звука. С такой высоты (да еще при ускорении, приданном моими кулаками) Кравцов вполне мог свернуть себе шею или раскроить череп. Охранник был столь поспешен, что уронил фонарь, и осветить подпол не было никакой возможности. Со стороны входа послышались шаги, поэтому мы с охранником тут же захлопнули подпол и заперли его на тяжелый железный засов.

– Из подпола точно нет еще одного выхода? – уточнил я у охранника, когда мы вернулись в помещение, где меня допрашивали.

– Точно, – закивал тот.

Впрочем, вряд ли сильно покалеченный (тем более мертвый) Кравцов смог бы воспользоваться потайным выходом, даже если бы он и был. Не сказать, что я одолел Кравцова в честном поединке, но и он сумел захватить меня, напав со спины.

– Дальше не забыл, что говорить? – спросил я.

– Помню-помню, – кивнул охранник.

Теперь я занял место Ани под столиком из ДСП, сама же Аня успела покинуть укрытие и оставила мне свой пистолет. Подумать, какая она хорошая девушка и одновременно хороший капитан милиции, я не успел, так как в помещение вошел вислоусый полковник. Точнее, усы у него уже не висели, а топорщились и дрожали. Увидев топчущегося у дверей охранника, а также заметив отсутствие меня и своего нового компаньона Кравцова, полковник побагровел и буквально прорычал:

– Где?! – Усы его при этом окончательно перестали висеть.

– Командир куда-то увел этого… – пробормотал охранник, указывая в то место, где еще недавно «отдыхал» я.

– Что за?!.. – взвился полковник и тут же схватился за свой мобильник.

Кравцов вряд ли был сейчас в состоянии ответить на вызов, да и сам мобильник, прикрепленный к правой верхней части кравцовского камуфляжа, вряд ли «выжил». Ко всему прочему Лукьяныч забыл, что мобильная связь не могла действовать в пределах данной зоны, так как его собственные спецы по радиоэлектронной защите набросили на дом и близлежащую территорию так называемое «лассо». Чтобы Аня не могла ни с кем связаться по своему аппарату.

– Куда он его увел?! – не получив ответа на свой вызов и убрав мобильник, Лукьяныч продолжил допрашивать охранника.

– Наверное, туда… В расход, – как мог пояснил охранник.

– В расход?! Так рано?! Что ты мелешь?! Хотя надо же когда-то, – переведя дух, пробурчал Лукьяныч. – Тьфу, черт! Сюда с минуты на минуту должен прибыть Филипп!

Охранник лишь вяло дернул толстыми плечами. Далее должна была следовать очередная интересная сцена. Почти немая. И она не заставила себя долго ждать.

– Дяденька полковник, простите дурочку!

В помещении появилась девушка Анечка. Одна и без оружия.

– Ты… Ты откуда взялась?! – совладав с собой, хрипло пробулькал полковник.

– Я в соседней комнате под кушеткой пряталась, – честно ответила девушка.

– Дебилы! – ни на кого не глядя произнес Лукьяныч, но явно в адрес кравцовских автоматчиков.

– Я больше не буду, – очень трепетным голоском продолжила капитан Зубкова.

– Где твое оружие, мобильник и «прослушка»? – перешел к делу полковник.

– Мобильник вот, «прослушка» вот, – девушка безропотно протянула полковнику оба требуемых предмета. – А пистолет я где-то потеряла, извините.

– Потеряла?!

Полковник был вне себя, но у него было очень немного времени.

– Значит, так, – скомандовал он охраннику. – Эту женщину запереть там, где она пряталась… А ты, девочка моя, запомни! С твоей прытью и тягой к знаниям долго не живут. И сегодня своей жизнью ты мне обязана.

Сам полковник покинул помещение вместе с Аней и охранником. Я немного нервничал. Наш «придурок» мог вот сейчас запросто выдать нас полковнику. Хотя, похоже, на него весьма подействовало мое внушение, что первая пуля будет его.

– Эй, там! – послышался в коридоре голос полковника. – Дайте команду скинуть «лассо»!

Это означало, что мобильная связь вновь будет действовать. Интересно, затушили ли простреленную Анечкой машину и как себя чувствует господин Казначей?

Не прошло и трех минут, как полковник и «наш» охранник вернулись. Похоже, он держал-таки свой язык за зубами.

– Жди здесь! – скомандовал ему Лукьяныч. – Как только появится Кравцов, пусть немедленно свяжется со мной!

У полковника было очень мало времени. Ведь если следовать его замыслу, минут эдак через двадцать Глушкова-младшего должны были повязать муровцы в момент его интимных услад. Полковник подошел к столу, который стоял с противоположной стороны от того, за которым прятался я, и извлек из его ящика полиэтиленовый пакет. Видно мне было плохо, но я скорее догадался, чем увидел, что в нем лежит мой пистолет Стечкина. Полковник осмотрел пакет, потом бережно уложил его обратно в ящик. Так хирург готовит инструменты перед сложной операцией. Потом Лукьяныч взялся за свой мобильник.

– Филипп Семенович? Уже подъезжаешь?! Через пять-десять минут? Добро, – произнес он, соединившись с Глушковым-старшим.

Затем набрал другой номер.

– Царев? – совсем другим, начальственным голосом заговорил полковник. – Наш клиент прибыл? Подождите еще десять минут и начинайте зачистку клуба.

Стало быть, бойцы МУРа получили приказ. Действие неумолимо движется к финалу.

– Жди, – кивнул полковник «нашему» охраннику и покинул помещение.

Он, видимо, пошел встречать Филиппа Семеновича. Выбравшись из-за стола, я окликнул охранника:

– Давай свой мобильник!

Тот безропотно повиновался. Я по памяти набрал номер офиса Луговицына:

– Сафари-9, немедленно соедините с Василием Ивановичем!

Глава 12

Как только подошел Луговицын, я выдал ему следующее:

– Свяжитесь с генералом МВД Зубковым. Его дочери угрожает опасность, и она находится по следующему адресу. – Я достаточно точно изложил, где мы сейчас находились. – В обязательном порядке пусть задействует СОБР.

– Это все? – спросил Василий Иванович, точно ждал чего-то большего.

– С тем, что я вам сообщил, не стоит очень сильно спешить. Как только положите трубку, подождите ровно десять минут. И еще, приезжайте-ка вместе с СОБРом и вы.

Вернув мобильник охраннику, я нашел пару слов и для него:

– Спасибо, парень. Я вижу, ты сюда случайно попал. Беги отсюда при первой же возможности. Вот только мобильник мне оставь. Будет возможность – потом верну!

Тот, уже в который раз, нервно затряс головой. Трусоватый, хлипкий духом, но при этом могучий телом. Я сумел подчинить себе его слабую волю, сковать страхом и заставить действовать так, как нужно мне. Была мне нужна теперь его жизнь? Пусть смывается и устраивается работать грузчиком в ближайший маркет. Охранничек не заставил меня повторять совет дважды и прытко покинул помещение. «Не выдаст!» – уверенно подумал я. Помимо всего прочего, я только что произнес волшебное слово «СОБР», от которого у многих отморозков средней руки случалась медвежья болезнь.

Итак, что мы имели на текущую минуту? Анечка в безопасности, полкан-лукьян ее не тронет, для него слово «СОБР» также имеет магическое свойство. Оружие убийства, мой «стечкин», полковник оставил здесь. Значит, и валить Филиппа Семеновича будут здесь. Стало быть, мое место снова под столом, перебазироваться никуда не надо. Кто будет убивать Глушкова? Ну уж явно не сам полковник. Он ведь сознался, что является специалистом по розыску, а не по «валу». А вот Кравцов это не только умеет делать, но еще и любит. Полкан будет искать Кравцова, но, дай бог, не найдет! На это уйдет некоторое время, которое я и должен использовать. Не найдя Кравцова, полковнику придется мараться самому. Другим он не доверит. Надо не оставить на рукоятке отпечатков, при этом не стереть мои. Для этого тоже надобно умение. Полковник будет стрелять сам.

Это ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! Кажется, я знаю, как надо действовать.

Ни один бой, ни одна спецоперация не проходят строго по плану, не могут быть сыграны, как фортепианная пьеса по нотам. Всегда, всегда будет что-то непредвиденное, совершенно неожиданное. Поэтому командир боевой группы всегда должен уметь импровизировать, принимать решения по ходу действия. Удастся мне это или нет? Так вопрос ставить нельзя.

Удастся! Обязательно удастся!

Наверное, я ждал более десяти минут. Потом послышались быстрые множественные шаги. А вскоре я увидел тех, кого и желал увидеть: Филиппа Семеновича Глушкова и муровского полковника. Оба были взвинчены. Полкану явно удалось отделить глушковскую охрану и адвоката Шпеллера. Первоначально Лукьяныч хотел завалить законоборца вместе с Филиппом Семеновичем. Выходит, передумал, посчитал, что Шпеллер еще пригодится ему.

– В чем дело? Объясните, наконец? – нетерпеливым, но при этом барственным тоном начал интересоваться Глушков.

– Все в порядке, Филипп Семенович, – поспешно успокоил его полковник. – Сейчас… Сейчас, одну минутку, я вам все объясню!

Видимо, полковник уже в который раз набирал кравцовский номер, но тому не суждено было отозваться. После моих кулаков и падения с двухметровой высоты редко остаются целыми и люди, и мобильники. Полковник чертыхнулся и набрал другой номер.

– Царев? – произнес он уже знакомую мне фамилию, явно принадлежащую старшему муровскому оперу. – Все в порядке, говоришь? Отлично! Можете его мордовать, я разрешаю. Только не дай переусердствовать!

Ясно, что для Глушкова-младшего наступили мрачные часы, а может быть, и дни, и даже месяцы.

– Я сейчас вернусь, – сказал полковник, направляясь к выходу. – Тогда все и объясню. Почитай пока газету, – кивнул он на многостраничный номер «Коммерсанта», лежащий на том самом столе, в ящике которого покоился до поры до времени мой «стечкин».

Оставшись один, Филипп Семенович немного потоптался, потом подвинул кресло и углубился в чтение «Коммерсанта». Мы остались с ним наедине, как я и предполагал. Полкан ушел искать Кравцова, и, помоги мне господи, на это у него уйдет как минимум минут восемь. Кравцова он не найдет и вернется сюда. Времени мало, главное, чтобы Филипп Семенович не распсиховался и не потерял самообладания.

– Филипп Семенович, не оборачивайтесь, – негромко, но очень внятно произнес я.

Тот дернулся, но команду мою выполнил. Даже не переспросил, кто говорит.

– Вас минут через десять попытаются убить, – сообщил я.

– Кто и почему? – не оборачиваясь, спросил Глушков.

Надо отдать должное, лидером всей этой мафии он стал не случайно. Выдержка имеется, хотя, конечно же, негодяй Филипп Семенович редкостный.

– Ваш приятель – полковник, – ответил я. – Я же хочу спасти вашу жизнь и жизнь вашего сына.

– Что с моим сыном?

– Его сейчас мордуют, – произнес я, не повышая голоса. – Слышали, что сказал полковник по рации?

– А вы кто? – не удивляясь, поинтересовался Глушков-старший.

– Вы меня не знаете, – слукавил я. – Но я хочу вас спасти. Протяните правую руку к столу, из-за которого я с вами разговариваю.

Я шел на риск. Но ничего другого за истекшее время я придумать не сумел. Пистолет Макарова, некогда принадлежащий Ане, лег в глушковскую ладонь. Предварительно я снял его с предохранителя и в этом тоже был немалый риск.

– Накройте его газетой, – продолжил инструктаж я. – Лишних движений не делайте, на спусковой крючок не давите.

Газета была толстой, оружие вполне можно было укрыть под ней. И стрелять через нее было в общем-то удобно.

– Сидите спокойно, – проговорил я, моля бога, чтобы Филипп Семенович сохранил хладнокровие до конца. – Оружие, из которого вас будут убивать, лежит в верхнем ящике соседнего стола. Стреляйте без промедления в того, кто откроет ящик. Это ваш единственный шанс на жизнь. Вы приговорены, более ни слова!

В самом деле, ни он, ни я не произнесли ни одного слова до возвращения полковника. Он вернулся спустя двенадцать минут и не один. С ним были рослый длиннорукий охранник и Леонид Наумович Шпеллер собственной персоной. Я старался ничем не выдать охватившей меня тревоги. Как-никак я остался абсолютно безоружным. Как сейчас все сложится?!

– Дорогой Филипп Семенович, – начал полковник, приблизившись к заветному ящику со «стечкиным», – произошла небольшая неприятность. Для нашего общего дела и персонально для вас. Ваш сын Дмитрий задержан в притоне, где вступал в связь с несовершеннолетними. Между прочим, тут же сам в этом покаялся и написал чистосердечное признание.

– Это очень неплохо для линии защиты, – вставил свое адвокатское слово Леонид Наумович.

– Что это значит? – с трудом скрывая гнев и отчаяние, произнес Филипп Семенович.

– Видите ли… – тихонько, с паузами подал свой шепеляво-картавый голосок Шпеллер. – В том компромате, что сумел добыть подполковник Вечер, ваша фамилия все-таки фигурирует. Пусть вскользь, но фигурирует. Для линии защиты это очень плохо.

– И что же? – громко и нервно сглотнув, спросил Глушков-старший.

– Как ни крути, но на сегодняшний день вы самое слабое звено, – подвел итог Лукьяныч.

– Единственное, что мы вам можем пообещать, это то, что ваш сын останется жив и на свободе, – проговорил Шпеллер. – После того как передаст весь ваш прежний бизнес нам.

– Твари, холуи безродные, – пробормотал Филипп Семенович. – Вы что, думаете, что справитесь с моим бизнесом, недоумки?!

– Уж как-нибудь справимся, не обессудь, – сказал полковник, протягивая руку к ящику.

И в этот момент на пол свалилась газета и грянул выстрел. Стрелял Филипп Семенович с такого короткого расстояния, с которого не промахнулся бы и слепой. Полковник охнул, схватился за грудь и тяжелым кулем рухнул на пол. Я моментально вскочил во весь рост и опрокинул свой стол-укрытие на длиннорукого охранника, стоявшего сбоку. Затем добавил отключающий удар в голову. А Филипп Семенович уже направил ствол в голову упавшего на колени Леонида Наумовича.

– А вот так для защиты хорошо? – поинтересовался Глушков-старший и тут же выстрелил в Шпеллера. – Вы оказались правы, дорогой незнакомец, – опустив оружие и повернувшись ко мне, произнес Филипп Семенович. К нему вернулась барственно-председательская интонация. – Простите… – вглядываясь в мое лицо, пробормотал он. – Неужели подполковник Вечер?

Вместо ответа я ногой выбил из его руки пистолет и тут же пробил левой в солнечное сплетение.

– Это за Африку, – сообщил я согнувшемуся в три погибели Глушкову. – А это за Чечню!

С этими словами я пробил правой снизу по открытой челюсти. Глушков-старший растянулся на полу рядом с застреленными им же Шпеллером и Лукьянычем.

– Скажи спасибо, что жив остался! Ты и твой сынок-поганец, – сказал я на прощание.

Затем аккуратно, двумя пальцами поднял пистолет, из которого были застрелены полковник и Шпеллер, и столь же бережно и аккуратно положил его в полиэтиленовый пакет, в котором еще недавно покоился мой «стечкин». Свой же пистолет я положил за пояс.

Глава 13

Автоматчик, что охранял комнату, где была заперта Анечка, среагировать не успел. Я буквально снес его с поста. Завладев автоматом, я отпер комнату и тут же скрылся в ней сам.

– Цел? – только и спросила девушка, оглядывая меня с ног до головы.

– Наверное, – ответил я, опускаясь на пол, но не откладывая при этом в сторону автомат.

– Слышишь? – спросила она, указывая на потолок.

И тут я услышал знакомый звук приближающегося вертолета. И тут же подбежал к маленькому вентиляционному отверстию.

– Собровцы, – сообщил я Ане, увидев фигуры в камуфляже, десантирующиеся с малой высоты.

Молодец Василий Иванович! Сработал быстро!

– Милиция! – раздалось сразу с нескольких сторон. Грозный окрик был усилен громкоговорителем. – Всем бросить оружие и поднять руки! При малейшем сопротивлении или попытке скрыться стреляем на поражение!

После таких слов я отложил в сторону автомат. Собровцы шутить не любят, плохо у них с юмором. Поэтому пока разберутся что к чему, могут и дырок наделать, если автомат будет в руках. Через пять минут дверь в нашу комнату была вынесена с петель, и раздался приказ:

– Руки в гору! Выходить по одному!

Нам с Анечкой ничего другого не оставалось, как выполнить эту команду.

– Ну-ка, стоп! – остановил вдруг меня один из собровцев, когда мы вышли в коридор. – Опять ты, Вечер?

Собровец сорвал маску-ниндзя, и я увидел уже знакомого мне Адмирала.

– И вы здесь, капитан? – узнав Анечку, изумился Ушаков.

– Мы вас и вызвали, – пояснил я. – Пойдемте-ка дальше вместе!

Для начала мы приблизились к подполу. Я прислушался, затем осторожно снял тяжелый засов. Потом Ушаков быстро распахнул люк и в соответствии с инструкцией крикнул в темноту:

– Не двигаться! Работает СОБР! Всем, кто внизу, поднять руки и подать голос!

Снизу что-то зашумело и стихло. Ушаков дал команду одному из бойцов осветить подпол. И тут я увидел габаритное тело капитана Кравцова, своего недавнего подчиненного и одного из лучших офицеров спецназа ВДВ. Да, с такой высоты и при моем ударе целеньким не останешься. Видимо, реагируя на свет, Кравцов глухо застонал.

– Ему врач нужен, – только и произнес Ушаков. – У нас в отряде он есть. Сейчас позовем.

– Пусть врача страхуют трое бойцов, – внес уточнение я.

Когда мы вошли в помещение, где и разыгрались основные события, Филипп Семенович встретил нас сидящим на полу и ощупывающим челюсть. Долго не церемонясь с ним, собровцы заковали его в наручники, так как уже знали с моих слов, что Шпеллера и муровского полковника застрелил именно Глушков.

– Этот мертв, – кивнув на Лукьяныча, произнес собровец, осмотревший тела. – А этот, – ткнул он в Шпеллера, – кажется, пока жив.

Очень даже неплохо. Думаю, в больнице Шпеллер язык развяжет. Он ведь прекрасно знает, что хорошо, а что плохо для его дальнейшей защиты.

Когда мы вышли из здания, в небе появился еще один милицейский вертолет. Собровцы обыскивали и пересаживали в автозак кравцовских боевиков, медицинские братья вынесли на носилках сперва Шпеллера, потом обгоревшего, но подающего признаки жизни Казначея, потом Кравцова.

– Что с ним? – спросил я собровского медика.

– Как минимум сотрясение мозга, переломы ребер, плечевой кости и локтевой, – ответил он.

– Какие люди! – послышался возглас у меня за спиной. – И в каком милом состоянии!

Обернувшись, я увидел Василия Ивановича. Подобраться ко мне незаметно не так уж и просто.

– Молодец, – произнес он, хлопнув по плечу. – Не оплошал.

– Вы тоже не оплошали, – кивнув на собровцев, ответил я.

– Чем могли помогли, не обессудь!

Между тем второй милицейский вертолет снизился до максимально возможного уровня и завис. По веревочной лестнице вниз начал спускаться здоровенный мужчина в форме и с погонами генерал-лейтенанта.

– Вот, капитан, – кивнув в сторону еще ничего не слышащего генерала, подмигивая Анечке, начал Ушаков. – Выпорет вас сейчас разгневанный родитель за ваше озорство.

– Выбирайте слова, Ушаков, – немного зардевшись и чуть обиженным тоном отозвалась Аня.

Спустившийся генерал быстрым шагом направился к нам.

– Анна? Как ты здесь оказалась? Что все это значит? – сурово начал он, оглядывая нас всех маленькими, строгими, такими же, как и у дочери, глазами.

Такой и в самом деле может выпороть. Дай бог, чтобы не публично.

– Работа, папа, – только и ответила девушка.

Генерал Зубков хотел было что-то добавить, но лишь махнул своей тяжелой рукой.

– Товарищ генерал-лейтенант! – начал свой рапорт Ушаков. – Нами обнаружен труп полковника МУРа Лукьянова. По предварительной версии, его убил некто Глушков. Возможно, полковник пытался шантажировать Глушкова, в здании найдены материалы, компрометирующие самого Глушкова и его сына. Застрелен Лукьянов из пистолета, который принадлежал вашей дочери, капитану Зубковой. Незадолго до убийства на вашу дочь напали злоумышленники и отняли у нее пистолет.

– А здесь ты оказалась, чтобы его вернуть? – недобро нахмурился генерал.

Девушка лишь кивнула.

– Дома поговорим, – подвел итог генерал– лейтенант.

– Вы в наручниках. Это уже немало, – сказал я, подойдя к закованному в наручники Филиппу Семеновичу, перед тем как его посадили в автозак.

– Ты скоро узнаешь, кому будет немало, – зло отозвался Глушков-старший, с трудом сдерживая дрожь.

– Вам, Филипп Семенович, вам. Лет пятнадцать-двадцать еще проживете. На острове Огненный.[17]

Спустя месяц после описанных событий.

Аня взъерошила мокрые волосы, затем достала квадратное зеркальце и стала укладывать их расческой в свою привычную, элегантную, дозволенную милицейским уставом прическу. Я любовался только что искупавшейся девушкой, ее небольшой, крепко сбитой, но при этом женственной фигуркой. От розовых, испачканных речным песком пяток до высыхающих, ложащихся прядями русых волос. И уж никак нельзя было не отметить немаленькие, круглые, полуприкрытые трусиками розовые ягодицы. А ведь еще недавно я думал, что у девушек-милиционеров нет ничего, кроме погон.

– Аня, – окликнул я девушку. – Папа на меня еще сердится?

– Ага, – кивнула, не отрываясь от зеркальца, Анечка.

– Хорошо, что я не в его ведомстве, – пожал я плечами.

– Почему ты так мало сегодня купался?

– Вода холодная, – честно ответил я.

С прошлого дня, после такого вот многочасового купания у меня появился уже давно забытый насморк и кашель. А девушке хоть бы что. Дай волю, сутками бы из нашей речки не вылезала. Мы отдыхали в моей родной деревне уже вторую неделю, и Анечка ни разу не заикнулась о том, что пора возвращаться в город.

За прошедшее время произошло немало событий. Вначале Филиппа Семеновича обвиняли в убийстве полковника Лукьянова из-за якобы имевшего место шантажа. Потом разговорился посаженный в «Матросскую Тишину» Дима Глушков. Он покаялся, что был свидетелем убийства генерала Леонтьева, в которого стрелял Кравцов при молчаливом согласии муровского полковника. Следующим раскололся пришедший в себя Кравцов. Этому не впервой спасать свою шкуру, закладывая своих. В Лефортовском изоляторе сумели разговорить и Казначея. Следственная группа была сразу из трех ведомств – Генпрокуратуры, МВД и ФСБ. Через некоторое время дал показания и Филипп Семенович. Весьма признательные. Анечку немного пожурили за утерю табельного оружия, но потом объявили благодарность за содействие в задержании преступников на месте преступления. Меня взял под свое крыло Василий Иванович Луговицын и вновь назначенный начальник специального разведуправления ВДВ, оказавшийся старинным приятелем Луговицына. Две с половиной недели назад в Россию вернулись Никаноров и все остальные офицеры, участвовавшие в африканских событиях. С ними было все нормально, только Серега Млынский попал в госпиталь. То ли подхватил какую-то африканскую заразу, то ли сказались давние ранения. И еще Владик Дятлов попросил командование перевести его в другое подразделение. Влада никто не осудил, после случившегося он имел на это право…

Я уже собирался обнять Аню за плечи, как вдруг у меня на поясе затрезвонил мобильник.

– Здравствуй, Валентин, – услышал я голос Василия Ивановича. – Жду тебя у себя в офисе. За час успеешь?

– За полтора, не меньше, – прикинув расстояние, ответил я. – А что так срочно?

– Приедешь – поймешь!

До офиса я добирался почти три часа. Сказались неизбежные московские пробки. В кабинете Луговицына меня ждали сам Василий Иванович, Никаноров и Григорий Степанович Нефедов.

– Что такое стряслось? – с самого порога поинтересовался я.

– Нужна твоя помощь, – не слишком весело произнес Василий Иванович. – Дали-таки менты маху.

– Капитан Зубкова в отпуске, – ответил я. – Какая ж без нее у ментов работа?

– Где она, кстати? С тобой за городом? – уточнил Степаныч.

– Да, – кивнул я.

– Немедленно вышлем за ней машину. С охраной, – провел ладонью по воздуху черту Луговицын.

– Да что случилось-то? – стал терять я терпение.

Бывшие комитетчики хмуро переглянулись, затем Никаноров произнес всего одну фамилию:

– Кравцов.

– Бежал?! – не веря своим ушам, чуть ли не вскричал я.

– Да, – кивнул Степаныч. – Быстро зверюга оклемался, всего месяц прошел.

– Каким образом?

– Кравцов оклемался, покаялся, раскололся. Повезли его на следственный эксперимент. Только вместо натасканных собровцев взялись его конвоировать простые опера. И один из них, ныне покойный, додумался пристегнуть этого зверя к своей руке наручниками. А у опера в кобуре был «макаров». Кравцов обезоружил опера, открыл огонь по остальным. В итоге трое убиты, четверо ранены. В числе убитых старший следователь прокуратуры. А Кравцов отстегнул наручники (ключи у погибшего опера в куртке лежали) и был таков. Где вот он сейчас? – закончил свой рассказ Никаноров риторическим вопросом.

– Давно это случилось? – уточнил я.

– Пять часов назад, – ответил Луговицын. – Милиция на ушах стоит. Но мы не милиция. Валентин, найди его, это уже дело чести. Ты дважды брал его, возьми в третий раз. Но самое главное, в отличие от милиции, мы не хотим брать это животное живым. Показания он уже дал, чего с него еще возьмешь? Он все равно будет убивать, и остановит его только смерть.

– Я не знаю, – не слишком уверенно начал я. – Столицу он, скорее всего, уже покинул. Возможно, где-то у него есть тайник с поддельными документами и деньгами. Добравшись до них, он, скорее всего, решит уйти за границу.

– Финансово и технически мы тебе поможем, – заверил меня Луговицын. – Постарайся опередить милицию.

Вопрос чести, ничего не попишешь. Хотя нужен мне теперь этот Кравцов, как ежикам прошлогодний снег. Но сумеют ли вычислить его менты! А почему я должен суметь?! Если Кравцова не вычислить, он продолжит убивать. Много, жестоко и умело. Ни на что другое он неспособен, а по части убийств у него и в самом деле особый «талант».

– Дайте подумать, – ответил я. – Совсем немного, часа три-четыре.

– Стыдно, стыдно за родные стены, – только и произнесла Анечка, когда вернулась в родную квартиру и встретилась со мной. – Так облажаться! Придурки!

– Погибших не судят, – проговорил в ответ я. – Помоги сообразить, куда этот зверь мог податься?

– Для начала мне нужна информация, – пожала плечами Аня.

– Тогда немного подожди!

На некоторое время она уединилась в своей комнате, легла на диван, скрестив на груди руки.

– Все кравцовское досье читать? – войдя с бумагами в комнату, поинтересовался я.

– Нет, все не надо. Слушай, он ни разу не обмолвился в разговоре, в каких городах у него могут быть подруги, любовницы?

– Что-то такое припоминаю. По-моему, на юге России!

И я назвал один из этих самых южных городов.

– Будем действовать нестандартно! – Анечка одним быстрым движением поднялась на ноги. – Попробуем идти от противного. Самого противного.

– И что же самое противное?

– Тебе видней, ты ведь был командиром Кравцова. Что он больше всего не любил?

– Кравцов много чего не любил. Вообще-то он всегда скрытным был, но иногда прорывало. Полных женщин он не любил, лиц азиатской национальности. Кавказцев тоже, но азиатов особенно, прямо-таки ненавидел их. Даже японскую кухню терпеть не мог.

– Стоп! – остановила меня Анечка и позволила себе сесть на диван. – У нас в институте МВД читал лекции один специалист по криминальной психологии. Так вот, он говорил интересные вещи, одну из которых мы можем сейчас проверить при поиске Кравцова.

– Ну давай! – не имея других предложений, согласился я.

– Этот специалист говорил, что когда нужно найти преступника, находящегося на нелегальном положении, нужно учесть такой интересный нюанс. Человек (в данном случае преступник), если хочет скрыться, даже на подсознательном уровне выбирает такие места, где его ни в коем случае не будут искать. То есть он меняет свои привычки, начинает бывать в тех местах, которые еще вчера обходил стороной. Надевать одежду, которую еще вчера терпеть не мог. Если недавно предпочитал гладко бриться, то теперь станет отращивать длинные усы и бороду. По-моему, в этом что-то есть.

– А давай рискнем! – хлопнул ладонью о ладонь я.

– У любовницы в квартире может быть оборудован тайник, – продолжила Аня. – Но надолго у нее Кравцов не останется. Он прекрасно понимает, что милиция рано или поздно на эту квартиру выйдет. Некоторое время он пробудет в этом городе, рядом с верной женщиной… А вот где он будет обедать и ужинать?

Я тем временем уже набирал номер Луговицына.

– Срочно соберите данные о ресторанах восточной кухни в южном городе… – И я назвал этот город немного опешившему Луговицыну.

Через час информация была уже у меня. Как всегда, помогли, чем могли. Что ж, Штирлиц тоже врукопашную не ходил, мостов не взрывал, вражеских штабов лично не захватывал. Спасибо и за информацию, Василий Иванович.

– Интересно мыслишь, Вечер, – только и произнес в следующем разговоре Василий Иванович. – Действуй, как считаешь нужным! Если менты нас опередят, тоже не так уж плохо. Главное, чтобы этот зверь слишком долго на воле не задержался. В конце концов, чем черт не шутит?!

– Я на ангела-хранителя привык полагаться.

Эпилог

Японскую кухню бывший капитан Кравцов не шибко жаловал, поэтому заказал бифштекс с кровью и бутылку водки. Официант, облаченный в традиционную японскую одежду, вежливо кивнул и удалился выполнять заказ. Кравцов закурил, оглядел полупустой зал японского ресторанчика, нервно усмехнулся. М-да, последнее время нервишки стали сдавать, а ведь еще в училище ему за хладнокровие и невозмутимость дали прозвище Киборг. Выходит, не киборг…

Кравцов в который раз мысленно прокрутил в голове утреннее телевизионное сообщение о смерти господина Глушкова Филиппа Семеновича. Бедняга не перенес тюремного быта и отдал богу душу от… Медики придумали какой-то мудреный диагноз, Кравцов не запомнил его. Ну что же, Глушков больше ничего не расскажет, как и Леонтьев. Мафия рубит концы, не желая при этом спасать даже собственных «тузов». Ну а до него, до Кравцова, вряд ли теперь есть дело. Сам он будет молчать, документы у него вполне надежные. Временно устроится охранником-привратником, выждет, а потом вполне может легализовать прихваченный капитал. Да-да, все сложится именно так и не иначе. Думая об этом, Кравцов курил столь быстро и нервно, что не прошло и минуты, как он взялся за вторую сигарету. Никто, никто не найдет Кравцова, никто не узнает его с усами, новой прической и в дорогом, хорошо сидящем костюме. Между тем вернулся официант с заказом.

– Приятного аппетита! – проговорил он, поставив перед Кравцовым тарелки.

Голос у него был тонкий, очень неприятный, официант явно имитировал японский акцент. Одет он был в узорчатый японский халат типа кимоно, глаза имел раскосые, усы и борода были подстрижены опять же в древнеяпонском стиле. У Кравцова он вызывал брезгливое отвращение, но сейчас его приходилось скрывать.

– И вот еще, – официант поклонился и положил перед Кравцовым сложенную вдвое салфетку. – Это вам просил передать один господин.

– Что за господин? – бросив в пепельницу недокуренную сигарету, спросил Кравцов.

– Я не знаю, меня лишь просили передать, – со своим псевдояпонским акцентом отозвался официант и зачем-то вновь поклонился.

Кравцов развернул салфетку и от неожиданности вздрогнул всем своим огромным, упакованным в дорогой костюм телом. Перед ним лежал черный кружок из плотной бумаги. Черная метка.

– Стой на месте! – скомандовал официанту Кравцов, сунув правую руку под пиджак.

– Пожалуйста, – пискнул тонкий голосок.

– Где этот… твой господин? – рыская глазами по залу, поинтересовался Кравцов.

В ответ официант лишь молча развел руками.

– Я тебя спрашиваю! – рявкнул Кравцов, одновременно пытаясь сообразить, кто из немногих посетителей может представлять реальную опасность.

– Ничего не могу вам сказать, – пролепетал уже заметно испуганный официант.

– Сейчас скажешь! – Кравцов одной рукой сгреб официанта, второй сунул ему под тонкие усики ствол пистолета…

Официант пискнул, дернулся всем своим худым телом. Ни слова не говоря, Кравцов опустил оружие чуть ниже, на сей раз ствол уперся в левую часть груди официанта.

Прогремевший выстрел заставил вздрогнуть редких посетителей, в зале появились охранники с входа, официанты, повара.

– Кажется, самоубийство, – произнес один из охранников, переглянувшись с побледневшим администратором.

В самом деле – могучий рослый мужчина неподвижно уткнулся лицом в тарелку с жареным мясом. Он навалился на стол всей своей широченной грудью, и с левой стороны скатерть все больше и больше пропитывалась темно-бурой жидкостью. Правая рука плетью свисала на пол, рядом лежал пистолет Макарова.

– Ть-фу, черт! – только и произнес администратор. – Не мог нормально поесть, заплатить и уж потом, где-нибудь в тихом месте… Страна идиотов! – махнув рукой, сделал он глобальный вывод.

Подъехавшая через двадцать минут милиция пришла к аналогичному выводу. Некто решил свести счеты с жизнью. Правда, следователя насторожило то, что не удалось выяснить, кто именно из официантов обслуживал самоубийцу, но… Это было малосущественно, так как в том, что человек сам себя застрелил, не было ни малейшего сомнения. Стало быть, не было смысла открывать оперативно-розыскное дело.

Наконец-то я снял с лица грим, отлепил специальный, незаметный со стороны пластырь, растягивающий в стороны глаза. Встречу Степаныча, поставлю бутылку дорогого коньяка – его прием сработал безотказно. Ну и мой актерский талант… Нет, бутылки мало, ящик Степанычу надо ставить. После выстрела мне удалось смешаться с толпой набежавших официантов и охранников (одетых в одинаковую униформу), а после того, как все дружно констатировали самоубийство господина Кравцова, я без особых проблем покинул ресторан… На этом все. Нужно отдохнуть, отвлечься. Хоть немного…

Уже на аэровокзале я достал мобильник и набрал номер Сереги Млынского, который по сей день проходил лечение в госпитале:

– Сергей? Завтра выписываешься?! Поздравляю. – И, чуть переждав, понизив голос, добавил: – Упыря больше нет. Живи спокойно, Серега!

Давай постреляем?

Пролог

Два выстрела слились в один, и оба стрелка синхронно рухнули на землю. Точнее, один зарылся лицом в посеревшую некошеную траву, а второй грудью упал на камни. «Они оба оказались прекрасными стрелками», – цинично подумала я. Ружье стрелка, который лежал в некошеной траве, отлетело метра на полтора и лежало теперь на протоптанной тропинке. В паре шагов от моих сапог. Я подняла ружье и задала довольно-таки дурацкий вопрос:

– Давай постреляем?

Вопрос был вдвойне дурацкий, так как задала я его самой себе. Других персонажей, способных к ответу на него, рядом не было. Пришлось самой же и отвечать:

– Не хочется…

– А чего хочется? – спросила себя я, втягиваясь в совершенно идиотскую беседу с самой собой.

– Улететь.

– Давай улетим?

Не проходит и часа, как я лечу. Лечу в самолете международной авиакомпании, лечу домой. Ружья в моих руках нет, есть только мысли о нем. Впрочем, воспоминания ли? Дело в том, что того, что я только что столь живописно описала, пока еще не случилось. Этим объясняется мой некоторый описательный цинизм. Не произошло, не случилось… И я приложу все усилия, чтобы этого не случилось никогда. Поэтому прямо из аэропорта я еду в офис к одному человеку. Умному, многое знающему и умеющему.

Он был похож на бога… Нет, скорее на придурка в плаще и круглых очках. Бога я ни разу не видела, а вот очкастых придурков в плащах повидала предостаточно.

– Вы актриса Расма Реэкстыня? – начал разговор он.

– Да, – с наивным видом, как-то по-детски кивнула я.

– Я слушаю вас, – его речь звучала с небольшим акцентом, мягко и вкрадчиво. Ему подошла бы роль священника, пастора.

– Как мне вас называть? – спросила я.

– Называйте меня пан Ветр.

– Пан Ветр… – повторила я. – Хорошо. Я расскажу вам… Мне постоянно снятся две девочки. Две маленькие девочки, им лет по пять, может быть, по шесть, не больше. Они стоят и смотрят на меня… И у них мое лицо.

– Первый аборт вы сделали в двадцать лет… – произнес пан Ветр, не дав мне перевести дух. – На третьем курсе театрального училища.

– Да, но… – начала было я.

– Второй аборт был спустя десять лет, вы тогда снимались в главной роли на Ленинградской студии, – продолжил он тем же мягким, вкрадчивым голосом. И, не меняя его, задал вопрос: – У вас есть пистолет?

– Да, – я вновь кивнула.

– Для чего? – спросил пан Ветр.

– Я… В общем, мне страшно, я не могу взять веревку. А с высоты… я тоже не смогу. С пистолетом же это быстро… И легко.

– Да, но только не с вашим. Ваш пистолет плох, он для спортивной стрельбы. А с веревкой уж точно не стоит. Вы будете ужасно выглядеть – язык вывалится изо рта, а перед смертью вы, извините, обмочитесь. Ваши родственники будут зажимать нос, вынимая вас из петли.

Мне неожиданно стало смешно, я с трудом сдержала идиотский смех. Пан Ветр заметил это.

– Учтите, если вы убьете себя, вместе с вами умрут и эти две девочки, – сказал он уже другим голосом.

– Но ведь я уже… Убила их! – произнесла я и почувствовала, что мои глаза непривычно сухи.

– Это не так… Они ведь приходят к вам! – и он, выдержав паузу, добавил чуть мягче: – Ко мне вот никто не приходит…

Я не нашлась с ответом. Кажется, пан Ветр сумасшедший. Во всяком случае, у него железная логика сумасшедшего. Он молчал вместе со мной.

– Скажите что-нибудь, – попросила я. Самой говорить было нечего, пауза затянулась и превратилась в пугающе жуткую пустоту.

Он заговорил голосом детского доктора. Это была уже третья его маска, после пастора и судебного эксперта.

– В первую очередь, верните пистолет своей сестре-спортсменке… Вам надо отвлечься, забыться… Миллионы женщин во всем мире делают аборты. Кстати, почему вы пошли в православный храм?

– Я их не различаю… Простите, я, наверное, очень глупая, но мне все равно какая церковь!

– Православный священник выгнал вас?

– Да… Нет, он был очень вежлив, но попросил меня впредь не переступать порога храма и отправил в костел. А я… Даже не знаю, где он находится. А храм был на соседней улице.

Пан Ветр не смог сдержать усмешки.

– Это смешно? – спросила я.

– Нет… Просто вы очаровательны. Вот что я скажу: вам необходимо пройти по местам своего детства. Любимым местам, где вы смотрели на небо, деревья. И ждали… Обычно в детстве ждут чуда… Сделайте это. Прямо сегодня, сейчас…

Я не спросила его «зачем?», так как он был прав… Мы не понимаем и не хотим понимать сумасшедшего, мы не всегда способны, но всегда хотим понять Бога. И, как мне кажется, иногда путаем одного с другим.

Я вышла из такси. Первое место детства. Река с родниково-прозрачной водой. Тогда, лет тридцать пять назад, она мне казалась огромной, почти морем… Сейчас река кажется мне большим ручьем. Я подхожу к полусгнившему мостику, сажусь на песок. Он мокрый, пачкает брюки, но я не тороплюсь подниматься.

И тут я слышу голос. Тонкий детский голос. Голос девочки лет шести:

– Давай улетим?

Она спрашивает меня. А я качаю головой.

– Давай улетим! – повторяет она, уже не спрашивая, а призывая.

– Зачем? – спрашивает другой голос.

Тоже детский, он принадлежит мальчику чуть постарше.

Девочка молчит, ей нечего сказать в ответ. Мне тоже… Да и некому отвечать. Девочка по имени Расма и мальчик по имени Эдгар сидели на мостике, свесив ноги, больше тридцати лет назад. Сегодня их нет, а есть двое взрослых, довольно-таки сволочных персонажей.

И лететь им некуда.

Тем не менее вечером я улетаю.

На сей раз в Россию. На съемки.

Где-то далеко, за много сотен километров от меня по горному шоссе двигается автоколонна армейских грузовиков. В головной машине сидит старший – худощавый парень с седыми волосами. Седина совсем не старит его, а прическа несколько длинней, чем положено армейским уставом. На коленях у парня автомат. Рядом шофер, совсем пацан, похожий на бритого наголо восьмиклассника. Неожиданно впереди машины раздается треск, по глазам бьет яркая вспышка. На водителя-«восьмиклассника» и седого командира летят стекла. Водитель вскрикивает, автоматная очередь задела его в плечо. Командир валит его на пол кабины, сам перехватывает руль, ухитряется вывести машину на обочину, заглушить двигатель.

– Лежи и башку не поднимай, – командует «восьмикласснику» седой, и сам выскакивает из кабины с автоматом на изготовку.

Успевает заметить, что замыкающая машина горит. Солдаты пытаются отстреливаться, выскакивают из кабин, но боевики, организовавшие засаду, подготовлены куда лучше. Бой длится не более десяти минут…

Спустя минут двадцать пылающую автоколонну замечает вертолетчик, пролетающий над шоссе. На свой страх и риск он сажает вертолет, по счастью, на борту несколько десантников-спецназовцев и военный фельдшер. Боевиков уже и след простыл. Грузовики догорают. Фельдшер осматривает тела погибших бойцов, тщетно пытаясь отыскать раненых.

– Это же Валерка! – вскрикивает один из спецназовцев, остановившись у тела седого командира. – Валерка-музыкант из сорок пятого полка.

– Он жив, – пощупав пульс, произносит фельдшер. – Быстро в вертолет!

Через пару минут в вертолет загружают еще одного выжившего раненого, водителя-«восьмиклассника». Он потерял много крови, фельдшер лишь морщится и качает головой.

– Довезем? – спрашивает один из десантников, когда вертолет взмывает в воздух.

– Идиотский вопрос, – зло отвечает фельдшер. – Господу Богу такие вопросы задавай!

– Руку здорово разворотило, – произносит другой десантник, кивая в сторону седого. – Как он теперь играть будет?

– Жив будет – сыграет, – машет рукой фельдшер. – Пальцы-то целы! Чего ему в оркестре не сиделось?

Десантники молчат. Они слишком хорошо знают почему. Знают, что фельдшер прав. Выживет Валерка, сыграет…

Ничего этого я пока что не знаю.

Часть первая

1

– Вам правда сорок лет? У вас потрясающая фигура! Можете играть семнадцатилетнюю обольстительницу…

Режиссер Грунцев на придурка не похож. Он им является… Даже не то чтобы придурком, скорее эдаким Сатиром во плоти. Он все время носит большие широконосые ботинки на толстой подошве. Неужели он прячет в них копыта?

– Идите в задницу, – говорю ему я, глядя в сторону.

Сатир умолкает. «Если в твою, дорогая Расма, то с удовольствием!» – мысленно произносит он.

– Давайте продолжим работу, – скучным голосом говорит мне Сатир.

И мы продолжаем.

– Вам хорошо, вы испытываете просто-таки райское наслаждение! – уже в который раз заводит он свою сатирову песнь.

– Адское, – одарив-таки режиссера взглядом, вношу я свою лепту в трактовку образа.

– Хорошо… Пусть адское! – соглашается Сатир. – Но наслаждение.

Растягиваю физиономию в улыбку, зажигаю бенгальскими огоньками глаза. Работа есть работа. Мне надо есть, мне надо пить. Кроме профессиональной демонстрации своей физиономии и задницы, я мало что умею.

– Пожалуйста, вот так! Вас снимают в полный рост… Вот-вот.

Я дергаю шеей, выгибаю спину. Я играю пантеру Багиру, кого-то успешно поймавшую и потому хорошо позавтракавшую.

– Да, да, очень хорошо! – кивает режиссер.

Оператор кивает в свою очередь, за ним остальные, последним кивает парень из продюсерской команды. Все хорошо, еще часа три этой дури, и я получу свои полторы тысячи у.е. за съемочный день. Это не кино, это реклама. И я даже не знаю, что рекламирую, должно быть, что-то «сатирское». Надо хоть для приличия поинтересоваться.

– Послушайте, отчего я здесь получаю наслаждение? – спрашиваю я девушку-ассистента.

– Вы разве не знаете? – та удивленно вскидывает бровки.

Она смущенно удаляется к реквизиторам. Вернувшись, робко протягивает мне…

– Вообще-то он хотел, – девушка заговорила полушепотом, – чтобы вы обмотались ЭТИМ. Ну вокруг себя.

– Что это? – во мне борются друг с другом хохот и русский мат-перемат.

– Это… А вы сами не видите?! Туалетная бумага! – весьма вовремя вставляет свое режиссерское слово Сатир.

Договор подписан, полторы тысячи у.е. ждут меня, а я их еще больше. Отступать некуда. Не «сатирское», а «сортирское».

– Ваша задача – счастливое лицо! – в который раз повторяет режиссер.

Лицо будет счастливым, шея будет выгибаться, как у пантеры. Затем будет произведен монтаж.

Чужие девичьи руки разматывают этот рулончик, затем отрывают. Крупным планом юные девичьи руки, не мои. А до этого белоснежный, просто-таки слепящий белизной унитаз. Ну а в финале счастливая физиономия заслуженной артистки из Прибалтики.

– Я буду счастлива, если вы мне окажете небольшую услугу, – говорю я Сатиру.

Бенгальский огонь еще только зажигается, а улыбка лишь в уголках губ.

– Да, я готов, – кивает тот.

Я беру из рук девушки рулончик, разматываю длинную мягкую ленту и быстрым движением, точно удавку, набрасываю ее на шею Сатира. Делаю это так быстро, что тот успевает лишь вздрогнуть.

– Истинное наслаждение мне доставит видеть вас в этом шарфе, – поясняю я. – Весь съемочный день.

Сатир не ропщет. Он тоже что-то подписал и тоже хочет у.е. Свита деликатно молчит. Всех ждет у.е. Звучит команда: «Приготовились!», затем: «Мотор».

Вечером я получаю-таки свои вожделенные полторы тысячи у.е., а Сатир избавляется от повязанного мною шарфа.

Возвращаюсь в гостиницу, по дороге покупаю мороженое. Дешевое, розового цвета. Через пару шагов отдаю его дворняге с янтарными глазами. Та съедает его, пару раз в знак благодарности машет мне хвостом. Ночью не сплю – поезд уходит ранним утром. Что-то читаю… Мобильный телефон звонит неожиданно, около трех ночи. Тема из фильма «Восемь с половиной» возвращает меня к реальности. А в телефоне звучит голос пана Ветра:

– Расма? Вы не забыли, что вас ждут на Празднике льда? Не задерживайтесь!

– Да… – киваю я. – А почему вы решили мне об этом напомнить?

– Вы поймете… Потом. Главное, не задерживайтесь на вокзале. Берите первую попутную машину и отправляйтесь в деревню.

Да-да, конечно. Не задержусь. Пан Ветр все знает и все предвидит. Как хорошо, когда рядом есть такой человек. С ним меня познакомил бывший директор нашей республиканской киностудии. «Он не психоаналитик и даже не экстрасенс! Он нечто большее, ты сама в этом убедишься», – так был отрекомендован мне пан Ветр.

На вокзале я не задержалась. Остановила первую попутную машину и…

Пан Ветр и в самом деле оказался «нечто большее».

2

Праздник немыслим без аккордеона! Особенно, если это Праздник тающего льда, Праздник весны в нашей деревне! И играет на аккордеоне всегда большой такой дяденька с огромными ручищами и не менее впечатляющими усами. Причем это не один и тот же музыкант, а почти всегда другой – специально приглашенный из города, так как своего аккордеониста у нас не было. В детстве меня пытались выучить игре на аккордеоне, но… Разве похожа маленькая беленькая девочка на большого усатого дядю?! В итоге с помощью старшей сестры я овладела гитарой, а с помощью дальнего маминого родственника я получила сносные уроки игры на флейте. Итак, большой усатый дядя играет на аккордеоне, а маленькая беленькая девочка – на флейте.

Но на сегодняшнем празднике я без флейты, маленькой девочкой меня назвать трудно, а в прическе рано появились седые пряди. Я стараюсь незаметно пристроиться в четвертом ряду с краю, рядом со старшей сестрой Ингой. Однако руководитель оркестра дядя Томас все-таки углядел меня. Вот он делает взмах рукой – аккордеонист в последний раз выводит очередное музыкальное кружево, переходящее в коду, и оркестр замолкает.

– Расма! – громко окликает меня бородатый Томас. – Просим! – Он делает рукой приглашающий жест рядом с собой, впереди оркестра, и начинает негромко, но выразительно хлопать в ладоши.

Слушатели-зрители начинают оборачиваться или вытягивать шеи в мою сторону. Эх, дядюшка Томас! Я так хотела просто посидеть хотя бы минут двадцать рядом с Ингой. Послушать оркестр… Не дал! Поэтому ничего другого не остается, как быстренько подняться с места и двигать на эстраду, сколоченную из крепких, покрытых лаком осиновых досок. Улыбаюсь, кланяюсь. Пытаюсь что-то произнести, но мой голос тонет в аплодисментах и воплях поддержки. Томас протягивает мне акустическую гитару, позаимствованную у ритм-гитариста. Что же, петь все-таки придется! Ну ничего, дорогие соотечественники… У меня припасен для вас сюрприз, сегодня я вас удивлю по-настоящему. Посмотрю, какие у вас будут физиономии. Такие же наверное, как у меня два часа назад. Но сначала песня! Моя песня!

– Праздник Льда! – взяв первый аккорд, выкрикнула я, перекричав-таки не на шутку разошедшихся сельчан. Впрочем, это им простительно: целых четыре года они встречали весну без меня, с одним оркестром дяди Томаса.

«Наступает весна! Лед тает и стекает ручейками в реки и озера! Так же и вся жизнь наша – сегодня мы тверды, несокрушимы, завтра превращаемся в воду и течем, течем, превращаясь в большие озера, реки и моря, сливаясь с другими ручейками. Потом опять приходит зима, и мы вновь тверды и холодны…» Таково содержание этой бесхитростной песенки, которую я сочинила двадцать лет назад, за три дня до своего совершеннолетия. Все привыкли к ней и уже считают народной. Оркестранты без труда подыгрывают мне – песенка бесхитростная, состоящая из четырех аккордов.

Уф, ну вот и все! Лед растаял, ручейки утекли – теперь жди зимы. Я перевожу дух и откидываю сбившиеся на лоб волосы.

– А теперь… – произношу я и делаю паузу. Публика должна замолкнуть, сосредоточиться. – Внимание! Сейчас я хочу пригласить сюда гостя нашего праздника! А он, в свою очередь, подарит нам свои песни, свою музыку.

Сельчане притихли. Они-то надеялись, что Расма, их Расма будет петь для них до самого рассвета. А тут какой-то гость…

Он возник рядом со мною быстро, так как сидел в первом ряду. Сейчас все рассматривают его. Парень моложе меня, среднего роста и худощавый. Однако волосы почти совсем седые. Он сдержанно поклонился, ничего не произнес, взял у меня из рук гитару. Немного подкрутил колок третьей струны. А затем взял первый аккорд, и его сильные длинные пальцы быстро двинулись по грифу, словно исполняя на нем зажигательный, подвижный танец. Гитарой он владел куда лучше меня – одновременно ухитрялся сыграть и ритм, и мелодию. А потом он запел. Сильным мужским голосом, аккуратно проговаривая каждую фразу. Песня была… Как сказать, обычные, простые, даже банальные слова, однако парень пел их так, точно это была главная, решающая песня его жизни. А я стояла чуть поодаль и смотрела на односельчан. Те слушали затаенно, не перешептываясь. «Вот так-то!» – мысленно усмехнулась я. Песня закончилась. Парень опустил гитару и смущенно улыбнулся, точно отдавая себя на суд слушателей. Поначалу стояла тишина, потом послышались одинокие робкие хлопки, а затем настоящая буря – шквал аплодисментов. Находящиеся в задних рядах кричали «браво», передние хором, не сговариваясь, вопрошали, как зовут такого неожиданного гостя. Парень немного смутился, отступил ко мне и бросил на меня беспомощный взгляд – он не мог понять адресованного ему вопроса.

– Вальтер! – ответила за него я. – Нашего гостя зовут Вальтер!

Это было первое имя, пришедшее мне на ум.

– Вальтер! Валь-тер! – стали скандировать сельчане.

Неблагодарное дело – пересказывать словами музыку! О чем была следующая песня? Разве это так важно, о чем слова?! Главное, что пел этот парень ее точно так же, как самую важную, самую заветную… Потом была третья, четвертая… Оркестр дяди Томаса начал осторожно подыгрывать. Это было не так просто – мелодия у этих песен куда сложнее, чем у меня. Однако у Томаса были превосходные музыканты – они играли негромко, создавая ритмический фон. Даже усатый великан-аккордеонист лишь осторожно, едва-едва касался клавиш, безропотно уступая первенство седому певцу.

Он пел долго. Луна уже давно взошла и светила полным белым диском. Наконец, видя, что оркестранты-аккомпаниаторы заметно подустали, парень отдал мне гитару, поклонился слушателям и произнес: «Спасибо!» Просто «спасибо». Только не на нашем языке, не на том, на котором он пел эти замечательные, так полюбившиеся всем песни, а на своем родном. На РУССКОМ.

Теперь зал затих настороженно, не так, как в первый раз. Русскую речь в деревне нечасто можно было услышать еще в те годы, когда мы были союзной республикой, а я была самой молодой заслуженной артисткой этой республики… Шептались, шелестели около минуты – затем кто-то вновь захлопал, и седого певца вновь осыпали бурными аплодисментами. В конце концов ну что такого он сделал. Просто сказал «спасибо»?! Пусть по-русски.

Он снова поклонился и покинул сцену, я молча последовала за ним. Мы смешались с расходящейся публикой – кто-то одобрительно хлопал седого парня по плечу, некоторые смотрели настороженно, некоторые равнодушно. Даже не верилось, что еще несколько минут назад ему рукоплескало столько народу.

– Здравствуй, Расма! – услышала я за спиной. – Представь мне этого таинственного незнакомца…

О, как же я не разглядела его среди слушателей! Эдгар. И какие слова! Между прочим, за пределами нашего селения Эдгар на сегодняшний день куда более знаменит, чем я. Но на сегодняшнем празднике он рядовой слушатель. Таковы правила праздника Тающего льда. Эдгар играет на рояле, а рояль в народном оркестре Томаса не предусмотрен.

– Вальтер, это Эдгар Проут, – довольно дерзко отозвалась я, представив его. Не таинственного незнакомца Эдгару, а совсем наоборот. – Между прочим, член местного союза композиторов.

Последнюю фразу я произнесла на русском. Все-таки наш язык давался парню с трудом. Пока что он умел только петь на нем.

– Вы русский? – оживился Эдгар, вскинув вверх тоненькие девичьи бровки и пожимая протянутую ладонь.

– Да, и зовут меня не Вальтер, а Валера… – проговорил седой и задал вопрос: – Вы композитор?

– Да, – передернул худыми плечами Эдгар. В голосе отчетливо зазвучало снисходительное равнодушие.

– Терпеть не могу такого тона!

– Занятные песенки исполняете, – тем же мерзким тоном продолжил Эдгар. – Кто их вам пишет?

– Я сам, – кивнул Валера.

Эдгар дернул уголками губ, но ничего не сказал.

С Валерой мы встретились несколько часов назад. Я только-только вернулась с «сатировых» съемок из России. Поезд опоздал на полтора часа, а мне было так необходимо успеть на праздник. Машина остановилась не сразу. Это было не такси, просто попутная. Похоже, водитель даже не собирался останавливаться. Но потом сбросил скорость и сдал назад. Молодой, зубы железные, на заднем сиденье гитарный кофр. Я сразу поняла, что он русский.

– В Атт, пожалуйста, – устало произнесла я, усаживаясь рядом с кофром.

– В Ад? – неожиданно весело переспросил он, обнажив металлические коронки. – В Аду я уже побывал, девушка… Гиблое место, скажу я вам.

– В Каюрэйппуру-Атт, – уточнила я. Беседовать с этим веселым железнозубым юношей не было ни малейшего желания.

Гиблое место! Да я там родилась! Нашел тоже девушку тридцати девяти годков. Послать бы его куда подальше, но на чем тогда ехать?

– А, – догадался он, – это километров пятьдесят, не сворачивая, а потом будет такой дворец…

– Замок, – поправила его я. – А рядом мотель.

– Точно, рядом мотель, – вспомнил он, и мы тронулись с места.

Машину он вел лихо, явно не любитель. Как его сюда занесло?

Минут через двадцать пути он неожиданно остановил машину и резко повернулся ко мне. От выражения его лица мне стало немного не по себе.

– Послушайте, вы в 85-м в ДРА приезжали? – он произнес это даже не в форме вопроса, уверенно.

– Что?! – переспросила я. Какое, к чертям собачьим, ДРА, да еще в 85-м.

– Ну ДРА… Вы же артистка, правильно? В фильме «Второй батальон» вы же снимались? – и голос у него был почти умоляющий.

«Второй батальон». Ну конечно, я там снималась – это мой дебют в кино. Но насчет этого ДРА…

– Демократическая Республика Афганистан! – пояснил водитель, поняв мое замешательство.

Вот оно что! Точно, в 85-м мы возили туда «Второй батальон» на премьерный показ. А потом еще была одна памятная история, и я заработала первую седую прядь.

– Слушайте, вас ведь Римма зовут? – водитель заволновался.

– Расма, – поправила я.

– Расма… Вы ведь не очень спешите? – глаза и голос его были теперь откровенно умоляющими.

Конечно, я не очень спешу… И еще я хорошо знаю некоторые русские народные речевые обороты и прекрасно ими пользуюсь… Но другого транспорта не предвидится.

– Что вы хотите? – обреченно проговорила я.

– Я спою вам. Вы позволите? – Правая татуированная рука осторожно прикоснулась к кофру. Татуировка изображала что-то армейское – парашютик с крылышками и какие-то цифры.

Я обреченно кивнула. Ну встретил бывший солдатик бывшую популярную артистку бывшего государства. Сейчас начнется подзаборно-казарменная лирика с надрывом под старенькую расстроенную гитару…

Когда он закончил петь, я около минуты была в ступоре. Это было… Нет, словами такую музыку не перескажешь. И ведь пел-то не по-русски, а на нашем, родном. И гитара совсем не расстроенная. А голос… Нет, этого словами не передашь.

– Слушай! – я неожиданно для самой себя перешла на «ты». – Хочешь со мной на праздник? Прямо сейчас?

Вот теперь уже ошарашен был он. Однако утвердительно мотнул белой головой. Ну удивил, однако, солдатик.

Почти всю дорогу мы молчали…

– Что, уже улетаете? А мы с бойцами вас так ждали…

Майор был высок, мощен телом и немного страшноват. Я с такими общаться не привыкла. Выгоревшая гимнастерка, такая же выгоревшая шапочка с козырьком, небритая, черная от загара физиономия. Солнце здесь активное, злое. И люди под стать.

– Опоздали, товарищ майор! – снисходительно проговорил сопровождающий из политотдела.

– А может, на полчаса к нам заедете? Прямо сейчас? – офицер заглянул мне в глаза. – А то ведь ждешь артистов месяцами, а тут… В аэропорт потом доставим! Машина надежная! – майор кивнул на свой броневик. – Ну как – туда и обратно?

– Наглец ты, майор! – произнес политотдельский. – Как Римма Людвиговна? – повернулся он ко мне. – Уважим гвардию?!

Они меня почему-то Риммой называли.

– А поехали! – махнула рукой я и одним прыжком взобралась на бронеавтомобиль.

– Отлично! – искренне развеселился майор. – У нас, между прочим, двое ребят из вашей республики!

Воинская часть называлась ДШБ – десантно-штурмовой батальон – и располагалась на горной заставе. Туда и доставил меня на броневике темнолицый майор. Место красивое, но страшноватое. Я спела несколько песен – три на русском и две на родном – специально для ребят-соотечественников. Между песнями рассказывала последние сплетни-анекдоты из киношно-театрального мира. Бойцы сдержанно смеялись и аплодировали.

– Ложись, бля, дура! – услышала я над самым ухом. Все произошло так быстро, что я толком ничего не сообразила и не успела по-настоящему испугаться. Мы уже ехали обратно – с заставы в аэропорт. Я сидела прямо на броне, рядом с майором, а спиной ко мне сидел темноволосый, совсем юный парнишка с двумя звездочками на погонах – гвардии прапорщик. «Бля, дура!» принадлежали ему. Потом уже я поняла, что он был прав на все сто процентов – и насчет «бля», и насчет «дуры»: я зачем-то поднялась во весь рост и заметалась вокруг полыхающей бронемашины.

– В «зеленку» уходи! В «зеленку», мать твою! – слышала я.

В какую «зеленку»? Господи?! Кажется, лишь сейчас я поняла, что происходит, ноги точно сами подкосились, и я оказалась в дорожной пыли.

– В «зеленку» ползи! Ползи, б…

Ага! Так, «зеленка» это, должно быть, зелень по обочине шоссе. А били по нам откуда-то сверху. До «зеленки» рукой подать, но сил ползти уже не было. Неожиданно какая-то сила приподняла меня над дорожной пылью и швырнула в спасительные кусты. И все тот же голос.

– К земле прижмись!

И тут на меня что-то свалилось. Точнее кто-то – тот самый юной гвардии прапорщик с двумя звездочками. Пока со мной «бля-дурой» возился, сверху его и достали. Лицо было не разобрать – все в грязи, вперемешку с кровью…

– Если бы не «вертушки», панихиду по нам бы справили, Римма Людвиговна. – Майор аккуратно прижимал к груди забинтованную правую руку, сквозь бинты немного сочилась кровь, но офицер был весел.

– Интересно, откуда «духи» здесь взялись? – вклинился в беседу другой боец, еще выше майора и чернее его лицом. – И «трехсотый» вот еще…

– Спокойно, Гриша… – Майор, как старший по званию, старался не терять оптимизма. – «Трехсотый» не «двухсотый»… До свадьбы заживет. Верно, Римма Людвиговна?

«Трехсотый» – это матерящийся парнишка с двумя звездочками. «Трехсотый» – это на армейском языке значит тяжелораненый. Таких первым же рейсом отправляют в Союз, в госпиталь. А «двухсотый» – это уже… Это уже когда в цинке… А «вертушки» – это вертолеты.

– Прапорщик Петров? А вы, собственно говоря… – главврач госпиталя внимательно рассматривает меня. Афиши с моей физиономией развешаны аккурат на госпитальном заборе, а главный городской кинотеатр как раз напротив.

– Мне нужно видеть прапорщика Петрова! – Я стараюсь держаться независимо и официально.

– Ваш Петров… – устало вздыхает военврач. – Ваш Петров сбежал из госпиталя! Вчера вечером! В родной ДШБ! Вот там его и ищите! И передайте, что я отправил соответствующую докладную его командованию о грубейшем нарушении больничного режима!

– Петров? Из ДШБ майора Кравченко? – переспросил хмурый пожилой офицер штаба войсковой группировки. – Тут, девушка, вам вряд ли кто-нибудь поможет. ДШБ формально является воинским формированием, но подчиняется напрямую главному разведуправлению Генштаба. Так что никаких сведений, никаких справок, тем паче фотокарточек…

Вот так все и закончилось. Главное разведуправление – это не театр юного зрителя. Я ведь даже его лица не разглядела. Помню только волосы темные, загорелая шея, две звездочки на погонах… «Бля-дуру» помню.

Через месяц меня пригласили сниматься в картине «Шагнувшие в небеса», причем на одну из центральных ролей, а еще через три месяца я вышла замуж… За режиссера этих самых «Шагнувших…».

– Меня Валерием зовут…

Я вздрогнула, не сразу нашлась, что сказать. А волосы у него белые. Одно слово – главное разведуправление.

– Ты Петров? – спросила наконец я.

– Петров… – он совсем не удивился. – Я знаю, ты меня в госпитале тогда разыскивала и через штаб… Но мы тогда в рейде были.

– А почему ты поешь не по-русски? – задала я неожиданный вопрос.

– А почему, Валера, вы не поете по-русски?

Спустя несколько часов аналогичный вопрос задал Эдгар. Мы вчетвером сидели в доме у Инги.

– Я и по-русски пою… Но я ведь у вас в гостях, верно? – Валера был настроен дружелюбно.

– Странно… – произнес Эдгар, и в комнате повисла тишина.

Эдгар – друг моего детства. Он всегда был умнее, грамотнее и находчивее меня, снабжал шпаргалками и давал списывать. Эдгар красив и одновременно похож на утонченную изящную крысу. Большую породистую белую крысу. Некоторые дамы обожают крыс, готовы целоваться с ними и спать в обнимку. Многие напротив – при одном виде крысы визжат и вскакивают с ногами на диван. Я стараюсь относиться к данным особям нейтрально.

– Странно… – повторил Эдгар. – Но ведь… в России как-то не принято сегодня петь на нашем языке.

– Понимаете… – Валера повернулся всем корпусом к Эдгару. – Я ведь песни сочиняю давно, еще до армии начал. Думал так, любительство. В ДРА просто пел для ребят. Всем нравилось… В общем, дальше… – Валера на мгновение запнулся, видно, то, что было дальше, словами было пересказать так же сложно, как и его музыку. – Дальше много чего было… Однажды я сочинил музыку и… И не смог найти к ней слов. Вот эту музыку, – Валера схватил гитару и начал наигрывать. Лицо Эдгара непроизвольно дернулось.

– Вы понимаете, как это у композиторов – фонема, да?! – Валера искал поддержки у Эдгара. – Она не под русский стих… Я ведь русские песни тоже люблю и всегда их пел. Вот это помните – «Но что война для соловья, у соловья ведь жизнь своя…». – И тут Валера остановился на полуслове, видно, столкнулся с отрешенным, холодным, всепонимающим взглядом Эдгара.

– А текст, стихи… Вы специально выучили язык? – прервал воцарившуюся тишину господин композитор.

– Нет… – Валера отвел взгляд. – Стихи – это… Парень один из вашей столицы. Он у нас в ДШБ служил, гвардии младший сержант.

– Интересно… Вы меня с ним познакомите?

– Нет… Он повесился в прошлом году. Стихи вот остались. И последние – вот только музыки на них еще нет. Там так: вот жил я, все понимал, все хорошо было, а потом пришли в город чужие да давай болтать всякий вздор. А все их слушали и головами качали. А я не понимал ничего, да и зачем понимать, что чужие говорят… А потом пожар начался, но все так заслушались чужаков, что не спешили его тушить. Так вот весь город и сгорел.

– Мрачно. Однако в главном согласен – не надо слушать чужаков. У вас, Валера, хороший голос. В России шоу-бизнес с серьезным размахом – вы могли бы там стать суперзвездой!

– Мне предлагали. Продюсеры известные… Только песни чужие, ну других композиторов. И я отказался.

– Напрасно! – Эдгар покачал головой. – Могли бы сделать имя, хорошие деньги. А потом уже занялись бы, как говорится, музыкой для души…

– Да я как-то не привык вот так… Жизнь тогда станет совсем хорошая, и помирать не захочется.

– Занятный парень этот русский… Очень занятный. Просто-таки очень-очень… Где ты его откопала?

Мы стоим с Эдгаром возле калитки. Он отозвал меня на пару слов перед уходом. Луна уже закатилась, и вокруг нас бледная дымка утреннего тумана.

– Очень сексуально притягателен, – продолжил Эдгар, так и не получив ответа на первый вопрос. – Девушки были бы от него без ума, посвяти он себя популярной музыке.

Эдгар знает, что говорит, так как себя он как раз этому самому и посвятил. Но беседы я не поддерживаю – в голосе господина композитора опять гадкие снисходительные интонации.

– Знаешь, Расма, а ведь на правах давней подруги ты могла бы… – Эдгар опустил глаза, и голос его теперь уже зазвучал без былой мерзости. – Ты могла бы поставить меня в известность заранее!

– О чем? – отозвалась я.

– О том, – он кивнул за забор. – Готовишь сенсацию, понимаю. Но… не слишком ли далеко ты заходишь?

– Что ты говоришь, Эдгар? – Сейчас давний друг детства был серьезен.

– Я понимаю, он славный мальчик…

– Этому мальчику больше тридцати, он воевал… – устало прервала я Эдгара. – Выглядит просто молодо.

– Вот именно, выглядит совсем пацаном… Так вот, Расма, ты можешь дурить головы нашим невзыскательным любителям народного пения, но меня тебе не провести! – Теперь льдисто-голубые глаза композитора стали жесткими и колючими.

– О чем ты, Эдгар? – вновь повторила я.

– О том, – он вновь кивнул за забор. – Обманывать, вообще, грешно, Расма. Ну ладно, подумай. Как надумаешь, приходи. Посоветуемся, разберемся что к чему. Парень перспективный, признаю… Иди, он уже заждался.

Обманывать грешно… Эдгар подвержен зависти – обычному человеческому пороку. Вот и мелет всякий вздор. Обидно, что слушают не его, местную гордость и государственную знаменитость, а какого-то седого, да еще к тому же русского. Сам Эдгар сочиняет либо занудные, тяжелые, как чугун, сонаты с рапсодиями (их он называет «серьезной симфонической музыкой для подготовленного уха»), либо же всякие электронные подпевки-попсу с помощью компьютера. Рапсодии слушают немногочисленные граждане с подготовленными ушами, а попсу мальчики и девочки от двенадцати до восемнадцати.

Обманываю я его… Чем же, интересно? Сказать просто нечего господину композитору.

– Вальтер! Валь-тер! Скандировала толпа под нашими окнами. Праздник ведь еще не закончился.

– Что, подъем?! – спросонья бормотал Валера, когда я прикоснулась пальцами к его лбу.

– Праздник продолжается! – пояснила Инга, надевая на голову парню аккуратно сплетенный венок.

По ручьям плыли несколько десятков таких вот венков. Оркестр дядюшки Томаса расположился прямо в березовой роще. Теперь они куда уверенней аккомпанировали Валере. Великан-аккордео– нист удачно солировал в инструментальных проигрышах.

– Я даже не верю, Расма! Он же просто… Ну точно с неба спустился! – восхищенно произнесла Инга.

– Точно, с неба! Он ведь парашютист! – снисходительно улыбаюсь я.

Восхищайся, сестричка, завидуй… Хотя чего завидовать и кому? У Инги муж главврач сельской больницы и по совместительству автомеханик-золотые-руки и трое детей. У меня два замужества, два аборта, госпремия СССР (за тот самый фильм, к сорокалетию Победы) и два нынешних договора на рекламу зубного эликсира и средства от запоров.

Под конец праздника Валере-Вальтеру преподнесли небольшую деревянную скульптуру, изображающую музыканта, играющего на народном инструменте – гудке. Он поблагодарил всех жителей деревни. Только уже не по-русски, а на нашем языке. И все были довольны…

Большая часть селян уже разошлась, как центром внимания стал Эдгар. Он где-то отсутствовал весь день, а сейчас появился, держа в руках роскошный черный кофр.

– Что ж, неудобно отпускать такого гостя без подарка! – Эдгар приоткрыл кофр, внутри была полуакустическая блестящая гитара, явно штучной, заказной работы. – Хочу, чтобы вы, Вальтер, оставили добрую память о нашем селении и его жителях!

Однажды человек сочинил музыку и не нашел к ней слов. Можно было, конечно же, и так оставить, но у человека был голос и ему хотелось спеть песню. А слова нашлись на чужом языке… Прямо-таки сказка какая-то получается. Мы стоим в центре столицы – красный свет горит уже минут пять. Затор, пробка – обычное для столицы дело.

Мы едем в студию – Валера ухитрился договориться со звукорежиссерами, и сегодня мы попробуем спеть дуэтом. Под подарок Эдгара. Расщедрился-таки – признал на своей территории более сильного зверя. С другой стороны, хотел удивить всех – вот, дескать, какой щедрый господин композитор. Я роняю голову на Валеркино плечо. Как же я устала…

Откуда в центре города взялся рояль?! И куда подевались все горожане – площадь абсолютно пуста. А это же раннее утро. Я уснула в машине, прямо на Валеркином плече, и проснулась, когда уже стало рассветать. Валерка подходит к роялю и аккуратно поднимает крышку. Кажется, он впервые соприкасается с этим инструментом. Он осторожно трогает клавиши – звуки нестройные, вразнобой. Несколько секунд Валера размышляет, а затем вновь берет трезвучие – уже более уверенно. Затем негромко начинает наигрывать. Вначале робко, потом все смелей и смелей… Музыка! Я оказываюсь рядом с роялем и обнаруживаю в своих руках флейту. Подношу ее к губам и… Кажется, мы оба импровизируем, но как здорово получается… О, откуда столько народу – люди выходят из подъездов, подворотен, вот остановился рейсовый автобус, вот две иномарки, вот полицейский джип. Нас слушают, затаив дыхание, видимо, находя в нашей импровизации что-то свое, так нужное каждому, но неуловимое. Непередаваемое словами… И вдруг слышится грохот – часть толпы испуганно отхлынула в сторону, остальная испуганно зароптала, позабыв про рояль и про флейту. На площадь въезжает бронемашина. Сокращенно она называется БТР. Она подъезжает вплотную к нам, окончательно заглушив нашу музыку. Из люка высовывается тот самый чернолицый майор Кравченко, Валеркин командир.

– Что, Петров, в кафе-шантан записался? – рявкает майор. – Еле нашли тебя, прапор..

Валерка забывает про рояль, про флейту и про меня. Он снова прапорщик Петров. Вытягивается по стойке «смирно» перед майором.

– Давай залазь, пианист… – кивает майор. – Наших возле кишлака духи прижали…

И Валерки больше нет! Он в бронемашине, которая, подняв клубы пыли, с грохотом скрывается в подворотне.

«Он, оказывается, русский», – ропщет кто-то в толпе. «Вот именно!» – с негодованием подхватывает кто-то. «Ну и что, что русский?!» – робко возражает кто-то. «Почему-то русские всегда приезжают на танках». «Ладно, пошли отсюда…» Я остаюсь одна.

– Расма! Мне очень понравилось то, что вы сейчас играли!

У рояля стоит Эдгар.

– Только во второй части в первом такте лучше сыграть вот так… – Эдгар начинает быстро и технично перебирать клавиши. – Вот так, Расма… Ну, подыграй мне!

Однако флейты у меня в руках уже нет.

3

У меня в руках Валеркина куртка, потому что я по-прежнему сижу в машине и моя голова лежит у него на плече. И «красный свет» по-прежнему мерцает впереди. Я задремала всего на несколько секунд.

– На студию не успеваем, – произносит Валера, увидев, что я проснулась. – Черт, я ведь договорился!

– Едем… Домой! А то жизнь начнется совсем хорошая и умирать не захочется! – ввернула я Валеркино же собственное изречение.

А вот это уже не сон.

– Не двигаться! Госбезопасность!

Два джипа выросли точно из-под земли – Валерка чудом успел свернуть на обочину и затормозить. В обзорное зеркальце я разглядела: в багажник нам почти впечатался микроавтобус. Из джипов быстро стали выскакивать грязно-зеленые камуфлированные фигуры в черных масках и с короткоствольными автоматами в руках. Отрывистые команды отдавал высокий субъект в черном плаще и все той же черной полумаске, отчего голос его звучал приглушенно. Валерка, видимо, попытался как-то воспротивиться, когда они сунулись в салон и… Как его били, я не видела, так как сама оказалась на коленях, почти уткнувшись носом в резину покрышки. Со мной бойцы также не церемонились.

– Госбезопасность! – со значением произнес в последний раз старший. – Попрошу понятых!

Понятые везде одни и те же, что в кинофильмах, что в жизни – благообразные старичок со старушкой.

– Открывайте гитару! – распоряжается один из бойцов. Подарок Эдгара извлекают из кофра. – Ломайте, ломайте ее!

Госбезопастность нетерпелива!

– Понятые, внимание! – старший картинно демонстрирует извлеченное из изуродованного инструмента – какие-то исписанные листы бумаги и две железяки.

– Это детали взрывного устройства! А это подробный план, как заминировать одно из правительственных зданий столицы… С девушкой поаккуратней, – кивнул в мою сторону старший и скрылся в микроавтобусе.

– Ну-ка дай сюда! – Валерка кивнул в сторону листков-схем. У него рассечена губа и несколько кровоподтеков на лбу. Кисти рук стянуты наручниками. Он пытается улыбаться – рядом с ним неотступно находятся трое безликих бойцов в грязно-зеленом камуфляже. Все они выше и шире Валерки, и это его, как ни странно, забавляет. Мы сидим в здании городской полицейской префектуры.

Старший быстрым движением пододвигает «схему». Он по-прежнему в плаще и полумаске. Позабыл снять в спешке или у них так положено?

– Так, – изучив «схему», Валерка усмехается. – Передайте там своему этому мудаку, что он совсем идиот… Я в спецназе с восемнадцати лет. А у вас тут что за х…ня нарисована? Хоть бы не позорили… – на Валеркином лице вновь кривая усмешка.

– Значит, вы признаете, что являетесь сотрудником русской спецслужбы? – оживляется старший, подходя вплотную. – Ваше звание?

– Гвардии прапорщик… – произносит Валерка. – Достаточно?

– Уведите! – распоряжается старший и вспоминает наконец, что надо снять хотя бы маску. Он странным образом напоминает Эдгара – тоже есть что-то от большой породистой крысы.

– А вас, госпожа, мы не задерживаем! Конечно же, приносим извинения… Будем вынуждены вызвать пару раз… Мы отлично понимаем, что вы просто не знали, чем занимается этот… музыкант, – старший поднял взгляд и посмотрел мне в лицо. – Недавно смотрел по телевизору один старый фильм с вашим участием, не мог оторваться!

– Я очень рада! Но я хотела бы…

– Он сам только что в вашем присутствии сознался, что является бойцом спецназа… Все, уважаемая госпожа! Еще раз прошу извинить за грубые действия моих подчиненных…

Эдгара я застала! Он оборудовал министудию прямо в сарае, сделал полную звукоизоляцию и, нацепив наушники, как раз что-то творил над клавишами. Заметил он меня не сразу – лишь когда я подошла вплотную к его музыкальному комбайну и что-то выдернула из пульта.

– Расма?! В чем дело? – Он, кажется, был совершенно искренне удивлен. Поспешно снял наушники и поднялся во весь рост.

– Зачем ты это сделал? Зачем, Эдгар?! – Я с трудом сдерживала ярость и отчаяние. – Ведь мы же друзья с тобой… Я не ожидала этого от тебя!

И вдруг я почувствовала слабость, какую-то бесконечную усталость. Я ведь действительно не ожидала этого от Эдгара.

– А… Вот ты о чем… Я сам от себя этого не ожидал, дорогая Расма. – Он был спокоен каким-то дерзким и злым спокойствием. И, кажется, очень уверен в себе. Неужели он действительно такой гад?! – Но в первую очередь я не ожидал такого от тебя. И действовал честно – я предупредил тебя! Ну когда сказал, что обманывать нехорошо. Ты делаешь одну подлость, я другую. И очень об этом сожалею!

– Какая подлость, Эдгар?! То, что я привезла этого парня на праздник?! То, что он спел?!

– Дорогая Расма! – голос господина композитора зазвучал еще тверже и увереннее, точно у того старшего из госбезопасности. – Ты хорошая актриса, но меня не проведешь… Ты можешь обманывать всех, но только не меня! И если бы ты с самого начала…

– Что с самого начала? – Я не понимала Эдгара, но чувствовалось, что за ним стоит какая-то известная лишь ему одному истина, и он готов за нее драться.

– Ты нашла себе милого молодого человека. Одобряю твой выбор. С внешностью, даже с голосом у него все в порядке. В постели, я думаю, он тоже… Ну не морщись, я ведь тебя с пеленок помню, как и ты меня. Но… зачем ты ДЕЛАЕШЬ из него КОМПОЗИТОРА?

– Что?! – выдохнула я.

– ЗАЧЕМ ты отдала ему СВОИ песни? Это же твое, Расма! ТВОЕ! Меня тебе не обмануть. Твои мелодические ходы, да и текст… Хитро придумали, какой-то повесившийся гвардии сержант… Точный рекламный ход, лихо придумано, но со мной все-таки стоило посоветоваться, согласись… Так что моя гнусность – всего лишь ответная акция. На вашу общую с этим… Вальтером.

Сначала я смеялась. Как последняя дура и истеричка, потом успокоилась, замолчала. Молчал и Эдгар.

– Ты идиот, Эдгар! – произнесла, наконец, я и снова нервно засмеялась.

– А ты, ты… – он искал страшные, обидные слова, но не находил. Не было уже, видно, для меня слов ни в русском, ни в родном языках. – Ну такого ведь не может быть! Какой то мясник, прапорщик… Горло здоровое и все. А песни ТВОИ! ТВОИ! – сорвался-таки на крик Эдгар.

Не может быть! Мясник! Эх, Эдгар, Эдгар…

– Чтобы я в это поверил?! «Однажды я написал музыку, но не нашел для нее слов»! Бред… Русский прапорщик, он же частный извозчик, он же композитор. Сама подумай – если каждая баба будет делать из своего трахальщика композитора…

Неудачно, Эдгар, тупо… Но зато я теперь тебя поняла. И поняла, что Валерка действительно гений – вон как, до самого нутра тебя достал.

– Эдгар, если бы я так писала… – начала было я.

– Между прочим, ничего особенного. Но в твоем, так сказать, фирменном стиле… Знаешь, Расма, – он, кажется, немного успокоился. – Разговоры у нас тобой на уровне Моцарта, а твой Вальтер и до Сальери-то не дотягивает… Народные попевки!

То-то ты из-за «народных попевок» так… страдаешь, Эдгар.

– Ты сама виновата, Расма… Хотела и мальчика, и гения… В одном флаконе. Как это он сказал, тот философ доморощенный, – жизнь тогда начнется совсем хорошая и умирать не захочется.

– Эдгар, – как можно спокойней проговорила я. – Ты мой старый друг и… В общем, ты совершил страшную мерзость. И если Валерия не освободят в ближайшие дни, я… Я возьму отцовское ружье и пристрелю тебя. На глазах у всей деревни, Эдгар. И ты умрешь подлецом.

Вот теперь захохотал он. Тем же полуистеричным, дурацким смехом, что и я несколько минут назад.

– Э, Расма… – проговорил он, отсмеявшись. – Да ты совсем дурочка. Смотри, промахнешься ведь, как пить дать…

Сволочь! Гад! Да, я не могу в него выстрелить, и он это прекрасно знает… Изучил меня с пеленок. Промахнусь и буду реветь, буду выть.

И тут над головой Эдгара разлетелась подвесная полка с компакт-дисками, а сам выстрел прозвучал приглушенно, точно хлопок.

– Она промахнется, а я нет! – на пороге стояла Инга, моя старшая сестра. Укороченная, сделанная на заказ спортивная винтовка в ее руках смотрела прямо в лоб Эдгару. Инга не только перевязочная сестра в сельской больнице, она еще и мастер спорта по пулевой стрельбе.

– Инга, ты это… Зачем? – Эдгар недоумевающе переводил взгляд с меня на винтовочный ствол и на раздолбанные в щепки компакты.

– Зачем людей мучаешь? – Ствол винтовки и не думал опускаться. – Даже если она это все действительно придумала, твое-то какое дело?

– Мое-то… Ну, девчата… – Эдгар стушевался и неожиданно опустился на корточки. Точно он был резиновый, композитор наш, а сейчас из него воздух выпустили.

– Приехал человек, спел – всем хорошо стало! – произнесла Инга.

– Приехал русский вояка и всех осчастливил… Впрочем, как и всегда, – Эдгар проговорил это в пустоту, ни к кому не обращаясь.

– А он когда пел, я же… Прямо все перед глазами прошло – и первая любовь, и как жениха в армию провожала, и как Расма артисткой стала и ее портрет в журнале напечатали… Ну вся жизнь… И еще… Даже словами не передашь… А ты отнять это хочешь, Эдгар. – Инга опустила винтовку и подошла вплотную к господину композитору.

– Да ничего я отнять не хочу, – махнул рукой Эдгар.

– В общем, я тебя предупредила! Делай, что хочешь, только сестру оставь…

Инга закинула винтовку за спину и хлопнула дверью студии Эдгара.

– Слушай… – произнес Эдгар, не поднимаясь с корточек. – Я сегодня съезжу в префектуру… Отпустят твоего Вальтера… Но… Он уехать должен. Совсем. В Россию. Там пусть поет, что хочет. А здесь… Чужой он, Расма. Чужак! В собственной песенке ведь говорил: «Опасно чужаков заслушиваться, а то большой пожар может случиться».

Вечером я шла за водой к колодцу. Водопровод уже давно проведен, но… как-то привыкла с детства. Иду с пустыми ведрами. Вот одних соседей встретила – отвернулись, сделали вид, что не заметили. Другие, вон, наоборот из-за изгороди шеи тянут. Знают уже. И про шпиона, и про взрывы правительственных зданий, и про то, что седой певец не Вальтер, а Валера… Кто-то думает – вот шпион, одним словом, себя раскрыл. То самое «спасибо». А все Расма-змея…

Ничего, завтра Валерка уедет. Совсем, дорогие мои. И не будет больше петь на Празднике тающего снега. И я, скорее всего, тоже. Вот тогда все будут счастливы и удовлетворены.

Шлагбаум, метрах в десяти топчутся долговязые ребята в зеленоверхих фуражках. Это русские. Вот подъезжает микроавтобус, и из него появляются ребята в голубых пилотках. Это наши. Они осматриваются, обмениваются приветствиями с русскими. Затем из микроавтобуса появляются Валера и тот самый, в черном плаще – старший из госбезопастности. Он делает мне знак – значит, можно безбоязненно подойти к Валере. Волосы у него немного взлохмачены, лицо гладко выбрито, а на лбу две белые полоски.

– Ты чего? – удивленно произнес он.

Боже, какое у меня было лицо в тот момент. Или еще одна седая прядь в волосах появилась. Нет, я не висла у него на шее и не припадала к груди.

– Не надо, – только и произнес он.

– Как же ты теперь? – только и произнесла я.

– А как и всегда… – дернул плечами Валера. – Все правильно: какой из меня музыкант, а тем более композитор?

– Нет, Валера! Зачем ты так говоришь? – Я с трудом сдерживала слезы. Сейчас нельзя. – Хочешь – я с тобой поеду. Прямо сейчас?

– Куда? – усмехнулся он. Цинично так, отталкивающе. Сейчас он был другим, совсем непохожим на того седого певца с Праздника тающего снега.

Я что-то спросила, он что-то ответил, все в том же усмешливом тоне. Потом попрощался и не оборачиваясь зашагал на свою, «русскую» сторону… Музыка… Откуда она здесь? Да-да. Только что явственно слышала. Та самая первая песня, которую Валера спел в нашем селе… Нет, это просто ветер и гудок пограничного джипа, какой-то шум на «русской» территории. Музыкой это быть не могло, но почему-то эти далекие от гармонии звуки сливались в одну, ту самую Валеркину мелодию.

Он так и не обернулся. Он не хотел, чтобы жизнь наступала совсем хорошая и не хотелось умирать. И, наверное, был прав… На груди, у самого сердца заиграла тема из «Восемь с половиной». Голос пана Ветра.

– Забыли про меня, Расма?

Забыла. Ведь я была СЧА… Сча-стли… Нет, договаривать не решаюсь. А была бы девчонкой – «купалась бы в счастье»! Пан Ветр возник как всегда ко времени и месту.

– Я совсем рядом, – послышался его голос.

Послышался не столько в трубке, сколько за моей спиной. Я обернулась. Пан Ветр, этот полноватый, добропорядочный пастор-очкарик и в самом деле стоял в паре шагов от меня. Он убрал во внутренний карман свой мобильник и приблизился ко мне вплотную. И тут мне стало как-то не по себе. Нехорош человек, все знающий и предвидящий.

– Вы ведь все знаете, – сказала я.

– Увы… – кивнул он. – Ситуация печальна, почти трагична. Но… Зато вы выполнили свой гражданский долг.

– Что? – у меня перехватило дыхание.

– Я действительно все знал, причем еще за месяц до нашей первой встречи. ВСЕ!

– Тогда потрудитесь объяснить, – взяла я себя в руки.

– Охотно. Далее держать вас в неведении не считаю возможным. Наше государство находится на пороге вступления в оборонительный альянс стран Европы. Вы должны были слышать об этом.

– Простите, но такие вещи проходят мимо моих ушей, – дернула плечами я, стараясь что-то понять.

– Это очень важный шаг для нашего государства. Очень важный, – дважды произнес Пан Ветр. – Но в международных кругах возникли некоторые сложности и заминки. Вам они все равно непонятны, поэтому не буду в них углубляться. И вот тогда нам… Ох, не умру от ложной скромности, если скажу так – МНЕ пришлось внести кое-какие коррективы, создать видимость возможной агрессии со стороны сопредельного государства, и теперь прием в оборонительный альянс – практически решенный вопрос. Решенный МНОЮ.

– Вы бог? – вырвалось у меня.

– Нет, – не удивившись, покачал головой он. – Человек. Пан Ветр. Но вы оказали мне неоценимую услугу, и я должен отблагодарить вас.

– Значит, я… Я действовала по вашей ВОЛЕ?! – воскликнула я.

– Ни в коем случае. Вы все сделали сами. Своими руками, ногами и другими частями тела. Вы поступали так, как должна была поступать актриса Расма Риэкстыня. И это все оказалось так созвучно с моей схемой… Люди вообще очень одинаковы и предсказуемы. Тот, кто умен, этим успешно пользуется. Просчитать вашу линию поведения, линию поведения Эдгара и этого русского не составило особого труда… Главное, что все это так удачно совпало с интересами нашего общего государства.

– Вы служите в?.. – спросила я.

– Нет, я нигде не служу, – позволил себе улыбнуться он. – Я провокатор. Профессиональный. Это мой талант. И еще я ко всему прочему патриот своей страны! Как и вы, драгоценная Расма.

– Я убью вас, – полушепотом произнесла я.

– Промахнетесь, – голосом Эдгара ответил пан Ветр. – А у вашей сестры будет осечка. К тому же она слишком благоразумна.

– Зачем вы все это мне рассказали? – спросила я.

– Я честный провокатор. А вы – сильная женщина, в петлю уже не полезете. Вы будете жить, спать с мужчинами, купаться в речке своего детства и опять спать с мужчинами. В кино сниметесь, возможно, даже в хорошем… Видите, мне все известно заранее. Так вот, я хочу отблагодарить вас! Райян! – негромко позвал он кого-то.

Сбоку мгновенно вырос очень высокий очень молодой человек с незапоминающимся, точно стертым лицом. Именно его звали именем известного американского рядового. В руках он держал кейс.

– Во-первых, деньги, вы их заслужили, – проговорил пан Ветр.

– Да пошли вы… – начала было я.

– Деньги дадут вам независимость, вы не будете сниматься в рекламе гигиенических принадлежностей и средств от запоров. Вы сможете вложить эту сумму в собственную студию, и уже никакой плешивый кретин, именуемый режиссером или продюсером, не станет хватать вас за задницу.

– И я всю жизнь буду обязана вам!

– Нет, вы обязаны себе и только себе. Повторяю, я честный провокатор.

– Денег я не возьму, – твердо произнесла я.

– Хорошо… Надумаете, позвоните. Подойдет Райян, я с вами больше встречаться не намерен. Но в знак благодарности я окончательно избавлю вас от комплекса вины. Послушайте меня – если аборт это узаконенное убийство, то презерватив это узаконенное создание концлагеря для малолетних с последующим уничтожением всех узников.

Я ничего не ответила. Но мне вдруг стало весело. Черт возьми, этот Негодяй с большой буквы «Н» сумел-таки развеселить меня.

– Вы смеетесь, – он уловил мой настрой. – И вот еще что. Вы можете уехать в Россию, найти там этого своего русского. Но… Я очень не советую вам этого делать. И особенно не советую тащить его сюда. В этом случае я убью и вас, и его. Правда, Райян?

Райян не заставил ждать себя с ответом. Мобильный телефон, который я забыла убрать и держала в вытянутой руке, был выбит и размозжен одним точным выстрелом. Даже не выстрелом, а хлопком. Я невольно присела, Райян так же невозмутимо убрал оружие.

– Я не могу оставить вас без телефона, – пан Ветр кивнул Райяну, и тот подошел ко мне, протягивая новенький мобильник.

Я стояла, точно окаменевшая. Райян простоял секунды две, затем положил мобильник к моим ногам, точно цветы.

– Прощайте, – произнес пан Ветр, и оба они двинулись прочь.

Дойдя до поворота, пан Ветр обернулся.

– Возьмите телефон, начинается дождь! – произнес он, прежде чем скрыться.

На мое лицо и шею и в самом деле стали падать холодные дождевые капли.

– Ты знаешь, Инга, я остаюсь, – сказала я сестре в тот же вечер. – Буду помогать тебе по хозяйству, сидеть с детьми.

Инга молчит, понимающе смотрит на меня. Сестричка прекрасно осознает, что я мелю чушь. Какое хозяйство, какие дети…

– Работы все равно нет… – нервно дергаю я шеей. – В России предлагают небольшую, но с текстом роль в сериале «Мент на водосточной трубе».

– Тебе надо отдохнуть, Расма, – произносит наконец Инга. И, немного выждав, осторожно спрашивает: – А этот парень… Он даже адреса не оставил?

– Сказал, что сам его не знает…

Мы с Ингой обе беленькие, без краски. И на этом наше сходство кончается. Инга выше ростом, у нее большая грудь, мягкий толстый животик, такие же основательные бедра, крепкие сильные ноги. Глаза небольшие, серые, все время так хитро прищурены и необычайно зорки, точно она видит каждого насквозь. И в первую очередь меня.

4

Как ни странно, я прожила в деревне целых четыре месяца. Таскала воду, сидела с племянниками и даже пекла пироги. О, это был нешуточный подвиг! Односельчане деликатно здоровались со мной на улице, уже не бросая косых взглядов и не перешептываясь за моей спиной. Эдгара я с тех пор не видела – говорят, он куда-то уехал. В городе его тоже не было – поговаривали, что господин композитор где-то в Канаде у каких-то дальних родственников…

Я решила написать повесть. Повесть о красивых людях и о том, как невесело им живется. Придумала первую фразу первой главы: «Всякая праведная жизнь в итоге имеет одну-единственную корыстную цель – попасть в Рай…» Дальше не писалось. Про себя, про двух до сих пор живущих во мне светлокудрых девочек, не хотелось. Про Валеру-Вальтера… А что я о нем знала?! Вот Эдгар знает – мясник, профессиональный убийца, оккупант. Написать про Эдгара? Но я не считаю его красивым человеком… Как и в каждой деревне, у нас имелся собственный дурачок. Юродивый по имени Паале. Этот Паале, сколько я его помню, всегда находился в одном возрасте и в одном душевном состоянии. Он никогда не плакал и не смеялся. Ему было не о чем плакать и не над чем смеяться. Над Паале никогда не издевались, но частенько зло подшучивали. В таких случаях он удивленно вскидывал свои круглые совиные глаза и удивленно спрашивал: «А что я тебе сделал?» Паале и в самом деле никому ничего не сделал – ни плохого, ни хорошего. С хорошим ладно, шут с ним. Главное, что плохого не делал. Паале точно попадет в рай. Обязательно, причем именно потому, что у него нет такой цели… У него вообще нет цели.

У меня тоже… Нет, цель появилась – я решила написать стихотворение. Точнее, слова для будущей песни. Первая строчка пришла сама собой: «Я нарисую солдата…»

Прошло около часа. Я ничего не написала, ни первой главы, ни стихов для песни. Солдата я тоже не нарисовала, так как рисую из рук вон плохо, а плохо нарисованный солдат мне не нужен. В ту ночь мне приснился Эдгар. Такое зрелище я видела впервые. Он стоял на пыльной дороге, вдоль которой валялась искореженная бронетехника, мотки колючей проволоки. Господин композитор заметно нервничал, с опаской поглядывая на грозно высившиеся в конце шоссе заснеженные, скалистые горы. А с другой стороны, всего в нескольких метрах, стоял белый рояль.

– Ну вот, Расма, ты этого хотела? – нервно бросил мне Эдгар.

– Ничего я не хотела, Эдгар… – ответила я.

– М-да… – неопределенно произнес Эдгар и нетвердым, каким-то неуклюжим движением уселся за рояль.

Он начал было наигрывать что-то из Шопена, но быстро сбился, точно запутался в звуках, потерял ритм. Затем взялся за что-то более медленное – получилась какая-то механическая, отточенная игра: точно за клавишами сидел механический робот со специальной музыкальной программой внутри. Но вскоре он вновь сбился: видно, программа и программисты оставляли желать лучшего. Он пытался было сыграть самый обыкновенный трехаккордный блюз, но опять не выдержал ритма, и все звуки слились в дисгармоничный шум.

– Вот видишь, – обреченно произнес Эдгар, не глядя на меня. – Теперь я должен идти туда… – он дернул головой в сторону гор и искореженного танка. – Туда… – повторил он, не отрывая взора от дорожной грязи.

Никогда мне еще не снился Эдгар. И дорожная пыль, и высившиеся над ней железные громадины бронемашин.

– Инга, а что говорят об Эдгаре? Куда он запропал? – спросила я вечером сестру.

– Исчез, знаешь ли… – покачала головой Инга. – Как сквозь землю… Да ты за него не переживай – такой нигде не пропадет. – Инга зло усмехнулась. – Было бы по кому страдать.

Эдгар не пропал. Я увидела его спустя два дня. Он шел по деревне в направлении своего дома, видно, только-только с рейсового автобуса. Эдгар был облачен в какой-то немыслимый бушлат, косынку защитного цвета на голове. Правая рука была на перевязи и благородно согнута. Сейчас Эдгар очень напоминал гитлеровца-героя, вернувшегося с Восточного фронта после упорных боев. Не хватало только железного креста «За храбрость» на груди.

– Расма! – он еще издали закричал, лишь завидев меня. – Расма… – повторил он, подойдя поближе. – Вот, смотри… – здоровой рукой он начал разматывать косынку на своей голове. – Вот, смотри, – рука плохо слушалась, но наконец косынка развязалась и упала в траву.

Волосы у Эдгара были белые. Совсем белые. И я почему-то не сразу сообразила, что это седина. Такая же, как у Валерки.

– Я оттуда, Расма… – Эдгар смотрел мне прямо в глаза, так что трудно было не отвести взгляда. – ОТТУДА, понимаешь?!

Я молчала…

– Оттуда, только что… Оттуда же, где твой Вальтер. Тот самый Вальтер, который… – взгляд Эдгара быстро метнулся вверх, на уличный фонарь. Эдгар слегка пошатнулся, точно был нетрезв. – Тот самый Вальтер, или как его там… Расма, ты права: я идиот! – И тут он упал передо мной на колени.

– Эдгар! – я бросилась неумело поднимать его на ноги. Похоже, он действительно здорово выпил.

– Жить совсем хорошо стало, Расма, – идиотски ухмыляясь, проговорил Эдгар, когда мне удалось наконец поставить его на ноги и прислонить к забору. – И умирать не хочется, верно? – Теперь его взгляд блуждал. – Расма… Пойдем, я кое-что тебе покажу…

Он долго отпирал свой коровник-студию. Ронял в траву ключи и бранился. Наконец, справился с замком и рванул внутрь.

– Вот, слушай… – он подключил клавиши и начал здоровой рукой наигрывать какую-то свою старую популярную песенку. – Ведь полное дерьмо, правда?! Или вот это… – он начал вспоминать другое свое «нетленное произведение». – Дрянь… Это все гадость, Расма… – Он перестал играть и быстро рванул к выходу. – И никогда! И ничего… – прокричал он, остановившись в дверях. – Пошли, Расма. – Отойди подальше! Быстрее! – командовал Эдгар. – А ведь я хотел… Я хотел сыграть… – И он снова стремительно рванулся в студию. – Вот так… Нет, вот так…

Из студии доносились разрозненные, дисгармоничные звуки… А потом на пороге показался Эдгар. Он шатался, шел тяжело, точно только что получил ранение и с каждым шагом терял кровь и силы.

– Уйди, – глухо произнес он, гдядя мимо меня, и полез здоровой рукой во внутренний карман своего бушлата.

Дальше все происходило быстро: вытащив из кармана гранату, Эдгар зубами вырвал чеку и швырнул гранату в распахнутую дверь студии. Затем рванулся ко мне, да я и сама сообразила, что не мешало бы упасть и закрыть затылок руками…

Рядом со студией стояли две канистры с чем-то горючим – зарево моментально всколыхнулось вверх.

– Ну что, что вы смотрите?! – кричал Эдгар сбегающимся сельчанам. – Только не думайте, что я сошел с ума, наоборот…

Женщины отшатывались от Эдгара, мужчины глядели с опаской.

– Все наоборот, господа! Отметьте это в своем протоколе… – бросил он начальнику сельской полиции, так кстати проходившему мимо. – А Инга! – Эдгар бросился к моей сестре, которая прямо в белом больничном халате прибежала на звуки взрыва. – Где же твое ружье? Стреляй…

Затем он неожиданно умолк, но движения стали четче, резче – просто-таки какое-то мгновенное отрезвление. Взгляд уже не блуждал, и двигался Эдгар быстрым уверенным шагом. Остановился он в полутора шагах от меня.

– Расма, – только и произнес он. – Я понял… Я ТАМ понял… Ты не могла отдать этому парню своей музыки… А я… – Он отвернулся, и его походка вновь стала, как у пьяного. И он так и не договорил своей фразы.

Эдгара подхватили под руки два полицейских и врач из сельской больницы. Врач что-то негромко спросил, а Эдгар уверенно замотал головой… И все четверо направились в сторону больничного корпуса.

– Отпустили бы его, – только и сказала Инга. – Проспится, опять будет хозяином по округе шнырять.

– Водки! Нет, лучше спирта!

Спирт в больнице имелся.

– Он был вот здесь, – показал Эдгар на собственную макушку. – Сидел прямо на мне.

Я не перебивала, не задавала лишних вопросов. И так было ясно, о КОМ идет речь. Понимала это и находившаяся здесь же Инга.

– Знаешь, такое большое корыто… Целая ванна, я лежал под ним, а ОН сидел сверху. И напевал эту песню… Ну, твою песню.

– Не моя это песня, – вставила-таки я.

– Твоя не твоя… Какая теперь разница?!

Картина оказалась следующей. Эдгара занесло-таки на войну. Он где-то раздобыл аккредитацию репортера нашей главной газеты и рванул в Россию, на Северный Кавказ. В первый же день в составе батальона повстанцев они вошли в освобожденное от русских село. Это была лихая боевая операция – оккупантов выбили после скоротечного, хорошо спланированного штурма.

– Вот смотрите, что делают русские оккупанты с нашими односельчанами, – командир повстанцев кивнул на обезображенные, бурые от крови тела.

Эдгара передернуло, его тошнило, как и должно было тошнить господина композитора. А через три минуты перед ним лежали еще восемь тел, еще не успевшие забуреть и остынуть. Кровь была красной, пока еще красной. Последний раз Эдгар видел кровь в районной поликлинике, когда сдавал соответствующий анализ. Тела принадлежали русским солдатам и двум местным жителям, которых заподозрили в сотрудничестве с оккупантами. Еще двух русских под лихое гикание забивали прикладами и армейскими ботинками. У Эдгара все поплыло перед глазами, но его привел в чувство увесистый удар в плечо. К нему вновь приблизился главный повстанец.

– Напишите там у себя, что русских… – начал было командир повстанцев, но высказать свою мысль не успел.

На Эдгара брызнуло красное и еще что-то липкое, серо-коричневое. Он дернул головой, бросил взгляд под ноги. У носков его ботинок лежало тело главного повстанца, у которого было снесено полголовы.

Все происходило быстро, совсем не так, как в кинофильмах про войну. Точнее, так же, но в ускоренном темпе. Эдгар упал в кусты, пополз, обдирая в кровь колени, быстро-быстро. Если русские захватят его, то вполне могут, наплевав на аккредитацию, и с ним вот так вот, сапогами и прикладами… Он больно врезался лбом в ржавое, огромное корыто-ванну. И сразу шестым чувством понял – это спасение! Из последних сил господин композитор приподнял тяжеленную железяку и юркнул под нее. Прошло не более десяти минут, и он услышал громкую русскую речь.

Он слышал лишь отрывочные фразы, не вникая в их смысл. Главное, чтобы не подняли корыто. КОРЫТО НЕ ПОДНЯЛИ… Эдгар все сильнее и сильнее вжимался в грязную, непросохшую под корытом землю.

Шаги он ощутил не столько слухом, сколько телом: дрожала земля. Кто-то подошел совсем близко. Кто-то большой, тяжелый, с уверенной, твердой походкой. Остановился. Эдгар затаил дыхание. Неизвестный человек пнул ванну-корыто, Эдгар зажмурил глаза. Эти секунды (как ни банально это сравнение!) стали для господина композитора вечностью. И тут он услышал… Этого не могло быть!!! ТА ПЕСНЯ… Ее пел русский, а сочинила Расма. Только она могла ее сочинить. Нет, это уже какое-то сумасшествие! Прошла пара секунд, и Эдгар понял, что все вполне реально – русский в составе боевой группы выполнил боевую задачу и теперь присел отдохнуть на корыто. А под корытом валяется он, Эдгар. Русский напевает песню, Эдгар лежит, вжавшись в грязь.

Часы остановились, да и под корытом все равно было не разглядеть стрелок. Сколько времени прошло, как русский перестал петь и поднялся с «завалинки-корыта», Эдгар не знал. Но не меньше суток, это точно. Выбравшись из-под корыта в утренней ранней тишине, Эдгар рванул вперед как можно быстрее и дальше. По дороге он спотыкался о бурые, окоченевшие тела. Сам был в бурых и черных пятнах… Из России он сумел вырваться, не прошло и двух суток. И только когда подошел к зеркалу, увидел свою белую голову.

Вот и все.

Остаток ночи я не спала. В голове стояла какая-то дикая пустота… Музыки больше не было, точно я оглохла после «фейерверка» Эдгара. Нет, не просто оглохла, как будто я родилась глухонемой и ни разу не слышала ни одного звука… Под утро вернулась Инга с ночного дежурства.

Как он уходил… На свою, на русскую территорию… И даже не обернулся. Он всерьез не хочет, чтобы «жизнь совсем хорошая началась и умирать не хотелось»… Зачем я ему нужна? Старая, седая баба… Глупая и малоталантливая, неспособная к рождению детей? Ведь музыка – это все ерунда! Гармонии, мелодии… Если за ними не стоит никакого настоящего чувства, то… И Эдгар это понял. Он все-таки славный парень, просто не смог тогда поверить…

А Валерка… У него-то чувства… Ко мне?! Не знаю, а ведь так хочется себя обмануть. Но тогда, в ДРА… Да, он бы любую бабу своим телом накрыл – служба такая. Любую «бля-дуру»…

Я спала с мужьями, я спала с любовниками… Я делала аборты, я унижалась и лицемерила, играя кретинские фальшивые роли в кретинских фальшивых фильмах. Есть лишь пара ролей за всю жизнь, за которые мне не стыдно. А Валерка… Он сам, САМ превращался в МУЗЫКУ… И падали все эти термины и названия – «музыкант», «композитор», «прапорщик», «шофер», «муж», «любовник»… Падали и превращались в прах, в ничто… Оставался лишь седой певец с гитарой в руках.

Я «бля-дура». Дура, которую так легко вычислил и просчитал господин Честный Провокатор. Дура, которая помогла своему отечеству вовремя вступить в некий оборонительный альянс, сама о том и не ведая.

Инга что-то говорит мне, но я не понимаю слов. Засыпаю, проваливаюсь…

Мы идем по пустынной булыжной мостовой. Раннее утро – уже светло, но прохожих нет. Какая-то совсем незнакомая улица… Инга уверенно идет чуть впереди меня. Сестра, в отличие от меня, всегда знает и дорогу, и местность.

– Расма, помнишь тир? Помнишь, как я учила тебя стрелять? – слегка обернувшись через плечо, спрашивает Инга.

Помню ли я?! Такое не забудешь – документальная киноагитка на тему «Прячьте оружие от детей». Четырнадцатилетняя кретинка, будущая заслуженная артистка, будущая «бля-дура» пальнула тогда в потолок из мелкашки «ТОЗ-16». Пуля срикошетила прямо в голову родной сестрице. Инга в последнюю секунду дернула головой, и заряд пришелся в стенд наглядной агитации, агитирующей как раз за технику безопасности. Стенд рухнул, расколовшись пополам, а Инга молча забрала у меня винтовку… Больше в тир моя нога не ступала.

– Стрелять, – усмехаюсь я. – К этому нужен талант, а у меня его нет…

– Ты не права, сестра! – Инга подцепляет носком туфли пустую пивную банку и отфуболивает ее в мою сторону. – Нужно терпение, упорство – только тогда и…

– Я не умею стрелять, Инга! – перебиваю я сестру и, в свою очередь, бью по консервной банке. – И вряд ли когда-нибудь научусь!

– Будем учиться, – произносит сестра, останавливая ногой дурацкую банку, некоторое время гоняет ее перед собой, а затем снова передает мне.

Мы дурачимся, как дети, – нас ведь никто не видит, улицы пустынны, окна домов занавешены. Наконец, Инга бьет изо всех сил по злосчастной банке, и та со звоном улетает в подворотню.

– Все, пришли! – говорит сестра, останавливаясь возле обшарпанного, грязного подъезда с деревянными облупившимися дверями.

Тир совсем не изменился! Да и что в нем могло измениться?! Те же винтовки, мишени, даже стенды по безопасности ведения стрельб… Какого черта сестрица притащила меня сюда?! «Давай постреляем?» – спрашиваю я и себя и Ингу одновременно. Спрашиваю лишь мысленно. Слово же теперь берет моя сестра.

– Главное – это прицелиться! – винтовка в руках Инги точно оживает. Как гипс в руках скульптора-ваятеля. – Прицелилась – не жди, сразу стреляй… – Инга в одно мгновение проделывает эту несложную, с ее точки зрения, процедуру. Центральная мишень падает. – Немного отдает в плечо, но к этому привыкаешь… Давай, Расма!

Я беру винтовку и пытаюсь что-то там совместить… Так, надо прищурить один глаз и… Прицелилась – не жди, сразу стреляй. Инга с этим справляется блестяще. Любимый муж, трое детей, знаменитая сестра-дурочка… И тут я снова услышала Валеркину музыку. Инга держит в тире магнитофон?! Я опустила винтовку и недоуменно посмотрела на сестру. Глаза у Инги потеплели, она точно забыла про свою стрелковую науку, стояла спиной к своим мишеням и, кажется, ничего больше не замечала. Она тоже слышала эту мелодию и вспоминала, вспоминала и вновь ощущала все то, что было в ее жизни… И тут музыка оборвалась, точно магнитофон зажевал пленку. А Инга вновь превратилась в тренера по стрельбе.

– Я же тебе объяснила: прицелилась – стреляй!

Я вздохнула и вновь стала прищуривать левый глаз. Прицелимся и выстрелим. И получится у нас все не хуже, чем у старшей сестры. И тут… Вместо трех оставшихся безликих черно-белых кружков-мишеней на меня смотрели три парня в армейском камуфляже. И все трое были так похожи на Валерку, что я невольно вскрикнула и выронила винтовку. Прозвучал непроизвольный выстрел и заряд вновь срикошетил в нескольких миллиметрах от Ингиной прически. И стенд по технике безопасности рухнул с таким же грохотом и также раскололся пополам… Я уселась на немытый, заплеванный пол и, закрыв лицо руками, разревелась, как девочка-подросток.

– Расма! Расма, что с тобой?

Тревожный голос старшей сестры звучал над самым ухом.

Я открыла глаза. Ни тира, ни винтовок, ни мишеней. Инга перестала трясти мои плечи и, увидев, что я пришла в себя, крепко обняла. Мы сидим прямо на полу возле печки.

– Кто ж на полу спит! Хоть бы разделась! – Инга разговаривает со мной, как в детстве, когда я только делала первые шаги, а она уже оканчивала пятый класс.

Винтовки, консервные банки… Прицель-ся-не– жди-стреляй.

Я не буду целиться, не буду стрелять, не буду тереть ноющее от отдачи плечо… Я просто завтра уеду. В Россию.

Часть вторая

1

Дверь открыла высокая женщина средних лет. Лицо у нее было непроницаемое, голубые, сильно накрашенные глаза смотрели холодно и безразлично. Я представилась и вкратце объяснила цель своего визита. Женщина кивнула головой в сторону ванной комнаты и, с трудом, подбирая слова, произнесла наконец:

– Муж… Прос-ци-ть-е, – и вяло, невыразительно улыбнулась.

Кажется, она совсем не владела русским языком. Из ванной раздавался шум воды, и явственно слышался мужской голос, что-то громко и фальшиво напевающий.

– Макс! – отворив дверь в ванную, крикнула женщина, и голос умолк. Затем женщина снова повернулась ко мне и жестами пригласила пройти в одну из комнат. Когда я проходила мимо второй комнаты, то из-за плотно запертой двери послышался громкий собачий лай. Хозяева прятали там какую-то крупную собаку. А лаяла она совсем не зло, скорее просто заявляла о своем существовании.

– Пож-алюйста! – хозяйка была подчеркнуто вежлива, усаживая меня на диван в самом центре комнаты.

Муж по имени Макс появился на пороге спустя минут пять. Он был очень высокий, полный, с мощной шеей и походил на американца, каждый день завтракающего двойным бифштексом. На голове полотенце, на крупном, немного рыхлом теле халат.

– Приехали? – не здороваясь, осведомился он. По-русски Макс изъяснялся вполне сносно, хоть и с акцентом. – Сейчас жена приведет его…

– Простите, кого его? – переспросила я.

Однако он явился в комнату сам. Это был огромный черный пес, с мохнатой бровастой мордой и коротким стоячим хвостом. Пес уткнулся своим мокрым большим носом мне в ладонь и лизнул ее. От неожиданности я не сообразила, что надо отвечать. Ведь я, как мне казалось, пришла к продюсеру Юзовскому…

– Вот! – Макс кивнул в сторону пса, и тот тут же завилял своим коротким пушистым хвостом. – Я заплачу, как и договорились, только постарайтесь, чтобы он не мучился!

– Извините, но… – начала было я, но иностранец перебил меня, и голос его на сей раз звучал уже не столь любезно.

– Я ведь объяснил этой вашей… службе, что мне нужно усыпить животное! Ведь у вас так это называют?

– А что с вашей собакой? – спросила я, вмиг позабыв про продюсера Юзовского.

– Она больна… – дернул толстыми плечами Макс.

– Больна? – переспросила я.

У пса была гладкая, ровная спина, что свидетельствовало о его молодых годах, а нос был влажный и холодный.

– Желудок, – пояснил Макс уже более спокойным голосом. – Послезавтра заканчивается наша виза в России. А в Германию больное животное не пропустят.

– Может быть, его можно подлечить? – Моя рука так и застряла в жесткой собачьей шерсти.

– Может быть… Но виза заканчивается послезавтра. Хотите кофе?

Иностранец даже не смотрел на собаку, сидящую у моих ног. А у пса были такие густые брови, и трудно было разглядеть, что выражали его глаза.

– Не надо… А можно я заберу вашу собаку? Ну в смысле, не буду усыплять? – спросила я.

– Забрать? Вы хотите забрать? – Макс был искренне удивлен. – Зачем?

– Ну… Она мне нравится, – запинаясь, залепетала я. Ну действительно – зачем мне огромная бровастая собака?!

– Не понимаю, – иностранец сжал губы, недоверчиво изучая меня. В его взгляде появилось что-то брезгливое. Видно, он решил, что разговаривает с сумасшедшей. – Что значит забрать? Это дорогая собака! Я платил деньги… А если вы ее отпустите на улицу и бросите?! Это антисанитария, грязь!

Вот оно что! Антисанитария и грязь московских улиц так тревожат иностранного гостя. Да и собака стоит больших денег… Забрать себе? Он ЭТОГО не понимает, поэтому через пару секунд вытолкает меня взашей… А потом подъедет настоящая «ветпомощь»…

– Вы меня неправильно поняли! – как можно спокойней и уверенней проговорила я. – Дело в том, что я представляю приют для домашних животных, оставшихся без хозяев.

– Приют? – переспросил Макс. – Приют… – повторил он. – Это меняет дело, у нас в Германии это также практикуется, но… Это, видимо, дорого?

– Первые пять заказчиков обслуживаются бесплатно, за счет муниципального бюджета…

Я врала так вдохновенно, точно играла самую главную роль в своей жизни.

Уже выйдя на улицу и перейдя на другую сторону, я увидела, как у уже знакомого злосчастного подъезда затормозил маленький белый фургон с синим крестом на боку. «Скорая ветпомощь», как всегда очень вовремя…

Я дала команду псу, и мы поспешно скрылись в переулке. Он оказался на редкость послушным зверем. Как все-таки ему повезло, что эта крашеная длинная девица со студии дала мне неверный адрес господина Юзовского.

Мы с псом неспешно брели вдоль Москвы-реки. Я даже забыла спросить у Макса имя собаки. И про поводок тоже забыла. Так вот теперь и передвигаемся на своих двоих – в метро, в автобус, такси без намордника такую зверюгу все равно не пустят, а скандалить не хочется…

Что мы имеем? Имеем громадного черного терьера… Адрес продюсера Юзовского по-прежнему неизвестен. Продюсер Юзовский… Да ну его к чертям, все равно он, скорее всего, отказался бы работать с Валеркиными композициями… Неожиданно пес навострил свои полувисячие уши и остановился… Нет, этого уже точно не может быть! Песня… Не просто музыка, а песня, та самая песня! Валеркин голос! И собака тоже слышит эту песню, дергает бровастой мордой… А прохожие не слышат! Идут себе взад-вперед… Я сошла с ума?!

– Простите, вы не знаете, откуда эта музыка? – решившись, спрашиваю я у одного из спешащих прохожих, у немолодого дяденьки в ватнике, видимо местного слесаря или рабочего.

– Музыка? – переспрашивает он. – Так это во-он, из подвала, – и кивает вправо.

– А что там, в подвале?

– Не знаю, организация какая-то… Слушайте, девушка! – его взгляд становится каким-то пристальным. – А вы случаем не артистка… – он запинается, а глаза неожиданно теплеют. – Фамилию забыл… Ну в фильме вы снимались… – он снова запинается. – В хорошем фильме, – находит он наконец подходящее определение. – В молодости в кино с женой ходили, хороший фильм был.

Я отрицательно мотаю головой, благодарю доброго дяденьку и направляюсь в указанную им сторону.

Девушка! Это я девушка, и он меня в молодости в кино видел… А фильм так себе был. Херня фильм, скажу по совести.

«Объединение воинов-интернационалистов и участников локальных войн». Так гласила табличка над подвальной дверью. А за ней Валеркин голос… Звоню в звонок, стучу… Песня обрывается на полуслове, и наступает тишина… Никто не открывает. Я еще раз изо всех сил шарахую кулаком по железной двери и тут…

Чья-то сильная широкая ладонь зажимает мне рот. Зажимает так, что перед глазами пляшут черные круги. Меня вталкивают во внезапно распахнувшуюся дверь, и я оказываюсь в темноте на полу… Острая боль в области печени, и темнота над головой.

Меня не бьют – воины, как известно, не бьют женщин. Они их убивают. Так, как меня сейчас. Я различаю сильные гибкие фигуры – один наносит удары, другой стоит рядом. Я пытаюсь разлепить губы и что-то произнести, но получается лишь тяжкий хрип.

– Ну что, сука, достаточно? – слышу я злой голос над самым ухом.

Я поспешно киваю. И, кажется, теряю сознание.

– А ты уверен, что это она? – слышу я сквозь черно-розовую пелену.

– Она, точно… – уверенно произносит злой голос. – Да ты смотри, у нее и паспорт прибалтийский со львом… Ксиву и то не изготовили. Вон читай, Расма Людвиговна… Фамилию хер выговоришь… Пятерых из моего отделения положила. Очнулись, госпожа? – Это уже мне. – Здесь, как видите, место для вашего биатлона не очень удобное…

Что он сказал… Биатлон – это такая игра вроде лапты, нет – это когда на лыжах и с ружьем… При чем здесь биатлон? Кажется, я застонала, а из глаз покатились предательские горькие слезы. Мне больно и страшно…

– Смотри, плачет, тварь, – усмехается злой. Я успеваю его рассмотреть – это мальчишка лет двадцати, годящийся мне в сыновья. У него приятное и совсем не злое лицо.

– Слышьте, вы… – подает голос второй. – Что вы здесь делали?

– Пусть расскажет, куда наших выцеливала… Смешно, наверное, было, да… А сейчас не смешно?

– Что вы здесь делали? – гнет свое второй. У него лицо менее приятное, точно выложенное из битого кирпича.

Я пытаюсь что-то произнести, но сбиваюсь на хрип и кашель. Мне страшно и больно…

– Собака твоя? – спрашивает первый, я, наконец, вспоминаю про пса, пытаюсь поднять голову и ищу глазами бровастого бедолагу.

Боже мой, спасенный мною пес как ни в чем не бывало лежит в ногах у третьего, самого старшего, такого же седого, как Валерка. Старший чешет пса за ухом, и тот виляет коротким, пушистым хвостом. Он, наверное, в силу своей юности думает, что это игра такая. Ребята-то вон какие хорошие, добрые, красивые… И тетя, что забрала его у прежнего хозяина, добрая и хорошая. Разве они могут друг друга обидеть?! Нет, это в собачьей голове никак не укладывалось.

– Твоя собака? Отвечай, бля?

А вдруг они убьют собаку, если узнают, что она моя? Моя, значит, вражеская… Поэтому и убьют. Я изо всех сил трясу головой…

Вода… Я чувствую запах речной воды, запах камыша. Меня швырнули лицом в песок, я отплевываюсь и с трудом переворачиваюсь на спину… Биатлон, собака, река… Бля-дура… Руки связаны, ноги болят. Трое моих пленителей стоят над обрывом, метрах в десяти от меня, о чем-то негромко беседуют. Пес рядом с ними. Видимо, решается моя судьба…

Собака подбегает ко мне, лижет лицо…

– Расма!

Это голос Инги. Я поворачиваю голову и вижу старшую сестру. Она совсем рядом, и в руках у нее такая привычная для Инги укороченная спортивная винтовка. Она хорошо пристреляна хозяйкой и ни разу ее не подводила.

– Сейчас, Расма, сейчас… – Инга опускается на одно колено, а вторым подпирает локоть. Короткое дуло винтовки смотрит в сторону трех моих пленителей. Те же стоят спиной и ни о чем не подозревают…

И первым упадет лицом в песок злой пацан, годящийся мне в сыновья… А потом остальные – винтовка пристреляна на совесть, а спасая меня, Инга не промахнется.

– Нет, Инга, – шепчу я из последних сил.

Сестра еще несколько секунд сидит в боевой позе, затем устало опускает винтовку и некоторое время молча смотрит на меня.

– Какая же ты дура, – произносит, наконец, она. – Морду вон тебе всю разбили, а ты… Они тебя за одну твою национальность разорвут… Ладно, – машет рукой она, – смотри, любуйся! Эй, мужики! – кричит Инга ребятам.

Они оборачиваются, точно по команде, и тут же молча рассредотачиваются, образуя этакий боевой треугольник. И у каждого в руках по боевому автомату. Инга отскакивает в сторону и вскидывает винтовку…

Каким-то нечеловеческим усилием я рву веревки, сковывающие мои руки, и встаю между сестрой и тремя бойцами…

– Давай улетим?

Кто сказал это?! Один из бойцов? Нет. Тогда кто?

2

И встречает меня холодная мокрая лавина…

Я открываю глаза и вижу кирпичноликого, держащего в руках пустое, ржавое ведро.

– Пришла в себя! – констатирует злой голос сбоку. – Сейчас Палыч приедет, Палычу все выложишь!

Я боюсь закрывать глаза – они снова будут тыкать мне под ребра, по почкам и обливать ледяной водой… Так и лежу, уставясь в потолок, в ожидании Палыча, которому я должна буду выложить все. Собака иногда подбегает ко мне и лижет лицо, а потом возвращается к своим новым приятелям… Отчетливо слышу, как один из парней щелкает клавишей магнитофона и пространство вновь наполняется Валеркиной музыкой и пением…

– В чем дело, орлы? Кого поймали?

Новый голос. Знакомый такой, уверенный. Но самого говорившего я не вижу – он где-то впереди, видимо, в прихожей. Видимо, это тот самый страшный Палыч… И музыки уже нет.

– Мишка говорит – снайперша прибалтийская! – Это второй, с кирпичным лицом.

– Башку даю. – Это злой Мишка.

– Мне ее рожа тоже знакома… Наверняка в фээсбэшной ориентировке видели, – поддакивает кирпичноликий.

Я – снайперша! Как бы от хохота не помереть. В ориентировке рожу мою видели… Впрочем, у этих ребят от хохота не умрешь.

– Вот документы, с Прибалтики, сами видите…

– Ну-ка давай!

Далее молчание… Затем уверенный голос хмыкает и становится еще более знакомым.

– Вы ее сильно… оприходовали? – строго спрашивает он.

– Как она наших… – огрызается Мишка.

– Ну-ка пошли…

Передо мною стоит майор Кравченко, тот самый – командир Валеркиного ДШБ. Дуракам и дурам везет… Он одет в гражданский костюм, а лицо по-прежнему веселое, черное и страшноватое. А на руках почему-то черные перчатки.

– Здравствуйте, Расма Людвиговна, – с сожалением в голосе произносит майор. – Развязать, помочь подняться и принести извинения! – дал он команду своим.

– Как же так?! Это же… – восстал было против командира Мишка. – Да я ее рожу хорошо помню!

– Лицо ты помнишь, потому что в детстве чуть ли не каждый день видел его… – устало пояснил командир, – когда классе в третьем или четвертом учился. На афише возле кинотеатра или по телевизору…

Мы идем по московской набережной. Кравченко держит руки в перчатках за спиной, говорит негромко…

– В госпитале Валерка… Под Москвой, двадцать минут езды на электричке… Записывайте адрес…

Я достаю блокнот, и майор диктует адрес. Затем вынимает руки из-за спины и лезет во внутренний карман за сигаретами и зажигалкой. Пальцы не слушаются его, не гнутся – с большим трудом он извлекает сигарету, но чиркнуть зажигалкой никак не удается. Майор еще больше чернеет лицом.

– Давайте я помогу, – произношу я и вовремя, зажигалка выпадает из рук майора, но я успеваю ее подхватить почти у самого тротуара.

– Спасибо, дайте сюда… – произносит майор и негнущимися пальцами забирает зажигалку, вновь тщетно пытается прикурить. – Мне нужно привыкать, тренироваться, – смущенно объясняет он. – Вот видишь, получилось!

Путь на вокзал лежал мимо родного посольства. Внутрь заходить я не собиралась, но меня привлекла энергичная толпа парней и девчонок, сгрудившихся у ворот. Я подошла ближе.

– Нет вступлению в Европейский оборонительный альянс! – орал прыщавый, бритый под ноль очкарик лет семнадцати. – Нет военным базам у российской границы.

Его пытался перекричать другой, еще более прыщавый, но с длинными, сальными лохмами:

– Фашистская Прибалтика! Фашистская Прибалтика! Сраные козлы!

Третий, не менее прыщавый, с козлиной бородой, орал следующее:

– Граждане России! Не покупайте сметану, произведенную в Прибалтике. Нам доподлинно известно, что в нее мочатся латышские тетки!

Я пошла своей дорогой. Не знаю, как другие мои соотечественницы, но лично я никому в сметану не писаю.

Еду в электричке, а перед глазами все стоит маленький оранжево-синий огонек зажигалки, черные кисти рук с негнущимися пальцами. Привыкает майор Кравченко, тренируется… И еще перед глазами кованые ботинки и перекошенное ненавистью лицо пацана Мишки… И толпа перед посольством… А собаку ребята оставили себе. И это хорошо – куда бы я сейчас с нею?

3

Огромное озеро. Или море. Гребец одет в черный плащ с капюшоном. Веслом он ворочает медленно. Стало быть, спешить нам некуда. Берег виднеется где-то далеко впереди сквозь мутную дымку тумана.

– Скоро приедем? – спрашиваю я. Молчание как-то зловеще затягивалось.

Гребец, не оборачиваясь, хрипло усмехается.

– Куда мы плывем? – не выдержав, напрямую спрашиваю я.

– В Ад, – хрипло откликается гребец.

– В Каюрэеппуру-Атт? – уточняю я. Нужели домой плывем?! Откуда только такое море появилось в окрестностях?

– В ад, Расма… В самый настоящий ад, – спокойным, по-прежнему хриплым голосом и по-прежнему не оборачиваясь, поясняет гребец. – Ты ведь умерла, Расма.

Я умерла?! Когда?! Умерла… Умерла и умерла – что теперь поделаешь?! Ну и, разумеется, попала в ад. Аборты, замужества… Да актеры вообще грешники, их раньше за кладбищенской оградой хоронили.

В ад.

Ад оказался вовсе не таким уж гиблым местом. Берег, лес, трава. На берегу меня встречала Инга.

– Здравствуй, Расма! – она крепко обняла меня, как только я ступила на берег.

– Инга?! Сестричка?! – Я была откровенно поражена. – Ты-то как здесь оказалась?!

– Слишком хорошо прицеливалась и слишком метко стреляла, – грустно улыбнулась сестра. Ее небольшие светлые глаза широко распахнуты и смотрят без прищура.

Я тоже пытаюсь улыбнуться и тут… Где-то в глубине зарослей раздается та самая мелодия, которую сочинил Валерка. Мы обе невольно поворачиваем головы…

– Расма! Я так ждал тебя…

В руках у Валерки ничего нет, никакого музыкального инструмента. А музыка льется и льется.

– Вот так вот… – произношу я какую-то пустую, ничего не значащую фразу и иду ему навстречу.

– И я вот здесь… – улыбается Валерка. – И весь наш спецназ. – Он кивает в сторону леса, откуда раздаются громкие мужские голоса.

Вот оно как: и актеры – грешники, и спецназовцы – грешники. Встретились, наконец.

– Здесь вообще много приличных ребят, – подает хриплый голос гребец-перевозчик. – Жить можно!

Я оборачиваюсь в его сторону и вижу, что гребец – это Эдгар. Сейчас он скинул капюшон, и я отчетливо вижу его тонкое, худое лицо.

– А меня, Расма, ни туда не принимают, – он кивнул вверх, – ни сюда, – он кивнул в сторону леса. – Я ведь всегда правильным был… Даже гадости с чувством исполненного долга совершал, да вы сами помните! А выяснилось, что это и не плохо и не хорошо… Поэтому теперь вот веслом и работаю… Тяжело, – чуть помолчав, произнес он и, накинув капюшон, снова направился к лодке.

А Инга, моя старшая сестра, вдруг уселась на прибрежный песок, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

– Инга, ты что? – Я впервые видела сестру в таком состоянии. – Все ведь хорошо, мы все наконец собрались… – Я обняла сестру за плечи и пыталась утешить, так как это обычно делала она сама, утешая меня.

– Якоб… – Инга произнесла сквозь слезы имя своего мужа. – Якоб… Это был святой человек, он помогал всем и никого не обманывал… – После этих слов слезы из глаз Инги потекли еще сильнее, ручьем. – Поэтому теперь он там, – она кивает вверх. – А я здесь! Ох, лучше бы он обманывал меня и был бы скупым… Или побил, или ограбил кого-нибудь… Тогда сейчас мы были бы вместе!

4

Я чуть не проспала нужную остановку… Приснится же такое! А вот и госпиталь, всего в двух шагах от платформы. Но не успеваю я сойти с нее, как раздается трель мобильного телефона.

– Остановитесь, Расма! Остановитесь, – голос звучал спокойно, без угрозы и принадлежал пану Ветру.

– Не остановлюсь, – говорю я, спускаясь с платформы. И тут же спрашиваю: – Вам-то что до этого? Свое дело вы сделали.

– Вы ломаете схему. Схему своего собственного поведения. Такого не может быть.

– Я не разбираюсь в схемах.

– Когда вы трахаетесь, бросаете любовников, делаете аборты и снимаетесь в кино – это нормально, закономерно и не нарушает законов вашего же бытия. А ваш русский избранник… Вы увидите его таким… В общем, очень сильно разочаруетесь и расстроитесь.

– Мне не нужна ваша забота.

– Нужна! И, хочу заметить, – я остановлю вас любой ценой. Не сомневайтесь.

– Каким образом?

– Вспомните Райяна. Он в нескольких шагах от вас.

Я остановилась, в ответ ничего не произнесла. Райян, очень высокий, очень молодой. Безликий, безглазый, исполнительный. Отлично стреляет.

– Я ломаю вашу очередную схему? – спросила я, стараясь держаться как ни в чем не бывало.

– В первую очередь свою… Впрочем, мою тоже. Вы умная женщина, Богу – Богово, кесарю – кесарево, слесарю – слесарево.

– Вы не бог, вы Провокатор, – напомнила я пану Ветру его слова.

– У вас не более пятнадцати минут. Потом начнет действовать Райян.

На этом разговор окончился. Я осторожно огляделась по сторонам. Нет, улица как улица. Деревья как деревья, скамейки. Никакого Райяна. Может, его и нет вовсе. И пана Ветра нет. Может быть, это я сама себе звоню и его голосом говорю все эти неприятные вещи. Сама себя успокаиваю и оправдываю. Потому что сейчас поднимусь на платформу и уеду обратно. Потому что раненый страшный человек мне не нужен, как не нужны дети, не нужны вообще всякие житейские хлопоты. Мне нужна только МУЗЫКА. Музыка, музыка и еще раз музыка. Нету Ветра, нету Райяна. Есть Я. Вот и вся схема, пан Ветр.

Я на территории госпиталя, он хорошо охраняется. К тому же здесь ждут какую-то делегацию. Меня пропустили лишь потому, что охранник узнал меня как актрису и решил, что я участвую в культурной части. Никакому Райяну сюда не проскочить, даже если он существует в реальности.

Беловолосая маленькая женщина ведет под руку высокого, с трудом передвигающегося мужчину с забинтованной головой. Вот какой-то пацан, вроде Мишки, улыбается, шутит с двумя еще более юными медсестрами, неловко поправляя при этом пустой правый рукав… Я растеряна – кругом столько искалеченных людей, кажется, что я попала в реальность того самого своего первого фильма о Великой Отечественной. Да так оно и было.

У меня кружится голова, и я прислоняюсь к стене… И тут я слышу… Да, да, это не слуховая галлюцинация. Я отчетливо слышу звуки фортепиано. Ту самую Валеркину мелодию.

– Пошли, это на третьем этаже, – кивает прия– телю один из забинтованных пацанов.

Медсестры, ходячие больные, а многие и на инвалидных колясках устремляются наверх – туда, откуда льется музыка. Я тоже иду туда вместе со всеми, осторожно, стараясь никого не задеть.

Он сидит у раздолбанного пианино, лица я не вижу, а голова забинтована. Забинтована и левая рука, но он как-то ухитряется извлекать ею аккорды. Кажется, почти весь госпиталь собрался в просторном холе.

– Хорошая музыка, – оборачивается ко мне парень лет двадцати трех, видимо, офицер. – Но только какая-то странная… Вы не знаете, почему?

– Просто – МУЗЫКА, – пожимаю плечами я.

– А кто ее сочинил, не знаете? – продолжает офицер.

Я молча мотаю головой.

– Интересно… Валерка всегда почему-то играет такие странные вещи, – дергает кадыком офицер и отворачивается от меня.

А Валерка все играет и играет, он не видит слушателей, он слился со стареньким фортепиано… Вот уже пошли импровизации, раньше я этого не слышала. И мне ничего другого не остается, как достать из сумочки флейту, которую я заранее купила в музыкальном магазине столицы, незаметно подойти к Валерке и неожиданно, негромко вступить… На миг он прерывает игру – оборачивается, и я вижу его лицо. Мне хочется вскрикнуть, увидев два страшных ожога, которые не очень-то маскируют бинты, но я не могу, не имею права остановить музыку… И Валерка возвращается к инструменту. И его забинтованная, искалеченная рука снова ложится на клавиши.

Нам долго хлопают. Потом начинают расходиться.

– Ты приехала… – произносит, наконец, Валерка. Это его первые слова. Он осторожно прикасается к моим плечам, кажется, готов обнять, прижать к груди, но не решается…

– Просто захотелось сыграть с тобой вместе… – киваю я на флейту, которую держу в руках. – Сыграть твою музыку.

– Нашу музыку, – поправляет меня Валерка и обнимает меня. В полную силу, до ломоты в костях.

И я снова чувствую, как Валеркина музыка спускается на меня откуда-то сверху, звучит, слышимая сейчас лишь мною одной. И я вижу все, что так всегда любила и что наполняло мою жизнь по-настоящему, без всяких условностей. Тут был и тающий лед и сестра Инга, собаки и лошади, аккордеон, флейта и большая зеленая бутылка с увядающим красным тюльпаном в горлышке. А седой певец с гитарой в руках уверенным шагом идет по дороге… Идет по направлению к нашей деревне… Ведь до Праздника тающего льда осталось всего каких-то три с половиной месяца.

Выстрел, разнесший дешевую вазу с увядшими цветами, оглушил меня. Я обернулась и увидела того, кого не существовало – Райяна. Очень высокий, очень молодой, он возвышался над покалеченными и обездоленными, целясь мне в лоб. Теперь он не промахнется… Кто-то ударил его костылем, еще двое навалились сзади. Второго выстрела не последовало. Райяна били жестоко. Покалеченные в боях бойцы не ведали пощады. Он не защищался, лежал на полу, раскинув руки.

– Кто это? – только и смог спросить Валера.

– Я тебя больше не оставлю, не брошу… – вдруг произношу я, крепко обняв его.

Только сейчас я замечаю, как покалечена его рука. Одного пальца нет совсем, у другого оторвана фаланга.

– Как же ты играешь? – изумляюсь я.

– Да вот так и играю, – отвечает он.

Телефонная трель. Хочется выкинуть его куда подальше, но я почему-то прикладываю аппарат к уху. Звучит женский голос. Суровый, казенный.

– Только что умер ваш друг.

– Какой друг? – вырывается у меня возглас.

– Вы знали его как пана Ветра… Он желал вам добра.

Я молчу. Женщина тоже молчит. Потом слышатся короткие гудки. Тем временем Райяна с заломленными руками уводят какие-то люди в штатском. Я подбегаю к ним.

– Этот мальчик не виноват, – произношу я. – Он влюблен в меня с самого детства, точнее, в фильмы с моим участием… Ревность.

– Разберемся, что за ревность. По счастью, ни в кого не попал, – откликаются штатские.

И мы наконец остаемся одни, остальные разбредаются по палатам.

– Мы действительно одни? – произносит Валера. – Даже не верится… Ты что-то сказала мне? Повтори, пожалуйста.

Я готова. Сейчас я снова скажу: «Я тебя больше не оставлю, мы будем вместе… Всегда!», но в опустевшем холле появляется представительный немолодой мужчина в белом халате, судя по всему, главврач.

– Петров, Валера! – говорит он. – Давайте в палату! С минуту на минуту прибудут гости из Кремля. Вам ведь должны вручить Орден Мужества, прямо в палате. Телекамеры уже установлены. А вы должны будете поблагодарить гостей и…

– Я помню, вы уже говорили, – вежливо перебивает главврача Валера. – У меня есть полторы минуты?

– Да, конечно! – кивает тот и, заметив меня, произносит: – А вы, госпожа актриса, должны стоять с букетом цветов… Где же букет?

– Не знаю, – пожимаю в ответ плечами.

– Сейчас! – главврач поспешно удаляется.

Достать за полторы минуты букет цветов – задача не из легких. Валера же совсем не торопится получать Орден Мужества из рук кремлевского гостя. Он обнимает меня забинтованными руками, прижимает к колючей больничной пижаме…

И я говорю моему седому певцу:

– Давай улетим?

Примечания

1

КУОС КГБ – курсы усовершенствования офицерского состава КГБ. Готовили спецрезирвистов, разведчиков-диверсантов на случай боевых действий.

2

ВИИЯ – Военный институт иностранных языков.

3

РЭЗ – радиоэлектронная защита.

4

Лассо – специальное средство РЭЗ, позволяющее охватить определенной участок территории своеобразным электронным лассо. Таким образом, в определенном радиусе невозможна работа радиостанций и прочих технических средств противника.

5

ПЗРК – переносной зенитно-ракетный комплекс.

6

ДРА – Демократическая Республика Афганистан.

7

Ленгли – пригород Вашингтона, штаб-квартира ЦРУ.

8

«Пиджаки» – офицеры, получившие офицерские звания на военных кафедрах гражданских вузов.

9

Уральский политехнический – единственный гражданский вуз, где на военной кафедре готовили армейских разведчиков.

10

«Вовчики» (арм. жарг.) – внутренние войска МВД.

11

БМД – боевая машина десанта.

12

«СПС» – самозарядный пистолет Сердюкова. С начала 2003 года принят на вооружение армейскими спецподразделениями.

13

РЭЗ – радиоэлектронная защита.

14

ГВП – Главная военная прокуратура.

15

ФСКН – Федеральная служба контроля за оборотом наркотиков.

16

Вал (жарг.) – убийство.

17

Остров Огненный – место, где находится тюрьма для осужденных на пожизненное заключение.

Content

Сергей Алтынов
Предателей казнят без приговора (Сборник)

Предателей казнят без приговора

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Давай постреляем?

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

Часть вторая

1

2

3

4

Примечания