Елена Крюкова

Тень стрелы

Моему Востоку – навсегда

Моему сыну Николаю Крюкову

Пролог

У Белой Тары глаза во лбу, на руках

и на ступнях ног, она видит все.

Из писем Утамаро

Он стоял на холодном степном ветру, сжимая в руке тяжелый браунинг, и глаза его были сумасшедше белы, как у большой рыбы, вытащенной из воды на берег Толы.

– Это заговор! Ты бежал к заговорщикам! Вы намереваетесь убить меня и развалить дивизию!

– Барон, я…

– Я могу тут же пустить тебе пулю в лоб. – Он повыше поднял револьвер. – Но я не просто расстреляю тебя. Я казню тебя так, чтобы другим неповадно было!

Дивизионный адъютант, поручик Константин Ружанский, скрючился перед ним на коленях на сухой, выжженной прошлогодней траве, которую даже верблюды не щипали – так она была невзрачна, суха и грязна, истрепана снегом и ветром. Холодный май стоял в Урге. Холодный май стоял по всей Монголии в этом году.

Он оглянулся вокруг. Белые глаза загорелись нехорошим, фосфорическим светом, вылезли из орбит. Бурдуковский шагнул вперед. Он слишком хорошо знал это приближение бешенства у главнокомандующего. Накатит, тогда – берегись.

– Ты похитил записки, что я написал карандашом, стер мой текст, оставил мои подписи, вписал свои каракули… Ты написал: выдать подателю сего десять тысяч! И Бочкарев тебе дал их, дал! А в другой ты написал, собака: оказывать подателю сего всяческое содействие в командировке в Хайлар… Благодарю Бочкарева – донес на тебя. Тебя поймали вовремя… не запоздав с погоней. А жену твою взяли раньше, чем тебя.

Небритое белоглазое лицо перекосилось. Сипайлов, держа коленопреклоненного адъютанта за шею, понятливо ухмыльнулся.

– Жена… – Ружанский задергался, Сипайлов больно ударил его ребром ладони по шее. – Где моя жена?!

В юрте, – кивнул головой белоглазый. – Там, в юрте. Ее отдали казакам. И всем, кто… захочет. Давно у мужиков не было такой забавы.

Ружанский повел умалишенными глазами вбок. Прислушался. Из юрты казначея Бочкарева, стоявшей поблизости, доносилось кряхтение и сопение, сдавленные стоны, вскрики. Солдаты, есаулы, казаки выходили из юрты, приглаживая потные волосы и бороды, застегивая на ходу ширинки. Ружанский видел, как в юрту, воровато оглядываясь, зашел поручик Попов, его друг, – поручику недавно ранило руку, и он неловко прижимал ее к себе, перевязанную выпачканным в крови бинтом, как ребенок прижимает куклу. Адъютант закусил губу так, что кровь струйкой потекла по подбородку.

– Господи, Господи, – прошептал еле слышно.

Он утер подбородок ладонью. Белоглазый криво усмехнулся, проблеснули желтые прокуренные звериные зубы.

– Бурдуковский! Тащи бабу сюда. Будем начинать. Сначала пусть баба поглядит, чем заканчивается предательство мужей.

Из юрты выволокли за ноги расхристанную, распатланную, в разорванном в клочья платье молодую женщину. Под солнцем дико, страшно светился белый голый живот, золотом переливались волоски меж раздвинутых окровавленных ног. Грудь вся в синяках, искусана. Вспухший рот полуоткрыт. Женщина была без сознания. За ней волочилась неотцепленная от шпильки, воткнутой в развившиеся светло-золотистые косы, изорванная, вся в крови, белая косынка сестры милосердия.

– Не в разуме? Оживи, Сипайлов, – барон повернулся к помощнику-палачу. – Мне ли тебе объяснять, что надо делать. А ты, Бурдуковский, созови всех! Всех! И всех баб из лазарета – тоже! Чтобы все глядели, чтобы всем было внятно! Чтобы бабы поняли, что такое побег предателей-мужей!

Сипайлов отлучился, быстро вернулся с ковшом холодной воды. Вылил на лежащую на земле. Двинул сапогом ей под ребра. Вода попала женщине в нос и в рот, она задохнулась, закашлялась, с трудом открыла безумные заплывшие глаза.

– Ага, очнулась, стервоза. – Сипайлов поправил на груди оторочку темно-малинового монгольского халата. Так же, как и барон, главнокомандующий, кат-помощник носил не русскую – монгольскую одежду, подчеркивая тем самым свою принадлежность к «высшей касте». – Глазыньки разлепила?! Тогда гляди, Семен! Давай! Тубанов! Эй!

Из-за юрты, позевывая, потягиваясь – сладко спал, еще не проснулся, что ли?.. – вразвалку вышел раскосый бурят Митяй Тубанов. На самом деле его, конечно, не Митяем звали, а как-нибудь по-ихнему, по-бурятски, но он был крещеный, и в дивизии его давно уж Митяем кликали. В руках бурят держал топор и тяжелый молоток, которым пользуются изыскатели, если в горах ищут ценные рудные залежи. Осклабясь, Митяй подошел к разложенному на холодной земле адъютанту. Ружанского, распятого на сухой траве, крепко держали за руки и за ноги Бурдуковский, Сипайлов и позванный на подмогу есаул Азанчеев.

Народ стекался к месту казни. Люди шли угрюмо, понуро, опустив головы. Белоглазый обвел яростным взглядом подавленно молчащую толпу.

– Эй, слушай мою команду! – Надсадный крик сотряс прозрачный сухой воздух. – Всем глядеть! Не отворачиваться! Кто отвернется – сам в того выстрелю!

Он поднял револьвер, потряс им. Избитая, изнасилованная казаками женщина, уже поднятая на ноги, стояла, качалась, поддерживаемая под локти солдатами, бессмысленно смотрела на лежащего на земле мужа.

– Лицом вверх! – хрипло крикнул командующий.

Ружанского перевернули лицом вверх. Он широко раскрыл глаза. В глаза вливалось высокое, прозрачное, холодно-голубое, почти белое, как парное молоко, небо.

– Тубанов! Начинай!

Бурят, положив топор на траву, взял молоток и взмахнул им. Перебил лежащему одно колено. Затем другое. Казнимый страшно закричал. Согнанные в гурт, как овцы, женщины торопливо закрестились.

– Ноги – чтобы не бежал! Руки – чтоб не крал!

Митяй отложил молоток и, поплевав на ладони, поднял с земли топор. Солдат, стоявший ближе всех к палачам, зажмурился, потом широко распахнул глаза. Солдат был без шапки, и его коротко стриженная – недавно обрита была, волосья уж отросли – голова мелко дергалась, дрожала, полногубый рот на бритом лице сжался в ниточку. Чуть раскосые глаза солдата, глядя ненавидяще, вбирали, впивали, запоминали. Тубанов взмахнул топором. Взвился и погас одинокий женский визг.

Белоглазый окинул широким, медленным взглядом притихшую толпу. Распятый на земле уже не кричал – тихо выл, как волк. Отрубленная кисть отлетела к сапогам раскосого солдата.

– Так будет с каждым, кто осмелится бежать из дивизии! Повесить его на вожжах на Китайских воротах!

Распрягли лошадь; она заржала длинно, тоскливо. Отстегнули вожжи. Солнце поднималось над степью все выше, далекие, видные из походного лагеря дома и храмы Урги, призрачные, поднебесные, висели в воздушном мареве. Степь тихо шелестела под холодным ветром бастылами высохшей травы. Ружанского вздернули на вожжах в проеме Китайских ворот – древних, разрушенных каменных ворот Урги, близ которых и разбит был военный лагерь.

Бездыханное тело чуть качалось – его шевелил ветер. Ветер взвивал и светлые волосы на юношеской голове. Адъютант Ружанский был почти мальчишка. Он до войны числился студентом Петроградского политехникума. Женщина с золотыми растрепанными косами, в изорванной одежде, омертвело застывшая внизу, под воротами, его жена Елизавета, окончила Смольный институт с отличием.

Бурдуковский, рослый, грузный, мрачный, огромный медведь, с толстым потным бородатым лицом, тяжело отдуваясь, подшагнул к генералу.

– А зря мы казнили его, цин-ван, – слова излетали из его рта тяжко-звонко, будто гирьки или медные гильзы, падая меж гнилых, траченных цингой и табаком зубов. – Он ведь знал тайну. Он знал, куда исчезают наши люди. Куда исчез твой любимец Пятаков. Куда исчез Сорочинец. Куда исчез Лукавый. Куда, в конце концов, исчез ненавистный тебе Галчинский. Куда исчез, наконец, Егор Михайлович Медведев. Лощеный петрушка твой. Разлюбезный твой дворянчик. Да у него на морде аршинными буквами написано: я тебе сделаю…

– Замолчи, – медленно выцедил белоглазый, следя, как повешенный раскачивается под ветром, как колокол, на вожжах в проеме ворот. – Егора не трогай. Вызовешь его дух – хуже будет. Ночами спать не даст. Отойди! Сейчас я убью ее.

Он неспешными шагами подошел к золотокосой женщине. Она закинула исцарапанное лицо, шевельнула распухшими губами.

– Ничего не хочешь мне сказать, Лиза?.. – внезапно осевшим голосом, почти беззвучно, так же еле шевеля губами, спросил ее белоглазый. – Совсем ничего?..

Елизавета Ружанская помотала головой. Ее глаза вспыхнули осмысленно. Она собрала силы и плюнула белоглазому в лицо. Плевок не долетел: отдул вбок ветер.

Барон вскинул револьвер. Приставил к ее голой груди. Выстрелил прямо в сердце.

Ганлин играет

Зачем мы все здесь? Кто мы?

Откуда мы… кто мы… И куда мы уйдем…

Мы все уйдем в смерть – вот правдивый ответ.

Мы все уйдем в смерть, и я тоже. Я знаю – есть три непреложных истины: твой Бог, твоя Родина и твоя Смерть. Более в мире нет ничего.

Земля, ложись сухою древней хлебной коркой под мои грязные сапоги. И я пройду по тебе, земля, и я дойду туда, куда не я хочу – куда ведет меня моя звезда.

А кто такая моя звезда? Она не знает заката. «Звезда их не знает заката» – так написано на гербе рода моего.

Нежный шорох: это жемчужная низка струится с шеи незнакомой мне китаянки.

Сухой треск: это стреляют далеко, далеко, и, может быть, сейчас умирают мои солдаты.

Я, барон Роберт Федорович Унгерн фон Штернберг, крещенный во Христа по православному обряду Романом, принявший здесь, на Востоке, в сердце свое великого Будду, как Он есть, Неизреченный, один из двухсот Будд, прошедших по лику земли за восемнадцать тысяч лет, зачем я здесь?

Чтобы пройти свой путь из конца в конец. Чтобы пройти своим Путем Дао из конца в конец. И, быть может, победить. А может быть, умереть. Смерть – это тоже победа. Я не иду со своей жизнью вровень. Я скачу на коне, опережая ее. Я скачу вперед своего времени, я это знаю. Меня забудут. Потом проклянут. Потом сожгут память имени моего. И сизый дым развеется по степному ветру. Потом вспомнят. Потом полюбят. Потом станут поклоняться мне. Потом убоятся меня. Потом я стану, в мыслях у них, кто придет потом, после меня, Великим Царем; так исполнится пророчество. Пророчество рода моего, рода крестоносцев и миннезингеров; розенкрейцеров и бродяг. Я Великий Бродяга, о Татхагата, о Просветленный. Напиши о том, как пылко я любил Тебя, в Своей будущей Алмазной Сутре.

Да, я здесь, Бурдуковский!

Да, иду.

Казак Фуфачев почистил кобылу мою?!

Голоса пещер. Тот, кого нет

Это будет моя лучшая добыча. Я возрождаю искусство древних мастеров.

Я возрождаю искусство убивать. Убивать – для торжества бессмертия.

Древние умели искусно убивать. Они знали не только всевозможные техники убийства и самоубийства – они знали обряды, благодаря которым отправление на тот свет превращается воистину в священный акт. Нами это искусство утрачено. Что ж, пришла пора все возродить. Врачи оживляют умерших – я оживляю искусство смерти. Вы, кто придет убивать в грядущем, скажете ли мне спасибо за мою науку?

Я давно положил на него глаз. Я любуюсь тем, как он вскакивает на коня. Я восхищен тем, как развеваются за лошадиным лоснящимся крупом полы его ярко-желтой княжеской курмы. Цин-ван – так он велит именовать себя, «князь небес». Для полноты моей Священной Картины, для последнего мазка на сверкающей Фреске Смерти мне не хватает цин-вана. И я его получу. Получу – потому что там, в моей священной пещере, близ реки, уже есть шесть священных покойников. Я украсил их золотом Орхона. Один уже начал превращаться в скелет. Чтобы отбить плохой запах, я покрыл священные тела закрепляющей смесью, изготовленной старухой Цинь по древнему рецепту из смолы кедра, вываренных рыбьих костей и травы «верблюжий хвост». Под смоляным слоем тело кукожится, ссыхается; превращается в смоляной, в вечный скелет.

Скелет – это не смерть; это перерождение, это начало новой жизни.

Я не работаю для минуты. Я тружусь для вечности.

Я дам новую жизнь тем, кого я люблю и избираю.

Это дикое время – мое благо. Оно дано мне для того, чтобы я мог убивать безнаказанно, препровождая в Мир Иной лучших людей.

Он будет моей лучшей добычей.

Он – и Она.

Она – и Он.

Сначала Она. Потом Он.

Почему сначала – Она?

Потому что я люблю Ее.

Часть первая

Степь

Запах сандала

Будда имеет право быть слепым.

Богдо-гэгэн

Он изогнул надменные губы, и его лицо стало еще жестче. Стало почти железным.

Мороз щипал щеки. Мороз сделал его смуглоту густо-румяной.

В детстве мать говорила ему: ты похож на девочку. Она наряжала его в кружевные платьица, в кружевные шелковые панталончики, обнимала-тетешкала, покрывала поцелуями, смеялась: ах ты мой ангелочек! Он молчал, дулся. Он знал: он никакой не ангелочек. Он вырастет и станет воином.

Он вырос и стал воином. На чьей стороне ты воюешь, Ангелочек?

Он поднял руку, постучал и сунул руку в карман. Пальцы ощупали в кармане холодный револьвер.

Тишина. Какая в этом городе осенью, а особенно зимой, треклятая тишина. Такая тишина стоит в тайге, в пустыне.

Хочется ворваться в храм и запустить камнем в бронзовую, покрытую сусальным золотом статую Будды-Очирдара. Пусть Очирдар зазвенит, загудит угрюмо. Заплачет. Будда был воин, а воины… не плакали?..

Ветер. Ветер-волк. Он кусает и воет. Какие пронизывающие дикие ветра в этом безумном городе.

Проклятье. У входной двери нет звонка. Ни веревки, ни кнопки. Жесткие костяшки пальцев выстучали еще раз условный стук. Он натянул шерстяную перчатку на захолодавшую на ветру руку. Помял пальцы, пошевелил ими. В глубине коридора раздались неторопливые, размеренные, как удары метронома, шаги. К двери шли в хорошо подкованных сапогах, и каблуки стучали по гладким крашеным половицам. Голос из-за двери хрипло, скорее тенорком, чем баритоном, спросил: «Доктор Чан?» Он, потирая щеку колючей перчаткой, усмехнулся уже явно, в открытую, и чисто-белые зубы блеснули ножевой молнией на смуглом лице.

– Юньнаньский чай с жасмином из лавки Агапия Лыкова, как вы заказывали. – «Они думают, это очень остроумный пароль, идиоты». – Не заставляйте ждать посыльного, мальчик замерзнет.

Замок затарахтел. Закряхтел другой. Залязгал третий. Тот, кто здесь жил, опасливо закрывался на сто замков.

Он усмехнулся еле заметно: глупый страх. Глупый страх в наше безумно-страшное время, когда тебя могут умно убить в любую минуту, в любой миг. Из-за угла. Из окна авто. Нагло, в лоб, в упор. Дверь распахнулась наконец, и прямо с порога ему улыбнулся высокий дородный господин с большими залысинами, белевшими, как голубиные крылья, над морщинистым лбом. На лбу господина, прямо над маслено-потными залысинами, отчего-то непонятно отвратительными ему, торчало вздернутое пенсне в золотой оправе.

– Доброго здоровья, дорогой Егор Мих… простите, Александр Иваныч. Все никак не могу привыкнуть.

– Ну, проходите, проходите скорей, Иуда, что вы топчетесь? За вами нету «хвоста»?

– Кажется, нет.

– Если кажется – креститься надо, любезный. Так кажется или точно нет?

– Не нервничайте так, – бросил он, входя в тесную прихожую и отряхивая жесткую, как пшено, снеговую крупку с бобрового воротника и манжет, – выпейте лучше капелек сердечных, милейший.

Обмен любезностями, как всегда. Перемигивания, как всегда. «Мальчик-посыльный» из лавки Лыкова, хм. И отчего это он не догадался прихватить с собою жестяную коробку настоящего тибетского чая с жасмином и бергамотом? Однако в гостиной, на столе, неумело накрытом к позднему ужину холостяцкой рукой, уже дымился самовар с крупными баташовскими клеймами во весь латунно поблескивающий бок, и пахло чаем с апельсинными корками – тем, который он так любил там… давно… еще в Петербурге.

– С жасмином нет, но зато «Сэр Липтон» имеется. Сам заварил, не обессудьте меня, драгоценный Иуда Михайлович.

Он сел. Откинулся на спинку кресла. Тепло гостиной после колючего ветра, насквозь продувавшего молчаливый город, обняло его плечи, щеки, колени и ступни; будто любящая и заботливая женщина укутала его пушистым ирландским плэдом. Он прищурился и стал неуловимо похож на хищного степного лиса, мышкующего по первопутку. Тот, кого он назвал Александром Ивановичем, хозяин дома, изучающе глядел на него, потом неуклюже боднул головой, и пенсне слетело со лба на длинный нос, сверкнув стеклами и позолотой.

– Ну что, Иудушка?.. Наши дела продвигаются? Есть ли вести из Пекина? От Криса Грегори?.. – Господин в пенсне протянул руку к самовару, подставил чашку под краник, осторожно отвернул медную ручку в виде трехлепестковой французской лилии. Полилась тонкая, витая, серебряная струя кипятка. – По-прежнему ли мистер Грегори так предан нашему дьявольному генералу, как он это утверждал год назад? За год много воды утекло, Иуда. И в Китае. И в Америке. И в сумасшедшей Совдепии тоже.

– Наши дела? – Он смерил его, сидящего за столом и разливающего чай в аккуратные фарфоровые расписные чашечки, ледяным и понимающим взглядом. – Наши дела идут как нельзя лучше, дорогой Александр Иваныч. Мне кажется, Семенов затеивает уйти от генерала. Он хочет играть свою игру. И, мне думается, он может даже отважиться на отдельный поход на Читу… или даже на Иркутск.

– Чтобы взять полоумный реванш за Колчака?.. И перебить толпу народу, ополовинив Азиатскую дивизию?.. Дайте чаю.

Господин с залысинами протянул ему дымящуюся чашку. Он взял чашку и поморщился – ожег себе пальцы.

– Чтобы самому попытать счастья, при чем тут бедный адмирал?.. Мир его праху, святой был человек. – Он перекрестился. Отхлебнул чаю. Положил на зуб кусочек колотого сахара из берестяной сахарницы. – Или…

– Или чтобы непринужденно и изящно перекинуться на сторону красных со всеми потрохами, пардон, с пошедшим за ним войском.

– Ценой собственной жизни?..

– Вы думаете, красные расстреляют атамана, как собаку?.. О нет, вы ошибаетесь, милейший. Красные никогда не расстреляют Семенова. Такой тьмой дармового боевого народу и их предводителем не бросаются в наши времена так просто. Напротив, они его обласкают. И перелицуют. Если портной хороший, перелицованное пальтецо очень даже смотрится. Вы разве не знаете, сколько у большевиков красных генералов, вчера бывших белыми офицерами и Георгиевскими кавалерами?.. Нет?..

– Знаю.

– А мы-то сами в этой игре – кто?.. Это вы знаете?..

Тот, кого назвали Александром Ивановичем, зачерпнул серебряной ложечкой с витой длинной ручкой темно-синее варенье из розеточки в виде цветка лотоса. Отправил в рот. Ах, ах, как вкусно. Блаженно, как кот, прижмурился.

– Жимолостевое вареньице, очень рекомендую, любезнейший. Пища богов. Варвара Дмитриевна из Иркутска две баночки привезла в подарок, Господь ее храни.

– А не Машка?..

– Машку-то за какою надобностью мне в Иркутск, за столько верст, гонять? Без паспорта ее туда никак не переправишь, а паспорт делать так, чтоб комар носу не подточил, – дело хлопотливое. Пусть здесь ошивается.

– Под боком у мужика.

– У нужного мужика, – весело поправил его хозяин и поддел еще варенья ложечкой. – Да вы ешьте, угощайтесь, не стесняйтесь! Печенье свежее, от Гомбо Домбаева… Бутербродик вот с икорочкой паюсной…

– Александр Иваныч, – он вскинул лицо, и узкие, широко стоящие глаза на смуглом лице, похожие на черные спелые черешни, как плетью ударили по спокойному, по-поросячьи зорозовевшему от горячего чая лицу собеседника. – К черту бутербродики. Когда будем решаться? Сегодня? Завтра? Через год? Через сто, черт побери, лет?! Когда?!

– А вам не терпится? – Хозяин невозмутимо вылил чай из чашки в блюдечко, по-купечески поднял блюдце на широко растопыренных пальцах, поднес к губам, подул, шумно втянул в себя чай. – Вы хотите это сделать до взятия им Урги?

– А он будет брать Ургу?

– А как вам кажется?

Темно-синие ягоды варенья. Длинные, как дамские пальцы, как дамские пахитоски, как чертовы дамские губные карандаши, сладкие ягоды. Жимолость, лакомство медведей. Где она таится-зреет?.. В тайге?.. Ему вдруг, до жадного подсасывания под ложечкой, захотелось варенья из кислого китайского лимонника. Из душистого амурского лимонника, он так любил глядеть, как он растет в гущине таежного бурелома, как свешиваются с ветвей его мелкие рубиновые ягоды, похожие на капли крови.

– Мне ничего не кажется, – сказал тот, кого называли Иудой, неотрывно глядя на мерцающее в розетке сине-лиловое, почти черное, как деготь, варенье, словно это был яд; сказал очень холодно, очень тихо и очень отчетливо. – К атаману скоро жена из Совдепии приезжает. Аж из самого Петрограда. Если кажется, надо креститься, разве не так?

* * *

Она всегда ненавидела езду в кибитке. В повозке. В конке. В поезде. В авто.

Она всегда любила скакать на коне.

О, ее обучали ездить верхом долго и основательно; она знала много способов, как умело повернуть лошадь, как понукать ее, направить, как заставить ее сделать утонченное, почти танцевальное па, как взять с ней преграду, как пустить ее в галоп, рысью, аллюром; она каталась на иноходцах, на чалых и игреневых орловских конях, под ней гарцевали и арабские белые лошадки, и ахалтекинки – лошади были ее страстью, ее неистовой, великой страстью, а на железной дороге, в душном вагоне, в купэ с кружевными занавесочками, в повозке, в кибитке, в телеге, где нещадно трясло то по камням мостовой, то по рытвинам-ухабам проселочной размытой дождями дороги, ее так укачивало, что… – берегись, попутчики!.. – тошнота подкатывала к горлу, и она, прижимая платочек с вензелями инициалов: «ЕТ» – ко рту, опрометью выбегала из купэ в ватерклозет либо слезно просила остановить экипаж. Открылась эра авто, и в авто она ездить ненавидела. Ну ненавидела она проклятые автомобили, и все тут!

Она обожала ездить верхом. Скакать на лошади. Подставлять лицо ветру. И чтобы волосы развевались за спиной. О, на коне ее нисколько не укачивало! Конь был ее продолжением, горел и страстно двигался под ней. Она была продолжением коня.

Возможно, это напоминало ей любовь.

– Катичка, тебе дурно?.. Крикну Филиппу, чтоб стал?..

– Нет, Триша, не надо… Справлюсь…

– Да что ж справиться-то, что ж мучиться, – сердито пробормотал казачий атаман Трифон Семенов, оглядывая жену беспокойными глазами из-под кустистых седых бровей, – надо делать как лучше. Эй! Филька! Стой!

Лохматый казак, ухватистый возница, зашлепал губами: «Тпру-у-у-у-фу!.. залетныи!.. Стой!..» – и кони стали как вкопанные. Атаман открыл дверцу кибитки. Свежий ветер ворвался внутрь тесной повозки, и Катерина раздула ноздри, впивая впервые во всей полноте услышанный, учуянный запах степи. И, отталкивая мужа, перегнувшись через его мощные мосластые колени, легши грудью и животом на пахнущие потом, ружейным маслом и конским навозом, в пятнах засохшей крови, давно не стиранные штаны с лампасами, высунулась из кибитки – и увидела степь.

Она увидела перед собой степь, и у нее захватило дух. Столько воли! Столько света! Столько бесконечной земли во все стороны осеннего неба… и, Господи, столько тоски…

У нее стеснилось сердце. Она глубоко вздохнула и чуть не заплакала. Зачем она из родного, строго-нарядного, аристократически-цивилизованного Петербурга, ставшего красным Петроградом, приехала сюда, в этот дикий полынный простор? Сюда, на край света, в Монголию? Здесь служил ее муж, Трифон Семенов, сначала в Даурской, потом в Азиатской дивизии у знаменитого генерала, барона Унгерн-Штернберга. И она ехала к нему, как сто лет назад ехали дворянские жены к осужденным мужьям, сюда, в Восточную Сибирь; ехала до Иркутска, потом, обогнув Байкал, по Читинскому тракту – до крепости Улан-Удэ, потом, через Кяхту – сюда, в Ургу… Поезда, идущие на Восток по Транссибирской железной дороге, то обстреливают, то проверяют беспощадно… А у нее с собой даже револьвера нет – какой ей, ни разу в жизни не зарезавшей для стряпни курицу и не выстрелившей на утиной охоте в тяжело взлетающую над озером утку, револьвер… «Куда направляетесь, барышня?.. Вид-то у вас больно из энтих… из господских… знатное личико… Куд-да через всю Расею чешешь, стер-р-рьва?..» – «К родным… в Иркутск…» В Иркутске она говорила – к родне в Улан-Удэ. До Кяхты взяла за бесценок лошадей, меняла их на уртонах. До Урги добралась на попутном авто. Монгол, подвозивший ее, хорошо говорил по-русски. «Ой, барышня, мы все еще под гаминами, и ваш Цаган-Бурхан, бог войны, ходят слухи, собирается брать столицу нашу… Будда ему поможет… и ваш Христос ему в помощь…» Она поняла – монгол говорил об Унгерне. Как остро, горько пахнет полынью…

– Мне уже хорошо, Тришенька. Вели кучеру трогать.

– Это ж не кучер, ха, Каточек, это ж мой подначальный казак!.. Гони, Филька, авось к вечеру прибудем в лагерь!..

Катя, усевшись на потертое, обтянутое свиною кожей сиденье кибитки, смотрела на Семенова, как на чужого человека. Он отвернулся от нее, а рука его крепко стискивала ее руку, лежавшую на коленях. Пристально, сощурив глаза, он глядел в запыленное окно, следя полет ястреба над степью, низко и далеко, и Катя, слабым пожатьем отвечая на пожатье мужниной руки, внезапно вспомнила, как они познакомились. На блестящем балу, в Петербурге… в Таврическом дворце… весь свет офицерства… и сухопутного и морского… кажется, там был и великолепный адмирал Колчак, и с ним танцевала фиалкоглазая, темноволосая молодая дама, неуловимо похожая на японку… кто?.. ах да, ей же сказали ее имя, она запомнила, Анна Сафонова… дочь директора Консерватории… жена генерала Тимирева… Колчак объявил себя Верховным Правителем России… Колчака расстреляли в Иркутске. Она недавно узнала об этом. Выстрелы, смерть. Как они все привыкли к ним. Свистят пули, ну и что? Притерпелись. Попривыкали. А препротивный у них свист. Будто металлический прут рассекает воздух.

Когда слышишь этот свист – хочется сойти с ума.

Она поежилась, покачиваясь в тряской кибитке, плотнее запахиваясь в драповое легкое пальто от Жислена: теперь все объявляют себя верховными правителями… все хотят Россию спасти?.. дудки, хотят просто овладеть ею… как бабой… вот и этот мужнин барон… Унгерн, что ли?.. Да, Унгерн… Из немцев, верно… С Тимиревой тогда, под ледяным блеском огромных люстр, танцевал адмирал Колчак, а к ней подошел, сдвинув сапоги со шпорами, рослый бородатый казак, в полном казачьем облачении: в погонах, при орденах, при сабле, и борода у него вилась крупными кольцами. От казака исходила победительная мужская сила. Он был совсем не красив, даже уродлив: кривые, ухватом, от постоянного сидения в седле, ноги, необъятная грудь, лысеющая голова, – но полные вкусные губы, царственно-пышная бородища и пронзительные глаза под нарочито нахмуренными бровями заставляли сильнее биться нежные сердца; дамы на балу, вальсируя, оглядывались на него. И то, теперь в России пошла мода, с легкой руки царицы Александры Федоровны, на мужиковство, на распутинщину. Этот хорунжий, в котором угадывались замашки командира, крепко подхватил ее за талию – и повлек, повлек за собой, да так и увлек: из танца – в опасную жизнь.

Трифон Семенов оказался на петербургском балу неслучайно – он был тогда, в ноябре 1914 года, представлен к награде: когда прусские уланы захватили знамя Нерчинского полка, в котором он служил, Семенов, возвращавшийся с казаками из разведки, натолкнулся на улан и отбил у них полковой штандарт. Ему пожаловали Георгиевский крест. Катя, танцуя, не сводила с почетной награды глаз. Шутка ли, она, девчонка, танцует с героем! Катиньке Терсицкой едва сравнялось шестнадцать. Грудь у нее уже была высокая, наливная. Большие карие глаза под тонкими, соболино-лоснящимися бровями играли в контраст с пшенично-золотистыми волосами, их Катя заплетала в косы и укладывала на затылке корзиночкой. Это придавало ей вид гимназистки. Она танцевала в Таврическом дворце не с графом, не с князем – с казаком, мужиком, родом из большой сибирской староверской семьи. Семеновы, «семейские», как все староверы, жили обособленно, сурово и молчаливо – «не тронь меня!» – около пристани Подтесово на Енисее. Когда Трифону исполнилось три года, семья вдруг поднялась с места, перебралась южнее, в забайкальскую станицу Дурулгуевскую, в Куранжинский караул на левом берегу Онона. В семье было девять детей, и у всех были старорусские, дико-забытые, а то и царственно-библейские имена: Мелхиседек, Нафанаил, Ровоам, Елпидифор… Все были мальчики, одна лишь сестренка народилась – Агафья. Двух младших назвали покороче, попроще – одного Трифон, а поскребыша – Иуда. «Угораздило именем предателя назвать отрока, – пожимал широченными плечами Трифон, – да ведь братец-то, душенька моя, и не особенно-то страдает, я тебе скажу!..» Все детишки Семеновы, помимо русского, знали бурятский, свободно болтали по-монгольски. Араты были их друзьями. Трифон участвовал в монгольском священном празднике Цам, переодевался там белобородым Ульгеном, пялил на себя оскаленную, с торчащими клыками, расписанную синей и алой краской маску чудовища Жамсарана. Агаша в пять лет ездила на верблюдах, удобно умащиваясь между мохнатыми горбами. Иуда рано стал сбегать из дому, пропадать то в тайге, то на реке, то исчезал в горы – в саянские гольцы, на Мунку-Сардык – с залетными охотниками. Его месяцами не бывало дома, а возвращался он с добычей, обвешанный шкурками соболей и белок, с туесами и коробами ягод – рубиновой брусники, темно-лиловой кисло-сладкой жимолости.

Катя знала, что Иуда Семенов был охотничьим, потом экспедиционным проводником сначала в Саянах, потом близ Кяхты, на границе, потом перебрался в Монголию. По слухам, подвизался шерпом в Тибете, чуть не свалился в пропасть, чудом выжил, перенеся в горах, в легкой одежде, лютый мороз, но смутных слухов никто не проверял, а Иудушка молчал. А Трифону было недосуг, в чужую жизнь он не совался, у Трифона были свои дела – он был рожден для того, чтобы воевать. Воевать – и больше ничего.

После пышной свадьбы в Петербурге, после множества раскупоренных серебристых бутылок самолучшего сладкого шампанского («ах, горько, горько, молодые!.. ах, что за дивная экзотика, вы слыхали, барышни, Катишь-то наша учудила, вышла замуж за казачьего атамана!.. урод, правда, но ка-акой мужчина!..») в богатейших ресторанах столицы – папаша Терсицкий не поскупился: торжество так торжество, единственная дочь один раз выходит замуж! – из ресторана в ресторан – на тройках, и невский ветер в лицо!.. – молодые уехали в свадебное путешествие в Париж. Катя была богата. Очень богата. Да и ее франтоватый казак отнюдь не жаловался на отсутствие денег. На сделанный им щедрый свадебный подарок: пасхальное золотое, огромное, с жемчугами и изумрудами, яйцо, заказанное у самого Фаберже, приезжала любоваться вся петербургская знать. «Вы слыхали, Фаберже согласился взять заказ у этого, фи, казака!.. – Ах, голубушка, да ведь это все сделано через ту иркутскую купчиху, ну, вы знаете, через Варвару Дмитриевну Охлопкову, этот сибирский медведь, говорят, был ее… – Шепот на ухо. Вздох. – А месье Фаберже, вы же знаете, ну просто без ума от Barbe!..»

Да, Катя была богата, и в Париже они тратили деньги широко, со вкусом, весело, вольготно, на изысканные удовольствия, на красивые вещи, на самое лучшее, марочное, коллекционное вино – Семенов поил Катю разномастными французскими винами, она хохотала, пила и не пьянела, а потом все-таки пьянела, и Трифон нес ее на руках в карету. И они тряслись по парижским мостовым, и мимо них летели Сакре-Кер и Мулен-Руж, аббатство Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре, улица Риволи и Пантеон, и эта чудовищная, дикая башня из железных конструкций, которую все-таки поставил в сердце прелестного Парижа, совсем обнаглел, этот зануда-бош Эйфель. И Трифон целовал ее, пьяную и хохочущую, в карете, и Катя сама себе казалась героиней французского романа, девицей Манон, гризеткой Нинон…

Над Парижем сияло яркое солнце. Над Парижем маревом стояла жара. Шло лето семнадцатого года. Уже было всем понятно, что Россия не одержит никакой победы в этой глупой, жестокой войне, хотя победа была нужна и Царю, и стране. Кое-кому в России победа в этой войне нипочем нужна не была.

Они колесили по Парижу в пролетках, в экипажах, в новомодных авто, беспрестанно целовались, Катя смеялась медвежьей, сибирской грубости мужа в уличных кафе, когда он ворчал на гарсона: «Что это тут у вас, французята проклятые, какие-то червяки, улитки какие-то с лимонным соком подаются?!.. мусор это, в корзину вывалить!..» – «Ах, Тришенька, да ведь это же средиземноморские устрицы, ха-ха-ха!..» – а время шло и проходило, и кончался отпуск Семенова, и надо было возвращаться в полк, в Россию, а потом опять ехать на войну, – и все равно казалось: все еще впереди.

Впереди был обвал.

С небес грянуло, а изнутри раскололось.

– Тебе не холодно, Катя?.. Плэд на ноги не накинуть?..

– Накинь, Триша… сделай милость…

Обвал, обвал. Грохот грузного обвала юного века, навек оставшийся в ушах. Надо было нынче не жить – выживать. Катя запомнила очереди за хлебом в Петрограде, холода зимой – печку-буржуйку топили не дровами – роскошными книгами из отцовской библиотеки. Семенов уехал в Сибирь. В докладной записке на имя Керенского он обозначил, что хотел бы сформировать у себя на родине отдельный конный монголо-бурятский полк, с целью «пробудить в душе русского солдата порыв – почему инородцы сражаются за правое русское дело, что ж я, русский, буду в стороне?» В Сибири он занялся такими делами, которые не могли присниться в самом страшном, диковинном сне его молодой жене.

Кибитку трясет… Можно дремать, думать… Или не думать совсем… Она согрелась, уже не подкатывала к горлу тошнота.

Она слушала стук копыт по дороге, твердой как кость, сухой. Боже, как же она далеко от Петрограда! Внезапно когтем царапнула мысль: а вернется ли она когда-нибудь? Отогнать детский страх. Погрузиться в сон. В сон… копыта стучат… Филипп покрикивает на лошадей: н-но!.. н-но-о-о…

– Катя! Вылезай! Все слава Богу! Прибыли!

Чувствуя, как глупое сердце колотится где-то у горла, Катя, путаясь в шелковой юбке, от лучшей питерской портнихи мадам Цыбульской, вылезла из кибитки, чуть не подвернув ногу на чугунной лесенке, и обвела взглядом пространство.

Повсюду, куда она ни смотрела, везде были юрты.

Юрты возвышались и горбились. Юрты топорщились и приникали к земле. Юрты, из высохших и плотно сшитых шкур животных, из шкур коровьих, конских, медвежьих, волчьих, овечьих, верблюжьих, ползли, расползались по степи, и низкое солнце подергивалось в небе странным темным маревом, будто стекло – сажей, копотью; и в воздухе было так звонко и сухо, что от сухоты слиплись в судорожном вдохе ноздри. Ей показалось – военный лагерь необъятен, так много было юрт вокруг.

– Ишь, кого привез! Ну да, тебя-то тут как раз и ждали. Заждались, исстрадались.

Катя вздрогнула и обернулась. Прямо перед ней, у кибитки, освещенная закатным солнцем, стояла, прислонив ладонь ко лбу, разбитная, одетая в странный – не то мужской, не то женский костюм: сапоги и штаны, а поверх серая холщовая юбка до колен, мужской армяк, а из-под армяка кружевная кофтенка торчит – с грубо нарумяненными щеками и подведенными красным карандашом губами, широкоскулая огнеглазая баба. Баба нагло ощупала быстрыми глазами Катю с головы до ног и оценивающе выдохнула:

– Что ж, хвалю Трифона. Вкус у него есть. Наслышана про тебя была изрядно. Что стала как пень! Валяй в дом!

Баба с подмалеванными щеками указала на юрту. Катя вскинула брови. Растерянно поправила дрожащими пальцами корзиночку золотых кос на затылке. Смятенно подумала: кто такая?..

– А где… дом?..

– Вот дом, дура, – грубо, насмешливо бросила накрашенная, как будто охлестнула Катерину плетью поперек спины. – Походный дом у тебя теперь! Входи! Монгольским богам не забудьте с Тришкой хлеба да вина через плечо бросить…

Боль просверкнула лезвием в ее зазвеневшем голосе. Катя попятилась. «С Тришкой»?! Это с ее… Трифоном?!

– Что пялишься?.. красотка кабаре, – выцедила баба и нагло сплюнула. – Машка я, походная я жена твоего золотого Трифона Михалыча! А ты – столичная! Ты, знаю про тебя все… – Машка вытянула к ней руку с заметно трясущимися, как у пьяницы, пальцами. – Богачка… дочь золотого царька… дочка Терсицкого… на золоте ела, на золоте пила, лилия, да все, видишь, как кончились чохом золотые времена-то!..

Катя не грохнулась в кисейный обморок, не закатила истерику. Она наклонилась, отогнула полог и спокойно вошла в юрту. В юрте, скрючив ноги, поджав их под себя, уже сидел Семенов, хохотал беззвучно. Не хохотал – скалился. И она ужаснулась. Таким он предстал ей впервые.

И, глядя на него, она поняла: она попала в иной мир. В иную жизнь.

С проклятой революцией, с дикой войной, где русские убивали русских, кончился, умер и тот человек, тот бравый казак Триша Семенов, которого она полюбила, с которым ела ванильное мороженое и пила божоле и «Перно» на верандах уличных парижских cafe. Она смотрела на Трифона как на покойника. И он смотрел на нее. И глаза его были похожи на лезвия ножей. И зрачки – на острия. Незнакомая ей, железно-костяная жестокость глядела на нее из мужниных глаз. Преодолевая страх, она улыбнулась.

– Эка тебя Машка любезно встретила, – хохотнул он и оборвал смех. Хлопнул ладонью по верблюжьей шкуре рядом с собой. От шкуры исходил кровяной, терпкий запах – скотину недавно освежевали, шкура не успела хорошенько просохнуть на осеннем тусклом солнце. – Садись, Каточек. И прости меня. Я мужик. Я не мог столько времени без тебя. Ты-то не посчитала, сколь мы в разлуке с тобой были?.. А?..

– Полтора года… два?.. – вздернула соболиные брови Катя.

«Целую жизнь. Целую жизнь мы были в разлуке. И целая жизнь прошла у него здесь. И я не должна на нее посягать», – толчками билась в ней, делала ей больно упрямая кровь.

Голоса казаков. Осип Фуфачев

– Эгей, Оська!.. Когда на Ургу-то пойдем?.. Когда морозы, што ль, грянут?..

– Да ить медлит командир – значитца, каво-то кумекат!.. Не понять, каво желаит!.. Уж и вся картинка-то, как на ладони, перед ним… Да эти китайцы, гамины проклятые, небось, каку хитрость выдумали, котора не даст нам, грешным, завтра ж на ту гору, на Богдо-ул, забраться!..

– Заберемся. Как пить дать, заберемся. Дай срок. Што тут мы, зря восседам?.. мясо жрем… Командир замучился мясцо-то нам добывать… А без мясца да без кулеша солдат не попрыгат в бой, это ж ясно как день…

Да, нам, казакам, без мяса-то никуда. Мужику вообще без мясного ества невозможно. Шти мясные бы понюхать… ну, Марья Зверева, повариха наша, знатно умеет шти варить, вот Митяй Тубанов с Ташуром в степь поедут, у аратов мяса купят, привезут, Марью на могутную стряпню запряжем. Начальство-то меня, Осипа Фуфачева, Ефимова сына, отчего-то жалует. Хоть я особенно, отметить надо, и не выслуживаюсь. Я – казак Забайкальского Войска, степового Войска, хоть и молод, а в переделках побывал, знаю, фунт лиха почем. Курточка моя короткая пообтерхана, это верно, и шаровары подштопаны уж во множестве потайных мест; друг мой, Федор Крюков, что Книгу Жизни по-церковному пишет вечерами в палатке, смеется, когда я шаровары штопаю, покатывается со смеху: тебе, говорит, Фуфачев, эти порты надо будет, после Унгерна нашего походов, когда мир да благость воцарятся по всей родимой земле и мы Императора вернем, слава те Господи, законного, Михаила Александрыча, – вывесить, понимаишь, на стене избы, заместо иконы, лубочной ли картинки… или там мандалы. Штоб, значитца, детки и внуки созерцали, в каких шибких лишеньях обретался в монгольском походе ихний прародитель.

А почетно быть прародителем, зачинателем рода… А род-то Фуфачевых старый, сибирский, хоть и не из Забайкалья я, а из Красноярской губернии, из сельца Бахты, что на Енисее, чуть повыше Ворогова… осетров у нас там в Енисее, чира, кунжи – тьма… рыбы – страсть… не сетью лови – сапогом… А осетры такие живут, что хоть один на один с ними бороться выходи, ну совсем звери библейские, Левиафаны… Как я к Унгерну прибился?.. А и сам не знаю. Все взбулгачилось в Расее. Все – кверху дном встопорщилось. Бьют да рушат, бьют да рушат… Сибирь-матушка дыбом вздыбилась… Эх ты, гляди-ка, а вниманья ведь не обращал, – и кушак у меня сохранился от моего Забайкальского войска, справный таковой, цветной кушак!.. Туже затянуть… под ребрами худ стал… да, нету тут, в Монголии, ни мясца вдоволь, ни молока нашего бравого сибирского, от рыжих коровушек, ни тебе копченых енисейских осетров, как бревна, толстых…

А то недавно Микола Рыбаков пытался выклянчить у меня шапку. Покушался. Тебе, бает, она все одно не к лицу. Не к роже твоей, ну и все тут! Не-ет, шалишь, гляньте-ка, до чего моя шапка хороша. Шапка казака – это гордость его, издаля шапку-то в степи видать. Чисто фонарь. Войско скачет – шапки горят как солнышки – ясно, казаки скачут. Эх, в доброе Царское времечко так оно и было… Ярко-синяя бархатная шапка, отороченная седым кудрявым бараньим мехом… Ее, шапку эту, еще мой отец носил – не износил, казак Ефим Фуфачев, а до него – мой дед, казак Елизар Фуфачев, а до него – мой прадед, казак красноярский Еремей Фуфачев, а до него – еще мой прапрадед ее таскал на темечке, казак Иннокентий Фуфачев, Кешка-разбойник, бешеным нравом славился… И то правда, красноярские казаки – самые горячие, бешеные, с огоньком, как норовистые кони, и самые, между прочим, пьяницы. Любят, любят водочку, особливо с осетром, крупно порезанным, либо с жирным чиром, чья спинка трясется, что твой студень. Да пучком черемши закусить, да моченой брусничкой заесть-зажевать. Ух-х-х! А тут…

Унгерн нас просто в дивизию набирал. Все летело-рушилось к чертям-бесам, мы за Расею погибшую воевать желали, горло перегрызть красным собакам. «В Бога веруешь?» – «Верую». – «Большаков пойдешь с нами бить?» – «Пойду, вашбродь!..» Эх, эх… Много нас тут у него, у барона, казаков из всех степовых Войск, набралось-прибилось: и с Уральского, и с Семиреченского, и с Сибирского, и с Амурского, и с Уссурийского, – а уж я, забайкалец, своих друзей тут обнаружил, вот Миколу Рыбакова, к примеру… Хорошо еще, Унгерн ни за что таковое негожее на нас не осердился. Других казаков, чуть что, ослушаются либо неправедное вытворят, – ух, наказывает… страшно наказывает… И то, может, правда. Иначе – распустится оголтелый народ. Чужая страна… все лопочут по-своему… Будде ихнему бронзовому, зеленому, как лягушка, свято поклоняются… Баб у казаков давно не водилось, ежели, конечно, женатых в счет не брать, тех, кто за собой баб таскает по всей Сибири, по Бурятии да по тутошним степям… Кажись, Унгерн баб будет вскорости в шею гнать. Он сурьезно настроен. Как выгарцует на своей белой кобыле Машке перед войском всем, ка-ак крикнет: «Солдаты! Помните завет! Вы освобождаете великую, славную Азию, землю будущего великого Царства, от нечисти, от грязи и отбросов людских! Взяв Ургу, возьмем и Пекин! Взяв Пекин – двинемся на Запад! Большевики уже почти сломлены! Надо только потверже наступить на хребет врага, и он хрустнет, переломится! А взяв Иркутск, Омск, Екатеринбург и Москву, пойдем и на Питер!» На Питер, вишь ты, на Питер… Ишь куда замахнулся… через всю земельку нашу рассейскую – походом… «И армия наша будет уже огромна, бессчетна! – так нам орал, верхом сидючи. – Бесконечна будет волна гнева, что захлестнет и смоет с лика Родины черную гадость! А возвернув Питеру и всей России законного Царя – повернем с вами, солдаты, обратно в Азию, и пойдем на Тибет! В страну великой Шамбалы! Чтобы взять руками и губами свет, чтобы понять, что есть воистину Святое!» И мы все стоим и командиру в рот глядим, как он блажит, лицо красное становится, глаза белые, как у осетра, когда его багром по башке тяпнешь, – но завораживают его крики, и веришь, веришь ему, колдуну белоглазому. И что Питер возьмем, и что Шамбалу въявь увидим…

А каво такое та Шамбала?.. Неведомо. Слыхивал много. Старик Еремин бает: то земля счастья. Там якобы реки белые текут. Молочные, кумекаю?.. Может, белый мед?.. Да, мед, кивает Еремин, сладкие, я, бает, пробовал, лапу окунал, облизывал, как медведь… Брешешь, я ему!.. Не бывал ты там, в Беловодье, и руки своей в Белую реку, в Медовую, не окунал!.. А он мне: глупый ты исчо, Оська Фуфачев, ни петушьего пера не смыслишь в жизни. Эта река, сладкая, медовая, – река бессмертия. Ты из нее ежели отопьешь – тебя ни одна пуля в бою не уцепит, как заговоренный будешь. А каво, наш командир, што ль, тоже заговоренный?.. – я его пытаю. Когда бой завяжется – пули кругом свистят, а барон наш хоть бы хны, скачет, прямой как палка, и даже к холке коня не пригнется, лик бешеный, глаза вытаращены, на устах улыбка страшная, инда в дрожь бросает, – а пули вокруг него, как пчелы, жужжат, да и вся недолга!.. – а ни одна в телеса не вопьется… «Ну да, конечно, он из той реки тоже попил», – важно так Еремин мне в ответ. А ты, пытаю, ты-то, Михайло Павлыч, ты-то тоже, никак, оттель волшебного медка испил?.. И подмигиваю. И он мне ответно рожу кривит, веселится. «Да, – чешет как по-писаному, – испил, иначе меня уж давно бы, еще под Кяхтой, либо под Улясутаем, либо на маньчжурской границе, либо еще где – а насмерть грохнуло. А так – вот он я. Цел-невредим…» И уж хохочет, в голос ржет, как коняга…

Скоро, скоро штурм Урги, чую. Будем Ургу брать, китайцев к лешему гнать. Солдаты застоялись. Командир это дело нюхом чует. Все должно сложиться, как Бог захочет. Не этот, Будда ихний улыбчивый, сладкий, а как наш Господь истинный, Христос Бог, длань с синих небес поднимет и нас ею осенит. Аминь.

– Осип, Осип, што крест широко как кладешь, во весь размах?!.. надо б уже…

– Уже токмо ужи ползут, Никола!..

Мать Кати, Софья-Амалия Терсицкая, урожденная Зебальд, белобрысая немка из Ревеля, покончила с собой. По крайней мере, так смущенно объяснила маленькой Кате, когда она стояла у гроба матери, сложив в робкой молитве тонкие ручки, ее добрая толстая тетка, сестра отца Калерия: «Твоя мама убила себя». Зачем она так сказала девочке? Катя тогда не поняла, что это: убить себя, – как это. Но испугалась очень; плакала и дрожала, спрятавшись за шторами в материнской спальне, с ногами забравшись на подоконник, и в день похорон ее не могли найти, обыскались. Амалия увлекалась оккультными учениями, модной теософией, спиритизмом, писаниями госпожи Блаватской и полковника Олькотта, – словом, загадочным Востоком. Восток внезапно нахлынул на Россию волной и стал в моде. В доме повсюду висели слащавые картинки с изображениями снеговых вершин Тибета, Гималаев, Канченджанги, Джомолунгмы, всевозможные мандалы с фигурками буддийских святых, вышитых золотой нитью, на полочках и этажерках стояли бесчисленные статуи Будды, Авалокитешвары, шестирукого пляшущего Шивы. Что греха таить, Амалия Людвиговна толком не знала, чем Будда отличается от Шивы или от Вишну. Ревельская дама была не в меру экзальтированна, закатывала глаза, вещая о будущей жизни в великой заоблачной Шамбале, ездила лечиться на воды в Карлсбад и Баден-Баден, на ночь при свечке читала вперемешку «Записки охотника» Тургенева и «Великие посвященные» Шюре… и внезапно, горько умерла: ее нашли в постели с пустым лекарственным пузырьком в руке. Отец Кати, Антон Павлович Терсицкий, плакал неутешно, рыдал денно и нощно. После похорон супруги – отпевать самоубийцу священники запретили, хоронили Амалию тайком, ночью, чтоб все было для любящего сплетни света шито-крыто, – он с головой, чтобы забыться, окунулся в дела своего второго «чада» – крупнейшей золотопромышленной компании России «ТЕРСИТЪ». Отец был на диво удачлив. Он искал золото на Урале – и находил. Он искал золото в Сибири – и тоже находил. Его разработки и прииски на Вилюе и Алдане гремели и славились и являлись предметом безумной зависти конкурентов. Антона Павловича ничуть не удивило, что дочь вышла замуж за сибиряка: «Храни брак, дочь, сибиряки да казаки – крепкий, верный народ!»

Ну что же, верный казак. Изменил ты, выходит, мне. Изменил…

Она медленно опустилась на влажную вонючую верблюжью шкуру. Полными слез глазами поглядела на Семенова.

– Триша…

– Только не надо этих бабьих причитаний, – он вмял ей крепкие пальцы в плечо. – Плюнь и разотри. Ты с Машкой подружишься. Она баба добрая. Будь и ты добра. Прошло наше времячко золотое, Катя. Прошло… Будем жить. Здесь ведь, как и везде, война идет. И я воюю. И я смертельно устал. Однако, Катя, другого пути у нас, у русских, нет. Разведи-ка лучше огонь в очаге, завари-ка мне люй-ча.

– Это что ж еще такое, Триша?.. – Золотая прядь выбилась у нее из косы, повисла вдоль пылающей щеки.

– Это чай монгольский такой, с молоком, маслом и солью. Вроде супа.

– Противно же, фу!..

– Ничего, и заваривать и пить научишься. Сил много прибавляет. Похлеще змеиной водки будет.

Выйдя из юрты, где на огне уже кипел, булькал медный походный чайник, Катя огляделась. Уже свечерело. Над горизонтом ходили тени странных облаков – будто волны с кругло закрученными гребнями, похожие на крутолобых барашков. За юртой бездвижно стоял старый двугорбый верблюд, осторожно, как глиняную, держал голову на высокой тощей шее, косился на Катю сливовым глазом, презрительно оттопыривал губу. Азия. Здесь была Азия. Выжженная, продутая тоскливыми ветрами чужая земля.

Катя пригладила волосы. Заметно холодало, она задрожала под накинутым на плечи мужниным кителем. Она научится здесь прясть верблюжью шерсть… надо бы связать в зиму мужу и себе носки, душегрейки… варежки… Трифон бросил ей: масло в чане около юрты, лежит в воде, чтоб не растаяло; принеси. Где чан? Она оглянулась беспомощно. И наткнулась глазами на глаза человека, стоявшего рядом, за отогнутым низовым ветром пологом юрты.

У человека были совершенно белые глаза.

Бело-зеленый, болотный огонь слегка мерцал на их дне – такими бывают блуждающие огоньки на болоте либо в ночном лесу, светляки, живущие в гнилых пнях. Глаза глядели на Катю неподвижно, застыли, как льдинки, под выгоревшими светлыми бровями. На миг ей почудилось: во всем мире только и есть, что эти пронзительно-светлые, бешеные глаза.

Она отшатнулась. Человек сказал тихо и твердо:

– Не вздрагивайте. Не люблю, когда боятся. Вы Катерина Терсицкая, жена моего атамана. Я извещен о вашем приезде.

Голос у человека был хриплый, резкий и волнующий скрытой жестокостью. Катя не опускала глаз, глядела прямо ему в лицо. Рассматривала его занятную одежду: ярко-малиновый, отливающий брусничным багрянцем, шелковый халат, подпоясанный шелковым поясом с кистями, монгольские сапоги со смешно загнутыми носками; на халате тускло светился такой же, как у Трифона, массивный Георгиевский крест. Герой. Ежик светлых волос торчал над изморщенным лбом. В круглых бровях и коротком, чуть вздернутом носе было что-то птичье. На скулах неряшливо сизела щетина. Щеки ввалились, как у чахоточного. Человек, видно, не особо утруждал себя бритьем. Под распахнутым на груди халатом виднелась грязная гимнастерка. Весь его вид говорил о запущенности, о том, что с ним рядом не было женщины, женской обихаживающей, заботливой руки.

Он еще раз пронзил ее белыми копьями бешеных глаз, повернулся и пошел прочь. Катя видела, как под переливающимся шелком халата-курмы двигаются худые широкие лопатки. Человек был высок, как пожарная каланча, и худ. Похоже было, что он и об еде-то не слишком печется. Катерина проводила его глазами, следила, как долговязая фигура исчезает в степных сумерках, в ветреной ночи.

На ее лицо упала снежинка, потом другая. Она протянула ладонь. Снег, пошел первый снег. А леса и распадки, тайга по горам, березы и лиственницы еще стоят сплошь золотые. Коротка здешняя осень. Она испугалась: быть может, и коротка жизнь.

«Недотепа, это же наш барон! Это сам Унгерн говорил с тобой!» Трифон, раскуривая трубку, набивая в нее китайский табак, сердито ожег ее глазами. Катя пожала плечами: это и есть главнокомандующий? А зачем он в монгольской одежде ходит? «Так он же цин-ван, монгольский князь, – свистяще прошептал Трифон, пыхая трубкой. – Ему титул сам Богдо-гэгэн пожаловал. И у него, матушка моя, идея. Он хочет, чтоб Азия над всем миром царицей стала. Налей-ка в чай молочка утрешнего! Маслица уже запустила?.. соли швырни… Соль, однако, у нас в дивизии уж на исходе… покупать надо… завтра на Захадыр поедем…» Катя поняла: молоко – кобылье. У него был острый перечный привкус, оно чуть щипало язык, как квас.

Она глубоко вдохнула воздух со странным привкусом, с томящим, горько-сладким запахом. Ах, да. Сандал. Ее бедная покойная матушка, бывало, жгла редкое благовоние, уединясь в спальне – тоненькие темно-коричневые палочки ставила в хрустальную рюмку и поджигала, и от палочек живыми усиками в стороны расходился сизый дым.

– Ты жег сандал, Триша?..

Он не ответил. Она поискала глазами. В медной исцарапанной походной кружке дотлевала обломанная сандаловая палочка. Вот так и любовь сгорит. И жизнь… Она подумала о том, что сандал на Востоке зажигают не только для молитв и медитаций, но и для любви. В очаге тлели красные головешки. Семенов, сощурясь, глазами горящими, как угли, пристально смотрел на жену.

Восемь ужасных

Если ты овладеешь внутренним теплом тумо, ты вкусишь райское блаженство еще в подлунном мире.

Учитель Милареспа

Красные, того и гляди, войдут в Забайкалье. Партизаны воюют вовсю. Провались все на свете, даже родной дядя его верного атамана верховодит партизанским отрядом. Чего хотят эти недоумки? Эти недоумки хотят власти. Власти, чего же еще?

Самая опьяняющая водка на свете – это власть. За это опьянение не вздернешь на дыбе, не дашь пятьдесят ли, сто палок, не оттяпаешь саблей руку, чтоб не подносила рюмку ко рту. Опьянившийся властью идет до конца. Он душит, губит, расстреливает, загрызает всех, кто встанет у него на пути.

А он? Он борется за что? За власть? За Россию? За Азию? За Царя? За свое брюхо?!

За свое тощее, вечно недоедающее брюхо, ха-ха. Он не любил еду. Он с ней мирился. Он ел из солдатского котла рис руками, утирал рот ладонью, запивал водой из ближней реки или озера.

Да, он ел как зверь и спал на земле, он мог сутками напролет скакать на коне и бестрепетно наблюдать, как по его приказу казнят провинившихся, но он хотел, да, хотел власти. Не простой! Не государственной! Не узурпировать собственность! Не взять в руки банки, телефонные станции, вокзалы, элеваторы, крупные заводы – и присвоить их! Как эти, красные собаки…

Он хотел Священной Власти.

«Ты можешь объяснить себе, что есть Священная Власть? Не можешь? Да, Будда смог бы. Но ты не Будда. И не лама. Ты просто воин. Все твои предки погибли в бою. Ты тоже погибнешь в бою. Ты умрешь с честью: с пулей в груди или во лбу. Тебя не предадут. Ты Заговоренный. Она… Ли Вэй… ты помнишь?.. заговорила тебя. Прочь подлые мысли о женщине. Для тебя теперь нет женщин. На войне их нет никогда. Зачем кое-кто из офицеров и казаков таскает за собою по степям своих несчастных жен?! Идиоты. Женщин надо оставлять дома. А у солдата дома нет. Его дом – священная степь. Его мечта – Священная Власть».

Он тряхнул головой, отгоняя назойливые, как оводы, ненужные мысли. Семенов засылал в Ургу Левицкого, и Левицкий встречался с Богдо-гэгэном. Выбор, дорогие мои монгольцы: либо владычество Пекина, либо красная чума, либо… Он мельком глянул в зеркало. Оно висело, жалкий осколок с потершейся, отсырелой, пошедшей черными пятнами амальгамой, на стене юрты. У него была одна прихоть, причуда. Он, как баба, любил глядеться в зеркало, хоть за собою и не любил ухаживать – бриться, стричься. Это лицо – лицо властителя? Князя? Владыки?

Это жесткое лицо со сжатыми скулами, с прозрачными сумасшедшими глазами – лицо даже не правителя. Не военачальника. Не вождя. Хотя и то, и другое, и третье не так уж плохо.

Это лицо докшита.

«Докшиты, Хранители Веры. Вы, злобные, вы защищаете Будду. Вы защищаете свое небо. Кто защитит небо России, ежели убили ее Царя?! Не стать ли мне самому Царем, о докшиты?.. Что ты мелешь сам себе, барон, окстись. Верни Азии династию Цин и верни России Царя. Ты воин. Твое дело – умереть в бою».

У него в Азиатской дивизии три конных полка: Монголо-Бурятский, Татарский и атамана Анненкова. Хорошо, что еще Анненков жив, что он не пропал, как… как другие.

«Остановиться. Не думать о пропадающих людях. Предатели. Сволочи. Никто их не убил. Они просто убежали из Дивизии, собаки. И они найдут свою собачью смерть».

Так, три конных полка, это хорошо. И еще монгольские князья Дугор-Мэрэн и Лувсан-Цэвен со своими отрядами. Знают ли монголы, что русский Царь давным-давно мертв, расстрелян в Екатеринбурге? Его казаки, его монголы, буряты, татары и уйгуры хорошо вооружены. На одного солдата – одна винтовка, и это уже богатство по нынешним временам. В Урге есть такая сволочишка, купец Ефимка Носков, он напрямую связан с англичанином Биттерманом, вот через Носкова у англичан можно закупить партии новейшего оружия, и притом дешево, купец сам сделает свой навар, обведет Биттермана вокруг пальца. Он связался с Носковым еще в Чите. Прижимистый купец тогда не обманул, переправил ему через Харбин оружия – винтовок и пулеметов – на десять тысяч рублей. Деньги были, разумеется, семеновские. Атаман щедро тратился на идею освобождения Азии и восстановление в Маньчжурии династии Цин. Ах, с японцами б поближе подружиться… Без японцев, судя по всему, – никуда… Но главное – Монголия. Главное – Урга. Урга должна стать его, Унгерна. Ургу должно взять.

Взять – какое отличное слово. Взять и не выпускать.

Проклятая сухая осень, ни капли дождя. Уже метет, наметает снег, сухая противная крупка, режущая губы и щеки. Плоские здешние горы затянуты, будто парчой для священнической ризы, бледно-золотой, грязно-красной сухой травой. Первая попытка штурма не удалась. Наплевать! Смеется тот, кто смеется последним. Нет, нет, его Дивизия, хоть и полуголодная и полураздетая – кто в чем шастают казаки, у многих солдат нет теплых ушанок, валенок, телогреек, – все же вооружена, а главное, воодушевлена. Кем? Им.

Им одним.

Далай-лама прислал ему из самого Тибета восемьдесят всадников из числа телохранителей, пошерстив свою личную священную гвардию. И он сделал в своей Дивизии особо любимую им Тибетскую сотню. Почему прислал именно ему? Потому что Далай-лама знает: он борется за истинную веру. Эта азийская война – священна. Эта огромная, на всю степь размахнувшаяся Зимняя Война неизбывна. К нему присоединяются простые монголы, степные кочевые араты, пастухи и скотоводы, беглые ламы из монастырей в ободранных дэли, отшельники-нищие, крестьяне, уверовавшие в то, что он – воплощение Чингисхана. «Мать Чингисхана глядела из-под руки вдаль, в степь, выходила и глядела, – сказал ему высокий, дочерна загорелый арат в островерхой шапочке, получая из его рук винтовку, – она вглядывалась в даль, ибо хотела увидать, откуда прискачет белый конь Майдари. Сначала прискачет белый конь, потом явится Бог Войны Бег-Цзе, а потом уж на землю спустится Майдари, в грохоте боя и зареве пожарищ. И тогда наступит Будущее. Спасибо тебе, цин-ван». Я не цин-ван, я воин, не называй меня князем, жестко кинул он арату и отвернул голову, и тоскливыми глазами птицы поглядел вдаль. «Нет, ты цин-ван. Ты будешь цин-ваном, вот увидишь. Ты встал на защиту живого Будды. Ты освободитель Монголии. Нарисуй на знамени кровью врага последнее, двадцать седьмое имя Чингисхана – и ты победишь. Ты – воплощение Махагалы».

Тогда он впервые услышал о Махагале. О Жамсаране. О докшитах. По-тибетски – докшиты. По-монгольски их называли – шагиусаны.

Шестирукое божество, воплощенный гнев, ужас мести, медный звон непобедимого щита. На мандале чудище было изображено в диадеме из пяти черепов. Ожерелье из черепов болталось на шее. Палица из костей – в одной руке, чаша из черепа – в другой. Докшитов было восемь. Как звали этого? Кажется, этого звали Жамсаран. По крайней мере, так ему этот тибетец, этот молчаливый тубут, Ташур, сказал.

Ну да, верно, он же тоже карающий. Он живьем сжег гаденыша Чернова. Чернов при зимнем переходе в Забайкалье распорядился отравить всех тяжелораненых, тех, кто не вынес бы перехода в пятьсот верст до станции Маньчжурия. Ходили слухи, что бестия Чернов отравил не только раненых, больных и немощных, но и тех, у кого при себе были деньги и драгоценности. Он до сих пор помнит взрыв бешеной ярости, черным огнем застлавший ему глаза. Он еле справился с собой тогда, чтобы тут же не выстрелить Чернову в лоб из револьвера. Это было бы слишком большим благом для этакой собаки. Он повелел бить отравителя палками так, чтобы из его тела сделалась кровавая котлета, а потом привязать к дереву и сжечь. Когда подожгли хворост, Чернов был еще жив. Распялив черный рот, он заорал, и он, генерал, слушал его последний крик. Докшит должен уметь выслушивать последний человечий крик до конца.

Он еще раз взглянул на себя в осколок зеркала, встал из-за стола, отогнул полог юрты и вышел на воздух. Священная гора Богдо-ул возвышалась над степью, заслоняя лесистой чернотой, выгнутой спиной каменного зверя, ясное многозвездное небо. Сколько здесь всегда звезд осенью, зимой. Будто кто-то по черному бархату просо рассыпал. Монголы его, генерала, любят. Монголы любят его людей. Когда кто-то из его людей появляется в Урге – монголы их привечают, а на китайцев его офицеры и казаки и плевать хотели. Провизию они уже с месяц как закупают на Захадыре. Он сам нахально появился в Урге на белой своей кобыле Машке, в малиновом шелковом халате, в белой папахе, проскакал аллюром прямо к дому китайского наместника, часового-китайца вытянул плетью по спине. Почему за ним никто не поскакал, никто не изловил, не подстрелил его? Его боялись. Его считали докшитом. Он улыбнулся. Перекрестил взглядом черно-алмазный свод Небесной Юрты. Надо выждать еще немного. Огни, огни по склонам Богдо-ула. Его мираж, его виденье. Он зажжет их. Повремени, оскаленный Жамсаран. Дай ему срок.

Ганлин играет

Ты же помнишь, помнишь, как было сказано, как спето было тебе: «Убив отца и мать, убив четырех воинов из касты кшатриев и пятым – человека-тигра, брахман идет невозмутимо».

Ты – брахман; ты – князь; ты – рыцарь. Ты – владыка безлюдных степей.

И человек здесь, в степях, для тебя – или драгоценность, и тогда его надо короновать; или дерьмо, и тогда его надо убить.

Нельзя драгоценность смешать с дерьмом. Нельзя из дерьма слепить алмаз.

Или – или. Третьего не дано.

О Золотой мой Будда, а как же ты? Как же горит во лбу твоем Третий Глаз?!

Закрой ладонью лоб свой. Ослепни хоть на миг. Усни. Передохни.

«Убив отца и мать, убив четырех воинов…»

Я и во сне считаю удары часов, как удары сердца своего. Каменного сердца. Железного сердца.

Голоса казаков. Федор Крюков

Ты знаешь, Оська, што бают про енерала нашего?.. А то. То и бают. Что, мол, он подсадная кукла японьская, слышь?.. А, не веришь?.. Лапой машешь?.. Маши, маши, мать твою так-этак-разэтак. За што мы-то с тобою, русские люди, за какой такой шиш моржовый кости свои тута, в степях, покладем?.. Трекашь, мы тута выросли?.. Да, выросли. Да, и я, Федька Крюков, тута вырос, на Амуре-батюшке, недалеко отседова, ну, верст пятьсот… а каво для Сибири-матушки пятьсот верст!.. как комар начхал, право слово. И што? Дымок знатный. Втягивай губой, втягивай, ноздрей лови. Когды еще вот так-то посидим, посмолим, покалякам. Пыташь, што это я все корябаю да корябаю?.. Бумаги-то мне сам енерал отпустил. Баит, выдать, мол, Крюкову десть бумаги, пущай садится и корябат, каво хотит. Можа, он летопись нашей Дивизии пером-то наковырят, всем молчать!.. Ну, все, вишь, и молчат, а я… Я все корябаю. Знать хошь, што?.. А, хитер ты бобер. Так тебе сразу и выложь. Миколка тайну выдал, говоришь?.. Ну я Миколке в бок кулаком насажу, вот ужо появится. Библию я пишу новую, самоновейшую, понял?!.. Што скалишься?!.. Каво ржешь-то, как коняга, а-а?!.. не смей ржать. Натуральную Библию ваяю, как прям ту, Божью, настоящую. Баешь, грех?.. Сказать хошь, што она, Библия, уже настрочена пророками когды-то, родимая, и, значитца, ее как бы нельзя, ну, што ли… вроде как… повторить, да?.. А я гутарю тебе – можно. Можно, щенок! Еще как можно! Вить каво тута, вокруг нас, творится? Вокруг нас, милый ты мой Оська, творится самый што ни на есть перекрой царства. Было наше царство-государство, Расея-мать; был у нас, братец ты мой, Царь; был у нас плохой ли, хороший ли, гадостный ли, зверский ли, – а, пес с ним!.. – а все ж порядок. В церкву ходили по праздникам, в армии служили… семьи заводили, в пост постились, в Пасху – разговлялись да надирались, под крыльцом валялись… Детей рожали, Расею от бусурманов защищали… мой-то батька, промежду прочим, под Плевной отличился… и, кумекай, без руки домой вернулся, да хромой… а матка его уж как обхаживала, уж как слезу лила над ним… Ох, Боженька ты мой!.. Слава русская, солдат русский, Царь русский… Бог русский… все нашенское было, порядок. Разрежь пирог – а там три начинки: Бог, Царь да народ, вот и весь тебе оборот, а то, что власть имущие кровь сосали, что поп тебя за волосы из лужи, пьяного в дымину, тащил, что недоимки забирали, последнее тянули, – так это ж, милый ты мой, государство, а в ем – зако-о-оны, мать их… не мы с тобой их пишем… Каво пыташь?.. Об чем в Библии своей пишу?.. Да ты, брат ты мой, затянись лучшей да помолчи. Помолчи чуток! Про все печатлею. Про битву нашу под Улясутаем. Под Маймаченом. Про переход по канскому льду. Про то, как вот в ночи стоит дворец Богдо-гэгэна энтого ихнего, светится всеми окнами; што у них, думаю себе, во дворце у князя энтого монгольского, свечи-то всю Божью ноченьку горят-потрескивают?!.. эка, мыслю, и дорогонько в лавках свечей-то закупать!.. одно слово – гэгэн…

Каво как зыришь глазенками-то?.. Говоришь, и тебе хочется пером бумажку покорябать?!.. Эх, милый, молодой ты парнишка… Да ить, елки-палки зеленые, можа и не вытанцеваться у тебя ничего… И знашь пошто, глупенький?.. А по то, што надоть сперва словом овладеть. Мне-то, разумешь, как страшенно было садиться за ту бумагу – у-у-у!.. Смертоубийственно. Я уж и молился, и крестился. Веришь ли, паря, этакое чувство охватило – ну как я пером-то неумелым по бумажке поведу, а она и загорится, так сильно настрадался, так много хочу поведать, запечатлеть… И, помолясь, – стал писать… А слова-то, слышь, так сами в речь связную и складываются, так и льются… И я, эх, и обрадовался!.. Какой я радый тут стал, паря… Што, просишь почитать?.. Покамест не клейся, не приставай, как банный лист. Дай пока мне высказаться. Энто ведь не шутка, паря, – Библия. Библия Войны – вот как я ее именую. Каво ржешь-то опять?!.. Ты кури, кури… Думаешь, я чепуху мелю?.. Я-то Бога молю об одном: штоб мои каракули в энтом огне военном не сгорели, штоб дотерпели до мира… ежели, паря, он наступит, конечно…

* * *

Брат Трифона, Иуда, квартировал в самой Урге. Барон на целый день отпустил супругов в Ургу. Ну надо же молодой жене хоть разик и столицу Халхи поглядеть, развел руками Семенов, не все же ей в юрте над очагом корчиться. Она ж у меня девочка питерская, к развлеченьям да к веселью привыкла!.. А теперь, конечно, на военном театре шибко не развеселишься, да… Барон, поставив на Трифоне двойную печать белых бешеных глаз, кивнул: езжайте.

Они оба, и генерал и атаман, смолчали о том, что поездка в Ургу была сопряжена с определенной, и большой, опасностью. Урга еще не была взята. Штурм китайского квартала Маймачена был неудачным. Теперь Унгерн выжидал удобного момента. У Семенова не было поддельных документов – на имя какого-нибудь из тысяч русских, населяющих Ургу, либо печального эмигранта, скорбящего о судьбах поверженной России: такие документы стоили довольно дорого, здесь бесшабашно-щедрый атаман жалел денег, экономя их для покупки лишнего оружия и боеприпасов. Однако Семенов, ничтоже сумняшеся, выбирался в Ургу то и дело, благо Иуда, брат, жил там, и китайский кордон ни разу не остановил его: он знал такие въезды в город, колесил по таким улочкам, что не просматривались китайским дозором, стоявшим в основном на заставах; и, разумеется, он снимал с себя военное одеяние и напяливал рубаху, жилет, сюртук, брюки – все цивильное, не первой свежести, смешное, старомодное.

Ни лошадей, ни повозок. Командир выделил им для посещения Урги авто – единственное в дивизии. Автомобиль с открытым верхом, душно и дурно пахнущий маслом и керосином, был нечищен и страшен, как грязный, вывалявшийся в луже старый боров, и Катя, перекрестясь, перед дорогой помыла его, как моют коня, потерла тряпочкой. Они сели в лупоглазое неуклюжее авто, Семенов дал газу, машина чихнула, пыхнула и стронулась с места. Лагерь Унгерна располагался на северо-востоке, и они осторожно, петляя и заворачивая по непроезжим старым дорогам, минуя заставу, въехали в Ургу с севера.

Урга по-русски, иначе, по-монгольски, Их-Хурэ, что означало «большой монастырь», или Нийслэл-Хурэ – «монастырь-столица», раскинулась на берегу неширокой извилистой реки Толы. Священная гора Богдо-ул, поросшая хвойным лесом, защищала город от суровых ветров, налетающих из пустыни Гоби. Ургой священный град издавна именовали казаки.

– Что такое Урга, Триша?..

– «Орго» – ставка.

Атаман, откинув боковое стекло, положив одну руку на руль авто, медленно курил, стряхивая пепел на дорогу. Щурился на кряжи горы Богдо-ул.

– Знаешь, Каточек, ежели глядеть с той высокой горы, да, да, с горы Богдо-ул, вниз, можно заметить, что Урга состоит из множества поселков, и они слеплены между собой… непонятно каким воском. Сладким воском монастырей, так я полагаю. Здесь все так веруют в своего улыбчивого Будду!..

– Да, он улыбается все время…

– Рожа у него женская, я тебе скажу, бабья рожа.

– Если бы взобраться на Богдо-ул, на самую вершину…

– …ты бы увидала, радость моя, что внизу – соты, соты, соты… монгольские юрты, сибирские избы, китайские фанзы, а сверху – там и сям – золотые либо размалеванные яркими красками, как детские игрушки, крыши святилищ, храмов, дацанов, монастырей… Сказочный городок, я скажу тебе…

Катя покосилась на мужа. Его профиль гляделся старой темной монетой, чеканки времени Иоанна Грозного. В бороде просверкивали седые нити. «Как он состарился, Боже, на этой войне».

– А ты сам был там, на вершине Богдо-ула, дорогой?..

Семенов выбросил окурок в раскрытое окошко. Его поседелые волосы отдувал ветер. Лысина маслено поблескивала.

– Был. Очень красиво. Погляди-ка, башня такая, выкрашенная в ярко-желтый цвет, цыплячий, с красными китайскими деревянными завитушками. Это храм Мижид Жанрайсиг в монастыре Гандан-Тэгчинлин. А там, поодаль… видишь, медью сверкает на солнце, ослепительно так?.. это купол Майдари-сум…

– Кто такой Майдари?.. Или – такая?..

Авто тряхануло, Катя вцепилась в потертое кожаное сиденье.

– Такой. Это у них, у монголов, Будда счастливого будущего. Вроде как божество золотого века. Они верят, что золотой век опять наступит, и Калиюга, время кровопролития и ненависти, закончится. Видишь ли, птичка моя, монголы более оптимистичны, чем наши ортодоксы, исповедующие Апокалипсис.

Семенов усмехнулся. Авто уже колесило по узким улочкам. Монастырь Гандан парил призрачным кораблем вдалеке. Обитель монгольских богов показалась Кате слишком красивой, как вычурный воздушный петербургский торт былых, дореволюционных, времен из знаменитой кондитерской «Норд» на Невском.

– Здесь хранятся высушенные и покрытые золотой краской тела двух предшественников Богдо-гэгэна, – шепнул ей на ухо Трифон, выкрутив руль, – монголы поклоняются перерождениям Будды, как самому Будде.

Катя нахмурила лоб.

– Что такое… перерождения?..

– Ты слишком христианка, душа моя. Выкинь из головы.

Гандан-Тэгчинлин, светясь, как маяк, высокой пагодой-колокольней, глядел на них с высокого холма; авто медленно обогнуло холм, усеянный малюсенькими домиками и фанзочками хувараков-послушников и лам всех степеней. Белые субурганы ослепили Катю. За каменными оградами возвышались многоярусные кровли бесчисленных храмов, выстроенных в китайском стиле. Катя вспомнила восточные причуды покойной матери. Как ее мать хотела попасть сюда! Восток был ее mania grandiosa, ее idee fixe… Катя смотрела на маленькие юрты, стоявшие возле храмов на склоне холма за смешными заплотами из длинных жердей.

– Кто тут живет, Триша?.. Ремесленники, простой люд?.. уж больно бедны домишки…

– Монахи, – кинул, как обрубил, Семенов.

Они въехали в квартал, почти сплошь застроенный домами русского, восточно-сибирского пошиба – сложенными из толстых бревен, хорошо утепленными для суровой зимы, низкоросло-приземистыми, казалось, врастающими в землю, на низко посаженном фундаменте. Здесь селились русские; ниже, к берегу Толы, – тибетцы. Семенов направил авто немного вбок, они нырнули в узкую, как трубка для курения опия, улочку, и въехали на обширный пустырь, заваленный черт-те чем, и хламом и стоящими вещами, беспризорно брошенными; повсюду располагались склады и лабазы, расстилались торговые ряды, сколоченные из грубых, иссеченных ветрами и дождями серых досок, за рядами стояли, переругиваясь и пересмеиваясь, подзывая покупателей, торговцы, на лотках был навален беспорядочными грудами разномастный товар, купцы выкликали непонятные гортанные, зазывные слова, ветер трепал полы курм и дэли, овечьих шубок и подбитых мехом плащей. Шумная толпа, наряженная в цветные и нищие, в военные и цивильные, в ламские и в крестьянские, в господско-европейские и в древне-азийские, за тысячу лет не менявшиеся наряды, одетая пестро и чудно, по моде Смутного Времени, верней, безо всякой моды, сновала туда-сюда по огромному пустырю; люди шастали меж торговых рядов, присматривались к кожаной самосшитой обуви и жареным курам, к сушеным ягодам, рассыпанным на лотках, и собольим шкуркам, висевшим на распяленных руках скалящихся узкоглазых охотников; китайцы разворачивали перед дамами яркие шелковые отрезы, бойкие монголки торговали готовыми, уже пошитыми в кустарной мастерской слепяще-синими и винно-красными дэли, перебирая их сухими смуглыми птичьими лапками. Дэли мотались на вешалках на ветру, солнце светило ярко, терпко пахло чесноком и луком, моченой черемшой, копченым мясом, в руках у прикативших из Кяхты буряток мотались связки сушеных таежных грибов. Катя оглянулась на Семенова. Он подмигнул ей.

– Захадыр, душа моя. Здешний центральный рынок. Злачное место. Клекочут, прости меня Боже, как куры, эти женщины!.. – Он чуть не наехал на смеющихся, быстро что-то выкликающих – верно, выхваляющих товар – хорошеньких молоденьких монголок с огромными корзинами серебряной, еще живой, бьющей хвостами рыбы. – Торгуют чем могут. Назначают свидания. Пьют горячий хурч с молоком. Обсуждают политику. Если хочешь узнать, что творится в Монголии, в Китае, в России, а также во всем широком мире, приезжай сюда, на Захадыр. Шпионов здесь – видимо-невидимо. Они иной раз и под торговцев работают. Дэли напяливают, по-аратски лопочут, не отличишь. Но торгуют здесь, сама понимаешь, всякой розничной ерундой. Крупные оптовые сделки совершаются не на Захадыре.

– А где?.. – Катя с любопытством уставилась на сильно морщинистого, раскосого старика. Перед стариком на прилавке лежали… рыбы, так подумала она сперва, а потом вгляделась и поняла: ножи. Узкие, длинные, серебристо, как сельди, блестевшие; короткие, широкие, похожие на байкальского сига; аккуратно-прямые, чисто рельсы, и зловеще-кривые, наподобие знаменитых турецких ятаганов. Авто уже катило дальше, цепляя колесами подмерзшую землю, перебиралось по мосту через речку, и раскосый старик с ножами навек остался в Катином воспоминании.

– Речка… какая миленькая… что за речка?..

– Сельба.

Они объехали Захадыр с севера, и Катино ухо уловило два-три раза русскую речь. Над Захадыром, на холме, возвышался круглый, обитый листовой медью, больно блестевший на солнце купол Майдари-сум, самого большого храма столицы, и позолоченная крыша Шара-Ордо – Златоверхого дворца правителя Богдо-гэгэна.

– Сколько святынь, Тришенька!..

– Верует народ, верует. Нам бы так веровать, не было бы у нас этого междуусобья никогда. Своя своих не познаша…

– Это все равно должно было когда-нибудь случиться…

Семенов поддал газу, мукнул клаксоном. Из-под колес врассыпную бросились замурзанные косоглазые, с черными челками, детишки.

– Да, да, поговори еще! Ты, дочка золотопромышленника, взращенная не на хлебе и воде – на сливках и шоколаде! – Он с неведомой ей злобой глянул на нее, и она вжала голову в плечи. – Народ взбунтовался… но его, народ-то, как всегда, душенька, обманули! И мы должны уничтожить этот обман.

– Вернуть России золотой век, да?.. Которого у нее – не было?..

– Вернуть России Россию. Не бабьего это ума дело.

Они долго, медленно колесили по переплетеньям узких улиц. На одном из перекрестков перед авто, будто из-под земли, вынырнула странная старуха. Ее черно-седые, густые космы, нерасчесанные, с колтунами, висели вдоль скукоженных, как печеное яблоко, щек. На коричневой сухой шее, спускаясь на впалую обвислую грудь, моталось почернелое от времени медное монисто. Мочки ушей оттягивали тяжелые, как колеса, серьги. Она ринулась навстречу автомобилю и вцепилась скелетной рукой в стекло. Семенов затормозил.

– Ну что, что тебе, старая? Ступай, ступай своей дорогой, Дарима…

– Погадаю, – сказала старуха внезапно отчетливо, по-русски. – Погадаю твоей суженой. Не отворачивайся. Судьбу скажу.

– Судьбу, судьбу!.. Брехня!.. Ты, Каточек, не слушай ее…

Катя, не вылезая из «лендровера», протянула старухе руку в открытое окно. Это была знаменитая ургинская гадалка Дарима, полубурятка-полуцыганка. Она славилась в Урге, особенно в среде русских несчастных эмигрантов, сбежавших от ужасов революции и войны, виртуозным гаданием по руке: все, что она говорила, сбывалось. Катя заинтересованно глядела в сморщенное, когда-то красивое лицо, на медную позеленелую чешую старого мониста. Судьба, сказала она… судь-ба, может, тоже китайское слово…

Дарима, поводив черным скрюченным пальцем по ладошке Кати, внезапно отшатнулась. Ее губы шевелились, она произносила про себя то, что не должно было вырваться наружу и разгневать богов.

– Ну и что?.. Что ты там у меня увидала?..

– Поедем, Катерина, ну ради Бога, чепуха какая…

– Смерть тебя ждет, – внятно произнесла старуха, глядя прямо в Катины глаза. – И вокруг себя смерть посеешь. Уезжай в свой далекий северный город, пока не поздно… спасайся… беги отсюда, деточка, беги!..

На складчатой черепашьей шее, в яремной ямке, Катя зорко подметила православный крест. Может быть, старуха была родом из Иркутска или из Кяхты, и в Ургу ее занес ветер бешеного времени. Дарима выпустила Катину руку. Семенов выгреб из кармана кителя мелочь, китайские мятые доллары. Катя покопалась в сумочке, вытащила из портмоне «керенку», огромную, как простыня, сунула старухе. Авто, взревев, обдало дымом сгорбившуюся высохшую фигуру на обочине.

– Она как засохшая слива, Триша. Уже не расцветет…

– Что, гаданья дешевого испугалась?! Открестись, душенька. Все пустое. Бабке тоже денежек заработать надо, кусок свой кровный каждый день кусать. Гляди, гляди! Это уже Маймачен. Почти доехали! Китайский квартал, душа моя, здесь одни китайцы живут. Торгуют, копошатся… Русские тут тоже есть, татары, евреи, японская колония растет, сакэ выделывают и почем зря продают… каждой твари по паре, как в Ноевом ковчеге… Вылезай! Здесь Иудушка обитает.

Они остановились перед низким одноэтажным, с загнутой китайской крышей, каменным домом, стоявшим на жутко грязной, кривой и узкой улочке Маймачена. Катя выбралась из авто, прищемила и чуть не порвала юбку дверцей. Семенов постучал в подслеповатое оконце привязанной к двери деревянной колотушкой в виде бутона цветка. За дверью послышались шаги, и она открылась. На пороге стоял черноволосый, кофейно-смуглый, поджаро-подтянутый, будто сейчас вышколенный офицер – невысокого роста, но справный и изящный молодой человек. А может, просто – моложавый?.. Не верилось, что он всего на несколько жалких лет младше старообразного, грузного и кривоногого, с седыми бровями и лысиной, порядком изношенного атамана.

Катя так и уставилась на хозяина, не мигая. Бессознательно поправила косы на затылке. Улыбнулась нежно, смущенно.

– Здравствуйте… Иуда Михайлыч…

– Проходите, проходите, гости дорогие. Через порог не принято целоваться. Ну, здравствуй, братец! – Он сжал в объятиях Семенова, бывшего на голову выше его. – Ого, поздоровел… на баронских харчах…

– Харч-то незнатный, люй-ча бесконечный да кондер, – оправдательно пожимал плечами Трифон. – Жену облобызай… впервые, я чай, видишь-то?.. любуйся…

– Уж полюбуюсь. – Иуда шагнул к ней. Поклонился – сухо, вежливо нагнул голову. – Добро пожаловать, Катерина Антоновна.

Она медленно переступила порог.

Иуда обнял ее, взял ее в руки осторожно, как фарфоровую статуэтку, неслышно обхватил за плечи и прикоснулся троекратно губами так тихо и невесомо, что она даже не почуяла поцелуев. Это были поцелуи-призраки.

«Человек-сон, – испуганно подумала она. Голова ее кружилась. Отпечатки его ладоней на ее плечах горели. – И я тоже сплю. Мне все это снится».

Иуда совсем не был похож на брата. Их будто не одна мать родила. С кем-то староверская матушка из Куранжинского караула на Ононе сладко согрешила – в Иуде явно текла горячая восточная кровь, слишком узок был разрез черно-сливовых, как у коня, глаз; слишком широки и плоски скулы; слишком поджаристо-темны, бесстрастны тонкие губы; слишком… Все в Иуде было «слишком». Слишком тонкая талия. Слишком широкие, мощные плечи. Слишком белые, хищные, как у зверя, зубы. «Должно быть, ест, как все они тут, сырое мясо», – с отвращением подумала Катя.

Иуда Семенов был слишком мужчина. Катя еще не видела таких. Ее добрый, вечно озабоченный, с брюшком, с закрученными усиками отец… Ее бравый, грузный, с кривыми ногами номада-наездника, ожесточенный страшным временем муж – мужик, пахнущий потом, с седыми нитями в бороде, с яйцевидной лысиной… Ее бесполые кавалеры на балах, в гостиных на party у подруг – сладенькие, глуповатые, с нафиксатуаренными усиками, с самоцветными запонками в манжетах от Жанэ… Она неотрывно смотрела на Иуду. Потом, застеснявшись, отвела взгляд.

На столе уже все было накрыто, ждало гостей. Иуда расстарался, встретил гостей дорогих сибирской и монгольской кухней. В маленьких фаянсовых мисочках горками возвышалась осетровая икра; на длинных тарелочках лежал длинный и чуть изогнутый, как казацкая сабля, соленый байкальский омуль, нарезанные кусочками сиг и елец, жирно, холодцом, трясся чир, алела на разрезах розовая кета. В салатнице источала чесночный аромат темно-болотная черемша. В вазочках на длинных ножках чернело варенье из ежевики. Еще запотелые, принесенные с холоду, серебрились бутылки пшеничной русской и рисовой китайской водки. На тарелках лежало еще горячее, дымящееся, только из печи мясо, приправленное рубиново-алой моченой брусникой.

– Оленье, – гордо произнес Иуда. – Сам в Саяны ездил охотиться. Хорошая охота была, белок еще на шубу изрядно настрелял. Кабанчика приволок. А вот поозы отпробуйте, Катерина Антоновна!.. только осторожно кусайте, сок может на платьице брызнуть…

Он тоже невежливо, впечатывая в нее сургуч узких глаз, пялился на нее. Она не знала, куда деваться от этого буравящего взгляда. Чтобы побороть смущение, стала молоть языком всякую светскую, незначащую чушь. Иуда слушал, кивал головой, подкладывал ей на тарелку то поозы – кисеты из теста с сочным ароматным мясом внутри, приготовленные на пару, – то щедро, столовой ложкой, икру, то терпкой брусники, и она благодарила, едва отпробывала, чуть, для приличья, откусывала – и снова щебетала, пела, как птичка. А Трифон, налегая на братнину еду, отправляя в рот одну рюмку водки за другой, мрачно, тяжело смотрел на них обоих.

– Осмелюсь предложить вам, дорогие родные, поездку в интереснейшее место Монголии, в Тенпей-бейшин. Это на юг от Урги… далековато… скакать примерно часа четыре, пять…

Атаман вскинул лысеющую голову. Взглядом заарканил брата.

– Скакать? – Катя оживилась. – На лошадях?

– Совершенно верно. Я не люблю автомобили.

– Я тоже, – пробормотала она. Семенов, покосившись, облизал ложку.

– Тенпей-бейшин – обитель Джа-ламы. Мне надо свидеться с ним сегодня. Я ждал вас, чтобы взять вас с собой. Да и тебе, брат, – он обернулся к Трифону, – надеюсь, нелишне встретиться с ним будет, хотя сейчас он пытается отдалиться от мира… и от военных действий. Ничего у него не удастся. – Тонкие губы скривились. – Он втянут в круговорот, и он снова примкнет к тебе… к барону. Время работает на нас. Итак, мы едем? После обеда?.. Лошади готовы. Я приказал их приготовить заранее.

Катя поразилась – как он все точно рассчитал, чтобы не было отказа. При упоминании имени Джа-ламы лицо Семенова еще пуще помрачнело.

– А, наш великий друг, кровавый лама, – выдохнул он. – Когда ему надо было, так он, собака, воевал. Знатно бился. Его, как и барона, пуля не брала. И оружия у Унгерна все для своих цэриков просил, винтовки задорого выкупал, монастырскими сокровищами расплачивался. Все брехал о бодхисатвах, которые отказались от нирваны, чтобы спуститься в обитель грешников и служить людям, разя врагов. Поразил! – Семенов зло поднес к губам рюмку, выпил, резко и шумно выдохнул. – За то, чтобы нам никогда не сдать оружия! Царство Божие настанет! Царство Романовых настанет! И царство династии Циней настанет!

– Настанет, настанет, – кивнул Иуда головой, – конечно же, верь, брат.

Когда Катя вскинула на него глаза, ей показалось, что Иуда смеется.

Лошади были оседланы. Катя легко взлетела в седло, и Иуда глянул на нее с удивлением: вот ты какая, питерская девочка, кисейная барышня! Гнедой золотистый конь, почуяв седока, затанцевал, заиграл, оборачивая к Кате точеную голову с умным темным глазом, и она погладила его по холке, по шелковистой гриве.

– Царский конь, – смущенно обронила Катя, сжимая повод в кулаке. – Я на нем как царица.

– Вы и есть царица, – не моргнув глазом, ответил Иуда. – У вас царское имя.

– А у вас – апостольское.

Иуда смолчал. Они выехали на лошадях на улицу, залитую солнцем. Шел легкий редкий снежок. Калитку заплота закрыла за ними низкорослая китайская служанка. Видно, она, под надзором Иуды, и приготовила все эти яства сегодня. Никакой женой в доме и не пахло. Однако Иуда был одет с иголочки, ухоженно, даже щеголевато. И костюм для верховой езды у него был модный, английский, выписанный, возможно, из самого Лондона, а не заношенный китель и грязные галифе с лампасами, как у ее мужа. «Надо бы устроить стирку», – тоскливо подумала она.

Они выехали из города и, пришпорив коней, поскакали на юг. Иуда откровенно любовался тем, как Катя сидела в седле. Семенов мчался впереди, пригнувшись к лошадиной холке. Под ним был белый конь, его глаз отсвечивал оранжевым, диким светом. «Как сердолик», – подумала Катя. Вскоре они уже скакали по степи, а степь плавно перешла в пустыню. Всюду, куда ни глянь, расстилались красно-желтые пески, торчали, как кости дракона, выветренные камни.

«Пески поглотят меня. Пески погубят меня. Красные пески пустыни вберут меня и не отпустят». Она запрокинула голову в скачке, задыхаясь. Солнце стояло над красной Гоби высоко в зените, его белые бесцветные лучи разогнали снеговые тучи. Мороз выдубил землю, и она, как жесть или сталь, звенела под копытом.

– Вы вооружены, Катя? – Иуда подскакал поближе. – Муж позаботился о том, чтобы у вас при себе всегда было оружие? Ну, хотя бы хороший новый кольт… или смит-и-вессон?..

– Нет. Мы как-то не подумали об этом.

– Война, везде стреляют. Мы живем внутри вечной зимней войны, Катерина Антоновна. Сколько людей убито уже. Представить страшно. Попросите Трифона дать вам револьвер. Так будет надежнее… спокойнее.

Конь Иуды, вороной масти, покосился на Катю, резко, коротко всхрапнул. Она раздула ноздри и почувствовала терпкий, чуть кисловатый, как брусника, запах конского пота. Иуда ударил шпорами по ребрам коня и, резко оторвавшись от Кати, унесся вперед.

Мать, ее похороны… Та, детская, первая встреча со смертью… Ей страшно было вспомнить умерших людей. Всех людей, с кем ее за эти два, три года столкнула взорванная изнутри, съехавшая с рельсов жизнь. Всех, кого она видела умирающими, погибающими, мертвыми рядом с собой. Упавшая под ноги ей прямо в бесконечной, изнуряющей очереди за хлебом питерская старуха… Расстрелянный городовыми мальчонка на углу Фонтанки и Невского… Обнявшиеся крепко – да так и найденные обнявшись, замерзшие, истощенные девочки-близнецы, дочки швеи Настасьи, в квартире напротив, в их с отцом доме на Литейном… Лежащие друг на друге, штабелями, трупы расстрелянных красными на вокзальной площади в Омске… Царя с Семьей убили. Лучших генералов и офицеров убили. Тьмы тем русских солдат убили. Тысячи тысяч простого народа – убили. Почему никто не убьет этого картавого человечка, этого лысого маленького раскосого бесенка, ввергнувшего страну в карнавал смертей? Поговаривали – в нем немецкая, еврейская и калмыцкая крови… Она бежала с Запада на Восток, к Трифону, от развернувшегося перед ней веера смертей, еще не понимая, что ее время уже нигде не схлопнет перед ней этот роковой черный веер, на сгибах которого тонкой японской кисточкой намалевана Старуха Смерть. Она чудом добралась до Иркутска. У нее столько раз проверяли паспорт в дороге, столько раз зыркали на нее ненавидящими глазами, хоть и документ у нее был исправен, и оделась она в дорогу попроще, да вот лицо, проклятое благородное, с тонкими царственными чертами лицо ее торжествующе выдавало. Когда поезд останавливали очередные красные дозоры во главе с комиссаром в неизменной черной свиной кожанке, она забивалась в угол купэ, закрывалась ангорским платком до бровей. И все же однажды к ней придрались, угрожали наганом: ты, барышенька недорезанная, зачем в Иркутск мотанулась?!.. а?!.. только не ври, что соленого омулька захотелось!.. а ты оттуда куда подашься?.. в Читу?.. в Кяхту?.. в Хабаровск?.. в самое пекло?!.. Не сестричкой ли милосердия в Белую Гвардию пробираешься, стервоза, а?!.. Она жалобно причитала, стараясь выговаривать попростонароднее: к мужу я, миленькие, к мужу, в Листвянке он у меня, за матерью престарелой ухаживает, при смерти мать-то… «При смерти, говоришь?.. Мать, н-да, мать это дело такое… Ну, мотри, езжай!» И, оглянувшись, будто ударяли с потягом: «У, контра!» А соседа, что трясся в грязном купэ рядом с ней, закрыв глаза, вывели в золотой шелест берез, наставили маузер, и – пулю в лоб. И она спокойно, будто в синематографе, смотрела, на упавшего на землю, как мешок, человека, на то, как кровь течет из маленькой черной дырки по переносью и виску.

На миг ей подумалось: уж лучше умереть здесь, в степях, рядом с мужем. Рядом… с мужем?.. А что такое сейчас твой муж для тебя, Катя?.. Эта его походная гром-баба… Машка… Котлы, приказы, бивуачные костры, солдатня, чистка сапог денщиком и пощечина ему: разгильдяй, собака!.. – эти его засады, сражения, атаки, шашки наголо!.. р-руби… ложись, стреляй… Сражайся, сражайся, бейся до конца… пока не умрешь… Какое ей место отведено во всем этом, таком чужом ей, страшном мире, в винтах и лопастях чудовищной бойни? Может, и правда настал Конец Света, как шептали, шамкали в Питере в очередях беззубыми черными ртами голодные старухи?.. Зачем она приехала сюда? Муж огрубел. Он незнакомый. Он страшный. Он… чужой.

Она пришпорила гнедого коня. Конь под ней был весь теплый, горячий, уже потный – она чувствовала его горячесть ногами, плотно обхватившими конские тяжко дышащие бока. Конь под ней бился, играл, скакал, и это была сама жизнь. Она пригнула лицо к ушам коня. На скаку, отпустив повод, погладила коня между ушей, и он тихим ржаньем отозвался на ласку.

Она слишком, неистово, невыносимо хотела жить.

* * *

Голос воплощенного

Он бежит через перевал.

Он все еще бежит через перевал, освещенный закатным солнцем, и розово-кроваво блестят в лучах снежные вершины и острые, как ножи, сколы горных кряжей.

Он бежит, заколдованный лама, великий сумасшедший лунг-гом-па. Никого не видит вокруг, не слышит. Широкими скачками, странными прыжками, как если бы он был не человек, а дикий зверь, бежит он через снеговой высокий перевал, где трудно дышать, где у бывалых шерпов носом и горлом идет кровь, а он бежит так легко, будто он невесом и из тела у него вынули все кости.

Я, Дамби-Джамцан, все еще вижу его. Я закрываю глаза – и я снова там, в Тибете. Там, в высокогорном монастыре Дре-Пунья в Лхасе. И мне холодно стоять босиком, в одном холщовом тонком плаще, на горной тропе, и снежная крупка бьет мне в лицо, и горы, острые, как рубила, уже становятся синими, их синие ножи режут темнеющее небо, и из раненого неба течет кровь. И мерные удары гонга плывут над моей головой: цзанг-донг, цзанг-донг. Человек, пройдя путем Дао, должен расстаться без страха и сожаления со своей душой, уходя из состояния бардо в обитель богов; но ты никогда не узнаешь, в ком снова родится твоя плачущая кровью, страдающая душа, а потому молись, чтобы не воплотиться в собаку или мерзкого червя, пищу жирных рыб.

Я видывал виды. Китайцы арестовывали меня и били смертным боем. Меня, восьмое воплощение великого героя Амурсаны. Я, сжав зубы, терпел. Я умею изгонять из тела боль. Меня этому учили там, в Дре-Пунья.

Я был нищенствующим ламой, просившим на обочинах дорог подаянья; я стал владетельным князем, и я повел за собой войска. Я помню, как я брал крепость Кобдо. Монголы боготворили меня. Под моим началом они теряли навсегда страх и трусость, из муравьев и тараканов становились героями. Я вдыхал в них геройский огонь.

Дай огня, Ширет. Спасибо. Надеюсь, в трубке табак, не опий? Не люблю этих игрушек. Я и это попробовал. Я перепробовал все. Когда я был в Индии, меня посвятили в учение Тантр. Одна из важных заповедей Тантр гласит: испытай все соблазны и все страсти жизни сполна, чтобы, выпив их до дна, навсегда избыть их. Я испытывал много страстей. Я имел много женщин. Я пил много рисовой и змеиной водки, много сакэ и русской вкусной ягодной настойки. Я скакал в атаку, оглушительно крича, раззявив рот – вот-вот птица залетит, – и над моей головой развевалось белое знамя с алым знаком Чингисхана, и я крепко держал древко – так крепко, что, если бы меня убили, я бы продолжал держать знамя.

Алый иероглиф. Я убил гамина. Я взрезал ему грудь тибетским ножом-пурба, вырвал сердце и кровью сердца написал на белом шелке: «ТЕМУЧИН».

Мой шатер перевозили на двадцати пяти верблюдах. Шатер тоже был белый. Я хотел, чтобы он был чисто-белый, ослепительный, как горы Тибета, как Канченджанга, как Хан-Тенгри. Я владел техниками древнего колдовства и отводилот себя смерть, смеясь. На берегу озера Сур-нор на меня однажды напали казаки с пиками. Я только поглядел на них, клянусь, лишь поглядел. И они заорали дурными голосами: вон он!.. вон он!.. – бросились друг на друга с пиками наперевес, и закололи друг друга. А я стоял на берегу озера и смеялся, и ничем не был защищен, как новорожденный лосенок. И казаки убили друг друга, думая, что убивают Джа-ламу.

А я стоял и думал, пойти мне по воде, как ходил ихний православный Христос, или же – холодно моим пяткам будет. А темно-синюю воду уже схватил тонкий, еле видный, прозрачный лед, и шуга сверкала под солнцем, как звездчатый сапфир.

Жизнь – майя. Смерть – майя. Все сущее нам лишь кажется. Однако зачем же я воюю? Зачем я воевал? Отчего я теперь отдалился от Унгерна? Я же его опекал. Я потакал ему. Я поддерживал его как мог, и я, как никто, понимал его, когда он, закатывая свои яростные белые глаза и лицом напоминая тибетского послушника, совершающего страшный обряд Тшед, бормотал мне в ухо: «Спасение мира должно прийти из Китая. Человек, что воссядет на реставрированный престол Циней, будет рожден в монгольских степях. Свергнутая когда-то маньчжурская династия, будучи возвращенной и оживленной, объединит и подчинит себе всю Азию, а потом – и всю Россию, а потом – и весь прогнивший старый мир, ты слышишь, Дамби-Джамцан, ты слышишь?!..» Я отмалчивался. Слова барона лились по моему лицу, по моему сердцу, как мед. «Ты сам можешь занять этот престол, Джа-лама, ты слышишь?!..отчего ты молчишь?!.. Отчего вы все всегда молчите, как Будды?!..» И я раскрывал улыбающийся рот и говорил: «Дорогой мой, мой великий завоеватель, мой ревельский барон, мой чудесный азийский грозный докшит! А почему бы тебе самому не попробовать влезть на этот сказочный, утраченный, призрачный престол? Вот он, рядом, маячит, качается над тобою на вершине горы. Барон Унгерн – владыка всея Монголии, Китая, Японии, Индии, Сибири… и Тибета!..» – «Да, и Тибета, – важно, радостно соглашался он, кивал головой, и бешеные глаза его красно горели, как уголь в паровозной топке. – Конечно, и Тибета, как хорошо, ты вспомнил про Тибет!.. Ты помнишь Тибет?.. Ты ведь там был когда-то послушником… в горах…»

Я понимал: барон и сам не прочь воссесть на легендарный трон.

Стать владыкой? О, великий соблазн.

Унгерн лишен соблазна. Унгерн одержим верой.

Он верит в священную мощь Азии, как азиаты верят в Будду.

Ширет, дай еще огня. И прикажи затопить печь. Теперь у меня есть дом. И я – владыка своего дома. Да, у меня тут, в Тенпей-бейшине, бывают гости. Иных я празднично встречаю. Иных и сам ловлю. Как рыбу. Как соболя ловят капканом. Человек поит верблюдов в моем водоеме – и я посылаю к нему торгутов, онизаарканивают его и вместе с верблюдами гонят сюда, на Ма-Цзун-Шань. И теперь он пасет у меня скот. Мне люди нужны. Нужны рабы. Господа и рабы были всегда, как ни стремятся переиначить устройство мира. И барон это хорошо понимает.

А тот степняк, верблюжий пастух, попытался убежать от меня, пешком ушел в пустыню, прихватив с собой лишь фляжку воды, безмозглый, и торгуты его поймали, и притащили ко мне, трясущегося от ужаса, бледного как белая далемба, и, когда я приказал дать ему двести палок, он вскричал: «Да я же умру!»

Предательство карается, дурень. Оно карается жесточе всего, потому что это самый тяжкий земной грех. Верный не должен предавать. Верный – верен всегда. На то она и вера.

Унгерн, я не предавал тебя. Я просто отошел от тебя. Я приблизился к горам Тибета. Удары колокола из монастыря Дре-Пунья плывут над моей головой. Я сам себе владыка, слышишь. Мне не нужен престол Циней. Мне не нужны красные, они разносят опасную чуму безверия. Обижаешься, что и ты мне тоже не нужен?.. Я еще погляжу на твое поведение, барон. Если ты будешь идти тропою жизни, путем Дао так, как надо идти – радостно, осторожно и стремительно, – я снова примкну к тебе. Я еще воин. Я еще зол, и кровь моя солона и жгуча. Я еще не ушел навек в обитель бессмертных.

Массивные каменные стены набычились грозно, восстав перед ними из красного песка, будто из-под земли. Монастырь? Крепость? Любой монастырь всегда возведен, как крепость. Монахам приходится отражать набеги. Так было всегда. Так всегда… будет?..

Мужчины спешились. Катя отерла ладонями с лица дорожный пот, сухую пыль, еще сидя верхом. Пряди золотистых волос прилипли к высокому крутому лбу. «Упрямица, должно быть», – подумал Иуда, протягивая ей руку. Она, вспыхнув, опершись на его руку, спрыгнула с коня – и ощутила легкое пожатие его сильной изящной руки.

Она выдернула руку. Покосилась на Семенова, похлопывающего усталого коня по шее. «Боится. Ей стыдно. Милая девочка. Как она пережила эту полковую подстилку Машку? И ведь ни слова ему не сказала, голову на отсечение». Он представил себе, как Катя и его брат укладываются в юрте спать на верблюжью кошму, на сваленные в кучу шкуры. Его передернуло.

– Сейчас вы увидите знаменитого Джа-ламу, Катерина Антоновна.

– Знаменитого? Я не знаю его. – Она вела коня в поводу к воротам крепости. – Кто это? Говорит он по-русски?

– Лучше нас с вами. Это зверь и царь. Это черный вихрь… монголы верят, какое-то по счету воплощение умершего двести лет назад джунгарского князя Амурсаны. А сам, между прочим, простой астраханский калмык Амур Санаев. А-мур-са-на, слышите созвучие? Вот это-то его и сгубило. – Иуда шел рядом с ней, ведя своего коня. Она слышала его дыхание. – Он назвался Дамби-Джамцан-лама, сокращенно Джа-лама. Здешний народ считает Джа-ламу сверхъестественным существом. Верят, что он бессмертен. Ну, умрет – так придет снова. В буддизме, Катерина Антоновна, смерти нет. Есть колесо вечных перерождений. Вот вы, например, умрете и превратитесь… ну, в собаку.

– Я? В собаку? – Она засмеялась. Солнце просвечивало насквозь ее волосы. – Уж лучше в лошадь!

– Хорошо, в лошадь. Но вы все равно, так или иначе, будете жить. А представьте себе, вы оживаете в облике богини?.. или преступницы, убийцы… в тюремной камере… и сейчас опять должны умереть… а очнетесь – ура! – на царском ложе, под атласным балдахином…

– Не морочь моей супруге голову, Иуда. – Семенов тяжело, как чугунный шар, обернул лысую голову, испепелил брата взглядом. – Скажи мне лучше, как мне быть. У меня из дивизии люди один за другим исчезают. Вот на днях подпоручик Зданевич пропал. А мы, между прочим, с ним немало водки выпили… Ванька Зданевич… свойский мужик. Зданевич, я уж все обдумал, не мог никуда убежать. Мы б его догнали, если что, если б он коня прихватил, да ведь и кто-то видел бы, украдкой такое сотворить трудно. И тело искали – нигде не нашли. Ты не поможешь мне найти его? Хоть живого, хоть мертвого?

– Постараюсь.

Они оба замолчали, и Катя удивилась: как это так легко муж попросил Иуду – «найди мне его»? Человек пропал, человека не отыскать, сейчас, в мешанине войны, где в мясорубке мелются кости и жизни, судьбы и души… да ведь наверняка убили… и сейчас только Бог один знает, где лежит тело этого несчастного подпоручика. Наивен ее муж! С него станется. Однако почему Иуда так просто дал согласие на поиски?

Ах да, он же проводник, землепроходец, он же знает, умеет… он же работал в экспедициях, у охотников… Трифон говорил – и в Тибете, служил шерпом у заграничных экспедиторов, делающих научные изыскания… он – профессионал…

– Я постараюсь, а почему ты меня раньше об этом никогда не просил?

– Дурак был. Да и думал: вернутся люди.

Они уже стояли у самых ворот монастыря.

И сверху, с небес, расплываясь густым золотым маслом в прозрачности морозного дня, забил, загудел большой монастырский колокол, и ему отозвались колокола помельче, позвончее, рассыпая остро искрящиеся снежинки лязгающих звуков: цзанг-донг, цзанг-донг. Иуда взялся рукой за огромное медное кольцо, ввинченное в ворота – такие кольца в Сибири вставляют в носы пырючим быкам, – и с натугой повернул. Высокие тесовые ворота открылись. Путешественники перешагнули порог.

Можно увидеть Джа-ламу? Можно. Кто вы? Казачий атаман Семенов, из Азиатской дивизии барона Унгерна. Со мной мой брат Иуда и моя жена Катерина. Великий Джа-лама знает меня хорошо, скажите только мое имя.

Катя изумленно глядела на мужа – она впервые в жизни слышала, как он бегло, без ошибок говорит по-монгольски.

Их на время оставили одних в комнате со сводами, совершенно пустой – ни стола, ни стула, ни кумирни, ни обычной статуэтки медного позеленелого Будды, сидящего со скрещенными ногами в позе лотоса. В комнате стоял еле слышный аромат сандала, и Катя втянула запах ноздрями. Иуда по-прежнему не сводил с нее глаз, и ей уже стал неприятен этот пристальный взгляд.

Немного погодя вернулся молодой бритый долыса лама в ярко-оранжевом длинном, до полу, одеянии, кивнул им, жестом пригласил следовать за собой. Они долго шли по узким, внезапно расширявшимся и опять сужавшимся коридорам, по переходам и каменным колодцам монастыря. Внутри он был огромен. Катя поразилась его величине. Наконец, после предупредительного короткого звона колокольчика, дверь отворилась, и они вошли в большую комнату, скорее залу, где сидел на подобии деревянного приземистого трона человек с широким и толстым, как чудовищная маска, лицом, с чуть задранным широким толстым носом, лысый и безусый, с шеей, похожей на столб. Ослепительно-алая курма была распахнута у него на груди и животе, и поражало несоответствие его широченного одутловатого лица – и крепкого, с мощными мышцами, охотничье-поджарого тела. Закален в боях? Занимается китайским искусством борьбы вин-чун?

Семенов поклонился. Катя наклонила голову, прижав руку к груди. Иуда стоял неподвижно, его узкие глаза на смуглом лице насмешливо блестели.

– Мое почтение, великий Джа-лама, – сказал Семенов по-русски. – Не собираешься ли вернуться к великому белому человеку, сражающемуся за мировое владычество Азии? Унгерн в любое время примет тебя. Да ты, великий, видно, уже сам не захочешь. Окопался тут… в песках?.. Мантры Будде возносишь?.. Ом мани… падме хум?..

Широколицый человек на троне разлепил толстые бледные губы. Его темное лицо имело нехороший, сероватый и вместе болезненно-лимонный оттенок. «Почки больные», – безошибочно определила Катя. Иуда молчал, ждал.

– Это мое дело, кому возносить молитвы. – Русский язык Джа-ламы был правилен, с небольшим акцентом. Так говорили астраханские калмыки, жители Цаган-Амана. – Не суйся в мои дела, атаман. За приглашение спасибо. Я ведь тоже без дела не сижу. Я буду мстить красным безумцам до последнего, пока меня держит всемилостивый Будда в седле. Недавно набег сделал, напал на русский красный караван, – он усмехнулся, во рту выблеснули и свои, желтые, и искусственные металлические зубы, – ну, потешился… Почти всех перебил. Караван ограбил. Денег десять тысяч взял – кому поганцы везли? В Китай? Красный Китай сделать хотят, сволочи?! Шерсть кяхтинскую взял, пулеметов пять штук. Пять штук пулеметов – ты, атаман, понимаешь, что такое! Оставшихся в живых сволочей в плен взял. Убиваю поодиночке. Пусть пройдут бардо, очистятся кровью и возродятся в чистом обличье. А то уму-разуму учу, бамбуком. Вот двое таких остались. Эй!

Он резко хлопнул в ладоши. Вошли два ламы, на их слепяще-оранжевые платья были накинуты густо-вишневые накидки. Джа-лама что-то сказал им на лающем, звенящем тибетском языке. Ламы исчезли. Вернулись вскоре, таща за собой упирающегося мужика. Мужик был весь в пятнах грязи, в кровоподтеках, с расцарапанной, будто лапой медведя, щекой, от него плохо пахло; он повалился в ноги Джа-ламе и дико завопил:

– Не губи! Смилуйся, государь!

Улыбка раздвинула толстые губы неподвижной маски. В толстой мочке золотым когтем блеснула серьга.

– Я не государь. Я Джа-лама. На красных работал? Гибель мира приближал?

– Да я, да я… случаем в обоз-то тот залетел… Да я их, супостатов, никогда!.. Да ни сном ни духом!.. Да будут они прокляты, изверги!..

– Я наказываю тебя во имя всемогущего Будды, – назидательно произнес Джа-лама и поднял палец. – Джамбалон-ван, всыпать ему пятьдесят палок!

Стоявший ближе к трону лама позвенел колокольчиком. В залу вошел солдат. В полной солдатской амуниции, в боевом облачении – Семенов аж вздрогнул. Рядом с ламами, с оранжевым шелком монашеских одежд, солдат гляделся устрашающе. Он был раскос и наверняка монгол. Второй лама, с поклоном, поднял с полу и положил в руки солдату черный полированный ящик. Солдат также поклонился и отшагнул обратно к двери. Встал на колени. Открыл крышку ящика. Снял слой синего шелка. Потом – красного. Потом – желтого. Потом вынул из ящика отполированную бамбуковую палку. Она лаково блестела. По ее внутренней стороне, которой наносился удар, тянулась вырезанная полая бороздка – для стока крови.

– Ох, не надо… Ох, смилуйся, батюшка! – Мужик, не стыдясь, хрипло, подвывая, заплакал в голос. – Вот и конец мой пришел! Я ж как пить дать не выживу…

Раскосый солдат поднял палку. Ламы наклонились и разложили плачущего мужика на полу. Катя глядела, закусив губу. Зачем они сюда приехали?! Зачем Иуда их сюда привез? Почему этот бедный обозный мужик не сопротивляется, не борется, не бросается на мучителей, оскалившись, дико матерясь?! Уж лучше погибнуть в последней схватке, чем вот так, безропотно…

– Начинайте!

Джа-лама махнул рукой. Солдат взмахнул палкой и опустил ее на спину мужика. Дикий визг сотряс каменные своды залы. Джа-лама снова раздвинул губы в улыбке. Иуда оглянулся на брата и Катю.

– Уведи ее, Трифон, – тихо сказал он. – Я дождусь конца экзекуции и поговорю с Джа-ламой. Нам надо поговорить. У нас свои важные дела.

– А у меня – нет?! – крикнул Семенов.

Подхватил под руку Катю, поволок к выходу из залы.

Снова человечий визг прорезал мертвую тишину.

Когда они оказались за толстой дверью, срезанной из столетнего тибетского кедра, Катя, задыхаясь, со слезами на глазах, спросила:

– Триша, он… умрет?.. Они забьют его до смерти?..

– Может быть, и нет. Они знают искусство порки в совершенстве. Они могут сделать так, что мясо на спине будет отставать от костей, но сам ты останешься жив.

У Кати потемнело в глазах, подкосились колени. Она упала в мгновенный, постыдный обморок, и Семенов еле успел подхватить ее.

* * *

Выглянуть в окно. Почтальон не приходил, писем нет. Ни из России, ни из Китая… ни из Англии… ни из далекой Америки. А уже ведь начинается зима. Она здесь не похожа ни на сибирскую, ни на петербургскую. И на московскую, с голубым снежком на золотых куполах, с голубями на пряничных карнизах старых домов и побеленных к прошлой Пасхе церквей, с криками: «А вот сбитню!.. А вот сбитеньку горяченького!..» – она вот уж никак не похожа. Где те сбитенщики, где те беспечно воркующие голуби на застрехах?.. В Москве стреляют. В Москве, красной столице, наново перекраивают мир. Маленький лысый человечек командует кройкой и шитьем. А здесь, в Азии, портновские ножницы в грубой руке держит – кто?

Ах, Егор Михайлыч, сам ты знаешь, кто. Знаешь – и молчи, улыбайся.

Кого видать издалека, а кого – и из подполья не вытянешь без молитвы. Кто назвался груздем – не обязательно полезет в кузов, ты-то уж знаешь это, Медведев. Почтальона нет – надо ждать посыльного.

Ты исчез вместе с теми, кто исчезал. Ты исчез – и нет тебя. И делу конец.

Сказке конец, а кто слушал, молодец. Он погладил ладонью лоб. Сменить имя – освободить себе руки для деяния. Если хочешь, чтобы тайное стало явным, сделай из явного – тайное. «Ты рассуждаешь уже как туманный буддист, Егор». Он ткнул указательным пальцем сползающее с носа пенсне, снова уставился в карту Центральной Азии, лежащую перед ним под тускло горящей лампой, под красным, как в борделе, абажуром на широком, будто плот, столе.

Носков. Носков и Биттерман. Отличная парочка, гусь да гагарочка. Купец все отлично понимает, для монголов, китайцев и шляп-русских он – ловко обтяпывающий дела торговец, и только. Носкова не надо учить жить. Он быстро, умело и отчаянно копает под того, кто его уже прикормил. Унгерн думает, что он Носкова и впрямь прикормил. Наивный белоглазый щенок! Развел вокруг себя шпионов, в Пекин Криса Грегори заслал, Грегори исправно пишет генералу из Пекина, да, генералу Унгерну собственной персоной, все в подробностях, старательно описывает, всю обстановочку, да вот беда-то, письма Грегори сначала к нему, к Егору, попадают, и он их читает, чуть не со смеху покатываясь, – верный человек доставляет, верный, щедро прикупленный! – а потом, вновь тщательно запечатанные, замазанные горячим свежим сургучом, отправляются – с тем же верным конным нарочным – к дураку барону. Как жаль, что убили его прелестную жену-китаянку. Ли Вэй, по-православному Елена Павловна, запряженная в тележку шпионажа, могла бы, как хорошая лошадка, вывезти ее на арену мирового цирка. Не получилось из Елены Павловны Мата Хари. Ее даже не нашли, не похоронили – ни по русскому, ни по китайскому обряду. Нельзя так опрометчиво отпускать после развода от себя своих жен, барон, на все четыре стороны. Их надо пасти на хорошей, жирной травке, даже если они уже не принадлежат тебе.

Хорошо. Так, хорошо. Носков, Грегори, Биттерман. Отличная троица, и за каждым – деньги. Очень большие деньги.

Очень большие деньги… О-о-о-о-очень больши-и-и-и-ие де-е-е-е-е…

Он на всю жизнь запомнил, как в Москве, еще молодым студиозусом, после лекций профессора Гаревского в Университете, он шагал с Птичьего рынка, держа в руках, прижимая к потертому пальтецу клетку с ярко-синим заморским попугаем, купленным у старика-художника, площадного пейзажиста, горького пьяницы, по дешевке, всего за полтинник, – а навстречу ему шагала, вывертывая задик направо-налево, кокетничая напропалую с каждым встречным-поперечным, Анночка Извольская, что училась в Екатерининской женской гимназии, – ах, как он когда-то был в нее влюблен, в Анночку, просто до умалишенья доходил! стреляться хотел! – под руку с высоченным, надменного вида фертом, одетым с иголочки, сейчас ото всех модных портных с Кузнецкого моста; ферт сложил тонкогубый рот подковкой, увидав Егора, брезгливо поправил бобровый воротник роскошной шубы, он был по виду старше Анночки лет эдак на двадцать, а то и на все тридцать. Анночка защебетала: «Как ты, Егорушка, как твои успехи, как твой Университет?.. Как матушка?.. Братец?.. А я вот…» Седовласый ферт в бобровой шубе одернул ее за руку, будто бы она была кукла, его вещь. «Идем, Анна. У нас нет времени». Анночка тут же сделалась такой же холодно-надменной, как ее кавалер, высоко вздернула маленький носик, тряхнула локонами и пропищала: «Ну все, Медведев, прощай! Учись, радуй господ профессоров!.. А мы пошли получать очень большие деньги!» Она еще выше задрала русокудрую головку. Богатый старый господин крепко подхватил ее под руку, испепелил бедного студента взглядом и потащил за собой Анночку, как на вожжах. В волосах Извольской сверкнула брильянтовая заколка, и он понял – она в такой мороз, и без шапки, форсит, брильянтами кокетничает. А муфточку к груди, как котенка, прижимает.

Седой старик оказался Анночкиным мужем, богатейшим банкиром Николаем Ростовцевым. Банкир убил Анночку на званом ужине в доме графини Шуваловой из пистолета. За то, что она, молоденькая девочка, от него, старого хрыча, посмела завести себе молодого любовника, артиста Малого Художественного театра.

Очень большие деньги. Мы идем получать очень большие деньги.

Очень… большие… деньги…

Он стоял тогда с синим попугаем в клетке в захолодавших без перчаток руках, глупо, молча стоял, опахнутый невыносимым запахом богатства и успеха, и все повторял про себя, как попугай: мы идем получать очень большие деньги, большие деньги. Он не замечал, как слезы текут по его лицу, застывают на ветру, превращаясь в ледяные тяжелые капли. И попугай раскрыл клюв и неожиданно галантно проскрипел: «Pardonnez-moi, monsieur, pardonnez-moi». Старый художник, изрядно откушав домашней сливовой наливки и просто беленькой, акцизной, ночи напролет говорил со своей старой птицей по-французски. Должно быть, художник в свое время жил в Париже, посещал мастерские Одилона Редона и Клода Моне.

Очень большие деньги. Эти слова разрезали его тогда пополам. И он поклялся себе: он станет взрослым и сильным и научится крепко держать вожжи колесниц, набитых очень большими деньгами. Он станет управлять миром через деньги. Так же, как тот важный банкир Ростовцев – его посадили в Бутырскую тюрьму за убийство жены, потом он пошел на каторгу, на Камчатку, но ведь играл бы в большие деньги, если бы не прикончил Анночку, играл бы! И он, Егор, будет играть! Только еще виртуознее. Еще хлеще. Еще смышленее.

И грянуло время, что грубо раскрыло перед ним сундук с ужасами и кровью вперемешку с очень большими деньгами. Деньги можно было ловить в мутной воде, как рыбу. Деньги можно было делать на смерти, на страхе и крови. Их можно было отбивать, как мячи, и посылать в лузу, как бильярдные шары. Русские деньги?! Ерунда. Их, по сути, уже не было. Золотой червонец – это да, золото никогда не обесценится, оно есть вечное сокровище. А вот доллары – это валюта. Фунты стерлингов – это валюта. Марки – это валюта. Иены… Японцы обещают невиданный взлет иены, если Унгерн восстановит Циней и возьмет под крыло Японию. Слепой сказал – посмотрим. Биттерман, Носков, Грегори. За Биттерманом и Грегори – доллары и фунты. Носков набит золотыми червонцами, как запечный чулок, под завязку. Он с ними дружит. Для переворотов нужны деньги. А потом деньги окажутся нужными для жизни. Для жизни – где? Где ты будешь жить, богач Медведев, потом, когда все закончится? А закончится ли? Эта война будет вечной, разве ты этого не понимаешь?

Он взрогнул всем телом от внезапного стука. Красный свет заливал разложенную во всю ширь стола карту. Абажур слегка покачивался на сквозняке. Он встал, пошел к двери. Привычно крикнул:

– Доктор Чан?..

«Отборный юньнаньский чай с жасмином, лавка Лыкова…» – услышал он знакомый ответ. Защелкал замками. Поежился от ветра, налетевшего в дверь. На пороге стоял молодой, русоволосый офицер, улыбался, его светлое, словно высвеченное изнутри восковой свечой, лицо с аккуратно подбритой бородкой и золотыми блестящими усами будто летело впереди него. До чего похож на убитого Царя – две капли воды. Офицер плотно закрыл за собой дверь, его улыбка в полутьме сеней вспыхнула, погасла.

* * *

Он дунул на догоравшую свечу, прижал пальцем огарок фитиля. Чиркнув спичкой, зажег другую, воткнутую рядом не в подсвечник – в сломанную изогнутую железную шпору.

Внутренность юрты была темна и угрюма, как его думы. Свечное пламя озарило яркие танки и призрачно-самоцветные мандалы на стенах, золоченые ободы Колес Жизни, вызолоченные черепа на шеях Памбы и Махагалы. Прямо перед столом, на настенном монгольском ковре с узором из загнутых, похожих на бегущих жуков, крестов – «суувастик», висело тяжелое медное Распятие. Медный Иисус отвернул от него лик, искаженный, исполненный невыносимой муки. Он поднял руку и тихо коснулся пальцем прободенного копьем бока, медной набедренной повязки. Иисус пострадал за Будущее. Ты тоже страдаешь за него.

Он быстро, как зверь, обернул голову к двери юрты – на шорох. Нет, показалось. В юрту могут заползать мыши. И у входа стоит часовой. Часовой должен охранять командира, не правда ли? Или спать, что уже преступление. Да на морозе не очень-то заснешь. Стоит в островерхом башлыке, греет руки. Может, курит. Дымком потроха согревает. В два часа ночи, в Час Быка по-монгольски, его сменит другой солдат.

Он не может писать. Думы нахлынули и захлестнули его. Надо думать. Надо думы все, до дна, насквозь, ВЫДУМАТЬ, чтобы работать. Он работает по ночам – а когда же еще? Оставить мысли тому, кто придет после тебя. Наивное, жалкое желание человека-дурачка, думающего, что все, наработанное им, пригодится кому-то потом, после него. Все сгорит в диком пламени, в огне Последнего Пожара. «Страшный, ярко горящий, как Предвечное Пламя при Конце Мира…» Ламы поют этот древний гимн. И будут петь. Здесь все, как тысячи лет назад.

Он обхватил голову руками. Он часто делал так, когда думы осаждали его. Лица, лица, лица проходили перед ним, вились вокруг него хороводом. Он закрыл глаза рукой. Ральф Унгерн, мальчик, отрок. Он глядел на него из тьмы веков огромными, очень светлыми, как у него самого, глазами. Ральф, погибший под стенами Иерусалима в Третьем Крестовом походе. Ему было одиннадцать лет. Одиннадцать лет прожить на свете – много это или мало? Маленький Ральф слышал звон мечей, лязг топоров. Он умер в бою. В битве при Грюнвальде погибли двое Унгернов. Вот из открытого забрала глядит веселое, бандитское лицо, обросшее сивой щетиной. Губы пахнут вином, глаза дикие, бешеные, зубы блестят, как у людоеда, а красив, собака, дьявольски красив. Генрих Унгерн-Штернберг, странствующий рыцарь, победитель турниров во Вьенне и в Страсбурге, во Флоренции и в Лондоне, певец-миннезингер, певец любви. Как он любил узкоглазую молчаливую девочку с далеких островов Великого Океана, привезенную на кораблях в Севилью! Генрих увидал ее в Севилье близ Хиральды, белой башни с лебединой шеей, и влюбился без памяти. Он женился на ней, а через полгода бросил узкоглазую смуглянку ради состязаний певцов в Кадиксе, ради скитаний и иных любовей – и погиб в сражении: противник, бешеный испанец Федерико, разрубил ему шлем вместе с головой. А смуглянка? Что смуглянка? Смуглянка поплакала и вышла за другого. А может, ушла в монастырь. А может, умерла. Умерла от тоски. От любви к тому, кто ушел навсегда.

Лица, лица, лица. Вереница лиц. Уходите, люди. Исчезните, предки. Сгорите в предвечном огне. Вы мучите его. Уйди, Вильгельм Унгерн, «Брат Сатаны». Сгинь, Отто-Рейнгольд-Людвиг, морской разбойник, корсар, ты видел Индию, ты видел Мадрас, а я еще Монголию от края до края не прошел. Ты убил много людей, Людвиг; я тоже убил много людей. Я наследую вам всем. «ЗВЕЗДА ИХ НЕ ЗНАЕТ ЗАКАТА».

Запад достиг высшей точки пути. Перевал пройден. Запад клонится вниз. Русская революция – начало Конца Мира. При Конце Мира много огня вздымается ввысь, в черное ночное небо. И он, наследник Унгернов, должен как можно жарче развести этот огонь.

Огонь. Огонь. Он глядит на свечу не мигая. Белое пламя застывает в его неподвижных глазах. Губы улыбаются. Он улыбается редко. В дивизии люди не видят его улыбки. Вождь не должен улыбаться. Вождь должен помнить: сотри разрушенное, дьявольское, грязно-кровавое бестрепетной рукой, затяни петлю на шее врага. Только так ты очистишь землю от грязи. Монголам суждена великая миссия. Ты встанешь во главе диких народов – они-то и есть самые мудрые, – и поведешь их на погибающий Запад. И Европа, как покорная корова, ляжет к твоим ногам.

Чингис? Почему нет?

Закурить. Табак? Нет, другую трубку. Его тайную. Его… сумасшедшую…

Он поднялся, выгнулся, доставая пальцами до висящей на рыболовной нити под потолком деревянной полки-люльки. Вынул оттуда длинную, как флейта, трубку, лакированную, блестящую. Положил на стол; пошарил в ящике стола, отодвинув маленький револьвер, вытащил коробочку. Открыл крышку. Тонкой палочкой подцепил из коробки тягучий темный, словно смоляной, шарик. Положил внутрь трубки, зажег спиртовку, стоявшую тут же, на столе, рядом с рукописями. Пламя спиртовки забилось, свечное пламя вздрогнуло, ответило ему. Он поднес смоляной шарик к огню, потом сунул в трубку. Быстро, судорожно затянулся. Глотнул дым. Сомкнул веки. Ну, где же ты, Ли Вэй. Теперь – иди.

Иди ко мне.

Из тьмы, из тумана выплыло, дрожа, вспыхивая и угасая, плывя в сторону, исчезая и опять появляясь, нежное лицо. Овал щеки. Улыбка. Сначала он видел только улыбку. Тонкие губы, изогнутые нежно и печально. Два лепестка. Губы-лепестки, они так томительно пахли. Магнолия?.. Акация?.. Потом он увидел глаза. Две узких черных рыбки, они мелькнули перед ним, закрылись, тень от ресниц легла на прозрачные щеки. Призрак, ты мил. Ты так мил. Дьявол тебя задери, призрак, уходи. Он снова глубоко вдохнул опийный дым. Я хочу тебя, я тоскую по тебе, я не могу жить без тебя. Иди ко мне.

Платье скользнуло вниз. Тончайший шелк, ах, твою мать, я же сам его покупал в лавке у Су Ши. Гладкая кожа руки рядом. Да, он явственно видел руку, ощущал тепло, струящееся от голого плеча. Под приподнятым локтем круглилась маленькая смуглая грудь. Чечевица соска торчала дерзко, и ему смертельно захотелось взять ее губами, лизнуть языком. Еще глоток дыма, еще. Белое пламя спиртовки освещало снизу, вкось ее маленький круглый подбородок. Ее закинутую шею. Веки дрогнули и раскрылись, как раскрываются цветы. Ее узкие глаза внезапно укрупнились, сделались темными, пугающе-большими. Ты только притворялась китаянкой, Ли Вэй. Ты притворялась принцессой. На самом деле ты – дочь китайского лавочника с Маймачена. И я попользуюсь тобой и брошу тебя. О, ужас, я слишком желаю тебя. Я окрестил тебя перед свадьбой. Я возложил тебя на ложе христианкой, не дочерью Востока. А ты шептала мне, как дура: я Елена Павловна, зови меня Елена Павловна, я хочу быть русской, как и ты. Это я-то – русский?! Он сжал длинную, как флейта, трубку в кулаке, чуть не сломав полированное дерево.

Женщина – творение Господа лицемерное и продажное, женщина – кимвал бряцающий, кумир повапленный. Женщина блестит дешевой сладкой позолотой, а за спиной у мужчины обманывает его, строит ему куры, во все горло хохочет над ним. Я не хочу, чтобы ты смеялась надо мной, Ли Вэй. Твоя грудь…

Он резко наклонился. Под его губами оказалось мягкое, маленькое, круглое. Он всосал, вобрал в себя ее крохотную грудь, и его рот стал им самим – он, превратившись в свой рот, целуя и всасывая, не помнил уже ничего. Он превратился в ласку, лаская. Так учат китайские трактаты. Так учит Лао-цзы, Великий. Лао-цзы, почуяв приближение смерти, сел на священного синего быка и ускакал навек за перевал в Страну снегов. Будь лаской, лаская, напоследок сказал Лао Цзы, будь любовью, любя. Под его руками стал таять снег ее груди, ее талии, ее бедер. Бедра. Прижаться к ним. Чьи руки расстегивают его брюки, стягивают портупею? Под его напрягшимся животом, под его ставшей каменной грудью билось, плыло нежное, женское, призрачное. О как же я хочу тебя, призрак. Я умру, если сейчас не войду в тебя.

Он закинул голову. Нежное лицо, похожее очертаниями на дынную косточку, медленно наклонилось к нему. Раскосая девушка закрыла глаза. Ее губы, встретив его рот, вспыхнули белым пламенем спиртовки. Он вдохнул пламя. Он проглотил пламя. Он, раскрыв рот, жадно целуя ее, весь обратился в пламя. Так учили философы: стань тем, что ты делаешь. Под его рукой вздрогнул сорванным цветком живот, раздвинулись ноги. «Как китайские палочки для еды», – смутно, весело подумал он. Рука, обретя глаза и все пять чувств, ощутила под собой, увидела и услышала под пылающей кожей пальцев и ладони жар сердцевины цветка. Женщина – цветок, не верь никому. Она не сосуд скудельный. Она – нежный лотос, алый махровый пион, и в ее сердцевину погрузи руку свою, лицо свое, Нефритовый Пестик свой. А меч свой – тоже погрузи?! Убей, убей ее когда-нибудь?! За то, что она… убила тебя…

Я не хочу, чтобы ты смотрела на другого. Я не хочу, чтобы ты принадлежала другому. И потому я убью тебя. И потому я отпускаю тебя на свободу.

Его палец нащупал в ее горячей, трепещущей глубине круглый крохотный катышек-жемчуг. Китаянки любят жемчуг, о да. Я никогда не дарил тебе украшений, потому что ты носишь драгоценность внутри себя. Розовый жемчуг, я буду ласкать его языком, пальцами, Твердым Нефритом. Я умру от радости, когда войду в тебя. Дай. Дай мне!

Прямо под его вздыбленной, железно восставшей плотью оказалась ее раскрытая, жарко-алая, содрогающаяся в томлении цветочная мякоть. О, сколько жен солдат, офицеров, казаков в его Азиатской дивизии он приказывал сечь за разврат, за супружескую неверность, за сплетни, за наветы, за обман, за ругательства прилюдные. Истязуемые женщины кричали, как кричат в любви, на ложе страсти, содрогаясь, и он содрогался от этих криков, и улыбался, и закрывал глаза. Он был для его людей Богом. Он был для женщин карающим Махагалой. И никто не знал, что он исходит нежностью и болью, что он весь – боль, боязнь и нежность. Прижавшись к теплому, нежно-текучему, он, как слепой щенок, тыкался во тьму, пытаясь найти, пронзить, ударить. Все ускользало. Она, обвивая его и прижимаясь к нему, закидывая руки ему за шею, обнимая его ногами, раскрываясь перед ним и дразня его своей раскрытой красной раковиной, отодвигалась, отшатывалась, таяла. Ты моя! Иди же! Ты моя всегда. Нет, я не твоя, ты же сам меня прогнал. Ты же сам велел мне исчезнуть. Я, слабая женщина, лишь исполняю волю моего мужчины, повелителя.

Он крепко схватил ее за плечи – и плечи поплыли под его руками мягким горячим воском. Дым окутал их лица – живое и призрачное. Призрачное лицо поделилось надвое, натрое, вот уже хоровод лиц снова вился, мелькал перед ним. Он застонал, заскрежетал зубами. Сжал кулаки. По его небритым щекам из-под сомкнутых век текли мелкие слезы. Трубка с недокуренным опиумом валялась на полу. Он открыл глаза. Одежда его была расстегнута, портупея мертвой змеей лежала у ног. Он наклонился, поднял трубку. Спиртовка догорала. Он застегнул медные пуговицы на гимнастерке. Его губы дрожали. Его нутро дрожало. Он грубо, солено, по-солдатски выматерившись, насмеялся над собой: ишь, бабы захотел, обкурился. Еще раз полез в ящик стола. Там, глубоко в ящике, за револьвером, за книгой Нострадамия «Центурии», там… Да. Есть. Он вытащил маленькую железную шкатулочку, ногтем оторвал крышку с вязью тибетских иероглифов. Высыпал на ладонь крохотные, величиной с зернышко проса, серые, будто серебряные, шарики. Взял осторожно пальцами один. Отправил в рот. Так, под язык, да, отлично. Закрыл шкатулку. Откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. Теперь ты не придешь, принцесса Ли Вэй. Ты не придешь, узкоглазая лавочница с фарфоровыми губками. Придут докшиты. Все восьмеро: Махагала, Цаган-Махагала, Эрлик-хан, Охин-Тэнгри, Дурбэн-Нигурту, Намсарай, Памба, Жамсаран с гулкими звонкими черепами вокруг шеи, с огненным языком.

Подглядывающий

Сколько бы ни было существ,

рождающихся из яйца,

рождающихся из утробы,

рождающихся из сырости,

мыслящих и немыслящих,

всех должен я привести в нирвану без остатка

и уничтожить их.

«Алмазная Сутра»

Казак Осип Фуфачев мыл поутру Катиного коня. Катя помогала солдату – подтаскивала нагретую воду из чана. Воду в больших чанах с Толы возили на телеге дневальные либо офицерские денщики, хотя не раз избирали среди солдат водовоза, да он выдерживал недолго: тягомотная это была работа, надрывно-тяжелая – потаскай-ка чаны с водой в одиночку, вода тяжельше гирь Ивана Поддубного покажется! Осип Фуфачев старательно мыл, скреб Гнедого; от коня, от его лоснящихся, вздрагивающих шелковистых боков, от крупа и груди шел пар; обернув потное, блестевшее на солнце, будто вытесанное топором, крупноносое, крупногубое, доверчивое лицо к Кате, стоявшей перед ним с подоткнутой юбкой, Осип проронил раздумчиво:

– А куда-й-то у нас пропадают люди из лагеря, слыхали каво-нить такое, Катерина Антоновна? Догадки у вас какие имеются ай нет?.. Исчезает народ православный, да и энтих, раскосых кошек, как корова языком слизывает – вот тебе и без вести пропал солдат… или там офицер… а боя-то нет! Чай, не на фронтах мы!.. отдыхаем покамест… Выжидаем… И добро бы в битве люди-то полегли!.. прям как хлебные крошки, их кто невидимый р-раз – и стряхнет… или – склюет… Вы каво про это все прикидываете, а, Катерина Антоновна?.. Может, сами слыхали каво…

Это сибирское словцо «каво» вместо «чего»… У Кати весело приподнялись уголки губ.

– Не «каво», а «что», Осип. Ты говори правильно, пожалуйста.

– Ну вот я и баю – каво… што вы слыхали про то, куда народ пропастится?..

– Думаешь, со мной Трифон Михайлыч чем на сон грядущий делится?.. Да не разговариваем мы ни о чем!.. устает он… валится как сноп…

Осип потрепал по холке коня.

– А знаете, Катерина Антоновна, кто позавчера исчез?.. Нет?.. Алешка Мельников. Да и кому нужен, спрошу я вас, простой солдат?.. Вот я понимаю, Зданевич пропал, это да… тот хоть подпоручик, белая кость, кровь голубая… а Алешка… Кому спонадобился Алешка, бедняга, пес его разберет!..

Катя подошла к коню, погладила ему морду, конь показал длинные желтые зубы, тихонько заржал. Катя вынула из кармана юбки корку хлеба, с ладони скормила коню, чувствуя кожей прикосновение нежных осторожных губ. Она вздрогнула. Она никому не сказала – и Семенову тоже, – что с ней рядом ночью в степи скакал Ташур и нагло поцеловал ее.

– Мы все кому-то нужны, Осип. Спасибо, голубчик, ты чисто вымыл коня, хоть в Малахитовый зал, в Эрмитаж.

– А каво ж такое, барышня, Имиташь?..

Сперва за пропавшими снаряжали погоню. Все было напрасно. Степь на десятки миль вокруг была пуста. В Ургу беглецы не смогли бы добежать, когда их спохватывались – Урга была слишком далеко, а степь просматривалась хорошо, особенно в ясные дни и лунные ночи. Об исчезнувших в дивизии стали ходить жуткие слухи, страшные домыслы. Русские суеверья мешались с восточным поклонением знаку, примете, предчувствию.

Иуда Семенов нынче сам прибыл из Урги к барону. Низко поклонившись у открытого входа в командирскую юрту, он вошел. Барон махнул рукой; Бурдуковский закрыл над входом кожаный полог. Никто не слышал и не видел, что делается внутри юрты Великого цин-вана.

Ганлин играет

…а еще я люблю Свет.

Свет, чистое пламя. Свет, честь и ярость. Свет, умиротворение. Свет, возникший ниоткуда и уходящий в никуда. Свет, идущий сквозь нас, безумных и грязных, – чистый и мощный, да омоется в нем всякая нечисть и всякая благая тварь. Свет нетварный. Свет, который и есть Будда.

И Христос Светом тоже питался; и обнял Свет, когда умирал.

Когда Он воззвал к Отцу: «О, зачем Ты оставил Меня?!» – чистый Свет явился Ему во всей силе и правде своей. И Он понял: Он не один.

Я люблю Свет; я знаю – есть ярко горящее Пламя.

Пламя, что однажды сожжет все. Все сущее. И ничто, никто не остановит его.

Кто может меня остановить?! Люди?! Этот… вот этот, с улыбкой, изогнутой аратским луком…

– Я буду брать Ургу. Есть определенные действия, кроме военных, которые необходимо выполнить. Богдо-гэгэн спрятан сейчас с женой, с Эхе-дагини, во дворце на берегу Толы. Я хочу похитить его и его супругу и унести наверх, на гору Богдо-ул.

– Что ж, разумно. Захватить владыку, чтобы захватчики вострепетали?

– Захватить более чем владыку. Монголы свято верят, что на вершине Богдо-ула живет дух Чингисхана, и Будда иногда приходит к нему в гости.

Иуда опустил голову. Потом вскинул опять. Унгерн прямо, пригвождающим, пробивающим как гвозди взглядом уставился на него.

– Не совсем понимаю, Роман Федорович.

– В таком случае ты глуп, Иуда.

Это его «ты», которым он тыкал его, как штыком. Иуда дернулся. Приходится терпеть фамильярность. Он – брат Семенова. Семенов – «alter ego» барона.

– Возможно. – Керосиновая лампа горела ровным бело-желтым светом, напоминая огромный пульсирующий опал. – Вы унесете властительных супругов на вершину Богдо-ула, и все, и монголы и китайцы, поймут, что их похитил и взял к себе сам Чингис? Или…

– Сам Будда, совершенно верно. А притворяешься гимназистом. – Унгерн сухо хохотнул, раскурил трубку. Иуда последовал его примеру. Они оба густо, нервно дымили, юрта вся мигом наполнилась сизым табачным туманом. Унгерн разогнал дым рукой, остро глянул на Иуду. – Мой шпион в Пекине, Грегори… ты, кстати, знаешь его?..

Улыбка вместо ответа, так, кажется, принято на Востоке.

– Грегори считает, что в отношении китайцев это весьма мудрый ход. Здесь все построено на мифе, Иуда. На мифологии. А миф – это, запомни, самое живое, живучее, как кошка, создание из всех созданий на земле. Человек – это мумия. Миф – это живая плоть. Исполняя угрозу мифа, ты обретаешь жизнь вечную.

– Христианство наоборот, – Иуда покривился, тут же заставил застыть лицо, едва увидел, как в слегка выкаченных белых глазах главнокомандующего вспыхнул призрачный бешеный огонь.

– В мире все наоборот, Иуда, ты хоть немного понял это?..

Глубокие затяжки. Пальцы, обнимающие трубки, – худые, нервные, с вспухшими суставами фаланг у Унгерна, смуглые, цепко-сильные, – у Иуды. Перестрелка глаз. Глазами можно все сказать. Итак, штурм Урги. Давно пора. Солдаты застоялись, командиры тоже. Ну, успешно закончится штурм, а далее – что? А далее… Иуда охватил глазами длинную фигуру в медово-желтой курме, с серебристо блестевшим Георгиевским крестом на груди. Этот сумасшедший не остановится ни перед чем. Перед тем, чтобы сделать себя владыкой Монголии – тем более. Он только к этому и стремится. Ему кажется – он исполняет миссию. Это его собственный, личный миф. Это его игрушка, цацка… его ламские четки. Он готов перебирать их бесконечно.

– Я понял, командир.

– Не командир, а цин-ван, говорю тебе. Ты поможешь мне захватить царственных супругов?

– Вы сомневаетесь?

– А твои люди? Я знаю, что у тебя есть свои люди в Урге. Семенов мне намекнул. Не вздрагивай, я не против. Твое дело. Если тут пахнет предательством – я расстреляю тебя на месте. Я давно бы расстрелял тебя на месте, Иуда, если бы тут пахло предательством. Но ведь ты не предатель, Иуда, правда?

Он смеялся. Да, он смеялся. Иуда, почувствовав, как охолодели и окаменели внутренности и само сердце, сухо, будто горох рассыпался, рассмеялся тоже. Потом настала тишина.

Тишина и табачный дым. И огонь керосиновой лампы.

– Я не предатель.

– Вот и хорошо. Скажи мне тогда, что ты думаешь об исчезновении людей из лагеря? Это происки китайцев? Или это монгольские разбойники орудуют? Ты знаешь, Иуда, я не верю в монголов-разбойников. Монголы – сакральная нация. Они бы не могли так поступать со мной. Кто так поступает со мной?! – внезапно завопил он и сжал кулаки. Иуда подобрался, как для прыжка. Ему показалось – барон сейчас, как волк, бросится на него. – Кто, я тебя спрашиваю?!

– Успокойтесь… цин-ван. – Иуда сделал последнюю затяжку, потушил трубку, примял ногтем пепел в деревянной чашечке. – Это не монголы. Это ваши враги, разумеется. У такого, как вы, не может не быть врагов. Вы же сами это знаете.

– Да, я знаю. – Он по-петушиному, судорожно, взбросил голову, с закинутого лица, из-под прикрытых век, надменно-испуганно глядели, метались светлые зерна глаз. – Сможешь помочь мне? Отыскать убийц? Отловить их?.. Убийцу, ежели он – один?..

Если ты промедлишь с ответом – ты проиграл. Таков закон игры с бароном. Те, кто медлил или выжидал, проигрывали всегда. Он-то сам мог тянуть волынку сколько угодно. Ему это только шло на пользу.

– Я согласен. Но мне нужен помощник. Один из ваших солдат. Проворный, быстрый, смекалистый. И храбрый. Прежде всего – храбрый.

– Возьми Фуфачева, он понятливый. Молодой мужик, казак, храбрый до отчаянности. Проверено. И оружием владеет хорошо, сноровисто. И в лошадях знает толк. На коне проберется по любому болоту, по трясине, над пропастью по горной опасной дороге, где никакое авто не пройдет.

– Хорошо. Возьму, если рекомендуете.

– Больше ничего, никого не нужно? Говори сразу.

Иуда внимательно смотрел в лицо Унгерну. Командир сегодня был чересчур бледен, до лимонной желтизны, его щетина уже превратилась в небольшую колючую бородку, видно, он неумело, коряво подбривал ее опасной бритвой. Глаза горели белым пламенем спиртовой горелки под выцветшими на гобийском жестком солнце круглыми совиными бровями. У него был вид смертельно невыспавшегося человека. В юрте командира стоял стол – у единственного в дивизии. На столе в беспорядке лежали исписанные листы бумаги. Интересно, подумал Иуда, беллетристикой балуется – или военные приказы пишет? Скоро в поход? Урга будет взята – пора идти на север, в Сибирь, на красных?

– Ничего, Роман Федорович.

– И оружия не надо?

Иуда помолчал. Белые глаза Унгерна вспыхнули болотным, зеленым.

– Нет. Не надо. Оружия предостаточно.

– Откуда же у тебя оружие? И где оно? В Урге?

– В Урге. Поставки купца Носкова. Носков напрямую связан с англичанином Биттерманом, который и поставлял оружие прямо в Ургу, минуя красных, и в Японию. Из партий оружия, полученных через Биттермана, я лично отправил сюда, вам, в ставку, сто винтовок и семь пулеметов.

Унгерн с минуту глядел на Иуду недвижными, расширившимися светлыми глазами. Потом улыбнулся.

– А, это тот, Биттерман, да, да, помню, дьявол задери. Да, помню, конечно. По Чите еще помню. Пройдоха, английская собака, вислоухая легавая. Но дело знает туго. И ты тоже знаешь дело туго. И этого… Носкова… помню. Жулик, правда, и беспощаден, деньгу вытрясет из нищего на паперти. Монголы зовут его «орус шорт». Я тобой доволен, Иуда Михайлыч. Ты безупречен. Атаман не говорил мне, что это оружие ты передал.

– Атаман правильно сделал. Сражаться с красными – это не мое личное дело. Это наше общее, святое дело.

Иуда вернул барону столь же пристальный взгляд.

* * *

Владыка шел по темному коридору дворца. Часы, многочисленные дворцовые часы, все по-очереди, наслаивая друг на друга то раскатистые, то нежно-медовые, то устрашающе-мерные, тяжелые как судьба звоны, били поздний час. Одиннадцать ударов. Одиннадцать. Еще полночи нет, Богдо-гэгэн. Еще нет полночи. Гляди, огромные холодные звезды в окне. И ты во дворце, в своем дворце. В одном из своих дворцов. Но ты – птица в золотой клетке. Китайцы позволили тебе жить во дворце, но твоей страной правят они… республиканцы.

Мир сгорит в огне, разве ты не знаешь древние предсказания? В огне революций или в огне гнева Будды – это уже не твое дело. Не людское это дело, владыка, хотя ты знаешь, что все людские дела делают люди.

Люди делают тебе, владыке, вкусную еду. Люди делают тебе и твою любимую… водку… а-а-а-ах…

Водка, водка… Выпить… Он тихо ступал по коридору в своих расшитых золотой нитью домашних туфлях. Эхе-дагини вышила на бархате туфель старинный тибетский иероглиф, означавший: «РАДОСТЬ ВЕЧНА». Радость? Да, радость. Его радость – веселящий напиток, белый, прозрачный, безумный. Когда сибирскую, привезенную из Иркутска, с Алтая или из Кяхты водку наливали ему в маленькую прозрачную хрустальную стопку или в золоченую чашу, он радовался как ребенок. Пусть о правлении, о политических сумасшедствиях думает его Эхе-дагини, восседающая на троне, благословляющая подданных не рукой – приспущенной с руки шелковой черной надушенной перчаткой. В подвалах его дворцов, и здесь, в этом, что стоял на самом берегу Толы, еще хранились запасы коньяков – «Камю», «Сен-Жозефа», «Наполеона», – Царского шампанского, привезенного из Царской коллекции из Санкт-Петербурга, – брэнди, виски и водок. О, водка уничтожалась быстро. Он любил водку больше всех других горячительных зелий. Чистая, прозрачная, как глаза реки, как глаза Бога… Будды.

А как же завет Будды? «Блюди красоту мысли, не отдавайся разврату»?

Перед ним мелькнула тень. Женская тень, в халате с широкими рукавами-крыльями. «Ты, Дондогдулам?!..» – вскрикнул он, назвав тень детским именем супруги, – но призрак исчез так же, как и появился: быстро, воздушно. Видения, он видит видения. Это от водки?.. Это от прозрений великого ума, они все дураки, они не понимают. Я слепну, слепну, и мой тибетский врач, что поит меня отварами из тайно, при свете полной Луны, собранных на дальних плоскогорьях тибетских трав, горестно шепчет мне: «Владыка, о владыка, вы слепнете, вам нельзя принимать алкоголь». Пошел ты в Нижний Мир, бездарный врач, глупец, издеватель! Там, в комнате, за дверью, в конце коридора, – там стол с ножками в виде позолоченных львиных лап, над столом – висячий шкафчик с инкрустированной нефритом дверцей, за дверцей, в шкафчике, – бутылка алтайской водки. Из Иркутска по Кяхтинскому тракту верный Доржи привез. Доржи, верный лама. Священнослужителя никогда не тронут. Власть может смениться; правителя могут убить в бою; заколоть кинжалом в покоях; но ламу, ламу не тронут во веки веков.

Где те времена, когда он раскатывал по столице на подаренном ему русским консулом авто, наплевав на ритуальный священный паланкин? Где артиллерийские увеселения, когда раз в неделю он, Богдо-гэгэн, приказывал выкатывать на площадь пушки и палить из них, палить в честь грядущей войны с иноверцами, с теми, кто не почитает великого Будду и его наместника на земле, Живого Бога Далай-ламу? Артиллеристы замирали у трехдюймовок, привезенных из Иркутска. Он, уже полуослепший, с трудом различал, как на резком степном ветру мотаются, трепещут на высоко вздетых шестах ленты из синей и красной далембы. На лентах были начертаны по монгольски и по-старомонгольски, а также по-тибетски, а еще по-китайски двадцать шесть имен Чингисхана. «Ба-бах!..» – гремел залп, и гулкое множественное, дробное эхо раскатывалось по склонам горы Богдо-ул. Где было последнее, двадцать седьмое имя? Оно, по преданию, начертано на чешуе безглазой рыбы. Рыбу выловят из водоема лишь тогда, когда последний владыка Шам-Ба-Лы, бритый налысо, смеющийся перламутровыми вечными зубами Ригден-Джапо, протягивающий голую пятку свою для поцелуя тем счастливцам, кто, выжив в последнем кровопролитном бою, явится к нему в Страну снегов, чтобы поклониться ему до перехода в состояние бардо, в своем подземном дворце с окнами из пластин слюды, отделанными звездчатыми сапфирами и кабошонами саянского лазурита, повернет на своем пальце перстень с восьмигранным камнем Шинтамани.

Повернет перстень с камнем Шинтамани – и на Севере в эту минуту воздымется в неизвестных миру, крепких смуглых руках белое девятихвостое знамя, и на нем кровью сердца, вырванного из груди врага, будет начертано последнее, Двадцать Седьмое Имя.

Может быть, это его, его имя?!

Многого хочешь, старый Богдо-гэгэн. Ты хочешь водки.

Я хочу водки, водки. Дайте мне водки. Скорее. И я согреюсь. Тепло, покой. Вот что мне надо. Я устал от войн. От вечной Зимней Войны. Согрейте меня. Защитите меня. Убаюкайте. Я усну.

Он толкнул дверь. Вошел в комнату с высокими сводами. В комнате тонко, призрачно и томяще пахло сандалом. Всюду стояли граммофоны. Их цветки-раструбы, казалось ему, медленно поворачиваются к нему. На стенах висели китайские и монгольские гравюры, рисунки и живописные работы; все они изображали сцены совокупления. Мужчина в расстегнутых штанах, из которых высовывался длинный, как у осла, темно-коричневый уд, держал над собой, ухватив под мышки, маленького роста девочку; шелковые одежды девочки свешивались до полу, сквозь разошедшиеся в стороны кружева белел живот с четко обозначенным пупком, чернели редкие волосики на любовном холме между тонких ножек. Он уже не видел, не различал фигурок на гравюрах. Он только мог погладить пальцами позолоту рамки. Гораздо больше, он помнил это, его возбуждала другая картина. Богатое ложе, шелковый балдахин, зеркала кругом – на потолке, вокруг кровати, на стенах. Любовная пара самозабвенно соединяется на ложе и отражается во многих зеркалах, повторяясь бесконечно. Мастер с ловкостью Подглядывающего изобразил тот момент, когда женщина, присев над лежащим навзничь мужчиной, садится на него верхом, направляя рукой жезл наслаждения себе внутрь, в Сердцевину Пиона.

Он не видел; он помнил. Он приказал сделать себе во дворце точно такое ложе с балдахином и точно такие зеркала вокруг. И забавлялся со своей женой, наблюдая их отражения. Их любовь уходила далеко в пространство зеркал. Далеко, далеко… ушла… Он вскинул руку, пощупал картину, которую не видел. Засохшие потеки, накаты масляной краски вздрогнули, поплыли, как живые, под дрожащей высохшей рукой. Я стар, да, стар. Но мой уд жив. Я мужчина и умру мужчиной. Наощупь он нашел ручку дверцы висячего шкафчика, рванул на себя. Нашарил початую бутылку. Откупорил. Ущупал на полке и хрустальную стопку. А закуска?.. Великий Будда простит ему отсутствие закуски. Он выпьет, сил прибудет, и он еще сегодня переспит с Эхе-дагини. А может, и с любой девочкой-наложницей, что по его приказу немедленно приведут ему эти подлые трусы, гамины-китайцы. Они пленили его, но они боятся его. Это участь всех узурпаторов. Ах, жаль, он уже никогда не увидит себя в любовных зеркалах.

Он налил стопку – слепой, не пролил и капли, – поднял, улыбаясь, и влил себе в рот. Не четыре, а лишь три священных жидкости есть на земле: водка, семя и кровь. Будучи с женщинами, он умел втягивать в себя выпущенное в любовницу семя – так, как губы втягивают из чашки горячее молоко. Это умели немногие люди на земле, посвященные.

Кто пробежал мимо него в коридоре?.. Эхе-дагини шептала ему, прислонив ракушкой ссохшуюся ручку к его уху: китайцы, от греха подальше, тайно поселили в этом же дворце, где ютятся они сейчас, бывшую жену барона Унгерна, принцессу Елену Павловну, называемую также и Ли Вэй… Почему он не окликнул ее: Ли Вэй!.. Ах, все тлен. Зачем ему какая-то девка Ли Вэй. Ему бы сейчас тоненький ломтик осетрины… лимончика кусочек ароматный… копченую медвежатину, строганину… тепло… да, так, только так должно быть тепло, радостно…

Унгерн… Он властный, он умный… Он знает, что такое Бог… Может быть, он поможет ему, старику… Может быть… Еще стопочку… еще… маленькую…

Он налил, выпил еще. Струйка водки потекла у него по подбородку, как белая кровь. Он утер рот рукавом брусничного-алого, расшитого золотыми драконами дэли.

И звон, тягучий, страшный звон восстал, поднялся вокруг него. Это часы в коридоре, в комнате, на стенах, у него в затуманившейся радостью голове уже били полночь. Двенадцать раз. Сто, тысячу, сто тысяч двенадцать раз.

* * *

Вот это была находка так находка… Господи сил, да закреститься на месте и с него не сойти, вот это находочка, мать ее ети…

Осип Фуфачев все никак не мог опомниться. То один гром грянет с небес, то другой. Тут позвал было его главный, он-то думал, сердиться, бить в морду будет, ан нет! С главным рядом стоит этот, ургинский житель, брательник нашего атамана, Иуда. Однако тоже казак Иуда-то, да и статью вышел; глядит на него, на казака Фуфачева, и вдруг руку ему на плечо кладет, плечо пожимает и говорит: да, такого мне и надо. И барон-то глядит на него, на Осипа Ефимова сына, так жгуче, будто два белых угля из костра вынули; он-то даже задергался под этим взором, а командир ему и бряк: работать будешь при Иуде, работать! Делай все, что он тебе повелит!

Он согласился… А потом его в виде водовоза – опять некому воду возить, а все пить, жрать и мыться хотят, собаки брехучие!.. – на реку заслали, ну он и поехал. И нашел там…

Фуфачев сидел, как заговоренный, как прикованный, уже три часа кряду, около своей палатки. Разглядывал, веря и не веря, диковинный нож. Его нашел он, когда набирал воду в чаны, на каменистом берегу Толы. Нож был обычный, привычный – сибирский, таежный, охотничий. Вроде мужицкий был нож, а рукоять ножа была выточена в виде… фу, Господь милостив, а надо же, эк мастера-то постарались, для смеху, что ли, для гоготу и ржанья мужицкого, лошадиного?.. Рукоять ножа, из темного золотисто-розового дерева, неизвестного солдату, была точь-в-точь мужской подъятый, напряженный жезл. Или – навроде конский?.. Осип хрюкнул в кулак, слезы еле сдерживаемого смеха показались у него на глазах, он вертел забавную срамную вещицу так и сяк, то вверх, то вниз, хохотал в голос, бормотал: «Бабу хочет кинжал, бабу!..» – пока вдруг, как-то удачно повернув боковую, гладко сточенную поверхность ножа к свету, к пучку солнечных лучей, брызнувших из-за набежавшей снеговой тучи, он узрел и еще нечто такое, от чего охнул и подвыл слегка, как зверок:

– Ой-е-е-й-йа-а-а-а!..

Изображение, узренное им, исчезло. Он выругался, зажмурился, помотал головой, стал поворачивать нож снова и снова, увидел опять. Замер, застыл, боясь пошевелиться. Из серебристого стального, узкого лепестка лезвия вставала, мерцала нагая женская фигура. Женщина стояла к Осипу спиной. Задом, проще говоря. И не совсем она была голая. Ноги ее ниже ягодиц были окутаны темной тканью. Осип уставился на голую бабу внутри ножа, испуганно приоткрыв рот. Вот это был нумер! Всем нумерам нумер… Он повернул нож другой стороной, завертел его, желая рассмотреть: а тут, тут тоже такая же бордельная дамочка выцарапана?!.. – и точно! И тут высветилась нимфа!

На сей раз она стояла передом к опешившему солдату. Он мог рассмотреть ее во всей красе – груди, живот, пупок, плотно сдвинутые бедра. Он уставился туда, на то место, куда так рвутся все на свете мужчины, чтобы войти, вонзиться туда, откуда они все вышли. На причинном месте у бабы никаких волосков не было. Она была гладко выбрита, и взгляду Осипа предстала обнаженная, гладкая, розовая женская раковина. Нежная расщелина прочерчивала холм, будто наметенный снегом, ровно надвое. Рука Осипа сама потянулась к ширинке, он, выругавшись, одернул себя: эдак и спятить недолго, казак! У него давно не было женщины. Он не был женат – дома его никто не ждал. Как пошел он воевать, когда началась все эти дикие заварухи в матушке-России, так и поминай как звали его жен, невест… Он любовался голой девушкой на ножевой отточенной стали. Он не понимал – кто, как, каким ухищрением и искусством выгравировал ее здесь, да так, чтоб и не сразу увидать можно было?..

И все-таки рука постыдно легла между отверделых ног, и солдат сжал свой горячий штык, уже готовый рубить, колоть, вонзаться в живое, податливое, жаждущее. Он глядел на девушку на боковине ножа и гладил, и сжимал кусок дрожащей плоти, и закусывал губу, и стонал уже в голос, – как вдруг рядом с ним раздался басовитый сердитый окрик: «Ба-алуй!» Он вскинулся всем телом, вскочил на ноги, тяжело, запаленно дыша, – а это всего лишь дневальный осаживал заигравшегося коня.

Та-ак, ну дела! «Уф-ф-ф-ф, ворожба клятая, ажник душу рисунок из тела вынает… Охолонуть бы скорей… Штоб никто не приметил рожи моей блудной…» Эту диковину надо показать Иуде Михалычу. Всенепременно! Ибо рядом с этим ножом на пустынном берегу Толы валялось еще кое-что. И он это кое-что приволок тоже с собою, благо не груз какой.

Это был оторванный от мундира погон.

Погон подпоручика.

* * *

Рынок Захадыр гудел вовсю.

Здесь стояли и торговали и байкальские рыбаки, белозубо смеясь над ведрами мороженого омуля: «А вот омулька, омулька свежего кому!» – и коричневые старухи-бурятки с бочонками меда – они зачерпывали густой мед, цвета сердолика или слюдянского топаза, деревянными черпаками и наливали в маленькие баночки; на лотках были разложены куски баранины и конины, на их грубых красномраморных разрубах серебряной вышивкой поблескивали иглы инея; бабы из Култука и Кяхты бойко торговали янтарной ягодой-облепихой, насыпая ее из туесов прямо в сумки покупателям; торговки мехом трясли на вздернутых руках шкурками соболей, белок, куниц; там и сям на прилавках белело, золотело застывшее на морозе молоко, круги сливок – так в Сибири и Монголии издавна продавали молоко зимой, и Катя дивилась: удобно, да, да вдруг, пока восвояси везешь, растает?! «Не растает, – улыбался Семенов, – морозец крепкий, Бог помилует». Художники-простолюдины, раскосые монголы, сидя прямо на снегу на корточках, по дешевке продавали раззолоченные мандалы и фигурки медных Будд, разложенные на мешках. Яркий китайский лиловый лук особенно слепил глаза на фоне чисто-белого, с утра выпавшего снега. У ворот рынка фыркали привязанные и стреноженные лошади, валялись в телегах пустые мешки и крутобедрые бочки, черными бульдожьими мордами презрительно глядели новомодные авто. И солнце, брызгая с густо-синего неба желтыми сливками, заливало весь Захадыр; и золотая прядка Катиных волос светилась, выбившись из-под куничьей шапки вдоль бруснично разрумяненной щеки.

Они приехали на Захадыр втроем: Семенов, Катя и Машка. Атаман взял с собой обеих женщин – один бабий ум хорошо, а два еще лучше, две бабы скорее и умелее разберутся, какую снедь и сколько купить, втроем загрузят провизию в автомобиль. В лагере кончилось мясо, подошли к концу овощи. Катя ходила меж рядов, выбирала. Машка, вздернув нос, шествовала за ней по пятам: подумаешь, цаца! Барынька недорезанная… Иной раз Машка совалась вперед, мяла грубыми пальцами, щупала лук, капусту: «Экая у вас капуста-то вялая! Больная, что ли?» Бурятки и монголки махали на нее руками: отойди, орус, не понимаем! Русские бабы смеялись: а тебе что, я чай, с ножками кочан нужон, ай сейчас побежит?!.. Семенов сжимал в кармане бумажник. Они с Катериной так привыкли транжирить, тратить… Унгерн настрого наказал ему: денег много не расходуй, может, понадобится еще оружия подкупить у англичан.

Купив еду и загрузив мясом, овощами и мороженым молоком багажник «лендровера», женщины хотели уже было садиться в машину, как Семенов остановил их: «Сударыни, а хотите, посидим в милейшем ресторанчике? Я знаю один поблизости… Мы все в степи да в степи… а вы, должно быть, соскучились и по развлечениям, вы ж у меня, – он покосился на размалеванную куклу Машку с птичьими лапками морщин вокруг глаз, – молодые…» Он перевел взгляд на Катю. Жена дышала свежестью и истинной молодостью, ее упругие щеки пылали, карие глаза ясно и радостно светились. Кажется, она уже попривыкла к Машке. Мужик всегда приручит и оседлает свою бабу, как лошадь. Ничего, пострадает и смирится. Все, что ни происходит, – к лучшему. У быка в стаде много коров.

Женщины, переглянувшись, охорошившись, обрадованно приняли его предложение. Снег морковкой хрустел под ногами, они шли, на ходу быстро переговариваясь, весело смеясь. Вот и вывеска – надпись по-русски, аляповато позолоченными, пьяно-кривыми буквами:

РЕСТОРАЦIЯ

Отряхнув снег с шуб, они вошли внутрь. Улыбчивый, подобострастно кланяющийся лакей, благообразного вида старичок в зеленой, расшитой золотом ливрее, принял у них верхнюю одежду.

– Сюда пожалуйте, господа хорошие.

В Машку стрельнул глазами из-под белых, как полынные кусты, бровей, – будто бы знал ее, припомнил.

Ого, и впрямь русский ресторанчик. Русская речь, русская музыка тихо доносится из зала – нежные переборы балалайки, «Ямщик, не гони лошадей»… Катя, поправляя волосы, небрежно спросила мужа:

– Ты знаешь хозяина? Ты часто здесь бываешь?..

Машка так и вспыхнула под своей дешевой сетчатой вуалькой. Ну не будет же он рассказывать Катерине, что именно в этой «РЕСТОРАЦIИ» он и подцепил Машку, наглую, развязную шансонетку, певшую здесь то блатной одесский, то таборный цыганский, то слезно-салонный репертуар. Машка нахально села тогда к нему на колени, попросила: «Угостите китайским мандаринчиком, дядечка!..» Он стал щупать ее пухлое, расплывшееся тело сквозь оборки юбки. Никто не узнавал в нем здесь, в прокуренном ресторанишке, атамана Азиатской дивизии, наводившего страх на всю Сибирь. Шансонетка прижалась к нему колыхающейся в вырезе платья сдобной грудью: «Возьми меня с собой, красавчик, возьми, казак, не пожалеешь…» Катя была далеко. День такой тогда был. И жизнь была одна.

– Часто. Здесь хорошо. Напоминает, – у него внезапно перехватило горло, – Россию… Москву… «Яр», «Стрельну»…

Они сели за стол. Клубы сизого табачного дыма вились под потолком небольшого зальчика, народ курил здесь безбожно. На столах стояли массивные малахитовые, нефритовые пепельницы с рельефами, изображающими сплетенные в любви мужские и женские тела. Раскосый мальчик-официант, с белым полотенцем, перекинутым через запястье, вежливо склонился перед ними. Сначала пролопотал нечто по-монгольски, потом замяукал по-китайски, потом нежно пропел по-русски:

– Сьто зелаете, каспада? Есь холоси отвалная лыба, уха, есь икла, есь блинсики с иклой, есь ласстегай…

– Блинчики тащи! Три порции.

– Сьто балин пить будет и балысни? Для балысни мозет быть сладкий вино, для каспадин…

– Для «каспадин» водку тащи, разумеется, – сердито оборвал его Семенов. – Барышни, вы будете пить мадеру? Тащи и мадеру. Там разберемся.

– Есь ессе, есьли каспадин зелает, коняк, сакэ, сладкий медовуха…

– Я сказал – мадеру! Знаю, как у вас готовят медовуху! Из-за стола не встанешь…

Официант-китаец унесся на кухню со всех ног. Невидимый балалаешник перестал тренькать «Ямщика». На маленькую сцену вышла певичка. Машка так и впилась в нее глазами.

– А, Иринка, стерва… Мое место тепленькое сразу же заняла… Изгаляется тут сейчас, сопля… А петь-то, Федура, не умеет, не поет, а скрипит… Глотку-то хоть коньяком смажь, ты, профурсетка… – забормотала Машка, не сводя глаз с певички. Семенов насмешливо наблюдал за ней.

– Что, Маша, тряхнуть стариной захотелось? Валяй, тряхни. – Семенов кивнул на сцену. – Вот допоет, и ты ступай… Ступай, ступай! Пока блюд ожидаем… споешь что-нибудь хорошее… и Катя тебя послушает…

Машка вскочила, лягнув стул ногой. На нее оглянулись. Катя потихоньку наблюдала за публикой. Дамы одеты не слишком роскошно, но с претензией на изысканность: черные короткие платья а ля Коко Шанель, черные перчатки, длинные пахитоски в зубах, длинные висячие серьги до плеч, алмазики на груди – настоящие или стразы? Сейчас все стразы, все подделка, подумалось ей грустно. Настоящий только лиловый лук на рынке да баранье мясо. Семенов намедни заказал ей сделать пельмени… а она все никак не соберется… да и мяса в дивизии – не ахти какие запасы… вот нынче подкупили…

Машка шла к сцене между столиков, прорезая выпяченной грудью табачный дым, а Катя осматривалась: да, да, много эмигрантов… Но есть и монгольские лица… Они глядятся среди русских древними камеями, медными воинскими щитами… Ее ухо уловило, среди русского бормотанья, и сбивчивую, торопливую английскую речь. В таком ресторанишке наверняка, как голавли в тихой речке, водятся шпионы. Тусклый, приглушенный свет сочился из-за хрустальных висюлек огромной, как остров, люстры, свисавшей блискучей, искристой гроздью прямо над их головами.

Машка уже дошла до сцены. Взлезла на нее. Подойдя к рампе, осклабилась, по-свойски отпихнула кланяющуюся певичку, подмигнув ей, та вытаращилась на Машку изумленно: «Ой, гляди ж ты, живая, Манька… А мы тебя уж тут похоронили!..» – и, вдруг выбив каблуками быструю наглую чечетку, подбежала к самому краю сцены, и публика в зале охнула – сейчас упадет!

– Ах, шарабан мой, американка! А я девчонка да шарлатанка! – закричала она со сцены в зал, да так нагло и весело, что все сразу заулыбались. Маленький оркестрик – два скрипача, гитарист и старик-тапер за обшарпанным роялем, впивающийся в клавиатуру, как орел – когтями – в скалу, быстро подхватили знакомый мотив, вжарили по струнам и клавишам, стали наяривать залихватскую песенку. Семенов азартно хлопал в ладоши.

– Ну, Машка!.. Ну, сукина дочь!.. Вот вытворяет!..

Машка уже каталась по сцене кубарем и колесом. Она отплясывала канкан, задирала толстые ноги выше головы, и Катя поразилась молодой гибкости и подвижности ее пожившего, потрепанного располневшего тела. Как она вертелась! Как озорно задирала юбку, показывая публике белую ляжку! Ну, Мулен-Руж… Вот этим, да, этим она его, мужлана, и прельстила…

Внезапно Трифон ткнул Катю локтем в бок. Она поморщилась: что за мужицкие манеры, мне же больно, Триша!

– Гляди-ка, вот это да, Иуда пожаловал… Собственной персоной…

Катя вся вспыхнула. Она заставила себя поверить, что искренне обрадовалась шурину. Он уже шел между столиков к ним, искоса бросая взгляды на сцену, где под залихватский аккомпанемент оркестра разнузданно, оголтело-рьяно плясала Машка, тряся по-цыгански грудями-дынями. Иуда подошел к ним. Вот он рядом. Вот он здесь. О лучше бы он ушел, сгинул куда-нибудь скорее. Зачем он так близко к ней стоит?

– Рад видеть вас здесь, – легко поклонился он. – Трифон, ты уже заказал еду? А то я угощаю…

– Да вон несут уже, не хлопочи, братец, – поморщился Семенов, расстегивая пуговицу на кителе. – Мерси боку, ходя! – кинул он китайцу, угодливо расставлявшему на столе блюда. Красная икра россыпями саянских рубинов лежала поверх горок свежеиспеченных блинов. Китаец уже откупоривал мадеру, запахло сладким давленым виноградом, отсырелой пробкой.

– Ух, Иудушка, просто слюнки текут, – потер ладони Семенов, всегда любивший вкусно поесть, – там-то, в лагере, отвыкаешь от такого… цивильного… Какими судьбами здесь, у Сытина? Жалуешь Ивана Андреича? Или он тебя?..

– Да низачем, – улыбнулся Иуда одними губами – глаза его не улыбнулись. – Просто отдохнуть пришел от этой мерзкой суеты. Все гибнет, все разваливается, брат. И мы – не иголки с нитками, чтобы сшивать прорехи. Ступай, голубчик, я сам даме налью, – отослал он услужливого китайца, уже вертевшего в руках откупоренную бутылку над алмазно сверкающими рюмками.

Налил Кате в рюмку темно-вишневой мадеры. Себе и брату – водки.

– А это чей пустой прибор?

– Не узнаешь? – Семенов кивнул на сцену. – Это же Машка! Глянь, как пляшет, оторва! Залюбуешься…

– И ей нальем. Ну что ж, дорогие родные, ваше драгоценное здоровье!

Они сдвинули рюмки, раздался хрустальный звон. И отчего он показался Кате погребальным? Будто бы все они сидели на дне черного гроба… на дне могилы, где пьют и курят и едят и любят и умирают… и думают, что будут жить вечно, вечно… Она тряхнула головой, отогнав мрачные думы.

– Ваше здоровье, Иуда Михайлычч!

Выпили. Трифон ложкой положил на блин икры, свернул блин трубочкой, смачно зажевал. Иуда подцепил на закуску кусок мяса с принесенного китайцем большого мельхиорового блюда с вареным мясом. Разговаривая с братом и Катей, он незаметно, украдкой шнырял глазами по залу. Высматривал кого-то.

Кажется, он увидел того, кого искал. Высокий, длинный человек в черном светском смокинге, в пенсне в позолоченной оправе, седой, с залысинами, с гладким, будто отполированным, непроницаемым лицом, сидел за столиком поблизости, один, потягивал белое вино из высокого бокала. Человек в смокинге тоже заметил Иуду. Они оба молча переглянулись.

Чтобы не возбуждать подозрения, Иуда снова быстро повернулся к Кате. Семенов налегал на блины, уже разливал по второй. Машка, закончив свое хулиганское пенье, сорвав аплодисменты и крики: «Бис!.. Прелесть!.. Еще!..» – триумфально улыбаясь, шла к их столику, некрасиво вытирая пот со лба и щек рукой и задранным рукавом платья, будто баба на жаркой пожне.

– Ух, утомилась… Ага, Иудушка пожаловали! Наше вам почтенье! – Ее грудь выпятилась, серьги в ушах дрогнули. – Рады, рады!.. Как делишки в этой несносной Урге?.. Проклятущий городок, я вам скажу, мужики… Ни выпить прилично, ни закусить… Это разве икра? Это ж не икра, а красное говно! Вот в «Стрельне», бывалочи, икру так икру подавали… а на Сахалине!..

– Ты на Сахалине, матушка, что ж, каторгу отбывала, что ли? – спокойно спросил Иуда, намазывая белый хлеб маслом. Машка так и вскинулась:

– Еще поговори так со мной! «Каторгу»! Я тебе такую каторгу покажу…

– Не трогай ее, Иуда, – остановил его Семенов, вытирая рот салфеткой. – Пусть брешет что желает. Каточек, не остыли блины?.. а то я их в рожу этому ходе вывалю…

– Нет, дорогой, не остыли.

Протянуть руку. Попросить: передайте мне нож, передайте перечницу. Улыбнуться холодно, приветливо. Как он глядит на нее! Не поддаться этому взгляду. Отвергнуть его. Отвратиться от него.

О чем Иуда говорил с ней? Она не знала. Она только слушала его голос. Она слышала – он недвусмысленно дает ей понять: я не прочь с тобой развлечься, хорошенькая курочка. Или это ей только казалось, и он не настолько пошл, как она о нем думает? От этого светского, пристойного, разрешенного этикетом ухаживания пахло огнем, горелым.

– Извините, господа, мне надо отлучиться на минуточку…

Катя встала, бросила салфетку на стол. Оркестрик уже вовсю наяривал «Очи черные, очи жгучие». Захмелевшая эмигрантская публика хохотала, еще пуще курила, забивая дымом до отказа маленькую коробочку зала «РЕСТОРАЦIИ». Катя, не слишком твердо ступая после двух выпитых рюмок мадеры, прошла в дамскую комнату. Там тоже было невыносимо накурено. Она – что это вдруг на нее накатило, Господи?.. – невыразимо стесняясь, попросила пахитоску у стоявшей возле окна, надменно закинувшей коротко, под мальчика, стриженную голову, дамы; на худых пальцах дамы тусклым, бредовым светом горели массивные серебряные перстни. Дама столь же надменно протянула: «Пахитоску не могу, мадмуазель, – увидела у Кати на пальце золотое кольцо, – простите, мадам, а вот сигаретка найдется… Прошу огоньку…» Катя прикурила и закашлялась. Дама в серебряных кольцах насмешливо покосилась на нее.

– Первый раз, никак, затягиваетесь?.. Любовник, небось, бросил?.. плюньте, к чертям пошлите его… в ваши ли годы скорбеть… в Урге полно кобелей…

– Нет, это я бросила его, – неожиданно для себя самой сказала Катя и вышла из дамской комнаты, резко швырнув недокуренную дареную сигарету в чугунную урну.

Выйдя в ресторанный коридор, узенький и тесный, при входе в зал, она столкнулась с холеным высоким седым господином в пенсне, с залысинами, в церемонном галстуке-бабочке. Глаз господина не было видно за блестевшими стеклами пенсне. Он отчего-то взял Катю за локоть, и она не сочла это наглостью – так вежлив и предупредителен он был, респектабельность доброго старого времени так и сочилась из него, словно мед.

– Простите, мадам… Но вы знаете, горе, какое горе…

– Нет, – помотала головой Катя, – не знаю…

– Вы знаете, сударыня, что вчера наши войска, после упорных боев, с большими потерями… с боль-ши-ми потерями!.. оставили Спасск?.. Теперь Владивосток – наш последний, увы, последний оплот на Востоке… Боже, что будет, если красные будут брать Владивосток… что начнется… Как ваше имя, прелестное созданье?..

– Катерина.

– Очаровательно. Катишь… Китти?.. ах, просто Катя… А я Александр Разумовский. Александр Иванович, ежели по батюшке. Не присядете хоть на несколько минуточек за мой столик?.. Я здесь один, – он извиняюще развел руки, – а я услышал русскую речь, да и задрожал, представьте, как пес на охоте… вот еще одни русские… ну, мы-то теперь скоро окажемся под Унгерном, русских прибывает… а то, знаете, душенька, с тоски тут, в Азии, умереть можно…

Она сжалилась над холеным, таким вежливым, трогательно смущенным перед нею аристократом. Он действительно хотел поделиться своим эмигрантским горем. А она? Как она восприняла это известие, что Спасск сдан? Да никак. Она подсела за столик Александра Ивановича, сделав ручкой мужу: не волнуйся, я сейчас приду. Разумовский говорил, говорил без умолку, налил ей вина. Она выпила и поняла, что собеседник умен. Семенов через столы и мельтешенье китайских официантов мрачно глядел на нее. Она чувствовала на себе его неотступный взгляд.

А может, это не муж глядел на нее.

Может, это Иуда глядел.

– Хотите, Катерина Антоновна, я вам нечто удивительное покажу? Нечто очень романическое… и печальное, м-да-с, печальное…

Порывшись в кармане, смущенно покашляв, Разумовский вынул на свет Божий фотографию. Четкая печать отсвечивала коричневой копотью. Катя наклонилась над столом, над чуть дрожащей ладонью Разумовского. Тонко, будто резцом по дереву, выточенное узкоглазое лицо. Молодая женщина, девушка. «Что за красавица!» – почти завистливо подумалось Кате. Для восточной женщины, бурятки или монголки, девушка была чересчур, волшебно прекрасна. Такими тонкой кистью художники Востока издавна рисовали дакини… апсар… или ангелов-Тар – женские воплощения Будды. На высокой тонкой шее девушки Катя рассмотрела православный крестик.

– Кто это?.. – Она погладила пальцем бархатистую коричневую бумагу.

– Это, – Разумовский поднял палец, – жена нашего тирана, нашего чудовища… нашего знаменитого Романа Федоровича, будь он проклят, душегубец… а еще прикрывается святыми словами: за Царя, за Отечество!.. глупости все это… Унгерн под Ургой стоит… ну да недолго простоит, хоть вся Монголия ползет к нему на брюхе, а теперь еще и Китай, и Японию ему в союзники прочат. А это, милочка моя, жена его… Китайская принцесса.

– Но… У барона нет никакой жены! – вырвалось у нее. – В лагере Унгерна, по крайней мере, ее нет!

Острый взгляд из-под блесткого пенсне господина с залысинами пригвоздил ее к стулу.

– Вы из окружения Унгерна?

Отступать было некуда. Врать складно она не умела.

– Да. Я супруга атамана Семенова.

– Вы недавно, видимо, приехали в Монголию из России, по вас видно. – Она не различала выражения его глаз под стеклами пенсне, в которых отражался слепящий хрусталь ресторанной люстры. – Китайскую принцессу Ли Вэй, в крещении Елену Павловну, убили. Ее убили недавно. Она уже жила одна, в собственном доме в Урге, недалеко от дворца Богдо-гэгэна. Унгерн дал ей развод.

– Кто же убил бедняжку? Так красива…

– О да, Елена Павловна была красива, как нефритовая статуэтка Белой Тары в алтаре в Да-хурэ. – Господин Разумовский закурил, щелкнув пальцем по золотому портсигару: можно? Катя наклонила голову. Табачный дым обволок ее тонкими усиками лимонника. Разумовский поджал губы в улыбке. – Кто убил? Неизвестно. А вы, поскольку вы живете в лагере, разве не знаете? Разговоры… слухи… сведения просачиваются в дырки, в щели…

– Я никогда не верю слухам.

– Это похвально.

– Простите. Меня ждет муж. Может, увидимся еще.

Она шла от стола Разумовского к их столу и думала сердито и испуганно: дура, дура, ну зачем она разболталась так с этим лощеным господином, ну да, он русский, он обходительный, он благородный аристократ, он ее так незаметно разговорил, он вытянул из нее все, что хотел вытянуть… А что он, впрочем, из нее вытянул? Разве не он сам показал ей фотографию этой несчастной убитой китайской принцессы? А зачем он ей показал фотографию? Чтобы она поахала, поохала, поплакала вместе с ним над погибшей хорошенькой девушкой?.. О, нет, нет… «Кто убил?.. Вы живете в лагере Унгерна… а вы разве не знаете?..» Что ж, она не знает – и знать не хочет. Боже мой, да ведь она не хочет подходить к столику, не хочет видеть разбитную, раскрасневшуюся от водки и мадеры Машку, не хочет видеть угрюмого Семенова, не хочет видеть…

Не хочет видеть его смуглого красавца-брата.

Он раздевает ее глазами. Он нагл. Он кичлив. Он хитер. Он лис. Он еще та бестия.

«Господи, смотри на меня, смотри. Ну гляди же вот так на меня еще, еще, еще».

Она уселась за стол, протянула руку к уже остывшему блину с красной икрой, и ее пальцы наткнулись на холод хрусталя. Иуда поднимал перед ней рюмку с мадерой.

– За вас, Катерина… – И, почти беззвучно: – Антоновна…

«Какой дурак. Зачем ты зовешь меня по отчеству. Когда ты назовешь меня просто Катя… Катенька… Катюша… я умру. Я сразу умру, слышишь?!»

Она протянула свою рюмку, и обе рюмки, столкнувшись, издали нежный, как из музыкальной шкатулки, слезно-печальный звон.

– Благодарю. Вы очень любезны.

Он, не отрываясь, глядел, как Катя пьет свою рюмку до дна.

Они сидели в «РЕСТОРАЦИIИ» недолго. Машка, вопреки ожиданиям Семенова, не напилась пьяной до безобразия. Катя заметно погрустнела. Перед глазами так и стояло это тонко выточенное лицо с коричневой фотографии «МАСТЕРСКОЙ КАРЕЛИНА И КОМПАНIИ В УРГЕ», похожее на цветок лотоса. Китайская принцесса… Жена Унгерна… Убита… Страшное, все вдрызг, в осколки разбитое, изломанное время. Вдруг, подумалось ей, и ее так же убьют, и Трифон будет, плача и наливаясь водкой по уши, показывать ее фотографию так же, кому-нибудь, случайному собеседнику, собутыльнику в ресторане, попутчику в поезде… Когда они одевались, Семенов сунул сто китайских долларов гардеробщику, подумал и добавил русскую огромную, как простыню, купюру с невероятным количеством нулей. Гардеробщик, русский мужик с раздвоенной бородой, закланялся, закрестился, бормотливо заблагодарил доброго барина. Да, здесь еще была та, погибшая Россия, ее крошечный тоскливый островок: баре-господа, лакеи, ресторации, чаевые… Семенов надел на Машку непотребный лисий зипун – еще, видно, московских «стрельнинских» времен. Иуда держал в руках распяленную шубку Кати.

Они вышли на заснеженную улицу. Колючий снег бил в лицо. Катя, кутаясь в ангорский платок, поддетый под куничьей шапкой по-сибирски, сказала Семенову:

– Я пойду к авто скорее, ладно? Холодно. До свиданья, Иуда Михайлыч.

– До свиданья, Катерина Антоновна.

Она быстро, мелкими шажками, как козочка, побежала к «лендроверу». Уже стемнело. Она просто не хотела находиться рядом с Иудой, не хотела больше выдерживать обжигающий ее взгляд его сливовых длинных глаз.

Господи, какой же нынче блестит снег! Ярко-голубой, как звездчатый сапфир… Сапфир царя Соломона… Что там у царя Соломона было начертано внутри священного кольца?.. «ВСЕ ПРОХОДИТЪ»?..

Она присела, зачерпнула из сугроба рукой в перчатке искрящийся чистый снег. Поднесла ко рту. Укусила зубами, вобрала губами. Она ела снег, как в детстве, когда после катанья на санках или беготни, игры в снежки, страстно хотелось пить.

– Снег, какой ты вкусный, снег, – прошептала она. Газовые фонари призрачным, мертвенно-лиловым светом горели над ней в темно-синем ясном небе.

Она прижала снежный комок к горящей щеке, охлаждая ее, и внезапно из тьмы раздался чуть гнусавый, резкий голос:

– Эмегельчин ээрен… эмегельчин ээрен…

Из тьмы выступил раскосый человек в островерхой меховой шапочке. «Как шапка Мономаха, – подумалось ей, – она ведь тоже меховая и островерхая!.. такая же… Россия – азиатская страна…» Катя, отряхнув снег с перчатки, строго смотрела на монгола. На его плече сидел, вцепившись когтями в его короткий тырлык, сине-красный попугай. Попугай, по всей видимости, ничуть не боялся мороза.

– Кто вы?.. отойдите…

Попугай раскрыл клюв и процарапал воздух гнусаво, наждачно-шершаво:

– Ээр-рен… Эмегельчин ээрен… – И внезапно каркнул по-русски, грубо: – Кар-рачун тебе, дур-рак…

– Гасрын, птичка, не бойся, – успокаивающе сказал монгол. У него был такой же хриплый голос, как и у попугая. – Видишь, тебя боятся. И вы успокойтесь… Катерина Антоновна.

Она задрожала. До чего морозно сегодня. Нет, молоко в багажнике не растает.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?!

– В дивизии все знают, как вас зовут.

Ага, этот Мономах из баронова войска. Ну что ж, тем лучше. Они все сюда, в Ургу, увязываются время от времени, сбегают из лагеря – либо гульнуть с копеешными проститутками, либо поднажиться на минутных заработках – что кому поднести, разгрузить привезенный товар в лавке купца, либо… Кто ж это?.. Она щурилась, всматривалась, не различала…

Ташур, с говорящим попугаем на плече, отступил во тьму. Из темноты послышалось лошадиное ржанье. Да это ж наш солдат на коне, подумала она весело. Раздула ноздри. Уловила лишь запах горючего, нефтяной запах машинного масла от кургузого, заляпанного дорожной грязью авто.

Глаза Луны

Алмаз, зажатый в кулаке, ранит не руку, а сердце.

Монгольская мудрость

В Астрахани он ел только селедку и воблу. Россия умерла. В России больше нечего было делать. И он вернулся на Восток.

Его друзья-калмыки спокойно и бестрепетно переходили в казачество. Придя в Монголию, он вспоминал те дни в пыльной рыбной Астрахани с улыбкой. Пусть Монголия стала провинцией Китая, это ненадолго. Унгерн вернет монголам Монголию. Он-то знает Унгерна. Это человек воли. Воля – единственное, что толкает людей на деяние. Все остальное – закон перерождения. В ком ты воплотишься, тем ты и будешь. Что было бы с ним, если б его мать, его отец, его деды и бабки нагрешили бы и он вновь родился бы собакой или черепахой? В трехлапую черепаху, медный китайский сосуд о трех ногах, он собирал кровь жертвенного барана, рассекая ему глотку ножом. Когда-нибудь он так же дернет ногами и затихнет – под чьим-нибудь вздернутым над ним ножом. А они все, его люди, все монголы, все буряты и ойраты, все уйгуры и тувинцы вокруг верят, что он – бессмертен. Что он выпил эликсир бессмертия, и теперь его не возьмет ни одна пуля, не разрубит ни один меч.

Люди то же самое говорят об Унгерне. Что ж, удачлив друг его. А он, Джа-лама, воистину бессмертен. Ибо он воплощение Амурсаны. Ему не надо пить тибетские напитки, дающие вечную жизнь. Не надо колдовать в полнолуние, одевая себя незримым непробиваемым щитом. Лунг-гом-па бежит по заснеженным дорогам, и из острия его кинжала-пурба ударяет вниз, отвесно, ослепительный луч. Он тоже бежит по дороге. И это его дорога. Только его. Никто не заступит ему путь.

Красные и белые дьяволы все равно истребят друг друга, и тогда настанет его время. Надо уметь ждать.

Дверь скрипнула. Вошел, низко кланяясь, один из его верных цэриков, Максаржав.

– Господин отдыхает?.. может быть, сделать жирный хурч, может, повелеть приготовить свежие поозы с бараниной?..

Дамби-джамцан медленно обернул крупную, круглую массивную голову. Толстые щеки дрогнули. Цэрик воззрился на налившееся кровью лицо, на глаза в складках обвислой кожи, чуть выпученные, с белками в разводах кровеносных сосудов. «Как он плохо выглядит, – подумал Максаржав с жалостью. – Почти не спит. Он чувствует опасность. Он как дикий зверь, на которого хотят напасть».

– Приготовь поозы, Максаржав. И… в моем кабинете… на столе… стоит бутылка, оплетенная лозой. Там сакэ. Настоящее японское сакэ. Его привез эта сволочь Биттерман. Принеси сакэ и горячие поозы в юрту. Я сейчас уйду отсюда. Я не могу здесь, в крепости, есть и пить. Я, как истый монгол, должен делать это в юрте. Разделишь со мной трапезу?

– Да, господин.

– Не было известий от Унгерна?

– Были известия от Семенова, господин.

– От какого? От Трифона?

– От Иуды, господин.

– Каковы известия?

– Готовится штурм Урги, господин.

Джа-лама пожал плечами. Максаржав видел – виски под перехваченной густо-алым, как кровь, платком уже серебрятся. Бессмертному Дамби-джамцану не так много лет, а он уже седой. Мир горит и сгорает в огне, и, если ты бесстрастно глядишь на разрушения и смерть, огонь перекидывается на твое лицо, и ты морозом седины объемлешь пламя.

– Меня хотят пригласить… участвовать… в торжестве?

– Иуда Семенов через своего посланника просил передать вам, господин, что штурм будет происходить без вашего обязательного участия, только если вы сами пожелаете прийти на подмогу. В Урге организованы тубуты.

– А, тибетцы?..

– Их колония вблизи Захадыра. Их много. Они ненавидят китайцев. Над ними вызвался начальствовать человек недалекий, но полный священного огня, жестокий, по слухам, и молодой. Это один из палачей Унгерна, бурят Тубанов. Он организовал тубутов, уже существует Тибетская сотня. Группа заговорщиков, переодетых ламами, должна проникнуть в резиденцию Богдо-гэгэна через Святые ворота. Богдо-гэгэн и его божественная супруга будут похищены и унесены на вершину Богдо-ула.

– Откуда Иуда знает все это? От брата?

– Иуда знает все это от самого Унгерна. Это известия достоверные.

– Две рыбы должны соединиться мордами и хвостами, чтобы внутри них образовался тройной знак Небесной Войны. – Джа-лама встал с кресла, положил руки на поясницу, поморщился. «И поясница болит, как у старика», – отметил цэрик. – Значит, снова война? Отлично. И меня тоже ждут?.. Что ж, я никогда не отказывался воевать. Тем более, если речь идет о спасении и возрождении моей страны.

– И живого Будды, господин.

– Верно, Максаржав. Иди распорядись насчет ужина. И про сакэ не забудь.

Максаржав удалился. Джа-лама расстегнул темно-зеленое дэли, с пришитой к широким рукавам золотой тесьмой, с отороченными золотом отворотами воротника. Зло сорвал с головы платок. Растер рукой голую голову. Как многие воины, он брился наголо, чтобы не потеть, не пользоваться гребнем, не вычесывать из башки вшей. Через бритое темя, разделяя череп надвое, пролегал страшный, уродливый шрам. Однажды в бою ему, Неуязвимому, рассекли голову саблей. Он чудом остался жив. Старая бурятка по прозвищу Морин-Хур колдовала над ним, мазала ему темя и затылок тибетскими мазями и притираниями, закутывала в тряпки, вымоченные в уксусе и отварах горных трав. Морин-Хур поила его через каждый час горячим и холодным питьем, каким – он не знал, – и он все время мочился в подставляемую ему медную посудину, – а есть старуха не давала ему ни крошки. Ровно через десять дней Джа-лама поднялся с постели. Он спросил Морин-Хур: чем тебя вознаградить?.. скажи, все исполню. Старуха насмешливо сверкнула узкими глазами. «Подари мне медную пулю, а себе ружье оставь», – ему казалось, она смеется над ним. Побледнев, закусив губу, он вытряхнул пулю из магазина. Протянул на ладони старухе. Бурятка попробовала пулю на зуб, как монету. «Что ты с ней сделаешь?» – «Просверлю дырочку, буду носить на груди. Пока я ношу ее на груди, тебя не возьмет никакая пуля». Он спросил Морин-Хур: от чего я умру? «Тебе отрубят голову, батор», – беззубо улыбаясь, зажав пулю в кулаке, спокойно и радостно сказала старуха.

А теперь будем отдыхать. Морин-Хур, скорей всего, давно умерла, а он еще жив – и будет жить вечно. Пуля, дура… Это человек дурак. Ригден-Джапо еще не повернул на пальце свой перстень. Какой камень у него в перстне? Сапфир? Синий камень, прозрачный камень, синее небо. Тишина. Давай отдохни, Дамби-джамцан. Холодно? Ты выйдешь на воздух. Ты пойдешь к пруду. Рядом с крепостью для тебя выкопали пруд и наполнили его водой. Он замерзает по зиме. Ты возьмешь пешню, разобьешь наросшую за ночь корку льда, разденешься, встанешь у зазубрин ледяной кромки, глубоко вдохнешь морозный ветер, жизнь. Ты жив еще. Ты жив. И ты мудрец. Ты не посягаешь на власть над Азией – то, на что, сам не отдавая себе в том отчета, посягает Унгерн. Тебе не нужна власть: ты и так ее имеешь. А кому-то будет нужна твоя голова. И ее на пике, с оскаленными зубами, лысую, повезут по городам, чтобы хвастаться: мы убили Бессмертного.

Он зажмурился, отогнал видение. Спустился по лестнице, по каменным грубым ступеням, вниз, во двор. Зубчатые стены крепости молчали. Одинокий огонь горел на угловой башне. Максаржав распорядился всю ночь жечь факел. Но ведь уже скоро утро. Уже утро, и вот рассвет.

Бледное небо наливалось нежной розовостью, как щека девушки на морозе. Джамби-джамцан, чуть вперевалку, раскачиваясь, как утка, на своих кривых, словно рахитичных, ногах кочевника, номада, подошел к замерзшему озерцу. Пешня лежала тут же, на берегу. Он взял ее, легко расколол наледь. Черная вода выбрызнула поверх прозрачной пластины льда. Он медленно разделся, кидая одежду на снег, как стяги поверженного врага; горячее тело схватил цепкими колючими когтями безжалостный холод. Джа-лама вжал живот, вминая в снег ступни, тяжело подбрел к проруби, долго стоял, смотрел на смоляную темь воды. Будда, отец твоего духа, не боялся ни холода, ни жара. Амурсана, ты же освежался холодом вод, горьким вином, горячим женским лоном. Вперед, Джа-лама, может быть, когда ты возродишься в облике Ригден-Джапо, ты вспомнишь это утреннее купание в Тенпей-бейшин.

Он, прочитав быстро мантру, прыгнул в прорубь.

Так из жизни прыгают в смерть.

Так из смерти, из застылого озера бардо, снова прыгают в жизнь, и ледяной холод охватывает младенца. Утроба покинута, темная пещера пройдена. Ты снова бессмертен. А для чего?

Он, нырнув с головой, выплыл, отфыркнулся. Уцепился руками за осколочно-острую закраину льда. Небо все сильнее ярчело, и солнце наконец вывалилось в ледяной белый простор, будто красное китайское яблоко выкатилось на белый снег, будто красный, орущий человечек выпростался из напряженного, искрученного родильной мукой белого живота матери на чисто-белую простыню.

* * *

Он ненавидел ее. Зачем он женился на ней?

Пусть бы лучше он спал с проститутками, чем жениться. Такому человеку, как он, жениться было нельзя. Ему нельзя было переступать порог.

Он приказал ей: окрестись перед свадьбой. Зачем, робко и тихо спросила она, ведь мы же все равно будем жениться по китайскому обряду? Затем, поглядел он на нее ненавидяще и дико. Затем, чтобы ты была Еленой Павловной. Ты же сама хочешь быть Еленой Павловной.

И она согласилась. Он покорно наклонила голову, воткнутые в ее черный тяжелый пучок шпильки дрогнули, как крылья стрекоз.

Она была маньчжурской принцессой, дочерью сановника династической крови. Ее отец принадлежал к древнему роду беспредельно разветвленной императорской фамилии, что после революции в страхе удирала из Пекина в Маньчжурию и нашла приют при дворе властительного Чжан Цзолина.

Да, она согласилась креститься, хоть и боялась; и ей понравился обряд крещения, понравилось, как ее голову трижды окунали в большую серебряную чашу в православной церкви Харбина, а потом поливали на затылок из чаши водой; как босиком она стояла на коврике, с голой шеей, и ей мазали лоб, щеки, руки и колени пахучим маслом, а потом, бормоча таинственные древние славянские слова, надевали на шею медный крестик на золотой цепочке. Унгерн настоял, чтобы крест был именно медный. «А что ж цепочка золотая?» – наивно спросила она его. «Ты принцесса, тебе положено. А крест должен быть простой. Как у всех русских», – жестко ответил он, глядя в сторону. Ей остригли прядь волос и бросили волосы в чан с крестильной водой, а потом, после завершения обряда, подошли, низко кланяясь, русские старухи и куда-то унесли огромную серебряную чашу. Куда, спросила она? «Эту воду молящиеся выпьют потом», – шепнула ей, крестясь, церковная девочка, зажигавшая в храме свечи, вся, до подбородка, закутанная в черное. Она содрогнулась от отвращения.

Он взял ее под локоть и сухо сказал ей: Елена Павловна, поедемте домой, вас ждут, вы должны одеваться к свадьбе. Китайского венчания она не помнила. Пелена сна и видений, пелена грядущего ужаса, теперь испытанного ею, заволокла все – так дым костра заволакивает людей и горы вдали. И уже не рассмотришь.

Тихий звон… Длинные шелковые одежды, струящиеся по полу, за спиной… Гудение, визги дудок… Алый, белый, ярко-розовый шелк… Благовонный дым, медленно, сонно поднимающийся к потолку… Зачем они надели на нее европейскую фату?!.. Она же не хотела… Жених стоял рядом с ней, и их обоих обволакивал синий, сизый, призрачный дым, и у нее в ушах, на тоненьких серебряных ниточках, качались под дуновениями храмового сквозняка две жемчужины, две розовых жемчужины. Откуда вынули их, из какого водоема?.. Из Желтого моря?.. Из Хуанхэ?.. Из Селенги?.. Она любила жемчуг. Отец всегда дарил ей жемчуг, как богатые и бедные отцы семейств всегда дарят дочерям в Китае. Жених обернулся и, о ужас, взял пальцами – она подумала: мочку схватит!.. – нет, жемчужину. «Сейчас дернет, оборвет», – подумала она мгновенно. Отчего он казался ей сумасшедшим? Он поднял жемчужину за серебряную ниточку и поднес пальцами, пахнущими табаком, к ее губам. Ткнул жемчуг ей в губы. Ждал. Глядел круглыми безумными глазами. Она раздвинула губы. Он положил жемчужину на нижнюю ее губу. Она прижала ее верхней. Он погладил ей пальцем подбородок. Усмехнулся. Так и стояла – с жемчугом в губах, – и это было странно, унизительно и страшно. А китайские свадебные дудки визжали радостно, потом тихо плакали. И он отступил на шаг, отвернулся от нее и снова воззрился на ламу, совершающего обряд.

Ярко-огненные шелковые одежды того ламы… Лама-огонь… Одежды-огонь… Жизнь, вся жизнь – огонь… Пусть все сгорит, вся ее жизнь… Лучше был он бросил ее в огонь… чем вот так… вот здесь…

В Урге думают: она убита. Поэтому – не ищут.

Она лежит здесь… под каменной плитой… под железной коркой… и ее кормят, просовывая в отверстие ложку с медом… опять с медом… она плевала мед, ругалась страшно, по-китайски и по-русски – так, как ругался иной раз ее минутный муж, – потом, изголодавшись, умирая от голода, ловила эту сладкую, медовую ложку, всасывала, чуть ли не откусывала от позолоченного черенка… Кричала: дай еще!.. еще… Над ней раздавался смех… снова смех… смех, вечный как мир…

А разве мир вечный? Ты же знаешь, Ли Вэй, что он не вечный. Зачем ты обманываешь себя?

Иногда она видела огонь. Он горел высоко над ней. Прижатая тяжелым камнем, в пробитое в камне отверстие она видела рвущееся пламя. Тот, кто кормил ее медом, держал над нею, высоко вздымал горящий факел. Связка сандаловых прутьев. Она так бешено горела. Томяще, опьяняюще пахло сандалом. Она слышала треск горящих во мраке ветвей. Увидеть бы лицо! Он видит в отверстии ее лицо. Она – его – не видит. Она видит только ложку. Позолоченную ложку с медом, которую суют ей в рот, – с витой ручкой, с клеймом на серебре. Ложку с медом протягивают ей все реже. Сначала это было каждый день. Потом – через день. Потом – раз в три дня. Потом…

Потом она потеряла счет времени. Она умоляла Невидимого: убей! Она плакала: освободи… буду твоя… все, что хочешь… Она слышала высоко над собой смех. Ей казалось – это смеется птица.

* * *

…Он потер рукой, кулаком впалую, поросшую седыми волосами грудь под расстегнутой рубахой. От рубахи отлетали пуговицы, некому было пришить. У офицерья тут, в лагере, жены, у иных солдатиков тоже, кто местный, кто поближе живет, с Селенги, с Байкала ли, с Уды, с Амура, – а он?.. Заброшенный он, кинутый… отрезанный ломоть, одинокий кочет…

– Э-э-эх… житуха, житуха… Пропасть ты одна, а не житуха…

Да ведь и не старик вроде, а силенок уже маловато. Какие ему сраженья, походы! Зря он к этой бешеной тарашке, к безумному барону-то, прибился… Да ведь мыслил так: с супостатством надо кончать, русских людей охмурила немчура, подбила на революцию, на то, чтоб брат брата порешил… и сделались люди не люди, а черти натуральные. Так вот просто, проще чем лапоть сплести: всех бесов перебить – и рай пресветлый настанет! Э-э-эх… если б все оно так было…

– Да, Николка, штой-то мало от тебя толку… Пойти, што ль, иголку с ниткой у Мишки Еремина спросить?.. чай, дрыхнет небось… а у Федьки там, у Федьки-то наверняка в сундучке чекушка припрятана… он меня завсегда угостит… а то сердце не стучит, не тянет мотор…

Казак Николай Рыбаков потерял в Ужуре, большом селе на границе Красноярской губернии и Хакасии, где стоял у него крепкий казацкий дом и бегало по дому шестеро детишек («Эх, Маланья, давай седьмого-то заделаем, семь – счастливое число!» – смеялся он, накрывая всем телом, как ястреб цыпленка, балующихся ребятишек), в одночасье – все. Жену. Старую мать. Всех – до единого – детей: и подросших, и малых. Его семью, так же, как и другие семьи в Ужуре, в Копьево, в Туиме, в других селах и уездных городках Хакасии, перебил красный офицер, налетавший на мирные селенья с винтовками и пулеметами – косил всех подряд, сгонял на площадь, поливал пулеметным огнем, врывался в дома, приставлял маузер с вискам орущих, как резаные поросята, детей, ко лбам онемелых старух, палил – со товарищи – в мечущихся по избе баб. Офицера того, мать его за ногу, звали Аркадий Голиков. Ежели его убил кто – пусть в аду он горит, в смоляном красном пламени!

Рыбаков, прихрамывая – у него нога была глубоко ранена в бою под Улясутаем, – подковылял, щурясь на яркое зимнее солнце, к палатке, где жили трое солдат: старик Михайло Еремин, бравый молодец Осип Фуфачев и иркутский казак Федор Крюков. Федора Крюкова Николай в особенности уважал. За то, что Федор был шибко грамоте учен и все писал, корпел в свободную минуточку над листами бумаги; он записывал в них, корявым языком, на дикой смеси церковнославянских словес и грубо-казацкого, староверского сибирского наречия, свою собственную Библию. «Я, Николка, желаю записать письменами все приключения нашего большого похода, как мы с бароном нашим через леса-степи шли… как красных воевали, как Ургу воевали… как бились под Читой… Ведь, разумею, всяк человек свою Библию пишет…» Рыбаков возражал: да ведь уж есть одна, большая да боговдохновенная, куда ж еще одну плодить! Федор Крюков возражал: «Это ты брось, в каждом времячке, знаешь, свои Даниилы-пророки, свои евангелисты должны быть… Вон, у нас на Руси летописцы были, так плохо, что ли?..» А ты што ль, у нас тоже летописец аль пророк, шутил Рыбаков – и закручивал ловко «козью ножку» с крепкой, дерущей ноздри и рот маньчжурской махрой.

У палатки, щурясь, греясь на обманчивом зимнем солнышке, сидел в расстегнутой кацавейке старик Еремин, штопал гимнастерку, медленно вонзая сапожную длинную толстую иглу в потертую болотную ткань и медленно выдергивая нитку.

– Здорово живешь, Михал Палыч! Фуфачев-то тута?..

– Да ить давеча был тута, убег куды-то, пес разберет… Пошто он тебе сдался?.. Со мной побалакай…

– С тобой об этом несподручно, – Рыбаков помял загрубелыми пальцами бородатую щеку – засеребрилась бородка-то, он в осколке зеркала себя давеча увидал – да испугался: ну седой как лунь стал! – вздохнул тяжело. – У нас с Фуфачевым делишки завязались совместные. Он мне нужон. Слышь, Михал Палыч, – смущенно потупился казак, просительно, как-то по-собачьи вскинул глаза, – ты вот штопаешь… мне к рубахе пуговицы не пришпандоришь?.. да локотки бы подштопать…

– Ну, Микола Евграфыч, – сощурился старик Еремин, лобастый, малорослый старик с лицом голым, безбородым, как у монгола, с редкими седенькими волосиками посредине подбородка, продолжая тянуть из материи иглу, высоко вздевая руку, – я ж тебе не баба, штобы твои просьбишки исполнять. Сам давай-ка потрудись! А ить зачем тебе Фуфачев? коль не секрет, конешно…

– Не секрет, – вздохнул Рыбаков. – Он похитителя людей ловит. И меня подрядил помогнуть ему. Они с Иудой Михалычем, атамановым братом, этим делом занялись.

– Опасное энто дело, – выдохнул старик Еремин, разглаживая на коленях штопку и придирчиво рассматривая ее. Солнце вызолотило его огромный шишкастый лоб.

– Да ведь не опасней, чем ежели вот тебя следующего возьмут да умыкнут. А слухи ходят, – Рыбаков наклонился поближе к старику Еремину, – слухи ходят такие… что тут гдей-то, поблизости лагеря, монгольское капище в скалах… и там, вот те крест православный, все мертвяки лежат!.. и наши вроде бы, пропавшие, тоже там…

Старик Еремин ничего не ответил, перегрыз штопальную нить зубами. Из-за палатки вывернулся мальчонка, десятилетний Васька Хлыбов. Мальчонка прибился к войску Унгерна случайно, после взятия Урги, когда тьму народу переколошматили, а этого казачонка подобрал сердобольный Еремин из сожженной казачьей избы на окраине Урги. «Своя своих не познаша, – вздыхал старик Еремин, – зачем же своих-то, к лешему, бить?» Парнишка оказался понятливый. Солдаты называли его так же, как друг друга в дивизии, – «паря». «Эй, паря, подсоби!.. Эй, паря, ну-ка живо скачи за хлебом на Захадыр!.. Паря, эй, почисть коня мово, гостинец получишь!..» – «А каков гостинец-то?..» – «Да суслик жареный, ха-ха-а-а-а-а!..»

– Васька, а ну брысь отседа! – У Васьки были ушки на макушке. – Что подслушиваешь?

– Я все слыхал, дядь Коля, ну все-все…

Рыбакова осенило.

– А ежели все слыхал – давай помогни тоже! Ты ночами ничего тут не замечаешь в лагере подозрительного? Дрыхнешь спокойно?..

– Не очень, дядь Коля. – Васька Хлыбов засунул в нос палец, поковырял в ноздре, сплюнул на подталый снег. Пошевелил пальцем ноги в дырке сапога. – Кто-то на конях все время куда-то снаряжается. Ночью-то у нас ведь кто спит, а кто и нет. К командиру вон из Урги все время шастают, шастают… разные людишки, так и прут… Важный у нас командир-то, знаменитый. Лучше царя! – Васька свистнул в дыру от зуба. – Да он будет царем, еще как будет!

– Какой царь, что озоруешь, – одернул его Рыбаков. – На лошадях, говоришь, гарцуют?.. Так это в порядке вещей. А так, чтоб подозрительное што… ну, крики там, стоны… вроде как убивают кого… не слыхал?.. Или силком тащат кого… такого не слыхивал?..

– Силком?.. – Васька хитро воззрился на Рыбакова. Хохотнул. – Из Машкиной юрты вопли доносятся иной раз ночью, ага… ее ктой-то – точно, силком… а может, и по доброй воле…

– Цыть! Сгинь, – велел Рыбаков и сделал страшные глаза. – Щас как размажу в лепешку…

Васька убежал со всех ног. Рыбаков пригнулся и зашел в палатку. На полу палатки, в жестяной миске, горела темно-желтая восковая свеча. Федор Крюков сидел, как китайский богдыханский писец, скрестив ноги, на коленях у него лежала толстая доска, на доске – листы бумаги, перед ним на разложенных шкурах стояла чернильница. Федор, морща лоб, тихо, с подхрипами, прерывисто дыша, иной раз всхрапывая, как конь, в забытьи, сосредоточенно писал, не видя и не слыша никого и ничего кругом. Рыбаков, чтоб не испугать его, вежливо покашлял. Федор вздрогнул и оторвал глаза от рукописи.

– Ну што, с чем пожаловал? – мрачно спросил он. – Не мешай. Важное пишу. Библия моя сама вперед катится. А ты с чепухой какой приволокся, Николка, али с чем?..

– Да ни с чем эдаким, – Рыбаков снова смущенно крякнул, – а это… для поднятия моих казацких сил… помнится, у тебя чекушка была, ты ж приберег… сказал: до первых холодов… вот они и пришли…

Крюков сердито глянул на казака. Искушение было слишком велико. Он отложил доску с исчерканным листом, пошарил в котомке, приткнутой к стенке палатки. Извлек ртутно-прозрачную чекушку.

– Совратил, змей. Из горла аль нальем во что?..

– Давай из горла. По-быстрому. Штоб не увидал никто. Ежели кто заметит, барону донесет – не миновать нам китайской палки. Ташур их сам вытачивает, с желобками… умелец…

Федор отодрал затычку, глотнул, протянул бутылку Рыбакову. Казак выпил, утер усы, блаженно прижмурился.

– Полегчало. Благодарствую. На, спрячь. Храни как зеницу ока. Еще приложимся.

– Приложимся. – Федор запрятал чекушку в котому. – С чем пожаловал?

– Осип мне нужон. Пока поджидаю его – дай почитать, што корябаешь. Любопытство меня берет.

Федор с сомнением поглядел на казака, потом сжалился. Взял лист, протянул:

– На… читай.

«Унгернъ же и мужи его, солдаты славные, собрашася, и ополчишася во удоли синяго озера Байкалъ, а опосля и реки Селенги, а опосля во удоли Улясутая, а опосля того и во удоли самого славного града, Урга называемого, и устрояхуся набрань противу иноплеменником. Азияты сражахуся крепко, множество людей Унгерна побиваху. И иноплеменники стояху на горе отсюду особь, Унгернъ же стояше на горе отонуду, и удоль между ними бяше. И изыде мужъ силенъ изъ полка иноплеменнича, имя ему Богдо-гэгэн…»

Рыбаков оторвал взгляд от листа. Желваки под скулами заходили, седая борода и усы возмущенно зашевелились.

– Это как же – Богдо наш враг? Богдо ж под нами! Он же союзник барона! Они ж вместе! Они ж… Неправду пишешь, Федюшка! Надо написать – Чен И, китаеза проклятый!

– Как же неправду? Правду, – невозмутимо пожал плечами Федор. – Мы брали Ургу? Брали, хоть и неудача нас постигла. Сражались с косоглазыми? Сражались. Унгерн над Богдо теперь? Над Богдо. Унгерн Ургу возьмет? Возьмет беспременно. Я-то ить тут могучую битву описываю, как мы Ургу воюем, а ты…

– Ну хорошо, Господь с тобой. – От водки щеки и нос Рыбакова порозовели. Он снова углубился в чтение. Его губы шевелились, он повторял чуть слышным шепотом:

«И шлемъ медянъ на главе его, и въ броню кольчату той оболченъ бяше… и поножы медяны верху голеней его…»

Голоса казаков. Никола Рыбаков

Тогда тоже была зима. Ну, суровая зимушка была в том году, и вроде б недавнее времячко то было, а кажись, век уж прошумел.

Канун Рождественского Сочельника стоял, да… Если рельсов рукой коснуться – руку к железу приваривало на морозе. От паровозов дымина валил черный, тяжелый, навроде как жирная вакса в каменном от мороза воздухе растекалась. Все паровозы на Транссибирке были чехословаками захвачены. Наши уж и не плясали.

Сыпнотифозных на санках везли, связанных, будто дрова. Они ж и лежали, как дрова – бездвижно, мертво. Кто и умер, однако, а его все еще везли, везли – мать сына везет, а он уж не дышит, дочка – отца-старика… Потом как рухнет на колени в снег перед санями, обхватывает, плачет… Головою о ледяную грудь колотится… А тот уж не слыхает… Эх, человеки, человеки, и каво мы все колготимся…

Кто мог молиться – молился. Я тогда не мог. Мои все убитые у меня перед глазами так и стояли…

Я-то был в каппелевской армии тогда. К Унгерну я уж опосля прибился. А тогда, в январе, перед Рождеством, армия Каппеля приказала долго жить. Шесть десятков тысяч, бают, потеряли бойцов у нас, у Каппеля Владимира Оскаровича то исть. Кого убили, кого ранили, кто пропал без вести, кого в плен взяли… разве сочтешь, а однако, кто-то ведь и счел… Я-то оказался, слава тебе Господи, в той части армии, что пробивалась к селу Есаульскому, и там Каппель отдал приказ – повернуть на север… И железная дорога осталась у нас за спиной… И мы пошли, пошли вдоль Енисея… Зеленый лед, на сибирских реках лед завсегда зеленый… Изумрудный дак… А Енисей в тот год, как назло, не везде стал, льдом не все крепко схватило, где и пошумливал быстрым потоком, ой быстрая река, и вся норовистая, игривая, ну чисто рысь таежная… До Кана дошли – думаем: инда по льду надоть брести?!.. Побрели. Ночами тяжеленько было. Не увидишь, где лед подточен – со дна горячие ключи бьют, полыньи сплошняком, сколь раз – слышу крик впереди: «А-а!» – и только солдатика и видели, под лед сиганул, сердешный, и – поминай как звали… Лошадок жалко, лошадки напропалую гибли… Во тьме пробирались с каким угодно светом: с фонарями масляными, со свечами, что в церкви в Красноярске стащили у попа… кто лучину перед собою нес, жег… ну чисто крестный ход по льду, жуть, оторопь меня брала… а все ж идти надо было…

Мы тогда не знали, что Колчака расстреляют в Иркутске. По слухам, на льду это тоже случилось, на льду Ангары… на реку их вывели с Пепеляевым, их благородий, вдвоем… Последняя минута, в сознании ведь пулю-то грудью встречаешь, да без завязанных глаз… Каждый солдат готов к тому, чтоб на тот свет переселиться с Богом. И каждый офицер. Адмирала расстреляли… а генерал наш, Владимир Оскарович, под лед на Кане провалился, легкие у него воспалились… Мы его сами на коня сажали, коня тихим шагом пускали… к седлу генерала привязывали… вечером – сымали… Да не спасли мы его, мученика, нет, не спасли. Под Канском, у железной дороги, на разъезде Утай, что близко от станции Зима, скончался наш отченька, наш Каппель. Тяжело умирал… не дай Бог так-то умереть, лучше уж пускай расстреляют к чертовой мамушке. Воздух ртом хватал, выгибался, инда при столбняке… кричал, мать все призывал… Человек помирает – а все мать зовет, будто бы робеночек он, человечек, и ему опять на ручки хочется, ко груди теплой, к утешению… Одиноким ты рождаешься на свет; и одиноким уходишь отсюдова. Полкового священника намедни мы похоронили, некому было отпевать, молитвы, какие знали, пролепетали… В гроб мы его положили и, крестясь, плача, сани с гробом потянули за собой – морозы все одно стояли крепкие, место можно было не спеша выбрать, где закопать… Не вышло у них, у Каппеля, у Колчака. Не получилось. Ну да Бог им судья.

Все мыслю так: а у нас, у нашего-то барона – получится ль?..

Вышли к Байкалу. Лед трещал так громко, что нам казалось – канонада… Лодки вмерзали в ледяные забереги. Всюду валялись конские трупы. Мы шли и шли, мы стремились попасть в Забайкалье, нас вел уже Войцеховский… а когда мы к Чите подобрались, голодные-холодные, обтрепанные хуже нищих на паперти, отощавшие – пропитайся-ка одной мерзлой кониной да еще заварухой – варевом из муки да растопленного снега!.. – мы узнали: Колчак незадолго до ареста произвел Семенова в генерал-лейтенанты и назначил его походным атаманом всех Российских окраин… Адмирала не было – а приказ-то был! И приказу надо было подчиняться, ибо военные люди мы все!

Подчинились.

Все мы поближе к Чите подтянулись-подползли… а уж весна стояла, март!.. эх, много, много нас скопилось в Забайкалье, все мы, недобитые, да гордые, все мы, истинные россияне, там оказались… Восток – братцы вы мои, не задворки. Восток лежал перед нами, как спрятанный в шкуре рыси китайский драгоценный зеленый камень нефрит… кажись, так его кличут?.. Думал – доченьки вырастут в Ужуре, нефритовые колечки им подарю…

Семенова ругали все почем зря. И распутный-то, до водки охочий, и расхристанный, и жестокий, чуть что – секир башка; и амуры любит, то исть, с бабенками баловство; и чуть ли не на руку нечист… Грязь лили ведрами. Семенову икалось, и таких шаек ни в одной сибирской бане не было, чтоб ему от той грязи отмыться. К весне он Дальневосточную Русскую армию сколотил. И я там очутился, ну, как же иначе. Врангель подминал Семенова под себя – Семенов не подчинился. Нравный дак наш атаман. Вот уперся в Унгерна, и лучше вождя, понимаешь ты, нету. Нету, и все! И я так раздумываю теперича: должно, нету. Кто б это еще такой сумасшедший на Ургу войска повел?! А вот он повел. Кто все неудачи так стойко, сцепив зубы, пережил?! Кто нам глазыньки распахнул, открыл, что Азия – матерь миров всех, что она, Азия, грудью все остальные миры вскармливает?! Опять же Унгерн. И за это, братцы, я готов идти за ним, за бароном, и за атаманом нашим славным Семеновым в огонь и в воду, вот вам истинный крест. Зябнуть в штопанной шинелишке, в гимнастерке, из мешковины пошитой. Из мешка, стало быть, из-под картошки… А он, атаман, дай-то Бог ему здоровьичка, выдал нам и валенки, и полушубки, и ушанки, и шапки меховые, и деньгу положил хорошую… а что бьет – значит, по-нашему, по-русски – любит!.. дисциплину блюдет… Солдата ежели распустить – он, братцы, хуже бабы станет…

На Ургу пойдем. На Ургу. Ты, Федюшка, желал бы ламой переодеться?.. Я бы – желал. Ить как это забавно. Долыса тебя оброют, в оранжевую хламиду нарядят, а под хламидой у тебя – и холодное оружие, может, и меч какой монгольский, и, соответственно, винтовка. Откуда я про лам-то переодетых выдумал небылицу?.. Да правда все, так и будет. Это Митяй Тубанов мне сбрехнул, что барон на хитрость пускается. Украсть этого, ну… ихнего царька… гэгэна, значит. И тогда китайцы навроде как растеряются. Шут их разберет, может, и растеряются! Низкорослые они, китайчата, хлипкие против русских… воевать в зимних полях не умеют… только – один на один, друг с другом, ловко эдак подпрыгивают, пяткой в рожу с размаху лупят… Дай мне огоньку еще, Оська, потухла цигарка моя…

Ганлин играет

Ты видишь дворец?

Я вижу дворец.

И китайцы, успокойся, видят тебя. Всадников они расстреляют без труда.

А пеших?

И пеших тем более. Вперед.

Зачем обрекать своих солдат на верную смерть?

На верную славу обрекаю я их.

А слава и бессмертие – это одно и то же?

Да. Это одно и то же. Разницы никакой.

Ты совсем не думаешь о жителях Урги?

Пусть о них думает Богдо-гэгэн. Я думаю о судьбах Грядущего Царства, а отнюдь не о судьбах отдельных людей. Слишком много людей на земле, как муравьев или пчел. Слишком мало богов на земле. Если они и приходят на землю, то в небеса обратно уходят. Темно у нас и тоскливо. А они хотят огня, величия и торжества.

Река замерзла. Из Урги дворец Богдо-гэгэна был виден великолепно – как игрушка, заиндевелая нэцкэ на ладони смеющегося ламы. Китайцы спокойны как слоны. Владыку можно было не сторожить. Любого, кто полез бы вверх, по склону Богдо-ула, в ясную, особенно лунную, морозную ночь, можно было взять на мушку и отстрелять, как дичь.

Пусть о нас слагают потом легенды. Пусть нас потом, века спустя, называют Непобедимым Вихрем, Налетевшим Огнем. Пусть из уст в уста передают небылицу – о том, как мы взяли дворец Богдо-гэгэна на берегу замерзшей Толы и выкрали Владыку с женой и унесли наверх священной горы. Мы тибетцы. Мы родились в Стране снегов. Мы должны воевать так, чтобы потом о нас говорили: эти люди налетают как ураган, а исчезают, как снег на ресницах девушки. Так, как высыхают слезы на ее щеках.

Будем ли мы скакать на конях? Ворвемся ли в снежную лунную ночь на огненных, громко ржущих лошадях, как истинные батыры? Пусть звенят в ночи наши дикие крики. Вспомните, ведь это правда, китайцы пришли в ужас, они высыпали во двор, они выпрыгивали из окон дворца; они кричали и бежали, и мы скакали за ними и добивали их копьями, саблями и штыками. Мы, Тибетская сотня.

Белый, слепяще белый под Луною снег, и люди карабкаются по склону. Это мы? Да, это мы. Если ты нам не веришь – проходи мимо.

Убей охранников, обходящих дозором Священную гору. Убей всякого, кто встретится тебе на пути.

Мы – в лесу. Мы – под сухими ветвями. Мы – под высохшими папоротниками. Мы – за кривыми ледяными стволами. Мы схоронились. Мы ждем. Нам дадут знак. Нас позовут.

Мы – заговорщики. Мы – в засаде. В мире все построено на заговоре. На обмане. На обмане и предательстве?! Если обман – во благо и для Бога живого, обман ли это? Где наши лошади? Наши лошади ждут. Мы надежно укрыли их.

Те, кто переодет в одежды лам, движутся медленно и уверенно. У них под одеждой винтовки. У них под полами дэли карабины. Наганы и маузеры. Шелестя оранжевым шелком одежд, по белому снегу, в лунной звездной ночи обманные ламы пробираются все вверх и вверх, все выше и выше. Вот и Святые ворота. Надо войти. Они войдут? Они войдут обязательно. Они уже входят. Они вошли.

И караул пропустил их? Караул пропустил их беспрепятственно. Потому что те ламы, что находились внутри, ламы Богдо-гэгэна, шепнули караулу: к нам ночью придут ламы, приехавшие издалека, из монастырей Шаолинь и с берегов Керулена, пропустите их, просим вас нижайше. Мы будем служить полуночную службу, предвещая и восславляя грядущее рождение великого Майдари.

Дворцовые ламы вооружились, как и мы. Был дан знак. Все в жизни знак и символ. Символ – жизнь. Символ – смерть. Символ вечной жизни – знак воплощения Будды, последнее имя Темучина, начертанное кровью на чисто-белом, как снег, знамени.

Ни одного выстрела. Ножи. Взмах ножа. И криков почти не было. Мы, тибетцы, уложили весь караул длинными тибетскими ножами-пурба наповал. Мы разделились: кто-то занял оборону, кто-то вошел внутрь и отыскал в переходах и коридорах укутанных в теплые халаты и овечьи шубы великого Богдо-гэгэна и его святую супругу. Мы подняли их на руки, как если бы сейчас был праздник Цам, и понесли к выходу. И вышли, с ними на руках, под холодные звезды, на алмазно сверкающий снег. И побежали, с ними на руках, вниз, к долине замерзшей Толы. И тогда те из нас, кто прятался за стволами деревьев и за сухими папоротниками на горе в лесу, вышли из укрытия и выстроили в живую цепь от подножья до самой вершины Священной горы. А те из нас, кто остался во дворце, стали стрелять в китайский караул у дверей и во дворе. И китайцы бежали. Мы знали это – то, что они побегут с позором от нас.

Перестрелка. Выстрелы. Сколько выстрелов за много воюющих веков слышала земля? Мы не боимся пуль. Мы передавали из рук в руки священную ношу – Богдо-гэгэна и его жену. Мы вознесли их на вершину горы Богдо-ул. И звезды равнодушно и холодно глядели на нас с небес, мерцая и вспыхивая, как хитрые, обманные женские глаза.

– Ну?! Взяли?!

– Держите, цин-ван!

Унгерн поднес бинокль к глазам. На сильном морозе запотели стекла. Он сцепил зубы, бессознательное ругательство вырвалось у него. Он, не глядя, выхватил из руки у подскакавшего к нему на запаленном коне тибетского солдата записку. Опять уставился в бинокль. На крепком морозе он был без шапки, и вокруг его коротко стриженной сивой головы вился пар.

– Читайте, цин-ван! – Конь под тибетцем переступил с ноги на ногу, с губ коня капала на снег пена. – От Тубанова!

– От Митяя?! – Барон развернул бумагу, чуть не порвав ее. – Что ж там?! О, Будда великий…

Перед его глазами плясали безграмотные строчки, нацарапанные по-русски странной красно-коричневой тушью. «ЦЫНВАН Я УКРАЛ ЖИВАГО БУДА И УТАСКИВАТЬ НА СВИТАЯ ГАРА БОГ ДОУЛ АСТАУСЬ ВЕРНЫЙ ВАМ ТУБАНАВ». Унгерн поднял лицо от записки, обвел ярко горящим взглядом все зимнее, застылое пространство окрест – вершины горы, заснеженный лес, сумрачные крыши храмов и дворцов вдалеке, купола Мижид Жанрайсиг, дегтярно-черное, с синим отливом воронова крыла, бездонное небо над головой, осыпанное тысячью огней, юрты лагеря, похожие на спящих медведей. Дрожа от радости, он крикнул:

– Ура! – Тибетец отметил, что он крикнул скорее по-монгольски, чем по-русски: «Хурра!» – Теперь Урга наша! Наша, слышишь, Гиатсо!

Из ближайшей юрты выбежал офицер. Его лицо сияло. Он торопливо, смущенно застегивал ворот гимнастерки.

– Я слышал, что вы сказали, командир! Немедленно оповестить всех!

Унгерн стоял прямо и недвижно, ноги его, в давно не чищенных сапогах, вросли в снег, он чуть расставил их, для устойчивости; из палаток и юрт выбегали в морозную ночь солдаты, офицеры, прапорщики, хорунжие, казаки, на ходу пятерней расчесывая бороды, протирая заспанные глаза, – и вскоре по всему лагерю, по всем частям, по всей заснеженной, мертво молчавшей в ночи Священной горе Богдо-ул покатилось, как снежная лавина, одно огромное, гигантское, неудержимое: «У-ра-а-а-а-а-а-а!»

Она была рядом.

Урга была, казалось, на расстоянии протянутой руки.

Как драгоценная шкатулка, которую – погляди, полюбуйся, подойди и грубо, властно раскрой. А небесная музыка грустно, прозрачно зазвенит восточными колокольцами изнутри.

Они, и офицеры и солдаты, уже устали разглядывать издалека этот волшебный, невероятный, сказочный восточный город с великолепием дворцов и храмов, изящных монастырей и древних, грубо отесанных субурганов, и они, разглядывая такую далекую и такую близкую Ургу, думали о том, что вот какая беда, ужас какой, их, русских людей, занесло сюда, к черту на кулички, а тут, видишь, какое сокровище в степях спрятано – целый огромный город, полный… чего полный? Чудес, конечно. Драгоценных нефритов на пальцах у дешевых проституток. Неведомой восточной жратвы в крохотных китайских ресторанчиках. Изобилия товаров в многочисленных монгольских лавках. Странных, невероятных богослужений в их странных и пугающих церквях – там огромные бронзовые и обсидиановые Будды сидят, поджав под себя ноги, смеются гладкими губами. Слитков и россыпей древнего золота в подвалах богатых домов, в сундуках и ларях богатых купцов, под алтарями богатых скряг-лам. И все эти богатства теперь будут наши! Зря, что ли, мы намытарились в морозных клещах позорной Красноярской бойни! Даром, что ли, отдавали свои жизнешки на Амуре и под Улясутаем!.. Жить хотим! Сокровищ хотим… И пусть барон молчит, зубы на замок, что покарает нас за мародерство!

Окститесь, вы же русские люди. Вы же благородные русские офицеры. Вы же честные и храбрые русские солдаты. Кто вы?! Кто ты такая, Азиатская дивизия, с хваленой дисциплиной, что сам барон блюдет, поднимая железный прут и больно хлещущий ташур на провинившегося, на негодника?!

«Солдаты! Я обещаю вам на три дня отдать город в вашу власть! Делайте с городом и с людьми что пожелаете! Лишь порога храма и монастыря – не переступайте!.. Слышали?!.. Все слышали?!..» Голос главнокомандующего далеко разносился на морозе. Замерзающие в палатках и юртах казаки и солдаты, истомившиеся от полуголодной, бездейственной жизни офицеры, напуганные исчезновением людей из войска, и без обещания Унгерна знали: победа – или смерть. Старое, славное заклятье. На севере сплошным заслоном стояли большевики; на границе с Маньчжурией – озлобившиеся китайцы. Им всем, измученным, истосковавшимся, замерзающим при суровой зиме в нетопленых юртах – командиры разрешали разводить костры на морозе, и то слава Богу, – оставалась лишь одна Урга.

Муки больше не было. Запасы пополнить нечем было. Тайные вылазки Трифона Семенова на «лендровере» на рынок Захадыр могли в любой момент закончиться плачевно. Хоть он и прикидывался одним из многочисленных русских эмигрантов и в путешествие по Урге отправлялся в цивильном, в штатском платье, ушлые китайцы могли подловить его когда угодно, проверив документы – поддельных у него не было, он рисковал. Люди в дивизии питались мясом, и оно кончалось. Соли в мешках оставалось уже очень мало. Высыпав из мешков в большой пустой ларь соль, аккуратно разделив, Никола Рыбаков выдал каждому воину щепоть на руки. Старики, вроде Михайло Еремина, и мальчишки, такие, как Васька Хлыбов, болели и умирали – от голода, от холода, от цинги. Кто был более силен и нагл, без зазрения совести отнимал у того, кто поробчее да послабее, теплые вещи, ибо не на всех хватало валенок и тулупов. Многие, ох, многие в Азиатской дивизии были одеты в лохмотья. Покойный подпоручик Иван Зданевич шутил: проклятье, мы, русские, здесь, у барона, скоро будем напоминать французов тысяча восемьсот двенадцатого года… Французы!.. Французы погибали в снежной России от голода и холода. Снежная Азия, выходит так, была не лучше. Ах, волшебный, чудный город Урга, где ты, скорее. Дай насладиться твоими сокровищами. Дай насытиться. Теплом. Едой. Горячим хурчем. Горячими женщинами. Мы не будем покупать их в борделях. Мы будем брать их сами.

Завтра Цаган-Сар. Завтра Новый Год. Луна говорит об этом. А на улицах Урги тишина. Ни человека. Все затаилось. Все вымерло. В храмах не служили. Рынки не торговали. На дверях всех магазинов и лавчонок висели замки.

Наступила ночь штурма Урги.

Катя проснулась вся в поту; она ворочала головой по подушке, разбрасывала руки по постели, осязая под простынями верблюжий мех, тяжело дышала, с трудом выбираясь из нехорошего сна. Семенова рядом не было – он вставал рано. А разве уже утро?.. Нет, нет, ведь еще ночь… Он ничего не говорил ей о том, что будет сегодня ночью. Сегодня ночью, второго февраля…

Сегодня ночью, второго февраля, в буддийский Новый Год, Унгерн с командирами – Семеновым, Резухиным, Ружанским, Вольфовичем, Тапхаевым и Хоботовым выступал на Ургу, штурмуя китайский квартал Маймачен.

– Мне снился Джа-лама… о, ужасный, – прошептала одними губами Катя, отирая ладонями пот с лица, садясь в постели. Без зажженной свечи в закрытой юрте было темно – глаз выколи. – Такой страшный сон… он подходил ко мне, крючил пальцы, зубы оскалены… и лицо все синее, синее… как… как у трупа…

Кромешная тьма и кромешная тишина. И легкий, еле слышный шорох. Катя насторожилась, кипяток ужаса обдал ее изнутри. О, нет, нет, не надо… Мгновенье спустя она догадалась – так тихонько идут, шуршат ее петербургские наручные золотые часики, вынутые на ночь из ридикюля и положенные на стул у изголовья.

Она перевела дух. Нашарила огарок свечи в подсвечнике, шведские спички. Атаман курил нещадно и разбрасывал спички и пачки папирос где только можно, без разбору. Медовый язычок лизнул, разогнал тьму. Стало спокойнее. Катя накинула шерстяную вязаную кофту: под одеялом было тепло, даже жарко, а в юрте стоял лютый холод. Впору разводить огонь в очаге. Среди ночи?.. Лень, да и к чему?.. Надо немного посидеть так, с огнем, и ложиться спать… Спать, спать…

– Иуда, – сказала она опять шепотом, одними губами, – Иудушка… Где ты…

Ей стало страшно себя. Опять из глубины женского, темного поднялась волна огромного, впервые испытываемого ею желания, томления, сметающего все. «Я хочу принадлежать этому человеку. И только ему», – подумала она, и неподдельный ужас объял ее. Это было много хуже, чем видеть в кошмарном сне синелицего Джа-ламу с когтями-крючьями. Она затрясла головой, забила себя кулачками в грудь. На миг почувствовала себя дурой, несмышленой маленькой девочкой, которая хочет то шоколада, то взбитых сливок, то поиграть в серсо, то музыкальную шкатулку в подарок, – сама не знает, чего хочет. «Каприз, блажь, дурь, выкинь из головы», – прошептали дрожащие губы. Она понимала – это не каприз. И все страшнее становилось ей.

Она неотрывно смотрела на горящую свечу. Поднесла к пламени палец. Желаешь потрогать?.. Трогай, трогай. Только потом не кричи от ожога.

Огонь. Вечный огонь. Любовь – тоже огонь, ты, маленькая девочка?.. В конце концов тебе только двадцать лет… И ты вправду не знаешь, чего хочешь…

– Я хочу тебя, огонь, – сказала она громко, на всю юрту. – Я хочу тебя, Иуда. Я умираю без тебя.

Она выбросила ноги из постели. Холод охватил, обнял ее – так обнял бы мужчина. Она, ежась, вздрагивая, напялила на себя исподнюю юбку, платье, влезла в рукава теплой кофты, накинула тырлык, теплую пушистую шапку, пошитую из убитых Семеновым на охоте в Забайкалье куниц, сапожки – и, отогнув тяжелые шкуры, выбралась из юрты наружу.

Небо сильно вызвездило; Урга маячила вдалеке прозрачным на морозе, застылым чудовищным призраком. Сейчас казалось – это мертвый город, обитель мертвого Будды. «Сегодня Новый Год монгольский», – вспомнила она, поежилась под тырлыком, глядя на звезды, на призрачный град-пряник вдали. Поглядела на темную, как шкура росомахи, гору Богдо-ул – и прижала ладонь ко рту, и чуть не закричала.

По всей огромной горе, по ее кряжам и крутосклонам, от подножья до вершины, в синей зимней ночи горели огни.

«Что это», – шепнули захолодавшие губы. Звезды насмешливо мигали, переливались, будто бы северное сияние посетило черные степные небеса. Костры, бесчисленное множество костров. Ковер из огня. Красные огненные цветы, расцветшие на выветренных изгибистых хрящах. Пламя, пляшущее пламя, безумное пламя, Господи! Катя, в бессознанье, перекрестилась. Китайское покрывало с огненно-красными живыми хризантемами переливалось, зловеще шевелилось в ночи.

Ей показалось – издалека накатывается волна далекого, еле различимого крика. Будто бы дальняя вьюга гудит, завывает в трубе, вырывается на простор великой тьмы. Жгучий, как мороз, страх крепко обнял ее, поднял все волоски у нее на теле дыбом. Прижав руки к груди, стояла она и слушала далекий накатывающийся крик, не понимая, откуда он доносится и зачем, молясь лишь об одном – чтобы Господь спас и сохранил ее во вставшем отвесно, как ливень с небес, рушащемся мире.

– Э-эй!.. Оська, ты-то куда?!..

– На левый фланг, Никола!.. Башкирская сотня, видишь, в наступление пошла!..

Во главе бурятской конницы скакали Джамбалон-ван и Митяй Тубанов. Башкиры и буряты скакали конные, казаки шли пешие. Ночь, густой деготь ночи лился с зенита на руки и лица, звезды прожигали полог мороза, осыпая новогодними блестками широкие снеговые ковры; во множестве разложенные по склонам Богдо-ула костры вырывали из мрака то щеку, то бешеный выкаченный, как у птицы, глаз, то драный либо штопаный локоть тулупа, то саблю, блестящую, как свежевыловленная рыба, выдернутую устрашающе из ножен, то тускло-латунный штык, то конскую храпящую морду. Войско шло; войско надвигалось. Войско надвигалось неумолимо.

– Осип, сколь у тя патронов-то?.. Сколь выдали?..

– Да, вишь… леш-ший задери, язви в душу… у всех хоть по десятке, а мне так и пятак отсыпали!.. Оделили, мать-ть-ть…

– Патроны скончатся – саблей, брат, руби!..

Осип, единственный из казаков, был на коне. Он одним из первых, бок о бок с командиром Резухиным, прискакал к Южным воротам Урги, к Маймачену. Он видел, как китайцы бежали, кидая на улицах оружие; он понял – те, кто засел в штабе и в маймаченских домах, отстреливаются отчаянно. «Для китайчат последний бой, Осип, ты понимаешь, конец им пришел», – шепнул Фуфачев сам себе, беря на прицел перебегающего узкую маймаченскую улочку, пригибающегося к земле китайца в темно-синем кафтане с развевающимися полами. Пуля попала китайцу точнехонько в затылок. Он упал ничком, смешно раскидывая руки, роняя наземь маленькую английскую винтовку.

Осип пришпорил коня. Конь заржал, храпя, дико кося красно-золотым глазом, повернул к деревянному храму Гэсэра. Из окон храма по мостовой ударили, брызнули пули. Две пули просвистели мимо Осипова уха. Он поправил баранью шапку, сплюнул, выругался: ишь, гады ползучие, – направил коня под прикрытие, в тень большого дома, похожего на дворец. Пешие казаки уже бежали к храму; оттуда их поливали пулями китайцы, кое-кто из казаков падал, обливаясь кровью, на мостовую, а остальные бежали, все бежали, прицельно палили, окружали храм, бросали в него связки гранат. Дым, едкая гарь, огонь смешались, выбухали до загнутых, как носки туфель, крыш, до густо усеянного звездами смоляного неба. Осип натянул поводья. Конь, взыграв, заскакал к храму Гэсэр-хана. Деревянный храм уже полыхал, охваченный со всех четырех сторон языками буйного, сумасшедшего, слепяще-алого пламени. Доски трещали, черные хлопья летели по ветру, холодный ветер, налетающий с севера, раздувал огонь все сильней. Осип не удержался, свистнул по-мальчишечьи: ух ты!.. Из огня донеслись дикие крики. Кричали заживо сжигаемые люди.

– Гори-гори ясно, чтобы не погасло, – сплюнув, зло проговорил Осип. – Красота, вишь, какая неописуемая! Победили мы все-таки вас, захватчики… Вот так же и большаков повоюем, придет час… так же сожжем вас, супостаты, хоть прячьтесь не прячьтесь в наши родимые храмы… Мы – и иконы попалим, и церкву взорвем, ежели надоть будет, для того, штоб нашу родимую земелю очистить от вас, сволочи, ироды…

Он вспомнил рассказ Николы Рыбакова о том, как погибла в Ужуре вся Николина семья. Расхохотался, слушая крики китайцев, погибающих в храме Гэсэра на Маймачене в огне. Из храма уже не стреляли – огонь занялся быстро и рьяно, его раздуло ветром сразу и мощно, пламя встало стеной и выгнулось над храмом чудовищным, золотым шевелящимся в ночи куполом. Рядом по мостовой процокали лошадиные копыта. Осип живо, резко обернулся, сдернул с плеча ружье.

– Не стреляй, друг! Свои, – Ташур, улыбаясь, подскакал к Фуфачеву, отер лицо от сажи ладонью, еще более размазав черные сажевые потеки поперек щек. Чалый конь под Ташуром играл, переступал нетерпеливо с ноги на ногу, мотал головой. Ташур осадил его, прицыкнул. Прищурился на пламя.

– А, ты, Ташур, – Фуфачев успокоенно нацепил винтовочный ремень на плечо. – Славно горит, не находишь?..

– Видел однажды Гэсэра во сне, – вместо ответа медленно, будто в бреду, произнес Ташур. – Стоит передо мной старичок, маленький, с жидкой белой бороденкой, плюгавый, седой, в драной курме, в сапожках с загнутыми носами. «Кто ты?» – спрашиваю его. «Я Гэсэр-хан», – отвечает. И смеется, а во рту зубов нет. «Чего ты хочешь?» – спрашиваю его опять. Отвечает: «Дай мне водки». У меня с собой водка была, хоть барон нам и запрещает выпивать. Однако разве запретишь человеку опьяняться. Человек хочет забываться и мечтать. Человек хочет улетать в небеса еще при жизни. И Гэсэр-хан хотел тоже. Он пришел ко мне с небес, и я напоил его хорошей водкой. Хорошей китайской змеиной водкой.

– Э, да ты сам, што ли, пьян, братец?.. – Осип осторожно всмотрелся в лицо Ташура, хохотнул. – Сон твой радостный такой, когда выпиваешь во сне, это вроде как к счастью… к пирушке…

– Я не пил во сне, – сказал Ташур. Он смотрел поверх головы чалого коня, и его глаза были неподвижны, как глаза золотого Будды. Островерхая меховая шапка искрилась в свете бушующего пламени, в перекрестьях красных и желтых сполохов, будто священническая парча. – Я во сне угощал. Угощающий во сне да вознагражден будет наяву.

– Мы и так уж вознаграждены, – кивнул Фуфачев на горящий храм. – Слышь, паря, считай, Урга-то наша!

– И я дал ему водки, и он выпил. А потом он захотел женщину, и я дал ему женщину, – так же неподвижно глядя вперед, проронил Ташур, сидя на коне прямо, как деревянная статуя. – У меня была женщина. Лучшая женщина в подлунном мире. И я ее подарил. Никогда не дари никому свою женщину, брат. Владей ею только один. Всегда один.

Он рванул поводья, резко развернул коня. Поскакал вдоль по освещенной сполохами узенькой улочке, хвост коня развевался, как пламя факела. Крики из пылающего храма Гэсэра перестали доноситься. Пахло гарью. Мороз забивал ноздри. Было трудно дышать. По улице, наперерез Ташуру, скакали конные буряты и башкиры из Азиатской дивизии, потрясали ружьями и саблями, надсадно, дико орали: хурра! Хур-ра-ангх!

– Ребята, скачи сюда!.. Вон сюда!.. Ети ж твою, налево, налево заворачивай!..

Казачьи сотни под предводительством Елагина, Хоботова и Пильняка ринулись в восточные кварталы Урги, чтобы захватить городскую тюрьму. По слухам, в ургинской тюрьме томилось полным-полно беженцев из России, безвинных русских эмигрантов – а может статься, и настоящих шпионов, коих нынче развелось, как собак нерезаных: все следили, все собирали сведения, все подглядывали и подслушивали друг за другом, наступал век Всеобщей Слежки, век Доноса, век Клеветы, гримирующейся под Правду. Федор Крюков и Никола Рыбаков скакали в сотне Пильняка, заломив на затылок папахи – потея, умирая от жара и безумной, веселой скачки, клубясь паром, исходящим от багрово налитых лиц, от распахнутых тулупов, на лютом ночном морозе, вскрикивая время от времени: «Эх-ха!..» – и нахлестывая коней нагайкой почем зря, так, что с конских боков капала, застывая тут же, пена.

– Э-эй!.. вперед, паря, вперед!.. столица наша… Выпустим на свободу наших сородичей, братцы!.. Разобьем стены тюрьмы!.. Все, китайцам секир башка, наши, русские люди на волю выйдут… сколь же там они народу уморили, ох, дья-а-аволы!..

– Пригнись, Федюшка!.. – Крик Еремина, скакавшего голова в голову с Крюковым, ножом вспорол густой от мороза воздух. – Береги-и-ись!..

Федор успел пригнуться, и пуля просвистела мимо, сбив с головы папаху. Ударив плетью коня, Федор поскакал вперед, опередив Николу Рыбакова и старика Еремина. Тюрьма была рядом, за поворотом. В ночи она выглядела застылым каменным чертогом, молчащим осажденным монастырем. Там, сям высвистывали, прорезая ночь, выстрелы, становясь все реже. Ворота тюрьмы казаки, безбожно матерясь, дико наскакивая на храпящих конях вперед, поднимая лошадей на дыбы, разбивали прикладами. Пешие уже тянули выломанное из горящей избы черное бревно. Размахнувшись, разбегались с бревном в руках, беспощадно тараня крепкие, с железными заклепами, ворота.

– Э-э-э-эх!.. взяли!.. Еще!.. взяли!.. Э-э-эй, еще ра-а-аз!..

Ворота подались, затрещали. Будто разорвалась с натугой крепкая ткань, распахнулись, смеясь зевом черной пустоты. Казаки хлынули внутрь. Врывались в камеры, сбивая замки, высаживая двери колунами, прикладами, разъяренными телами. Слышались крики: «Генерал баял – тута полно колчаковских офицеров сидит!.. Ослобождай их, паря!.. Разводи костры во дворе!.. Ни зги не видать…» Ночь заполыхала огнями. Казаки быстро сложили, запалили в тюремном дворе костры, грели руки, отхлебывали из фляг тайно припасенную водку. Рыбаков, вместе с другими казаками, навалился на изгрызенную мышами и крысами, забухшую огромную дверь на первом этаже тюрьмы. Дверь треснула, подалась – и повалилась внутрь камеры. Упала на пол с грохотом. В наступившей тишине раздался слабый, хриплый голос:

– О-ох… братцы… русскую речь слышу… неужто… спасите… спаси-и-и…

Никола вбежал в пустую страшную комнату. На отсырелом потолке гуляли трещины – разводы, потеки, – будто китайский художник тонкой кисточкой написал о жизни страшные письмена. На полу не было ничего – ни матраца, ни подстилки, ни тряпки. «На голых досках спал», – догадался Рыбаков. Навстречу казакам, спотыкаясь, вытянув вперед дрожащие костлявые руки, с подслеповатыми глазами и трясущейся губой, шел сутулый, сгорбленный человек. Человек ли?! «Зенки как у зверя… Клыки желтые – над губой торчат… Эх, а худ-то как, инда заморили его тут, сердешного…» Рыбаков вовремя метнулся, поддержал узника под локоть – он едва не повалился от слабости к ногам казака.

– О-о-осподи… услышал молитву мою… счастье… это же счастье… родимые, братушки…

Из затянутых бельмами глаз узника текли слезы, таяли в сивой, седой неряшливой бороде. В камере гадко пахло. Прикрытая доской параша стояла в углу. Рыбаков встряхнул страдальца, как встряхивал бы рухлядь на рынке, поволок к двери.

– На воздух, на воздух, брат!.. Откуда ты?.. Как попал сюда?..

– Я?.. Я – ротмистр Куракин, из армии… бедного нашего, славного… адмирала…

– Колчаковец?.. Счастье твое, что китайцы не отодрали тебя бамбуковыми палками до смерти, все мясо не сняли… Били?..

– Били, казак… Я кричал: расстреляйте меня!.. как моего адмирала… стреляйте в лицо, просил я, глаза не завязывайте…

– Давай, давай, ротмистр Куракин, – бормотал Никола, выволакивая несчастного во двор, к полыханью костров, – дыши глыбко… Лехкия прочищай… Да не реви ты, мужик ведь!..

Ротмистр, не стесняясь, плакал в голос – от зимнего жесткого воздуха, ударившего в грудь, от сиянья огней под черным небом, от воли и свободы, накатившей внезапно, дикой японской волной-цунами. Его исхудалое, избитое тело мелко дрожало, он не мог поднять ослабевшие руки к лицу, чтобы вытереть слезы. Мокрое лицо отер ему Рыбаков – будто кто толкнул его в спину, повинуясь внезапному порыву острой, мгновенной жалости, он поднял захолодавшие без голиц на пронзительно-беспощадном ночном ветру руки и ладонями вытер с лица ротмистра соленую, быстро текущую из глазниц влагу.

Казаки били прикладами окна тюрьмы. Стекла звенели и рассыпались в морозные, ледяные осколки у ног. Мат, смех висели в воздухе. Костры полыхали ярко и жадно, огонь рос, гудел, в пламя летело все, что подворачивалось под руку – выломанные из стен доски, оконные рамы, ящики из-под капусты и лука, тюремные, никому теперь не нужные бумаги из сейфов и шкафов, раскуроченные столы и стулья из чиновничьих кабинетов. Огонь жадно жрал человеческие изделия, отбросы, мусор, вздымался все выше в смоль зимней ночи. Искры разлетались в стороны, крошились оранжевым зерном, золотым обжигающим песком. Никола Рыбаков протянул руки к огню, повертел их, погрел, выдохнул:

– Красота-то неописуемая, а!.. Как думашь, ротмистр?.. Слобода?.. Слаще слободы нетути никаво, так?.. Верно балакаю?..

Узник глядел прямо на огонь белесыми, затянутыми серой плевой неподвижными глазами. Так бы Будда глядел на огонь.

Рыбаков всмотрелся в лицо узника. Ротмистр был слеп. Он ослеп в ургинской тюрьме в камере без единого окна, просидев без света, в темноте, без малого два года.

И настала тишина. Настала такая тишина, которой не знала Урга.

Такую тишину знала степь.

Горы знали такую тишину.

Умирающие больше не стонали. Кони больше не высекали искр из камней мостовых. В морозном небе молча висела Луна. Ее желтое раскосое лицо, изрытое морщинами вечности, насмешливо скалилось, видя жалкие страдания насельников Земли.

Венчание с тьмой

Если ты провезешь хоть три шага колесницу Майдари, ты возродишься для жизни в его будущем царстве.

Монгольское поверье

Пламя в светильниках колыхалось, таяло, медово вспыхивало, испуганно билось на сквозняках, будто вздрагивали чьи-то живые тонкие, насквозь просвеченные пальцы. Статуя нефритового Будды, гладкого, словно облитого маслом, переливалась, светилась, – так светится изнутри разрезанный на дольки лимон. Пахло сандалом, воском, свечным нагаром, медом. Ламы в ярких, ослепительно-праздничных одеяниях казались вестниками небес, слетевшими на землю. Длинные атласные рукава ниспадали до полу; ало-золотистые, густо-синие, небесно-голубые, бруснично-красные, перламутрово-малиновые дэли наполняли храм Цогчин цветным, праздничным безумием – будто гигантский павлин, внесенный под своды святыни, внезапно развернул свой драгоценный хвост. Гудение голосов лам поднималось ввысь, к потолку. Быстрый шепот тайных молитв пронизывал теплый, маревом плывущий воздух.

В Гандан-Тэгчинлине служили благодарственный молебен.

Лама с красивой, в виде птичьего когтя, ярко горящей в полутьме золотой серьгой в коричневом ухе стоял ближе всех к священному бронзовому Очирдару – Будде Ваджрахраре – Держателю Молнии. По стенам висели новогодние дарцоги – разноцветные хвосты и тряпицы из тонкой халембы; на них тонкой китайской кисточкой были написаны, а то и вышиты черным шелком благодарственные молитвы и знаменитое, вечное как Вечная Белая Гора Канченджанга, тибетское заклинание: «ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ». Лама с золотой серьгой вздрогнул и обернулся, когда сквозняк усилился: сзади него, в храмовой стене, тихо приоткрылась дверь. Холодный зимний воздух, ворвавшийся снаружи, взвил пламя светильников, пошевелил полы ярких дэли, халатов и накидок лысых лам, старательно поющих хвалу великому Майдари.

Огромные священные трубы исторгли басовые сиплые звуки. Башкуры – храмовые кларнеты – заливались, как соловьи. Лама, стоявший сзади Золотой Серьги, наклонился к нему и тихо прошептал:

– Доржи-гэгэн, к вам пожаловали. Незаметно выйдите. Знаете, Захадыр горит?..

Человек с золотой серьгой в мочке осторожно сделал шаг, другой вбок, к полуоткрытой двери. Лама в винно-красном дэли, улыбаясь, занял его место у бронзового Очирдара, скрестившего бронзовые руки на груди.

* * *

Он скакал на своей белой кобыле Машке, вцепившись мертвой хваткой в повод.

Копыта лошади громко цокали по булыжникам мостовой. Цок-цок, цок-цок. Ему казалось: копыта выговаривают – «цаган-цаган, цаган-цаган». Цаган, белый. Он белый, и глаза его белы. Он здесь Белый Царь – Цаган-Хаган. Он, а не казненный Николай; а не отрекшийся Михаил.

Над Захадыром вился уже слабый, черно-сизый дым. Пожар потушили. Он опоздал.

Он хотел взглянуть на огонь.

Он всегда хотел глядеть на огонь.

«О ты, восстающий из вечного пламени…»– вспомнилось ему начало древнего буддийского гимна. Кто поджег рынок? Ему сказали – базар горел сплошняком, пылали, занимаясь, пыхая черными клубами гари, чадным дымом, бешено летящими искрами – золотым прошивом ночи – амбары, лабазы, лавки, телеги, склады, ящики и сундуки с завезенными товарами, и народ, узнав о том, что Захадыр горит, побежал-потянулся сюда – соблазн утянуть, слямзить, украсть под шумок, в гудении огня, хоть малый кус чужого – да даром! – был неодолим. Мародеры. Собаки. В каждом народе есть свои собаки. Русские собаки. Китайские собаки. Еврейские собаки. Монгольские собаки тоже есть. Кусачие, бессмысленные… клыкастые. А в ночи появляются красные собаки. Трупогрызы. Они едят и треплют трупы, выброшенные за город, к реке, на зады, за лабазы Маймачена, за субурганы Мижид Жанрайсига.

«Цаган-цаган, цаган-цаган», – выбивали копыта кобылы Машки. Он ехал, опустив голову на грудь, уронив ее, как безжизненную кеглю; он думал о своем, о том, что вот он взял Ургу, а борьба не закончилась, а только началась. Темный, черный дым, черное пламя. Внутри. В сердце, что толкается сиротски: тук-тук, тук. «Все еще только начинается. Ты, ты должен быть властителем. Они сами коронуют тебя. Тебя, а не Богдо-гэгэна. Ты должен не хитрить, а ясно, прямо показать им это. И, будучи Владыкой, ты поведешь отсюда войска. На Север. На Запад. На Россию. На Восток. На Юг, через Гоби – в Тибет. На все четыре стороны света поведешь ты свою армию, барон. Все твои предки погибли в бою. Тебе сужден вечный бой. Все началось. Все…»

Он вскинул голову. Прямо перед ним по утренней, седой от инея улице две женщины волокли под мышками, приседая от тяжести, мощные скрутки цветной далембы. Он натянул поводья. Машка заржала. Монголки оглянулись, увидели всадника с выпученными белыми, жуткими глазами – и дали деру.

– Эй! Стоя-а-а-ать! – дико закричал он и, пришпорив кобылу, поскакал за ними.

Монголки, крепко вцепившись в рулоны далембы, бежали прочь, норовя ускользнуть в ближайший проулок. «Лошадь-то быстрее баб бегает, однако». – зло подумал он, нагоняя воровок. Женщины, скорей всего, стащили ткань из разгромленной на рынке китайской лавчонки; все окна лавок были перебиты, со всех дверей сбиты замки, бери – не хочу. Битое стекло хрустело под их башмачками. Одна из монголок обернулась на бегу, чуть не вывернув шею. Ее узкие глазки расширились от ужаса. Белоглазый всадник был совсем рядом, лошадь взвилась на дыбы прямо перед ними.

Ишь ты, какие молоденькие. Молоденькие, хорошенькие… Загляденье. Гладкие смуглые личики, зубки блестят. Вроде смеются, на самом деле – просто задыхаются от бега, ловят ртами гаревой воздух. Он снова взвил Машку на дыбки перед присевшими на корточки на мостовой монголками. Все, девки, отбегались.

Он обернулся к скачущим за ним. Зычно, оглушительно крикнул, и лицо его налилось кровью:

– Сипайлов! Ленька! Бурдуковский! Взять их! Повесить! На базарных воротах!

Он делал на гарцующей под ним кобыле круги вокруг сидевших на мостовой, плачущих, кричащих о пощаде девушек. Леонид Сипайлов и Женька Бурдуковский подскакали, радостно, плотоядно щерясь. Бурдуковский, наезжая конем на сжавшуюся на мостовой ту монголочку, что была посмазливей, проорал барону, игриво и сально-понимающе подмигивая ему:

– Может, поторопился, генерал?!.. уж больно нежна рыбка кунжа-то, а?!..

Унгерн обернул Машку мордой к коню Бурдуковского. Заорал натужно:

– Делай, что велел тебе! И живее! Сам прослежу!

Сипайлов сказал негромко, прислонив своего коня боком к кобыле генерала:

– Зачем ты так сразу, Федорыч?.. Молодухи ж… И – монголки… Не боишься?.. Если б они убили кого… а то – отрезы, да мать же с ними перемать в бога душу…

– Я тебе не Федорыч, запомни. Я тебе – ваше высокопревосходительство!

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство…

Барон попятил лошадь. Она высоко подбирала, переступая, задние ноги. Сипайлов накинул на юную монголку ременный аркан. Перехваченная ремнем под грудки, задыхающаяся, девушка махала маленькими ручками так беспомощно, так жутко-жалко, что у видавшего виды Бурдуковского вырвалось бормотливое: «Ах ты, статуэточка… разобьют…». Ее подруга рванулась было бежать, кинув проклятые отрезы – Бурдуковский сообразил, сжался в комок, спрыгнул с коня, двумя шагами настиг монголку, закинул локоть ей за горло. Она засучила ногами, не завизжала – заскулила, как щенок.

Сипайлов, кряхтя, кидая невнятицу ругательств, и русских и монгольских, втащил заарканенную девчонку на коня, кинув поперек седла. Бурдуковский вязал другой монголке руки, обвязывал их арканом, что бросил ему Сипайлов, ладил другой конец аркана к конской сбруе, чтоб тащить за собой беднягу волоком. Унгерн глядел на все их действия прищурясь, легко, победно усмехаясь. Его легавые всегда кинутся на добычу, едва крикнешь: «Ату ее!»

Сипайлов направил коня к тлеющему рынку. Бурдуковский поволок за собою по мостовой визжащую пленницу. Барон, скалясь в волчьей улыбке, поскакал за ними следом. Так, все пятеро, они подъехали к воротам рынка. Обгорелые бревна, массивные, устрашающие, нависали над заиндевелыми уцелевшими бочками с бурятским медом, выкаченными за ворота. У бочек сидела бурятка в сибирской волчьей дохе, безумными глазами глядела вокруг; ее седые космы выбивались из-под охотничьего мужицкого треуха. Она тихо скулила, причитала: «Ой-е-е-е!.. Ой-е-е!..» Сипайлов сбросил на землю девушку с седла, будто бы та была куль, мешок с сушеными грибами или с таежной облепихой. Девушка дернулась, сжалась в комочек на мостовой, затихла. Та, которую Женька-палач тащил волоком на собой на аркане, уже перестала визжать.

– Давай! – крикнул Унгерн.

В его лицо уже нельзя было взглянуть.

Старая бурятка и не смотрела. Она не видела его лица. Она качалась из стороны в сторону, плакала, тихо выла. Сипайлов спрыгнул с коня, подбежал к сваленным у ворот в неряшливую кучу пустым мешкам, выдернул из-под мешков веревку, подергал, щупая на прочность. Веревка была отменная, свитая из кяхтинской пеньки. Монголки остановившимися глазами глядели, как страшный белоглазый человек – не человек вовсе, а дикий зверь, а докшит, один из Восьми Ужасных, охраняющих Будду от гибели, вытаскивает из кармана нож с широким лезвием, бросает через плечо, кричит:

– Разрежь веревку!

Сипайлов ловко поймал нож, разрезал вервие одним хищным взмахом. Живо сладил две петли. Перекинул через ворота; укрепил. Подкатил ногою обгорелое бревно прямо к перекладине. Снова этот крик, дикий, надсадный:

– Обмотай их краденой далембой! Укрась напоследок! Чтобы все видели и поняли, за что!

Сипайлов понял. Быстро вскочил на коня, ускакал. Монголки заплакали, заверещали. Они понимали по-русски – и все поняли, что выкрикнул этот белоглазый цаган орус, неистовый шагоусан. Пока они ревели и махали руками, пытаясь разжалобить неподвижно сидящего на лошади Унгерна и кусающего губы, бледного как игольчатый иней Бурдуковского, прискакал обратно Сипайлов – с двумя отрезами под мышкой. Схватил за концы; одним махом развернул перед всадниками и рыдающими монголками. Кроваво-алый и индигово-синий шелк, полыхнув, озарили всю серую, обросшую мохнатым сизым куржаком утреннюю улицу.

Со сгоревшего рынка доносился запах жареной баранины. В мясных рядах сгорели запасы мяса. Девушки заплакали сильнее, громче. Сипайлов свалился с коня кубарем, подбежал к девчонкам, грубо обвернул одну синим шелком, другую – кровавым. Они обе, дрожащие, с заплывшими от слез глазами, стали похожи на принцесс, которых ведут в храме Цогчин к венцу.

– Вздергивай! – заорал белоглазый докшит.

Лошадь заржала, показывая в дикой веселой улыбке все желтые зубы. Сипайлов подтащил упирающуюся девчонку, обвернутую синим шелком, к петле. Ногой пнул, плотно пригнав к обгорелым бревнам ворот, высокий почернелый ящик – в нем, должно быть, из Слюдянки везли в Ургу замороженных омулей, сигов или ленков: все ящики были усыпаны прилипшей к доскам мелкой серебряной чешуей. Толкнул монголку к ящику: влезай! Она повернулась, все ее смуглое личико, сморщившись, превратилось в сплошной ужас. В маску ужаса – такие носят, надевают, размалеванные, дикие, на священном празднике Цам, когда играют мистерию жертвоприношения богам. Она поглядела в лицо Унгерну. Унгерн поймал глазами ее глаза – двух мечущихся, загнанных в сети рыбок-мальков.

Ли Вэй. Она похожа на Ли Вэй. Зачем она так похожа на Ли Вэй. Ли Вэй одна, и никто не смеет походить на нее.

Сипайлов силком втащил упирающуюся девушку на ящик. Она чуть не упала с него, когда он накидывал ей на шею петлю. Бурдуковский даже не стал искать ни ящика, ни плахи, ни обгорелого ларя, чтобы выбить их из-под ног висельницы; он поступил проще – набросил петлю на шею другой монголки, забежал за ворота и потянул на себя веревку. Женское тело, обернутое кроваво-алой далембой, поползло вверх; монголка распялила рот в беззвучном крике. Ее язык вывалился на щеку, раскосое лицо мгновенно посинело. Ноги дернулись дважды, повисли, пальцы крючились судорожно. Девушка в синем смертном наряде не смотрела на смерть подруги. Она смотрела в лицо Унгерну.

Сипайлов одним ударом ноги выбил из-под нее ящик. Попробовавшие огня, некрепко сколоченные доски, гвозди, щепки, рыбья чешуя разлетелись, брызнули в стороны. Повиснув в петле, монголка бессознательно, судорожным движеньем поднесла руки к горлу, пытаясь ослабить хватку петли. Перебитый веревочным жомом шейный хрящ свернул ей голову набок – так охотник сворачивает башку убитой утке. Индиговая далемба синими струями стекала с ее груди, с бедер. Она дергалась, вися, немного дольше, мучительней, чем ее товарка. Она не хотела умирать.

– Ли Вэй, – пробормотал барон, повернул лошадь, встряхнувшую заиндевелым белесым, будто седым, хвостом, и поскакал прочь от ворот Захадыра.

Сипайлов и Бурдуковский, не оглядываясь, поскакали вслед за генералом.

Старая бурятка все сидела у бочки с медом, раскачивалась из стороны в сторону, подвывала, шептала непонятные, будто шаманские, заклинания.

Две молоденькие монголки, своровавшие шелковую материю из разбитой китайской лавки, висели на воротах Захадыра еще целую неделю, устрашая народ. Их лица-маски, распухшие, чудовищно посиневшие на лютом морозе, пугали детей. Вороны выклевали им глаза. Они справляли свой, посмертный праздник Цам. Ветер трепал черные, с синим отливом, густые волосы.

У девушки, обернутой в синюю далембу, в смоляных косах бело светились седые пряди. Когда ее вешали, она поседела, а люди, таращась на мертвое тело, думали: куржак посеребрил девичьи косы, знатные морозы стоят в Урге в этом году.

* * *

– Оставь меня одного, Максаржав.

– Изволь, Дамби-джамцан.

Максаржав поклонился и вышел. Джа-лама остался один в комнате с высокими сводами.

Итак, Унгерн взял Ургу. И сейчас печется о монголах и об их будущем так, как если бы он сам был монгол.

Печется или делает вид? Джа-лама повертел на пальце кольцо с ярко-синим прозрачным камнем. В перстне Ригден-Джапо, по поверью, тоже горит сапфир. Унгерн говорил – сапфир был и в кольце царя Соломона, и внутри кольца, по ободу, царь приказал выгравировать надпись: «ВСЕ ПРОХОДИТЪ».

Все пройдет, пройдет и это. Пройдет барон Унгерн с его сумасшедшими войсками, с гуртами его казаков и мужиков, ставших под ружье сражаться «за Царя», с его Татарской сотней и Тибетской сотней, оголтело мчащимися по опустелым улицам напуганной новым завоевателем столицы. Войны набегают и откатываются, как кровавый прибой, люди убивают друг друга, а потом опять любятся и рожают, и все начинается сначала.

Что такое время, Дамби-Джамцан? Ты знаешь об этом?

Синий камень ярко высверкнул, резанул по глазам, погас. Он вспомнил – во лбу каменного Будды, того, что сидит, скрестив ноги, в одном из знаменитых храмов Лхасы, сверкает сапфировый Третий Глаз. Возможно, времена сменились, и Третий драгоценный Глаз выковыряли захватчики, украли ночью воры, и Будда не зрит более ни прошлое, ни будущее. Настоящее увидеть – и то смертному не дано. Только Богу.

Джа-лама вскинул голову и поглядел на часы. Скоро должен прибыть его верный Доржи. Он привезет ему известие от Ружанского.

Тихо, не думай. Мысли тоже звучат. Посвященный их может подслушать. То, что затеяли Иуда и Ружанский, опасно – в том случае, если их откроют. Зачем Иуда приезжал к нему со своим братцем-атаманом и с его молоденькой женой? Девчонка, сразу видно, неглупая, глазами так и стрижет. А хорошенькая. Такие смазливые нравятся мужскому сословию. Да, Терсицкая из тех женщин, что, проходя по жизни, лишают покоя и разума мужчин, а порой и отнимают у них жизнь; он знал немного таких женщин – калмычку Эрле в Астрахани, из-за которой насмерть дрались пьяные купцы в кабаках, японку Марико, переходившую в Маньчжурии из рук в руки, пока ее не прибрал к рукам русский генерал Завьялов, взятый в плен и расстрелянный в Иркутске сразу после Колчака; и русскую красотку Зазу Истомину, салонную певицу, что исполняла старинные русские и цыганские романсы, крася губки бантиком, прижимая маленькие игрушечные ручки к полуобнаженной, фаянсово-белой груди: ее первый муж повесился из-за ее похождений, ее второго мужа застрелили на дуэли, ее третий муж пропал без вести в лесах Хамардабана, оставив записку: «Хочу найти тебе, божественная моя, волшебной красоты лазурит». Самоцвет для любимой жены он не нашел и обратно не вернулся – скорей всего, его задрал медведь-людоед или загрыз барс. Джа-лама был с ней, с Зазой, всего две ночи. Он запомнил две этих коротких летних ночи на всю жизнь. Дело было не в страсти, которую он к ней испытывал и которую она показывала ему. Она и в угаре вожделения оставалась странно недосягаемой, вызывающей тоску, исторгающей у мужчины, обнимавшего ее, слезы сожаления – по недостижимо прекрасному, колдовски небесному.

Да, таких женщин он знал; и точно такой была еще одна женщина – китайская принцесса Ли Вэй, жена барона Унгерна. Барон прожил с ней всего ничего; зачем он исковеркал ей жизнь? Ее убили – после того, как Унгерн выгнал ее. Да, он выгнал ее, по китайскому обычаю отправив к родне с сундуками разного добра и с утешительно-толстым кошельком, и, наверное, она плакала в одиночестве; и, может быть, милостив к ней был тот, кто навек избавил ее от страданий брошенной женщины.

Внизу, под окном, кто-то длинно, протяжно свистнул. Джа-лама вздрогнул, встал быстро и резко, как подброшенный пружиной, осторожно подошел к окну. Чуть отодвинул рукой гардину. То, что он увидел, произошло так стремительно, что ему показалось – он видит кадр из синематографа.

Сторожевой всадник в островерхой шапке, как влитой, сидевший в седле на коне под окном Дамби-Джамцана, оглянулся на свист. Он не успел сдернуть винтовку с плеча. Стрела просвистела, и в ровно в это самое время перед мордой коня часового быстро, резво проскакал еще один конь. Ярко-синее, будто фосфоресцирующее в ночи, развеваемое ветром дэли. Доржи!

Стрела, ты нашла, кого искала?

Кого ты нашла, стрела?

Часовой качнулся вперед, на мгновение закрыв телом синее дэли, и стрела вонзилась ему прямехонько между лопаток. Он вскинул руки. Через стекло не слыхать было предсмертного хрипа… или крика. Валясь грудью на изогнувшуюся в ржанье шею коня, он пытался удержаться в седле – не смог. Безобразно, жалко сполз на землю, и нога его застряла в стремени, вывернутая, как у тряпичной детской куклы. Доржи не спрыгнул – выпрыгнул из седла вмиг; подбежал к убитому, на ходу выхватывая из кармана дэли револьвер, наставляя его в темноту. Никого. Тишина. Ни свиста. Ни топота копыт. Только изморозь звезд в зените. Только мертвый часовой на земле, со стрелой в спине, и оперенье дрожит на ветру.

Джа-лама, застыв у окна, как мертвый, следил, как пятится к крыльцу замка Тенпей-бейшин Доржи, слепо целясь то туда, то сюда, резко поворачиваясь: ну же, где ты, убийца!.. – и раз, другой для верности выстрелив в кромешный мрак. Дверь хлопнула. Выскочили двое часовых, стали беспорядочно палить в пустоту. Доржи жестом остановил их, влетел в двери синим вихрем.

– Они убили часового! Зачем?!

Джа-лама все еще стоял у окна. Так и не повернулся к Доржи.

– Глупец. Они хотели убить тебя. Ты им не нравишься.

– Кому?!

– Тому, кто это с тобой хотел сделать.

– Послушай, Дамби-Джамцан. – Молодой лама перевел дух. – Если ты с нами – то послушай! Если ты с Унгерном… то…

– Я? – Джа-лама обернулся от окна. Его тяжелое, одутловато-неподвижное лицо напоминало медную маску. – Я был с ним. Я устал от него. Хотя, знаешь, если он попросит помощи под ножом врага, который захочет рассечь ему грудь, чтобы вырвать сердце, – я подойду и размозжу череп его мяснику. Но Унгерн чужак, Доржи. Унгерн – сумасшедший немец. Я чувствую в себе кровь моих предков. В нем я чувствую кровь его предков. Его предки не дают ему покоя. Они загрызут его изнутри, если он не будет все время варить на земле кашу смертного боя.

Доржи задыхался. Он был бледен, бледность проступала сквозь медный закал аратской кожи. Золотой коготь серьги в ухе блеснул хищно.

– Ты тоже варил кровавую кашу в котлах земли, Дамби-Джамцан. Я не об этом. Послушай! Мне кажется, женщина, которая завербована Ружанским и работает на нас, на самом деле работает еще на кого-то другого. Хотя она незаменима, она… – он сглотнул слюну. – Она в самом сердце ставки, в самом логове… но… мне кажется… у меня нет доказательств… Ружанский заподозрил ее… он видел нечто…

– Что видел поручик? Договаривай.

Джа-лама отвернул медный тяжелый лик к ночному окну. На столе перед маленькой статуэткой Очирдара тихо тлела красная ягода лампады.

– Она обливалась водой на берегу Толы… мылась… и поручик случайно оказался рядом – привел на берег почистить коня… Я не знаю, может быть, поручик приставал к ней! – Лама выпрямился. – Мужчине, не пошедшему путем Четырех Истин, не возбраняется ведь быть подверженным земным соблазнам? Как бы там ни было, поручик увидел у нее на теле знак…

– Договаривай.

– Все могло быть. Поручик мог спустить у нее с плеча ворот платья, пытаясь поцеловать ее… а может, она разделась, стояла на снегу, под солнцем, растиралась снегом, зачерпывала воду ковшом из проруби, обливалась… и Ружанский смог все, всю ее хорошо рассмотреть…

– Договаривай! Какой знак?

Молодой лама прямо смотрел в узкие прорези глаз в недвижной огрузлой сизо-красной маске.

– Знак «суувастик», о достопочтенный.

Голоса казаков. Осип Фуфачев

А куда ж они все деваются? А и не знает никто. Кто бы знал – так того я б сам спытал. Иуда Михалыч с меня, оно конешно, может всю шкуру спустить, ежели я буду плохо искать; так ведь и какие тут поиски, опосля взятия Урги-то. Мы-то тут, в лагере, торчим, а кто и по Урге шастает, какие казаки совсем с умишка спрыгнули, распоясались, сердешные, по борделям ихним приударили, дома жидов бедных мутузить начали, убивать всех направо-налево… ну, негоже это! Право слово, негоже! Я б, может, тоже б с девкой какой с радостью обхватился бы, да… эх-х-х… Да нельзя. Не красно это все. Воротит с души меня. И вроде б похоть одолевает, а как представишь, што все – без любови, без приятства… и застревает каво-то, инда рыбья кость в глотке. И потом… на горе я тут ее встретил… барыню-то атаманову… да каво там барыню!.. барышня она, одно слово, барышня, ласточка, так и летит над землею…

Так и мотается она передо мной. Так и стоит. Даже ежели ее нетути рядом. И я хочу все время на нее глядеть… век бы все на нее, милушку, так и таращился.

Казаки смеются. Никола Рыбаков – так тот прямо на смех меня поднимает: што, бает, ушанка-то совсем у тя съехала набок?!.. каво ты все время по лагерю мотаешься, как маятник, так тебя к атамановой юрте-то и тащит, как на вожжах?!.. И я, штоб стыд шибко за щеки на хватал, гогочу вместе с ними, и даже громчей их стараюсь. Как конь ржу. Смехом хочу тоску заглушить. И то, я паря сильный. И мне справную, славную девку надо, свою, конечно, – не чужую…

Катя… Катя, Катерина… Разрисована картина… Э-э-эх, и влип я, как конь в болото по самые бабки…

И на ноже, на том найденном-то ножичке – эх, экая девка-то соблазнительная выцарапана… да барон, тиран, ножик быстро отобрал… ну, ему важней…

Катя, Катюшенька, если б ты знала, куда люди у нас проваливаются, как под землю… А может, и впрямь – под землю?!.. Каво мы тут, грешные воины, бедные солдатики, знаем-ведаем о тутошних обычаях-нравах?!.. Да ведь ежели бы мы тут, как пролазы, все ходы-выходы знали, ну, тогда еще… Барон в Урге кочевряжится, приговоры, как конфекты в Пасху, щедрой рукой раздает… людей губит – ужасть!.. и мнит: страхом я подчиню, страхом все возьму… Врешь, барон, страхом все не возьмешь! Страхом – только себя утешишь, да и то на минуту.

А народ исчезает. Вчера вон хорунжий Елизаров пропал. Нет, не убежал, не ускакал в Ургу, не-ет! Сидел в палатке, играл с солдатами в подкидного, потом встает, спинушку разгинает, и – на волю: «Куда, паря?..» – «До ветру!..» – «До десяти сочтем, ежели позжее возвернешься – десять щелбанов в лоб, считай, заработал!..» До десяти досчитали – нет мужика. До двадцати – нет. Ждут минуту, две, ждут полчаса – Елизарова нету! Неладное заподозрили. Шасть все из палатки – в степь. Ау, ау! Да каво ау?.. И след хорунжего простыл. Как корова языком слизала.

Ох, докопаюсь я до этого людского воришки, я буду не я, Осип Фуфачев Ефимов сын. Ох, докопаюсь! И пущай это не человек вовсе, а какой-нибудь ихний Жамцаран саблезубый, морду скалит, из глаз огонь мечет, косточки людские хрупает. Нечистая сила – есть она! Куда ж она с матушки-земли так просто денется?! Найду я его, этого лешего. Найду – ох, берегись! В куски изрублю… живого места не оставлю… и хоть бы крик Елизаров подал, хоть бы уткой крякнул, хоть бы – клок одежки на снегу найти, хоть бы – кровушки пятно… Ничего… ничего. Был – и нету.

* * *

Когда Семенов явился, она бросилась ему на грудь. «Уедем! Прошу тебя, Триша, уедем! Покинь Унгерна! Мне снятся нехорошие, страшные сны! Мы погибнем, Триша! Мы погибнем… Азия не спасется, Азия – не оплот… Унгерн задумал плохое, гибельное дело! Мы никого не победим! Мы не победим эти дикие красные армады! Все обречено, Трифон!.. Умоляю, уедем! Мне снится…» Муж отодвинул ее от себя, окинул холодным взглядом, и Катя съежилась, опустила голову, золотистые волосы упали ей на лоб, на щеки. «Выпей лекарство. Валерьяновый корень на спирту… В аптечке…» Катя подняла глаза. «Я уже выпила». По ее щекам катились слезы. Раньше Трифон вытер бы их ладонями, пальцами, собрал губами. Сейчас он стоял каменно. Равнодушно глядел на нее.

А немного времени спустя пришел Иуда. Катя, неряшливо одетая, вялая, сонная, не могла глаз поднять на него. Ей казалось – он, Иуда, ей опять снится. Она смущенно отворачивалась от него. Он куда-то отлучился вместе с Семеновым, потом явился опять. В полумраке юрты вкусно пахло жареной рыбой – казаки наловили рыбы в незамерзающей Толе, Семенов сам, налив масла на огромную, как монгольская Луна, сковороду, зажарил ее. Катя не стала есть рыбу, отказалась. Атаман грыз рыбу с костями, с хвостами и жабрами, его крепкие зубы мололи рыбьи кости, как мельница.

«Иуда Михайлович, поешьте рыбки», – слабым тонким голоском сказала она. Иуда молчал, сидя на корточках у остывшей сковороды. Взял руками кусок сига, отправил в рот. «Не особенно костлявая. Вкусная. Вы сами-то ели, Катерина Антоновна?..» Она промолчала. Не хотела с ним разговаривать. Семенов опять исчез из юрты. «Где Трифон?» Ее голос был сух и холоден. Так же холодно отвечал Иуда: «Атаман у Романа Федоровича. Они готовятся к торжеству во дворце Богдо-гэгэна». Катя отвернулась к стене, отупело глядела на узоры монгольского ковра. Вздрогнула, когда на ее плечи легли руки Иуды.

Он не отнимал руки. Она не двигалась. Он не поворачивал ее к себе силком, ничего не шептал ей. Не прижимался к ней грудью. Он стоял, только лишь держа свои руки на ее плечах.

И, когда тонкая ткань ее домашней курмы прожглась насквозь огнями его ладоней, она обернулась к нему быстрее молнии.

Семенов мог войти в юрту с минуты на минуту. Губы впивали и вбирали губы, так втягивали, так прилипали, влеплялись, втискивались, задыхались, торопили: скорее! скорее… Иуда провел губами по закинутой шее Кати, полы ее халата разошлись, он припал к ее груди. Она прижимала к себе его голову. Он снова приник к ее губам, как умирающий в пустыне. Его язык жаркой жадной рыбой вплыл в ее задыхающийся рот. Она, собрав все силы, резко оттолкнула его от себя:

– Уходите!

Ганлин играет

Нет. Не помогает ни курево. Ни молитва. Ни призывание великих предков. Ни бурятские наркотики. Ничего не помогает мне, если я вижу, как рушится гнилой и жалкий мир, – а так хочу сделать его сильным, свежим, жарким, победным.

Мир, земля моя, не выживет, если не нальется новой силой.

Эта сила – великая мистика Желтой Расы.

Сначала по лику земли растеклась Черная Раса. Она залила все земное пространство жаждой и весельем первобытной охоты.

Потом на земле воцарилась Белая Раса. Она подмяла под себя Черную. Она, бледная и нежная, взяла хитростью и волей, победила игрой коварного ума. Не только; она взяла поэзией и лаской, она научила людей обманному слову «любовь». Иисус, Он был арамеец, семит; он был Богом Белой Расы, и что? Где Его Царство? На небесех и на земли?

Исхудали… истончились… одряхлели…

Нас выпило время. Оно выстрелило нам в затылок.

Но мы все не падаем. Мы, с простреленной головой, все пытаемся оглянуться.

На время, которое нас расстреляло. На время, которое стоит и смеется впереди.

Мы попали в безвременье, и мы должны уйти.

А за нами идет, накатывает огромной волной великая Желтая Раса.

И я, сумасшедший, хохоча во все мертвое горло, подняв свои мертвые руки, приветствую ее.

Потому что я – ее воин, ее солдат, ее цэрик.

Плох тот солдат, что не желает быть генералом.

Я уже генерал. Но я белый генерал. Я хочу быть Генералом Будды. Генералом Гоби. Генералом Тибета.

Может быть, ты хочешь стать Царем Всея Азии?

Может быть, и хочу. Мне запрещено говорить и думать об этом. Я просто делаю свое дело.

Свое страшное, кровавое дело.

Ибо за меня его не сделает никто.

Иди, Желтая Раса. Приди. Это мы, жестокие недоумки, отвергли твоего нежного, солнечного Будду. А ты – ты примешь Христа. Ты примешь Его и полюбишь. Ты распахнешь перед Ним, как распахнула передо мной, ничтожным рабом твоим, просторы сердца своего. Ты повернешь перед Его ясным взором перстень Ригден-Джапо. И повернется время. И повернется земля. И повернется судьба.

* * *

Единственный выход – уехать. Сказать Трифону все.

Она, как загнанный зверь, оглядывалась вокруг себя. Успокоиться. Ей надо успокоиться. Ей надо на воздух.

Ее осенило: Гнедой. «Лошадушка моя, коник мой золотой…»

Она оседлает Гнедого и поскачет в степь. И там, в бешеной скачке, она забудется, она выплачется, она изольет душу ветру, простору, небу.

И, скача на коне, она придумает. Все на ветру, на просторе придумается само, что надо делать.

Она надела на себя короткий штопаный тырлык. Забрала волосы под тонкий ангорский платок, сверху надела островерхую монгольскую шапку, которую подарил ей Трифон. Светлые волосы скрылись под платком и шапкой, и она стала похожа на монголку – с обветренным, посмуглевшим лицом, с жаркими карими глазами.

Пусть мужчины играют в свои вечные кровавые игры. Играть им не переиграть. Она покинет их. Она покинет их всех. Она покинет Трифона, вернется в Петроград, к отцу. Правда, для этого надо проехать через всю бурлящую, сошедшую с ума Россию, взрезанную, как рыба. Как та рыба с Толы, которую давеча жарил Семенов.

Она так и подумала: «Семенов», – о муже, как о чужом.

Взяла маленькую плетку с гвоздя. Повесила обратно. Разве тебе нужно погонять Гнедого, хлестать его? Он же слушается одного прикосновения твоей руки. Ты же умеешь с лошадьми. Ты знаешь волшебное слово. Вот хлебца возьми с собой, чтобы, если конь проголодается, прикормить его.

Катя отломила от монгольской лепешки, которую испекла нынче Марья Зверева и угостила свежим хлебом атамана, большой кусок; сунула в глубокий карман тырлыка. Ее пальцы наткнулись на коробок спичек. Она хотела выложить спички – зачем они? – но не выложила, подумав о том, что, может быть, доскачет до пустынного, укромного местечка в степи, спешится и разведет там костер. И будет долго, долго глядеть на огонь. Огонь успокаивает. Огонь открывает Третьему Глазу бесконечность миров, как здесь говорят монголы.

Она, крадучись, вышла из юрты. Гнедой, смирно стоявший у коновязи, обрадованно заржал. Он был уже оседлан – значит, атаман уже с утра ездил на нем куда-то. Катя отвязала коня и легко вскочила в седло. Тронула поводья. «Ступай, миленький, тихо ступай. Когда за юрты отойдем – там волю себе дадим».

Она медленно, чинно выехала в степь. Натянула поводья, прикрикнула в ухо коню, ударила его пятками: н-но-о, давай, милый! Гнедой взял сразу с места в карьер. Его бег был красив и изящен. Он скакал стремительно, вытянув точеную голову, далеко выбрасывая передние ноги, распустив хвост по ветру, и Катя пригнулась к нему ближе и обняла его за шею.

Ее пронзила мысль: вот так обнять Иуду. Вот так прижаться к нему… и отдаться ему. До конца.

Она зажмурилась. Снова несильно ударила пятками коня. Копыта взвихряли снег. Солнце стояло посреди ясного, безоблачного неба, взвиваемый копытами снег мятными иглами-брызгами летел в лицо.

Степь расстилалась перед ней, безлюдная, первозданная, такая, какой она была здесь от сотворения мира. Катя ощутила себя песчинкой, затерянной в беспредельном белом просторе.

«Я… жена твоя. Твоя, Простор. Я жена Простора. Могучего, властно забирающего душу Простора – седого старика с пронзительным взглядом… с белой бородой, которую нещадно треплет ветер. Таким был старик-волшебник, хаган Ульген на монгольском празднике Цам – про него рассказывал Трифон… Цам… Как удар гонга: цам-м-м-м…»

Катя содрогнулась. Мышцы коня, его спина горячими буграми плыли, перекатывались под ней. Она еще не знала мужской власти. Мужской жестокости. Трифон совсем не деспотичный муж. Трифон еще щадил ее, еще не показывал ей, где раки зимуют… А что, если он узнает?.. Узнает – что?..

Ничего же не было. Ничего. Ничего. Ничего…

Бежать. Бежать отсюда куда глаза глядят. Во Владивосток. За границу. В Париж. В Америку.

Все равно эта страна уже погибла.

Россия погибла… а она?!

Она скакала, низко пригнувшись к шее коня, так, что опушка островерхой шапочки касалась лоснящейся конской шкуры. Снег, залитый солнечными лучами, слепил глаза. Катя прищурилась и поглядела на небо. Около солнца стояло забавное, немного зловещее круглое гало – три цветных кольца: голубое, черное и ярко-золотое. «Солнце будто золотой глаз в крыле махаона», – подумала Катя и крепче обняла коня за шею.

Сколько она так скакала, отдаваясь ритму скачки, постепенно забывая обо всем на свете, кроме стремительного бега коня, кроме слепящей белизны степи, раскинувшейся кругом? Она не помнила. Небо стало напоминать цветом сначала темный лазурит, потом – яркий сердолик. Солнце садилось. Лицо Кати раскраснелось от ветра и холода – мороз усиливался. Конь тяжело дышал, храпел. Она испугалась: неужто загнала беднягу?!.. остановись, Катька, ты совсем потеряла голову, так же нельзя безумствовать… – осадила Гнедого, он как-то странно споткнулся, взбрыкнул, неудачно подвернул ногу, дернулся от боли всем крупом, и Катя, сброшенная сильным судорожным движеньем коня, упала со всего размаху в чистый синий снег.

Она ахнула и застыла, прислушиваясь к себе. Сломала руку?! Ногу… Конь стал как вкопанный. Катя осторожно перевернулась в снегу. Нет, кажется, нет… ничего не болит… резкой боли нет, слава Богу, не переломалась, только сильно ушиблась… Она, уцепившись за повод коня, закусив губу, сморщившись, поднялась. Тырлык весь вывалялся в снегу. Она вспомнила, как они с Иудой лежали в снегу в Да-хурэ. Ей показалось – это было давно; в прошлом веке; в другой жизни. Потирая ушибленное колено и кисть руки, она огляделась вокруг.

Белизна. Белизна на сто миль кругом.

Белизна – и больше ничего.

Какой же белизна может быть чистой! Это простыни Будды. Будда родился, и его завернули в них, туго спеленали. Она подумала о том, что хотела бы ребенка от Иуды. Такого же смуглого, чуть раскосого… такого же бешеного. Она кормила бы его, а он бы сердито кусал ее грудь.

Волна горячей крови кинулась ей в лицо. Она прижала руки к лицу, к глазам, будто кто-нибудь здесь, в безлюдье, смог подсмотреть ее смущение.

– Эй, Гнедышка, что ж нам делать-то?.. вот это прискакали… далековато мы забрались, милочек… Обратно бы поворачивать надо…

А куда?! Куда она должна была повернуть?!

Никуда. Или везде.

Только белый плат степи. Венчальная фата. Всегдашняя свадьба неба и земли. Ей показалось, что от снега слабо пахнет полынью – и губами Иуды.

– Гнедышка… гляди, одна степь кругом…

Конь ласково заржал в ответ. Катя взяла его за повод и повела. Куда она побрела с конем в поводу, увязая в снегу? Она не знала. Куда глаза глядят. Зимнее солнце медленно скатывалось к краю земли большим золотым блином с небесной раскаленной сковороды. Холодало. Катя стянула зубами рукавичку и погрела пальцы дыханием. Снова сунула задеревеневшую руку в голицу. Конь, он должен вывезти ее. Конь, он же знает дорогу домой! Или… не знает?..

Снег был не особо глубокий – ветра сдували с плоского блюда степи снеговой покров, обильных снегопадов не выпадало в последнее время. Катя не помнила, сколько она так брела, держа Гнедого за повод. Снег набивался ей за голенища сапожек, искрился перед нею сначала густо-золотым, потом оранжево-алым, потом слепяще-багряным: закатное солнце уже исчезало за горизонтом. Ночь, ведь это наступает ночь, Катя. Ты замерзнешь здесь, в степи, Катя. Ты замерзнешь… как в той песне… в той, далекой… как тот ямщик…

Крупные, невыносимо яркие звезды замерцали, вспыхнули над ее головой в лиловом морозном, прозрачном колодце неба. Она задрала голову. Прищурилась. Она не думала об отце. Она не думала о той, умершей, прошлой беспечной жизни. Она не думала о Трифоне. Она не думала о погибшей России.

Она думала об Иуде.

– Иуда, – сказала она вслух, и захолодавшие губы не повиновались ей, – Иуда, как жалко, что я… что мы не… Что я не успела стать твоей…

Влево, вправо. Искры снега угасали. Белый костер потухал. На безбрежную степь ночь набрасывала темно-синий плат. Ущербная Луна лила тусклый серебристо-голубой свет на белую тоскливую равнину. «Волки, – подумала Катя с ужасом, – сейчас откуда-нибудь, все равно откуда, спереди или сзади, появятся волки. Они придут. Они сядут, поднимут морды к Луне и завоют. Нет, они даже не будут выть. Они просто растерзают меня – и все. Просто кинутся на меня… вонзят когти, клыки…» Она шла и шла вперед, зажмуриваясь – низовой легкий ветерок взвивал снеговой овсюг, швырял ей в лицо, – конь послушно, выдергивая ноги из снега, шел за нею.

Ознобная дрожь порывами налетала на нее, отпускала. Ее лицо горело. Она прижала к лицу голицу и со стоном отдернула руку – кожа голицы задубела на морозе и на ветру, обожгла ей щеку. Ног в сапожках она уже не чувствовала.

Белое поле… белое поле. Ей суждено умереть в Белом Поле – что ж, у каждого своя карма, как сказал бы знающий учение Будды Иуда.

Она не поняла, не осознала, откуда – из-под земли, что ли?.. – появились, всплыли перед ней, отвесно встали скалы. Она остановилась, протянула руку, ощупала серый, с острыми сколами, занесенный снегом камень. Закинула голову… о, голец!.. Зубчатые вершины упирались в уже густо вызвездившее небо. Гольцы… невысокие, правда, но скалы, горы… похожие на красноярские Столбы… здесь, в степи?.. Это мираж. Она бредит.

Она наклонилась и прижалась щекой к холодному камню. Настоящие… заледенелые… Она отряхнула рукавичкой колючий снег с каменной расщелины. Обернулась к понурому коню.

– Гнедышка, миленький… камни… мы можем укрыться тут… мы…

Она вспомнила о спичках. Боже мой, какая дура, как она могла забыть о спичках! Спички, они же в торбе, притороченной к седлу коня… Они сейчас зайдут за скалы, найдут местечко, где можно укрыться от ночного ветра, и она разведет костер… Из чего?.. Да, Катенька, глупышка, из чего, поблизости ни деревца, ни кустика, ни хвороста… Нет, нет, она что-нибудь придумает, она нароет, выкопает из-под снега сухую траву, емшан, бастылы «верблюжьего хвоста»… осеннюю полынь… и подожжет… и хоть немного запылает огонь, и они с конем погреются… перед лицом звезд, перед лицом… смерти?!..

Она завернула за выступ скалы, потянула коня за повод – и споткнулась, и чуть не упала, и зацепилась рукой в голице за камень, и повисла на нем всей тяжестью, и камень пополз вниз, вниз, и конь заржал, и камень упал, обнажая черное отверстие – в ничто, в пустоту.

И Катя ахнула, и присела на корточки, и уставилась в черный прогал, откуда дохнуло неведомым смрадом, приторным, чуть сладковатым. Она беспомощно, снизу вверх, глянула на коня:

– Что, Гнедышка… привяжу тебя здесь… или пойдешь со мной?..

Отверстие призывно чернело и выглядело достаточно глубоким и высоким, чтобы конь без труда мог шагнуть в пещеру. Конь должен войти туда с тобой, а то он здесь замерзнет. И там, внутри пещеры, ты привяжешь его. И насобираешь сухой травы. И разожжешь костер. И ведь это вам вдвоем повезло, Катерина, ведь пещера – это же защита от волков… от мороза… от неизвестности. Вы с Гнедым переждете здесь ночь до утра, а утром… Утром встанет солнце, осветит землю, земля сама укажет дорогу…

– Идем, идем, дружочек… Войди… сюда ступай…

Конь, осторожно перебирая ногами, вошел вслед за ней во тьму.

Она нашарила в темноте привязанную к седлу торбу. Вытащила коробок спичек. Долго чиркала спичками, зажигая одну за другой – в пещере было сыро, странный сладкий запах обволакивал лицо, забивал ноздри. Тьма вспыхивала, озаряемая огнем; снова мрак застилал глаза. Спички гасли. Катя закусила губу. Наконец одна спичка в ее дрожащих пальцах не погасла, сине-золотое пламя судорожно заметалось на сквозняке.

Катя огляделась. У входа в пещеру лежали странные прутья, похожие на розги; они были связаны в плотные пучки, похожие на пучки пасхальных свечей, когда в празднично убранном соборе служит службу Патриарх. Рядом с увязанными в связки прутьями лежали пучочки поменьше. Катя взяла один в руки, понюхала. От пучочка исходил приятный, чуть дурманящий запах. Сандаловые палочки! Она их знала, помнила. Мать зажигала точно такие перед картиной, изображавшей Джомолунгму. Не рассуждая, Катя засунула пучок палочек за пазуху, под тырлык. Огонь гас. Она торопливо поднесла пламя к большому пучку прутьев, зажгла их. Огонь взялся сразу, потрескивая, Катя высоко подняла самодельный факел. Потолки в пещере были высоки – может быть, в два человеческих роста, может, и выше.

– Постой тут, мой хороший, отдохни, погрейся… а я тут осмотрю все!..

Она привязала коня к остроугольному длинному камню, торчавшему из стены. Протянув руку с факелом, освещая себе дорогу, отсырелые стены и каменный сводчатый потолок пещеры, она медленно, нащупывая ногами дорогу, пошла вперед. Сердце ее билось глухо и гулко.

Странный сладкий запах усилился. Кате показалось – она на пасеке. Нет, в закромах, где много меда. Медовый дух забил ноздри. Ей казалось – мед влился ей внутрь, стал поперек горла.

Пламя рвалось и билось на сквозняках, потом внезапно утихло. Она шагнула через невидимый порог, зацепив за него носком сапожка, поняла над головой факел.

И увидела.

Она стояла в огромном пещерном зале. Посреди зала возвышались высокие и длинные каменные плиты. Плиты были плотно придвинуты друг к другу, образовывая подобие гигантского каменного стола, занимавшего почти весь подземный зал. Верхняя часть каменного чудовищного стола была вся устлана листами кованого железа. В свете факела железо отсвечивало желтым, и Кате показалось, что это золото или, может, бронза. В кованых листах были просверлены большие отверстия. Они чернели на золотисто отблескивающем металле, словно огромные черные пауки.

Ее затрясло. Она крепче сжала в кулаке пучок горящих розог. «Нет, нет, не бойся, Катерина, это, скорей всего, алтарь неведомого тебе божества, это священное капище… забытое, заброшенное, здесь поклоняются какому-нибудь неведомому богу…» Заброшенное святилище?! А свежие пучки розог?! А свежий сандал, так заботливо и аккуратно связанный кожаными бечевочками?!

Она сделала шаг к каменному столу. На краю столешницы лежала большая бронзовая ложка с длинной витой ручкой. От ложки сильно, одуряюще пахло медом, и вся она была выпачкана в чем-то липком, блестевшем в свете факела. Катя, дрожа, взяла ложку в руки. Рассмотрела. Ручка ложки заканчивалась маленьким бронзовым черепом. Катя швырнула ложку обратно на стол, бронза упала на оббитый камень со звоном.

И ей показалось – на этот звон в ответ раздался тихий, сдавленный стон.

Будто тихо простонала женщина.

Спина покрылась ледяным потом. Она еще крепче сжала пук пылающих розог в руке, заставляя себя не трястись, не бояться. Ведь она так обрадовалась этим гольцам! Этой пещере! Этой ночи под каменным кровом, без метели, без волков… Она оторвала глаза от стола и обвела взглядом пространство вокруг себя.

По всем четырем сторонам каменного стола сидели люди.

Она задержала дыхание, подавила крик. Люди не шевелились.

Она всмотрелась в них. Сидят… недвижно…

Они были слишком похожи на живых.

Мумии. Скелеты. Истощенные, высохшие, забальзамированные мертвецы.

Катя, дрожа, огляделась вокруг. Всмотрелась во тьму. Дрожал огонь. Дрожало сердце.

Боже… сколько их тут…

Она видела вокруг себя сидящих, стоящих, воздевших руки, прижавшихся к стене, лежащих вдоль стен мертвых людей. Она видела – это скелеты, и они не должны тронуть ее, потому что они…

«Потому что они неживые», – сказала она сама себе помертвелыми губами. Ноздри ее раздулись. Так вот отчего так пахнет сладким! Трупы… покойники…

Она прижала руку ко рту. Ее чуть не вырвало. На губы попала липкая смолка со взятой ею минуту назад со стола ложки. Она слизнула смолку. Мед! А может, смола неведомого дерева?.. Нет, это настоящий мед… Пахнет медом…

«Пахнет смертью, смертью, слышишь ли ты».

Ей показалось – уже пахнет не приторной сладостью, а ароматами смол и курений. Она уже бредила. Ее глаза скользили по мумиям, ощупывали их. Это все были мужчины – тут не было ни одной женщины. Они все были лысы… или наголо обриты. Голые черепа блестели медью в свете рвущегося факельного огня. Катя, приоткрыв рот, бессильно опустилась на пол от ужаса – и так застыла, не выпуская из руки факел, скрестив ноги, в традиционной позе Будды, сидящего на листе лотоса.

«Тихо, тихо, ты здесь одна, а они все мертвы, сюда никто не придет. Сиди тихо и не шевелись». Она, подавив в себе первый приступ ужаса и отвращения, любопытствуя, разглядывала скелеты. Все мертвецы, и сидящие и стоящие, были туго спеленаты, крепко завернуты в промасленные темные ткани. Полы тырлыка на груди у Кати разошлись в стороны. Сильно запахло сандалом. Эти три запаха – медовый, сандаловый и трупный – смешались, переплелись с запахом обгорелых ветвей факела. Катя задыхалась.

– Господи Боженька наш, Иисусе Христе, спаси и помилуй мя, грешную… помоги выбраться отсюда!..

Она поднесла щепоть к лицу, пытаясь перекреститься. Рука была как чугунная, не повиновалась ей.

Ноги, что ж вы не поднимаете ее с земли, ноги, милые ноги… давайте, ноженьки, шевелитесь скорее, беги, Катерина, беги…

Она сидела на камнях.

Она все еще сидела на камнях.

Мертвецы глядели на нее.

Мертвецы глядели мимо нее и сквозь нее.

Мумия мужчины напротив нее таращилась на нее ледяными, вылезшими из орбит, застылыми глазами. Катя догадалась: эти глаза сделаны из самоцветного камня и искусно вставлены в глазницы, аккуратно всажены в череп. Промасленная ткань плотно обхватывала сухощавую высокую фигуру. Широкоплечий, стройный… красивый, и, судя по чертам курносого скуластого лица, вовсе не монгол… Прошло еще несколько мгновений, прежде чем Катя догадалась, что украшение, висящее у него на высохшей груди поверх промасленной холстины, – не что иное, как воинский погон.

Погон русской армии. Погон подпоручика.

Она резко вдохнула сладкий воздух, закашлялась. Сцепила зубы. Чуть не потеряла сознание. Напрягла мышцы ног, приказывая себе: вставай, вставай!

Вскочила. Чуть не упала. Слишком слабы были колени. Сжимая в кулаке горящие розги, рванулась в сторону, прочь от стола со страшными отверстиями, от этой витой жуткой липкой ложки. Выход! Где выход?! Куда, в какую сторону ей бежать?!

Она метнулась вперед. Наткнулась грудью на что-то твердое, холодное.

– А-а-а-а!

Факел выпал у нее из руки, упал на пол, загас. Она присела на корточки, бормоча молитву, пытаясь отыскать, поднять факел. Пук розог будто сквозь землю провалился. Она вскочила в панике. Сунула руку в карман. Милые, хорошие спички, вы здесь. Ну же, Катька, зажигай огонь! Освещай себе дорогу! Беги! Беги отсюда! Пусть лучше тебя с конем сожрут волки! Чем – тут…

Они бежала, не разбирая дороги. Спички зажигались и гасли в ее руках одна за другой, обжигая ей пальцы. Она кидала черные огарки на камни. Снова чиркала серой о коробку. Тьма взрывалась светом, наваливалась снова удушающей чернотой. Сладкий запах, о, этот сладкий запах… мед на губах… мед смерти…

И вдруг Катя услышала вздох. И вслед за вздохом – легкий стон.

Будто бы вздохнула и простонала сама тьма, измученная созерцанием царства мертвых.

Катя чуть не сошла с ума от страха. Она бежала, наталкиваясь грудью, плечами, локтями на выступы камней, царапая камнями лицо, разбивая кулаки в кровь. Она бежала по коридорам пещеры, и спички летели, и она выдергивала их из коробки наощупь и снова зажигала их, и вдруг они кончились, и Катя сжала, смяла в кулаке пустую коробку. Она бежала, бежала, плача, всхлипывая – и наткнулась, уже в полной темноте, на холодное железо. Железная дверь… с массивными засовами, с висячими замками… О, это не вход… Это не то место, откуда они с Гнедым вошли сюда… Это дверь, дверь, и она заперта… прочь, прочь… обратно… нет, в висячих замках – ни одного ключа… Замки висят… на двери… изнутри?!.. Значит, тот, кто ее закрыл… здесь?!..

Она попятилась. Сандаловые палочки под распахнутым тырлыком кололи ей грудь остриями.

Бог сжалился над ней. Бог спас ее. Как она оказалась у входа, где ею был случайно отвален камень от зияющей дыры? Как в кромешной тьме, ощупывая мокрые скользкие стены руками, задыхаясь, призывая на помощь Богородицу, она добралась до разверстой в камнях щели, в которой ледяно сверкали в немой черноте неба надменные звезды?

Звездная пыль внезапно посыпалась на нее сверху. А может, это был снег? Окно в мир, окно на волю… в жизнь, в милую жизнь…

Она услышала тихое ржанье коня. В темноте, дрожащими пальцами, отвязала его. Первым из пещеры, встряхиваясь, вышел конь; потом, вцепляясь пальцами в сколы камней, раздирая полы овечьего тырлыка о каменные зазубрины, острые, как пила, вылезла Катя. Воздух пьяняще пахнул в лицо. Смывал с волос и одежды дикую сладость смертного запаха. Поднимался буран. Ветер крутил снег, свивал белые петли вокруг ее колен. Звезды ясно, холодно глядели.

Смерть ясными глазами глядела на слезы жизни, на ее мокрое лицо, на ее грязные руки и распахнутую грудь, на ее горькое рыдание.

Катя уцепилась за уздечку, дернула коня: ну же, вперед! Ступай… Она, по колено увязая в изрядно наметенном снегу, потащила коня за собой. Он мотал головой, шел. Катя еле дышала. Она хватала ртом ночной ветер, как вытащенная на берег рыба. Она подумала: залезть бы на коня, пусть бы Гнедой ее вез, а не она тащила его, – но у нее совсем не осталось сил.

Ловя ртом воздух, с мокрым соленым лицом, она повалилась в снег, из последних сил стараясь не выпустить повод из руки, – и все-таки выпустила. Так и лежала в забытьи у ног коня. Гнедой поднял голову. Тихо, тоскливо заржал. Звезды алмазным овсом сыпались со страшного, черно-бездонного неба.

Голоса пещер. Тот, кого нет

…А когда Ты, истощенная до предела, попросишь у меня из рук не хлеба, а яду, – тогда я улыбнусь тебе и скажу: не яду, а меду дам я Тебе.

Я дам Тебе вместо яда – мед.

Ибо сказано и записано на священных скрижалях: отдайте себя великому Богу во спасение остальных.

Я дам Тебе мед. Я буду давать Тебе мед и днем и ночью. Когда бы Ты ни попросила есть – я буду давать Тебе мед. Мед из отборных ульев, от лучших пчел, со знаменитых пасек. Великолепный, душистый, сладкий мед; и майский, созданный для кормления маленьких пчелок; и яблоневый, собранный с яблонь-дичков; и жимолостевый, собранный в тайге с цвета жимолости; и мед, собранный пчелами на пепелищах, откуда спаслись погорельцы, с розовых изящных цветков кипрея. И мед, собранный с редких, драгоценных цветов лотоса императорскими пчелами, я тоже буду давать Тебе. Я буду давать его Тебе с ложечки, и я выну Тебя из-под тяжелой каменной плиты. Я погружу Тебя в лохань, наполненную медом. Ты попросишь пить – я дам Тебе пить жидкий весенний мед, только что слитый из теплых сот. Я буду подносить к Твоим губам засахаренный прошлогодний липовый мед, снежно-белый, как засыпанные снегом гольцы.

И Ты будешь есть мед, пить мед, купаться в меду.

А потом Ты умрешь.

Умрешь от невыносимой сладости бытия.

…В голове шумел, накатывал прибой. Ш-ш, ш-ш, – волны набегали на каменистый берег и отступали, унося с собой мелкие камешки, обточенную гальку, водоросли, улиток, – унося с собой в бесконечность текучей воды кромку жалкой прибрежной жизни.

Прибой шумел, и от шума она очнулась.

Она повернула голову, пытаясь избавиться от назойливого шороха. Сморщилась. Чужая грубая рука поднесла к ее лицу пахучую холодную жидкость, вылила ей на лицо, жидкость попала в глаза, в ноздри, и она застонала – зелье безжалостно щипало, разъедало веки; остро запахло спиртом. Грубая рука без обиняков начала растирать ее лицо, щеки, виски. Человек, на корточках сидевший перед ней, лежавшей на наваленных тулупах и шкурах, плеснул еще себе в горсть водки из длинногорлой зеленой бутылки, снова вылил ей на лоб, на виски, растирал беспощадно, сильно, докрасна. Она мотала головою туда-сюда.

– Пустите… Пуст… О, до чего же я пьяна…

– Правильно, – жесткий железный голос резанул ее, будто ножом по горлу. – Правильно, вы пьяны. Я нашел вас в степи утром. Я влил в вас полбутылки водки, оставшейся – растер. Слава Богу, у вас крепкий молодой организм. Коню не сделалось ничего от ночи в степи, а вам мог бы запросто конец прийти. Рассказывайте, что случилось. Вы самовольно забрались в такую даль? Или вас кто-то силком утянул?

– Где… я?..

Катя повела глазами вбок. Попыталась приподнять голову от шкур. Тут же без сил опять уронила ее на мягкий овечий ворот солдатского тулупа.

– Еще спросите, кто я. Не узнаете? Генерала не узнаете?

Она, щурясь на пламя свечи, тускло горевшей наверху обрубка мощного лиственничного ствола, всмотрелась. Углы ее губ приподнялись, как у ангела на иконе.

– Роман Федорович…

– Да, Роман Федорович, представьте себе. Хорошо еще, что я сегодня с раннего утра решил промяться, поскакать по степи на своей кобыле. Я наткнулся на вас почти у берега реки. Конь заржал – я услышал. Благодаренье Богу, к утру буран утих. Я откопал вас из-под снега. Вас уже наполовину засыпало снегом. Вы уже вконец закоченели. Еще немного – и я бы не беседовал сейчас с вами, а отпевал бы вместе с безутешным Семеновым вас, лежащую в гробу, в ургинском православном храме. Жду рассказа, дорогая Катерина Антоновна. Хотя, я понимаю, вам сейчас не до рассказов. И все же.

Катя постепенно приходила в себя. Ее глаза различали: горящую на лиственничном спиле свечку; мандалу с изображением смеющегося Будды на стене юрты; небольшие куколки-онгоны, мотающиеся на бечевках под куполом; ярко-малиновый блеск шелковой княжеской курмы, висевшей на спинке стула – у командира в юрте стоял настоящий венский стул, и, принимая гостей или верша суд, он надменно усаживался на него, как на трон; намасленный ствол винтовки, прислоненной к горе наваленных в углу юрты шинелей; подвешенный к медному крюку походный котелок – в нем командир сам кипятил и заваривал люй-ча – с жиром, маслом и молоком. Катя прерывисто вздохнула. Ощутила, что ее ноги под набросанными на нее шкурами – голые; и горят, растертые водкой; и бедра тоже горят, и колени; и она смутилась и подумала нехорошее, стыдное; и тут же отогнала от себя эту мысль. Ведь он же растер ее всю водкой. Он не пожалел на нее бутылку драгоценной водки. Он же спас ее. Спас.

– Ну же, – сказал Унгерн нетерпеливо. Катя посмотрела ему в лицо, низко наклоненное над ней. Грубая шершавая рука все так же безжалостно терла, растирала ей виски. Белые горячие глаза обжигали ее кипятком. – Боитесь? Чего вы боитесь? Я вас не съем.

– Я?.. Боюсь?.. Нет, нет, конечно… Я расскажу…

Она стала рассказывать. Ей было трудно объяснить командиру, почему она беспричинно ускакала на коне в степь, да еще так далеко.

– Я люблю лошадей, я люблю скакать верхом…

Она лепетала, как дитя, задыхалась, а он будто и не удивлялся, кивал головой: я тоже люблю, – а рука, твердая и жесткая, продолжала делать свое дело.

– Ну да, понимаете, я скакала, скакала… а солнце начало садиться… и внезапно я увидела гольцы… слезла с коня, случайно отвалила камень от входа в пещеру…

– И что там было в пещере? Гроб Господень? Что вы замолкли? Говорите.

Он взял в руку зеленую бутылку, сощурившись, посмотрел на просвет, вылил себе в глотку остававшиеся там капли.

Катя молчала.

– Что, что там? Золотые слитки? Африканские алмазы? Сокровища Великих Моголов?

Она глядела на его лицо. Оно приняло жадное, оживленное выражение, глаза заблестели. Он стал похож на хищника, готовящегося к прыжку. На волка. На белоглазого веселого волка.

– Нет… ничего особенного. Там… там…

– Говорите!

– Там… мертвые люди…

– Какие, к черту, мертвые люди?! Объяснитесь внятнее, Катерина Антоновна! Вы же не немая!

Она судорожно вдохнула душный воздух командирской юрты. От мокрых волос пахло водкой. В голове по-прежнему гудело, как в печной трубе – о, да она была совсем пьяна. Она повернула голову, ощутила щекой крутые завитки бараньей шкуры, слабо улыбнулась, ее зубы проблеснули между открытых губ.

– Там… мертвецы… в виде мумий, – она передохнула, выдохнула шумно, через губы, продолжая бессмысленно улыбаться. – Они сидят и стоят вдоль стен… в большом зале. Они… у них стеклянные глаза… и каменные зубы. Они… среди них… знаете, кто?.. подпоручик Зданевич… у него погон на груди… один-единственный погон… висит, как орден… как Георгиевский крест…

Она закрыла глаза. Слабая сумасшедшая улыбка не сходила с ее лица. Унгерн жестко отчеканил:

– Если все, что вы говорите, правда, тогда нам несдобровать. Я отрядил на поиски пропадающих из дивизии людей Иуду Семенова. Брат вашего мужа, по-моему, храбрый человек. И умный. Я люблю таких отважных, как он. В помощники себе он взял солдата Фуфачева. Кого бы еще назначить им в пару? Пожалуй, вызову-ка я Николу Рыбакова. Он смышленый казак. Переговорим. Вы сможете связно повторить им все, о чем рассказали мне тут?

Унгерн вскочил на ноги. Вылетел из юрты. Катя слышала, как он зычно крикнул: «Солдат Рыбакова и Фуфачева ко мне!» Раздался топот ног. Рыбаков и Осип явились минут через десять. У них был смущенный вид. Они оба топтались у входа в юрту, Рыбаков горбился, стараясь стать ниже ростом. Унгерн бросил ему: пройди, не стой. Рыбаков приблизился, с опаской взирая на лежащую на тулупах Катю. Фуфачев мял в руках ушанку. «Катерина Антоновна, повторите солдатам все». Она, вздыхая чуть ли не после каждого слова, снова рассказала про пещеру. Унгерн морщил лоб. Рыбаков пожирал командира глазами.

– Где пещера, Катерина Антоновна? Там, где я вас нашел? Поблизости от Толы? Впрочем, вы сами не знаете. Как вы говорите, вы с конем изрядно отошли уже от пещеры, а потом вы потеряли сознание. Вы можете отыскать пещеру сами?

– Н-нет…

– Осип, соображай. Ты же знаешь тут всю округу. Что это за таинственные скалы такие? Что это за гольцы в чистом поле? Я тут не видывал подобного пейзажа.

Рыбаков вздохнул, утер усы:

– Кто ж там стонал-то в пещере, барышня?.. А?.. То-то и оно… Духи, духи все это монгольские… Ихние Жамцараны…

– Жамсаран имя божества, Рыбаков.

Осип, стесняясь, вдруг решился, выступил вперед. Катя видела, как на загорелом, обветренном лице пылают его впалые, почти без ресниц, карие глаза.

– Я вот тут… это… Роман Федорыч, нож нашел! Когда воду с Толы возил. Гляньте-ка! Хитрый ножичек-то! И вы, и вы взгляните, Катерина Антоновна…

Осип выдернул нож из кармана. Катя привстала на локте на шкурах. Голова у нее сильно кружилась. Унгерн присел на корточки. Солдаты вытянули шеи. Все четверо они склонились над лезвием, а Осип поворачивал нож в руке то так, то сяк. Вертел лезвием, вращал рукояткой…

– Ах ты Господи сил, да что ж это… ведь было же, было… была же девица…

– Какая, черт тебя забери, девица еще?!..

– А-а! Вот она!

– Да, и я вижу, и я!

Теперь уже все они видели обнаженную, выгравированную искусным мастером на блестящем лезвии, ее гибкую текучую спину, ткань, которой были обмотаны ее бедра. Пучок светлых волос, длинные шпильки в нем, похожие на булавки.

– У, красотка…

– Краля…

– Отставить, – сказал Унгерн. – Молчать!

Он протянул руку и взял нож. И долго, очень долго смотрел на него.

Он разглядывал его, казалось, целую вечность. Поднес ближе к глазам. Увидел коричневое засохшее пятно на срамной, в виде мужского уда, рукояти – там, откуда серебряным стеблем прорастало лезвие.

Часть вторая

Страсть

Черный вихрь

Земля лежит на Лягушке Алан.

Когда Лягушка Алан пошевелится, пожалуй, и земля упадет.

Тибетское поверье

Трифон Семенов снарядил бойцов на поиски пещеры. Начистив лошадей, зарядив ружья и винтовки, навесив на ремни наганы, в поход, в степь, собрались: Осип Фуфачев, Иуда Семенов, Никола Рыбаков, поручик Ружанский – и Катя. Да, конечно, Катя поехала вместе с ними – не могла не поехать. Ведь она же она одна видела это все. Этот страх, запрятанный в пещере. Она видела, она чувствовала, шаря глазами по сосредоточенным, угрюмым лицам собравшихся на поиски людей: ей никто особо не верит. Ну и не верьте, вскинула она голову. Не верьте!

Белизна, огромная белизна, расстилающееся поле, чистота и солнце… Зачем так далеко ускакала она…

Ружанский и Иуда о чем-то негромко переговаривались между собой, сидя на лошадях. Под Иудой гарцевал красивый вороной конь – он любил вороную масть; Иуда оглаживал его ладонью по потной блестящей холке. Ветер относил разговор – Катя не услышала ни слова.

– Ну что, солдатушки, бравы ребятушки?.. Вперед?.. За нашей командиршей?.. – Иуда тронул поводья. На Катю не смотрел. – Поручик, осторожней, у вас кобура расстегнулась!

– Благодарю, Иуда Михайлович. – Ружанский застегнул кобуру одной рукой, другой поглаживая коня между ушами. – Вперед так вперед!

Легкий, морозный ветер. Бураном и не пахло. Чистое синее небо – глубокое, как синее прозрачное озеро. «Такой цветом Байкал, – подумала Катя, видевшая Байкал из окна купэ, когда проезжала по Кругобайкальской железной дороге, – густой сапфир, царская драгоценность. Господи, – она содрогнулась, поежилась под шубкой, – неужели мы найдем пещеру, и я опять увижу этот ужас?! Я никогда больше не войду туда! Никогда!»

Кони, грациозно поднимая ноги, распушив по ветру хвосты, медленно выходили в степь. Когда кавалькада оказалась уже довольно далеко от лагеря, Иуда обернулся, поглядел на Катю. Она вздрогнула, поймала взгляд жгуче-черных, словно налитых смолою, глаз.

– В галоп, – негромко сказал он и пришпорил своего вороного. Конь снялся с места бесшумно, стремительно. Скоро все всадники уже неслись по степи, низко пригибаясь к гривам лошадей. Снег мелкой колючей пылью летел из-под копыт. Солнце белыми полынными ветками распускало во всю ширь неба горькие лучи.

– Здесь?.. Ну, Катерина Антоновна, здесь или нет?.. Отвечайте же!

Катя озиралась вокруг. До побеления закусывала губы. Страдальчески морщила брови. Щеки ее разрумянились на морозе, а еще и от стыда горели. Она не узнавала эту местность. Никаких гольцов тут не было и в помине. Расстилалась во все концы огромная, великая и безмолвная степь.

– Кажется… я не знаю… – Она, задрав подбородок, чтобы нечаянно не вылились слезы смущения и досады, взглядывала на Иуду. – Но ведь здесь нет никаких скал!

– И никаких гор тоже нетути, барышня, – крякнув и утерев обветренный рот голицей, проронил подъехавший на тощем коньке Никола Рыбаков. – Откудова тута горам быть? Степь она и есть степь, и никаво более.

– Заберем влево, – задыхаясь, сердито бросила Катя, – кажется, там… что-то возвышается… или это снежные намети?..

Они все послушно повернули влево. Вороной конь Иуды прикасался к боку Гнедого своим вспотевшим боком. Катя, раздувая ноздри, чуяла запах конского пота. Иуда, наклонившись, негромко сказал ей:

– А не выдумали ли вы все это, Катерина Антоновна?

* * *

– Пишите, Иуда Михайлович.

– Я пишу, Роман Федорович.

Иуда поднял голову от листа бумаги, разложенного на коленях на гладко обточенной, почти отполированной доске. Сжал в пальцах толстый, как огурец, плотницкий карандаш. Унгерн стоял перед ним ровно и прямо, и Иуда только сейчас заметил, какой же генерал высокий. Да, два человеческих роста… таким, должно быть, был царь Петр Великий. Петр не был столь худ и столь неряшливо небрит. Однако глаза у него были такие же сумасшедшие, судя по сохранившимся портретам.

Унгерн сверкнул белыми рыбьими глазами, разлепил губы и процедил сквозь зубы:

– Подпоручик Зданевич. Есаул Никита Лямин. Подпоручик Игнатий Леонидович Свойский. Хорунжий Истомин. Майор Федор Зубов. Солдат Ерофей Акулов. Поручик Свиньин. Солдат Афонин. Полковник Георгий Иванович Храмов.

– Как, и Храмов тоже? – вырвалось у Иуды. Он оторвал карандаш от бумаги.

– Представьте себе, и Храмов, – голос Унгерна был холоден и сух. – Подхорунжий Яков Васильевич Васильев. Солдат Немцов. Майор Анатолий Бекетов.

– Боже мой, и Бекетов…

– Да, и Бекетов тоже. Вчера. Он исчез вчера.

– Двенадцать человек, Роман Федорович.

– Как двенадцать апостолов, хотите вы сказать? – Унгерн отшагнул от походной кровати, на краешке которой сидел Иуда Семенов и старательно записывал диктуемые фамилии плотницким карандашом. – Это те сведения, которые я знаю. Мне никто больше пока не сообщал ни о ком.

Барон Унгерн диктовал Иуде Семенову имена и фамилии пропавших без вести из лагеря. Людей искали, не нашли. Рассказ Катерины Терсицкой о страшной пещере подлил масла в огонь раздумий. Иуда, наклонив голову, старательно писал. Его лицо слишком низко склонилось над желтым плотным листом бумаги. Свеча горела сбоку, и лицо Иуды оказалось в тени. Унгерн, как ни щурился, не мог его рассмотреть.

«Они все пропали. Их похитили.

Нет! Их убили.

Каждого – поодиночке?!

Нет, всех скопом. Зазвали в одно место – и открыли огонь.

Нет, нет, этого не могло быть. Они же все исчезали порознь. Сегодня – один, завтра – другой. В такое тяжелое время, когда мне, мне, великому герою Азии, нужен каждый человек, каждый воин в войске. Я не могу понять, уследить, как это происходит. И, главное, никто не может. Выставить дозор около каждой юрты?! Около каждой палатки?! Какая чушь. Какая беспросветная чушь. Если надо – похититель проникнет и через дозор, едва дозорный задремлет. И какой дозор зимой. Солдат околеть на морозе может. А убийца, ежели он существует на самом деле, запросто убьет дозорного».

Унгерн прикурил от свечи. Задымил китайской вонючей папиросой. Зло плюнул ее, загасил в кулаке. Взял со стола трубку, раскурил. Пока он совершал все эти неторопливые, размеренные движения, он думал. Он думал, и его высокий, как край монгольской чаши для люй-ча, обветренный лоб морщился, и его глаза вспыхивали бело-зеленым, дьявольски-болотным светом – и снова гасли, и вспыхивали снова.

«Тишина. Какая тишина. И сейчас, в этой тишине, пока я тут ломаю голову в командирской своей юрте над этой чертовой загадкой, у меня из лагеря исчезает еще кто-нибудь. Кто?! – Он втянул дым так, что щеки его резко и глубоко ввалились, и все побледневшее лицо стало похоже на отрытый в красной пустыне Гоби череп. – Я узнаю это. Я, последний Великий Могол, я, великий цин-ван, первый азийский князь, пришедший с севера, исполняющий великую миссию освобождения всея Азии от нечисти. От красной нечисти, что, как саранча, покрыла ее беспредельные пространства».

Дым вился над его лысеющей, коротко стриженной головой, раскидистый, белесый, как полынь, дым. Он вдохнул горький запах дыма. Слава Богу, этот табак не китайский, этот табачок – еще из тех, русских запасов, черноморский, подарок весельчака Зданевича, особо ценившего болгарский тютюн. Бедный Зданевич. Где он сейчас. Черт, неужто в той пещере, о которой так плохо, так путано и невнятно рассказывала эта робкая беленькая жена его бравого атамана, эта златокосая Катерина?.. И там – его скелет?.. Нет, чушь. Гнать от себя эти вздорные мысли.

Он кинул взгляд на стол. Нож, найденный Осипом Фуфачевым, валялся на столе перед ним. Он не стал брать его в руки – ощупал глазами. Превосходно сработанный нож, дерзко-неприличная рукоять выточена из очень твердой породы дерева… и гравировка потрясающая: как можно было добиться не только графического, но и цветового эффекта изображения женской фигуры? Неведомая восточная техника… Да, Восток далеко, далеко и бесповоротно обскакал Запад в том, что касается всяких тонкостей и изощренностей… Унгерн, слегка выкатив светлые рыбьи глаза, безотрывно глядел на нож – так глядят на живую женщину, лежащую на ложе. Осип Фуфачев принес ему и оторванный погон, также найденный на Толе. Нет, какой из него, Унгерна, следователь! Да никакой. Выпороть, высечь, казнить за ослушание, поднять дивизию в атаку, взять крепость, взять город – да, это он умел. Никто и никогда в жизни не учил его расследовать тайные дела. Преступления. Он сам… да, он сам мог убить. Повесить. Разрубить шашкой надвое. Но – на виду. И за дело. За правое дело, которое он, барон Унгерн, милостью Божией, отстаивал всюду и всегда.

Свеча горела ровно и ярко. Лезвие ножа с таинственной соблазнительной гравировкой блестело в свете свечи серебряно, как рыба с нежной чешуей – сиг или чехонь, – насильно вынутая из ловчей сети. Барон тронул лезвие пальцем. Остро наточено. Необычной конфигурации лезвие все-таки. Сибирские охотники такие ножи не вытачивают, чтоб ходить на зверя. У медвежатников ножи иные. И у аратов, для резанья баранов, ножи иные. И не военный это нож гаминов-китайцев. Нет, нет, у него совсем другая форма; он длинный, будто длинная рыба, напоминает большую чехонь, лезвие сужается книзу, к острию, словно рыбья узкая морда. Лезвие превращается в луч света. Таким ножом легко пронзить насквозь человека, насадить, как рыбу на острогу. И это коричневое засохшее пятнышко у корня ножа, у основания, где дерево намертво спаялось с металлом. Этим ножом убивали, барон Унгерн. Бесспорно убивали. Ты можешь поклясться в этом на священной иконе святого рыцаря Роберта, принадлежащей древнему роду Унгерн фон Штернбергов.

Он усмехнулся, и усмешка вышла жуткой. Она отразилась в зеркальном осколке, приклеенном к стене юрты.

– Это не охотничий нож медвежатников, – вслух, жестко сказал он. – Это – пурба.

«Кажется, я догадываюсь, кто мог убивать таким ножом. Да что там – догадываюсь! Я знаю».

* * *

Медведев-Разумовский встретился с Крисом Грегори, работающим на Унгерна в Пекине. Барон и не подозревал, что Грегори уже работает на два фронта. Грегори тайно прибыл в занятую Унгерном Ургу, но у барона, естественно, не появился, отыскав Разумовского, которому и показал, ничтоже сумняшеся, письмо генерала. Читая письмо Унгерна, Разумовский кусал губы, то и дело терял с носа пенсне, подхватывал его на лету, шепотом сквернословя. Ах, как это было поучительно! Как мудро, что господин Грегори не позабыл эту писульку в своих бумагах в Пекине! Самонадеянный барон, зазнайка, задрыга, он всегда был индюком и павлином, он всегда считал себя пупом земли, и только себя.

«Настоящим извещаю Вас, что я недавно занял Ургу, – писал Унгерн своему шпиону. – Территория близ Урги охвачена военными действиями. Войска Нашей Дивизии благополучно уничтожают противника и в самой Урге, и за ее пределами. Ведется успешная работа по объединению Внешней и Внутренней Монголии, и я убежден, что Наши с Богдо-гэгэном усилия не пропадут даром и мы воистину создадим оплот настоящей Власти и Веры с самом сердце Азии. В настоящее время главное мое внимание обращено на области Восточной Монголии, они, по моему замыслу, должны стать преградой на пути вылазок революционного Китая. Запад одержим безумием революции. Тлетворная зараза Запада не должна проникнуть на великий священный Восток.

Следующий шаг, который я намереваюсь сделать, – это создание Срединной Монгольской Империи, что объединит вокруг себя монгольские племена и народы, Тибет, Китайский Туркестан, Синьцзян и возрожденную Маньчжурию. Мы восстановим священную династию Цинь, которая так много сделала для Монголии. Мы вернем Азии великую мировую славу. Именно Азия, и никто другой, даст миру новую жизнь.

Будущее России, разбитой экономически, политически, морально, культурно и духовно, ужасно, дико и не поддается никакому прогнозу. С Западом проще. Запад жиреет и защищает свои капиталы как может от вторжений и разграблений. Красное безумие революции охватывает все и всех. Дорогой Грегори, не можете лиВы прислать мне сюда, в Ургу, опытного и умного монгольского дипломата? Он мне сейчас жизненно необходим. Я как на острове, вокруг меня предатели и изменники. Из моей Дивизии вдобавок неизвестно куда исчезают люди. Ходят слухи, распространяются легенды, что их похищают некие разбойники и якобы замуровывают в таинственной пещере на берегу Толы; я смеялся над этими слухами, но теперь не склонен смеяться: если бы офицеры и солдаты бежали, моя погоня запросто настигла бы их, но тут совсем другое. Я подозреваю всех. Я в кольце врагов. Я надеюсь на Вас. Повлияйте на богатых людей, на китайских купцов, на генералов и аристократов-монархистов, поддерживающих идею возрождения династии Циней, чтобы они дали денег на типографию, и я наладил бы в Урге выпуск газеты, где все время печаталась бы статьи, ратующие за восстановление монархии.

Не верьте ничьим словам и клятвам. Не верьте никому. Иногда не стоит верить даже самому себе. Будьте бодры и надейтесь. Сметайте со своего пути разбойников и негодяев. Я в Урге уже начал это делать.

Генерал-Лейтенант Унгерн-Штернберг».

Разумовский еще раз пробежал глазами письмо. Восстановить династию Циней – или самому сесть на маньчжурский трон? «Наполеон, азийский Наполеон», – шептали губы. Он и не представляет себе, какой круг почета совершают его письма. Грегори не уничтожает ни одного. Он из кошелька Носкова щедро платит Грегори за доносительство, за двойное шпионство. Только бы Ефим продержался, не был пойман! Теперь Унгерн в Урге, и теперь он, подозревающий всех и вся, распустит по Урге свои щупальца, будет косить всех одним серпом, не разбирая, а Носков – что ж, Носков знаком барону. Руками Иуды Семенова в Дивизию не раз поставлялось оружие производства фирмы «Bittermann & С», и с Ефимом Носковым барон знаком лично. Если захочет – труда не заставит отследить купца, тот нахален и по-русски разнуздан и широк, распутством не знаменит, однако разгильдяй, пирушки любит, может, по пьяни, проболтаться о них обо всех, о том, что они…

Тш-ш-ш. Семенов жив. И Унгерн жив. И они взяли Ургу. И Урга стонет от ужаса, который они в ней поселили.

Унгерн, ты черный вихрь, ты мчишься над Ургой и сметаешь все на своем пути.

Ты делаешь то, что делал до тебя всякий завоеватель.

Когда Рим завоевал Аларих, он поступал в Риме точно так же.

* * *

– Девочки, девочки!.. Собирайтесь, сегодня уходим из заведения пораньше… тебе что, жизнь надоела?!..

– Что ты. Глашка, брешешь?.. еще ж не поздно…

– Не поздно!.. Глянь, какая темень на улице, глаз выколи!.. А тебе ж, дура, на Маймачен добираться…

Танцовщица русского ургинского кабака «РЕСТОРАЦIЯ» Ирина Алферова смывала в комнатенке-гримуборной яркую краску, румяна и пудру со щек, стирала ваткой сурьму с век, салфеткой смазывала хищно-алую помаду с губ. Ее товарка, певичка Глафира, весьма знаменитая своим легким поведением – лучшей, искуснейшей «ночной бабочки», по слухам, в Урге было не сыскать, – квартировала у корейского доктора Пака; доктор Пак недавно потерял двухлетнюю малышку-дочь и тайно забальзамировал ее древним тибетским составом, которым тибетцы пропитывали тела умерших, чтобы сделать из них мумии. Доктор Пак ночами напролет сидел в маленькой каморке, где лежал гробик с мумифицированной дочерью. читал буддийские молитвы и плакал. Ему дела не было до какой-то русской певички Глафиры Афониной, снимавшей у него угол, – певичка хорошо платила ему, в месяц это получалось столько денег, сколько он брал за три, четыре вызова в богатые дома, и его это устраивало. Доктор Пак отчего-то, после взятия Унгерном Урги, пустил к себе в дом еще и еврейскую семью Корфов, торговцев отрезами и готовым платьем – старуха Корфиха, бабушки, нянюшки, молодые муж и жена, детки мал мала меньше – всего пятеро, – словом, целый кагал, и к чему это надо было? Правда, дом у доктора был большой, надо признать, дворец.

Глафира Афонина изумилась бы, если бы узнала, что доктор Пак пустил к себе семейство Корфов бесплатно.

Он спасал их от погромов.

– Всю краску смыла?.. ну ты и копуша, ма шер…

– Что я, с такой размалеванной мордой на улицу появлюсь?!..

– А я вот появлюсь, – равнодушно, нагло протянула, как киской мяукнула, Глафира, подперев кулаком подбородок и влюбленно рассматривая себя в зеркало, в старое ресторанное трюмо, – самое оно, подруга, мужчины знаешь как на румяна клюют?.. Румяная шлюха – значит, хорошая шлюха, здоровая шлюха, страстная шлюха. Сил много, в постели чудеса покажет. Ты умеешь показывать мужикам в постели чудеса, дурочка моя?..

Глафира оторвалась от зеркала и бросилась на шею Ирине. Та отбивалась:

– Фу, тише, флакончик с духами опрокинешь, слониха!.. Из самого Парижа выписаны…

Глафира оттолкнула танцовщицу, еще покрутилась перед трюмо, накинула на плечи соболью шубку. Ирина смерила ее завистливым взглядом. Шикарно одевалась, продажная стервь, клиентов обдирала, как липку, себе ни в чем не отказывала. Как она беспокоится! Боится темноты, да, в Урге бесчинствуют то недобитые китайцы, то солдатики барона Унгерна, у них, видать, глаза разгорелись на дармовщинку, на еду в лавках, на дешевых баб в кабаках и в тайных борделях… И эти погромы, эти чертовы еврейские погромы… Говорят, этот барон Унгерн – ненавистник евреев. А сам-то, сам-то! Что за фамилия?.. небось, еврейская… просто, слухи ходят, он жесток до безобразия, и ему в лапы лучше не попадаться… ему и его солдатам…

– Идем, идем!.. Хватит охорашиваться!..

– Да уж, тянешь меня, как на верблюжьем аркане… иду…

Девушки оделись, надвинули на брови модные меховые шапочки, выбежали в темноту и вихрящийся снег. На улицах уже никого не было. Урга словно вымерла. Ни повозок, ни авто, ни конного дозора. Мертвая тишина. И колючие звезды в черном дегте неба.

– А это что, Глашка, правда, что Унгерн женщин не любит?..

– Правда. – Глафира закрыла от холода щеку отворотом собольего воротника. – На пушечный выстрел к себе не подпускает. У него была жена. Китайская принцесса, между прочим. Он выгнал ее взашей.

– Отчего?.. – испуганно вытаращилась на товарку Ирина. Девушки шли по улице быстро, под ручку, тесно прижавшись друг к дружке, стуча каблучками по подмерзшему тротуару, то и дело настороженно оглядываясь – что за тень?!.. что за фигура в проулке?!.. а это кто, там, на перекрестке, пригнись, подайся к стене ближе, неровен час, выстрелит в тебя!..

– Не понравилась, значит, – усмехнувшись, пожала плечами Глафира. Ирина сильнее прижала ее локоть к боку:

– А Машка давно не заходила? Давненько что-то я ее не видывала. Она, говорят, карьеру сногсшибательную сделала?.. при каком-то, что ли, генерале ошивается?..

Глафира вздрогнула. Не сбавила шага.

– Не при генерале, Иринка, а при атамане. Да это ж, полагаю, один черт. Военная подстилка, что говорить. И вся карьера. А ты-то думала. – Афонина, оттопырив губу, кинула презрительный взгляд на подругу. – Моя карьера не в пример лучше. Хороша моя шубка?..

Она протянул вперед руку. Соболий рукав заискрился в мертвенно-лиловом, тусклом свете газового фонаря. Ирина судорожно, как после плача, вздохнула, промямлила:

– Хороша!..

– Вот и я тебе говорю. А куплена, промежду прочим, на мои денежки. На мои, кровные. Пузом своим, ножками своими, – она блеснула зубами, – кошечкой своей, подруга, отрабатываю. А кошечка моя – она двужильная. Пашу без устали. Как тяпкой рублю. Рублю, рублю – по рублю!..

Она расхохоталась. Ее нежный, колокольчатый смех не вязался с ее грубо размалеванным, дешево-зазывным лицом.

– Ну, я, как ты, не могу… У меня – успеха нет…

– К чертям успех! – оскалилась Афонина. – Успеха – никакого – нет! Есть только ты! И твоя воля! Хочешь – все будет! Отдельно от тебя, запомни, нет ничего!.. Ах, а поздненько-то как, ну тебя к дьяволу с твоим Маймаченом, извозчика сейчас все равно не взять, идем ко мне, в докторский дом! Там комнат – куры не клюют. Уложу тебя в своей, там кровать и удобный диван. Отдохнем… повеселимся!.. – Она пихнула Ирину локтем в бок. – У меня в шкафчике и малиновая демидовская настоечка припрятана… Варварушка из Иркутска еще в прошлом году в клювике принесла…

– А у Пака-то удобно ли все же ночевать?.. мы ж с тобою, все-таки, пойми, сама знаешь кто…

– Неудобно только с сопливыми целоваться, – оборвала ее Глафира. Сунула нос в соболью муфточку. – Ах, морозец!.. Скоро, в феврале, день рожденья ихнего Будды… господ раскосых можно тогда на улицах собирать просто как грибы дождливым летом…

– Глашенька, захвораешь ты!..

– Захвораю?.. – Афонина снова звонко расхохоталась, и хохот далеко, пугающе разнесся по пустынной, узкой и кривой ургинской улице. – Я уж хворала, родная ты моя!.. И лечилась… И, как видишь, жива…

– Доктор Пак тебя лечил, что ли?.. – Теперь уже хохотала Алферова.

– А что, если и так?..

– А у него, у Пака, поговаривают, сейчас какие-то евреи квартируют?..

– Ну да, евреи, их много, как черные жуки по дому ползают, и я, честно признаюсь, от них устала. О, вот и дом доктора, дорогая! С шиком живет господинчик, видишь, какой фонарь велел у крыльца поставить, таких фонарей я…

Глафира не успела договорить. Из-за угла особняка навстречу им обеим выгарцевали четверо конных казаков. Казаки попридержали коней, обступили двух женщин, взяли в кольцо. От конских морд на морозе шел синеватый, будто табачный дым, густой пар. Алферова и Афонина попятились, приникли друг к дружке. Казак, наезжавший на них нагло, – конь рыл под ним копытом свежевыпавший снег, – крикнул сквозь голубо-иглисто заиндевелые усы и бороду:

– Ишь, бабоньки хорошие! Куды ж это вы направляетесь, сладкие мои! Мордочки-то у вас, ох, не монгольские!.. – Осадил коня, рявкнул уже зло, будто рубил воздух шашкой: – За версту вижу кацапок! Вы, бляди размалеванные! Каво вы тут, у дома доктора Пака, околачиваетесь, а?!

– Мы… отойди, грязный мужик!.. – Глафира выставила руку перед дышащей морозным паром, оскаленной мордой грызущего удила коня и чуть не ударила зверя по зубам. – Мы тут квартируем! Живем мы тут, понял, нет?!

– Живете, – казак сплюнул на снег, потянул за повод. – Живете, значитца! А мы твово хозяина, дохтура, заарестовать пришли! Явреев он укрывает, сразумела, шалава?! А явреев, жидов то ись, по-нашему, по-русски, – приказано нам бить, всех выбивать, и весь сказ!

– Кем приказано? – спросила певичка Афонина. Губы ее враз пересохли, заледенели: ей почудилось – покрылись ледяной коркой.

– Енералом, кем-кем! Бароном нашенским, Унгерном! – Бородатый, как святой Николай, казак взвил мохноногого монгольского конька на дыбы. – А вы проживаете тута – ну так ведите нас, бабенки! Арестовывать корейца будем с понятыми, значитца!

Побелевшая Глафира первой поднялась по мраморной лестнице выстроенного в европейском стиле особняка. За ней шла, вся дрожа, втиснув руки в муфту, танцовщица. Казаки тяжко топали по лестнице сапогами, их мотающиеся на боках сабли стукались о перила, оббивали гладко обточенный мрамор. Они пожирали глазами обтянутые узкими, по моде, шубками зады женщин. Переглянулись меж собой: а ну-ка… Дом молчал. Казалось – спал. Однако еще не позднее времечко-то было.

Казак, что шел прямо за женщинами, с окладистой черной, как у чеченца, бородой внезапно цапнул за юбку Глафиру, грязной охолодавшей ладонью зажал ей рот, и она чуть не задохнулась. Другой набросился на Алферову. Заломил ей руки за спину. Она застонала, попыталась вырваться. Не тут-то было. Казаки держали крепко. Голодные мужики, возжаждавшие женского свежего мяса.

Они поволокли упиравшихся, дергающихся в клещах их мощных рук женщин куда угодно, наобум, в комнаты, в каморки, в пустой чуланишко, все равно. Выбили ногой беленую, с лепниной, дверь. Ага, кожаный диван. На нем доктор, должно быть, пользует пациенток. Хорошеньких богатеньких монголок, супруг лам и цэриков, дочерей китайских банкиров, жен английских дипломатов из дипкорпуса. А смазливых русских проституток он тоже пользует тут?! Нет, так мы попользуемся. Освятим диван! Свято место пусто не бывает!

– Тебя что, никогда не насиловали, Ирка?! – задыхаясь, надсадно крикнула певичка. Баб повалили: одну – на диван, другую – прямо на пол. Казаки не расстегивали – разрывали ширинки, раздирали сведенные, сжатые белые, как рыбы белуги, ноги девиц, как раздирают раковины устриц голубокровные аристократы, чтобы сбрызнуть кушанье лимонным соком. Все просто в мире. Все грубо. Проще некуда. Ирина хрипела на полу под казаком, так и не сдернувшим с себя бараний тулуп, полы пахнущего шкурой тулупа закрыли ее, как огромные крылья, мужское тело гирей прижало к паркету, и ей казалось – она уже в гробу. Глафира укусила чернобородого казака за ухо, из прокушенного уха по щеке стекала кровь, капала на задранное Глафирино лицо. Часы в кабинете доктора, над их головами, пробили восемь раз. Два казака, стоя над сплетенными, сведенными судорогой телами, шумно дышали, хрипели, жадно глядели, ждали своей участи.

Доктор явился через час. Казаки уже успели обыскать дом. Растерзанных, избитых баб вытолкали взашей – на все четыре стороны, не забыв отобрать у них сумочки с ресторанной выручкой и купленной на Захадыре из-под полы французской пудрой, помадой и духами. Евреев не нашли. Зато нашли в крохотной комнатке, в кедровом гробу набальзамированное тельце докторской дочки. Раскосая малышка, грациозная, как нефритовая статуэтка, тихо лежала, сложив ручки на груди, украшенная бумажными цветами, сухим бессмертником и связками драгоценных камней – саянских гранатов и лазуритов, керуленских агатов, – казалось, спала. В каморке сильно, сладко, духмяно пахло медом. Лоб и щеки усопшей девочки тоже странно-лаково поблескивали, будто ей лицо медом намазали. Казаки побоялись прикоснуться к мертвой. «Вишь, убрал трупик, как святыню. И, должно, на нее молится. Идола себе сотворил… кумира. Противу Библии это!.. Да каво ж ты хотишь, он же кореянец, не хрестьянин». Они дожидались Пака в кабинете – там, где распинали в свое удовольствие русских халдушек. Дождались. Схватили сразу за грудки, не церемонясь. «Где жиды?! Отвечай, где жидов укрываешь, по повелению Унгерна, не скажешь – вставай к стенке!» Он молчал. Чернобородый казак осклабился. «Твою мертвую девчонку саблями в клочья изрубим! Уж больно сладко пахнет!»

Пак, затрясясь, разжал губы. Глафира видела, как он серо, бумажно побелел под врожденной южной смуглотой. «В подвале. Они в подвале. Все. Ключ… у меня в кармане… докторского халата».

Глафира кусала губы, на которых запеклась кровь чернобородого. Кореец испугался не своей смерти. Он испугался второй смерти дочери.

За мертвую девочку, вечную мумию, он отдал двенадцать чужих жизней.

* * *

Вспышки погромов продолжались. Солдаты буянили в подвальных, и ночных и дневных, борделях, не платили бандершам. Участились публичные казни. Разграбленные лавки китайских и бурятских торговцев черно подмигивали выбитыми окнами. Трупы убитых гаминов отвозились в телегах на берега Толы и Сельбы и кидались на съедение рыжим ургинским собакам. Китайских солдат перебили не всех. Кое-кто укрылся в разрушенных домах, слепо, отчаянно, глупо палил из сохраненных пулеметов, из винтовок, расходуя последние патроны. Когда стреляющий дом умолкал, солдаты Унгерна подходили к нему, врывались внутрь, находили за печью или за шкафом сцепившего зубы, бесстрастно-раскосого гамина, убивали зверски, наслаждаясь.

Многие казаки и солдатня пялили поверх теплых тулупов и тырлыков монгольские шелковые курмы, веселясь, как дети, радуясь и дивясь невиданным, ярким, как павлиний хвост, обновам.

К барону снаряжалась от Ургинской русской колонии делегация. О чем делегаты хотели просить его? Чтобы он не казнил доктора Пака, чтобы не казнил священника консульской церкви отца Василия Преснякова? Барон поджимал жесткие губы: «Они преступники. Доктор Пак укрывал евреев. Отец Василий крестил в консульской церкви еврейского ребенка. К тому же сын Преснякова – известный большевик в Иркутске. Не заставляйте меня, господа, делать то, чего я не могу делать». Отца Василия и доктора Пака казнили прилюдно, как многих в те дни в Урге, на Маймачене, на белом резучем снегу, в солнечный день, во дворе разрушенного, опустелого и разграбленного дома, что барон облюбовал для своей будущей ставки. Он не хотел совсем покидать лагерь, хотя понимал, что должен иметь в Урге пристанище. О блестящих дипломатических приемах речь не шла. Речь шла о крыше над головой.

Под грязной, проржавленной, сгоревшей крышей – да, равнодушно окидывал он взглядом потолок в сырых разводах, будет протекать по весне, – он, морщась, принимал плачущих просителей, надменных иностранцев, отдавал распоряжения, выносил вердикты, назначал должности и приговаривал к казни.

Он был один – всей Урге – всей Азии, ползающей, как раненая сука, на брюхе по окровавленному снегу, у его ног, – начальник, судья, командир и прокурор.

И палач.

Он сам расстреливал. Он сам вешал. Он сам стрелял в упор.

Он не гнушался древним страшным ремеслом.

И это он готовился к коронации Богдо-гэгэна и к своему собственному возведению в ханский сан, доступный лишь чингизидам по крови. Он готовился стать не только цин-ваном, но и Цаган-Хаганом – Белым Ханом, Белым Владыкой.

То ли это было, о чем он всю жизнь мечтал?

Сидя у себя в ургинской резиденции, трясясь на коне, скорчившись на корточках перед гадальной жаровней в лагерной юрте, он думал, и морщины извивались на его высоком сумасшедшем лбу иероглифами, азийскими письменами: да, это то, о чем я мечтал, и это то, за что меня убьют.

Ганлин играет

Чего я в этом мире боюсь?

Ничего.

Я не боюсь обиды. Я не боюсь нищеты. Я не боюсь одиночества.

Я был сыт обидой; я смеялся над нищетой; я возвысился над одиночеством.

Может быть, я боюсь поражения?

Нет, и поражения в битве я тоже не боюсь. За поражением следует победа. За победой – разгром. Колесо Сансары вращается, вращаются цилиндры в дацане с черными жучками иероглифов священных молитв. Я равнодушен к победе. Я равнодушен к разгрому. Я военачальник, и я понимаю: я не должен торжествовать победу и не должен рыдать в поражении.

Чего же я боюсь? Если нет во мне страха – то что же есть во мне взамен?

Может быть, я боюсь смерти?

Смерть. Какое скупое, строгое, сладкое слово – смерть. А ну-ка, по буквам: С-М-Е-Р-Т-Ь. Как красиво. Как свято. Как… страшно?..

Нет. И смерти я тоже не боюсь.

Но я знаю, чего я боюсь.

Я боюсь, что Азия моя умрет, второй раз не родившись.

Голоса пещер. Тот, кого нет

Шапка Мономаха.

Он хочет носить новую шапку Мономаха.

Но шапка Мономаха – это ведь восточная шапка.

Это МОНГОЛЬСКАЯ ШАПКА, как ни верти.

Ее носил тот, кто хотел завоевать – и завоевал – Русь.

Чингисхан.

Ее носил тот, в ком текла азийская бешеная кровь – Иоанн Грозный.

Ее будет носить тот, кто завоюет Азию.

Царь Монголии. Новый император Китая. Богдыхан Тибета. Новый раджа всей Индии. Сенагон Огненного Архипелага. Новый Ригден-Джапо всего Востока. Майдари-победитель.

А может, смех смехом, он и есть Майдари?!

Я смеюсь. Я уже не смеюсь. Я не могу смеяться. На груди халата Джа-ламы, его закадычного дружка, вышит древний знак «суувастик». Колесо Жизни катится. Мы все отмечены крючковатым Крестом, как птичьим когтем. Мы, и только мы, Жестокие, перевернем мир.

Он советуется со мной. Он слушается меня. Он слушает меня и не верит мне. Он никому не верит. Это верная техника жизни. Мой учитель, учившийся у великого Милареспы, сказал бы так: он идет над пропастью по канату.

И все-таки он будет мой.

И я, это я сниму с него его последнюю в Калиюге шапку Мономаха.

Всадники ночи

Насилие – отсутствие любви.

Знаете вы, что такое любовь?

Кришнамурти

В день коронации Богдо-гэгэна Иуда Семенов проснулся рано, в четыре утра.

Над Ургой, над Толой, над Богдо-улом еще стояла непроглядная черная ночь. Небо, как обычно, было ясным, россыпи созвездий тихо осыпались на крыши домов, на голубовато сверкающий снег. Иуда знал: сегодня будет трудный день. Он тщательно, расфыркивая воду, обнаженный до пояса, умылся холодной водой, надел чистую льняную рубаху. В шкафу висели обе формы одежды – офицерская и штатская. Он подумал, хмыкнул и накинул на рубаху сначала жилет, потом – кожаную английскую куртку для верховой езды. Ее так любит Катя. Она так восхищенно всегда на него смотрит, когда он приезжает в лагерь в этой куртке.

Ах, бедная Катя. Она такая впечатлительная…

Напевая старинную монгольскую песенку о трехлапой черепашке, он тщательно побрился перед старинным зеркалом, освещенным по обе стороны белыми толстыми свечами. Свечи подарил ему Доржи. И зеркало тоже принес Доржи. Незаменимый Доржи. Бесценный Доржи. Что бы он делал без Доржи. Не забыть заехать нынче ранним утром к Доржи, чтобы он передал англичанам эту записку. Он, вытирая лицо полотенцем, нащупал в кармане штанов сложенную вчетверо плотную бумагу.

Когда он вышел во тьму, в ночь, мороз пахнул ему в лицо и обжег его, будто плеснули в глаза кипятком. Он засмеялся. Закашлялся, вдохнув воздух. У воинов Чингиса был обычай: лить в глотку врагу кипящий свинец.

Вороной конь стоял в маленькой деревянной конюшне. Он взнуздал его, вывел на снег, легко, будто взлетел, вскочил на него. Катя. Не думать о Кате. Думать о храме Гандан-Тэгчинлин. Там уже никто не спит. Монахи и ламы вовсю готовятся к сегодняшнему торжеству. Как идет Доржи синее нарядное дэли, в коем он, склонясь, зажигает масляные лампады у большой золотой статуи Очирдара!

Вороной скакал быстро. Копыта вызванивали по деревянным настилам, по мерзлой земле. Урга, даже таким ранним утром, уже гудела, как улей. По улицам катились толпы народу, стекались к Зимней резиденции Богдо-гэгэна. Иуда видел: там и сям скачут солдаты и офицеры Азиатской дивизии. Многие щеголяли, приосанясь, гарцевали на конях если не в новых формах, так в залатанных тулупах, в начищенных, намазанных ваксой сапогах, при полном вооружении. Конные уже стояли шпалерами у дворца Богдо-гэгэна, и торжественный караул тянулся аж к самому храму Майдари – Майтрейи Победителя. Иуда проскакал к площади Поклонения. Все улицы были запружены народом. Монголы толпились в проулках, высовывались из окон домов, из-за деревянных заплотов, сидели на крышах. Иуда щурился, выдыхал в мороз белый пар. Ишь, красивую новую форму распорядился пошить в ургинских швальнях Унгерн-победитель. Густо-синие тырлыки вместо шинели. Фуражки с шелковым верхом. Башлыки, обшитые шелком изнутри. У штабных башлыки алые, у Татарской сотни – зеленые, у тибетцев – желтые. Желтые, как княжеская курма.

Солнце тоже носит княжескую курму. Курму хагана.

Ожидание. Нет ничего хуже ожидания.

Это ожидание было – ожиданием счастья.

Неужели воцарение владыки над собою, малым – такое же счастье человека, как любовь и утоление голода? Ну да, наверное. Чувство законной власти над собой есть чувство защиты. А у восточных народов власть священна.

Все ждали. Все молчали. Кони грызли удила. Иуда увидел, как ко дворцу подскакали конные, державшие в руках медные трубы и раковины. Они поднесли их к губам и затрубили. Дикие резкие звуки далеко разнеслись в сизо-перламутровом морозном воздухе. Даже кони перестали вертеть мордами, перебирать ногами и шевелиться. Люди застыли. Все застыло. «Ледяные изваяния», – подумал Иуда – и увидел, как медленно, чинно, печально-торжественно выходят на площадь перед дворцом ламы в ярких, слепяще-цветных одеждах. Темно-синие складки струились ледяной водой. Красный шелк вызывал на бой. Пурпурный – жег сумасшествием. Ослепительно-желтый – подпалял снег. А солнце, солнце поднималось над Ургой в своей желтой курме, и вслед за ламами, одетыми в шелк, вышел последний, старый, весь сморщенно-коричневый, лысый лама в золотой парче, и Иуда понял: он прибыл из Тибета, он посланник Далай-ламы, а может, и сам Далай-лама. Вороной конь Иуды прянул, дернул ухом, Иуда придержал его, склонился, шепнул коню на ухо: «Тише, милый».

За тибетцем в парче, вставшим посреди площади золотым столбом, четыре коня – гнедой, игреневый, белый и вороной – тащили громоздкую, тяжелую колесницу, на ней стояла пирамида из массивных бревен. Бревна были аляповато, броско раскрашены в священные азийские цвета – синий, черный, алый и белый. Над пирамидой поднималась, упираясь в небо, высокая мачта, на ней бился на утреннем зимнем ветру громадный монгольский флаг. Иуда задрал голову. Флаг, золотой, как плащ тибетского ламы, бился, полыхал в ярко-синем небе золотым костром. Колесница катилась. Кони храпели. Иуда не сводил глаз с флага. Золотые нити парчи сверкали под солнцем так, что было больно глазам. Иуда разобрал золотой парчовый знак. Первый знак алфавита Соембо. Язык огня, треугольник, рыба. «Рыба – знак любви у нас, у христиан, – он огладил коня между ушами. Ему смертельно хотелось курить. – Я поймаю в Толе рыбу и принесу ее Кате. Золотую рыбу?.. Золотую, как солнце… Она будет смеяться?.. Она возьмет рыбу в руки, поднимет ко мне лицо, и я…» Он не додумал. Конь нетерпеливо переступил под ним, тихо заржал. На площадь перед дворцом выехала открытая, похожая на ландо коляска, и в ней сидел Богдо-гэгэн.

В коляске сидел, покачивался слепой Богдо-гэгэн, и глаза слепого заслоняли от солнца и взоров его народа темные очки. И он был похож на золотоголового дракона с черными неподвижными глазами, и слепо, неподвижно смотрел вперед себя. Перед коляской и с ее боков скакали, сжав подковами губы, князья – ваны и цин-ваны, их нарядные одежды высвечивало солнце, будто крылья синих и алых таиландских бабочек. Сзади коляски гарцевал на белом коне один всадник.

Один-единственный всадник.

Всадник в ярко-желтой, слепяще-солнечной княжеской курме.

Павлинье изумрудное перо с тремя золотыми глазками качалось над островерхой шапкой.

Иуда сжался в каменный комок, увидав его.

Белая кобыла Машка под ним выступала гордо, важно, будто весь век щеголяла на парадах, а не скакала в бешеных в боях среди высверков шашек и сабель и ружейных выстрелов. «Отменно ты нарядился, Унгерн. Отличный из тебя цин-ван. Ах, я и забыл, вот ты уже и хаган, царь. Ну же, где твой престол? Может, короновать будем сразу тебя, а не Богдо-гэгэна?!.. У, белоглазый кокет, шапочка с пером… Говорят, волк тоже любит гриву репьями украшать…» Унгерн ехал на своей верной кобыле прямо, надменно выгнув спину, будто вместо позвоночника у него была вставлена бамбуковая палка. Машка вертела белым, будто шелковым, переливчатым хвостом. Коляска Богдо-гэгэна медленно катилась вперед. Вся толпа монголов, обступивших площадь, стоявших вдоль дороги, опустилась на колени. Слепой владыка поднимал круглое плоское лицо к солнцу. Унгерн смотрел прямо перед собой расширенными светлыми глазами. Сегодня был его Светлый День. Он достиг его. Он доплыл до него. Сзади ехал на чалом коне офицер Резухин, тоже в наряде монгольского князя; за ним – цэрики личной гвардии владыки, их красные огненные тырлыки с желтыми нарукавными повязками, на которых чернел крючковатый древний знак свастики, походили на разложенные на площадном снегу костры.

«Костры казни?.. Костры революции?.. Революция и есть самая страшная казнь», – Иуда не отрывал глаз от медленно ехавшего Унгерна, и тот, почувствовав чей-то сверлящий взгляд из толпы, беспокойно дернулся, обернулся.

И встретил взгляд Иуды.

Улыбка Унгерна. Улыбка Иуды.

Вот вы и обменялись улыбками, генерал и офицер.

Коляска с застывшим, будто ледяным, Богдо-гэгэном въехала под Священную Арку Поклонений. В колко-морозной синеве громко, раскатисто прозвучала команда: «На к-ра-а-а…ул!» Сотни казаков, выдернув из ножен шашки и сабли, вскинули их к плечу, и над площадью словно сверкнули тысячи серебряных слепящих молний. Духовой оркестр, сидящий на площади перед входом во дворец, заиграл торжественный военный марш, дирижер махал на морозе зажатым в красный кулак позолоченным жезлом, обверченным бумажными цветами, замерзшие музыканты дули в медные, ярко блестевшие валторны и трубы, и их губы примерзали к мундштукам. Они, отрываясь от мундштуков, тайком, быстро, чтоб дирижер не заметил, дули на ладони, в кулаки, согревая пальцы дыханием, с натугой жали на клапаны. Из храма Майдари загудели храмовые дудки-башкуры и огромные, двухсаженные трубы-бурэ. В храме только что окончилось торжественное богослужение.

«Рев небесных боевых слонов и нежное щебетание райских птичек. И наш бравый марш, с таким Императора встречают, едущего в литерном, на Московском вокзале в Петербурге, – глаза Иуды превратились в щелочки, солнце било ему в лицо, и от толпы монголов его уже было не отличить. – Встре-ча-ли. Мертв наш Император. Убили. И Петербург уж не Петербург, а Петроград. Все никак не привыкну. А я вот тут, на Востоке. В Ургу пол-Монголии съехалось. Шутка ли – коронация. А барон, барон-то, ну ферт. Мечта… сбылась?!.. Теперь – вперед, к восстановлению Циньской монархии, потом – вперед, на Москву?!.. Ну-с, ну-с… Человек, глядящий назад, смотрит и назад, как вперед?.. Интересно, разрешит он своим солдатам нынче, в честь праздника, пьянствовать – или за стакан водки будет так же, как и раньше, расстреливать на месте?..»

Иуда снова поймал на себе взгляд барона. Снова глаза их скрестились, ударили друг о друга, как две сабли. Храмовые трубы-бурэ гремели, гудели басом.

Унгерн думал: а уж не Иуде ли принадлежит нож, найденный Осипом Фуфачевым на берегу Толы? Еще он думал: теперь я хаган, и сам Далай-лама глядел на меня.

Еще он думал: надо попросить молодого ламу из ламской свиты, что он всюду возит за собой, того, что в ходит в ярко-синем дэли и с серьгой в ухе, чтобы он однажды ночью, как-нибудь, вызвал для него из Мира Иного дух Чингисхана.

Еще он думал: сука Грегори, ты заткнулся, ты замолчал, ни одного сообщения из Пекина, а может, почтаря подстрелили?

Еще он думал: если из моей Дивизии нынче, пока я на коронации, пропадут или исчезнут в Урге или в лагере еще люди, я велю расстрелять Иуду Семенова, он не выполняет обязанности сыщика.

Еще он думал: Ли Вэй, цветок лотоса, а ты так и не увидела моего торжества.

Иуда думал: после коронации я увижусь с Ружанским и с Доржи, я не застал Доржи в его келье в Гандан-Тэгчинлине, он уже был на праздничной службе, в рядах поющих гимны лам, значит, привезу ему записку в его келью, к нему домой.

Еще он думал: Машка, ах, Машка, какая же Машка молодец. Как же Машка все правильно делает. У нее врожденный талант. Ну да, а к тому же еще она актриса, хоть и погорелого театра, а всю жизнь на сцене, отплясывает, корчит рожи, поет, сучит ногами, умеет маски носить. Носи, носи маску, Машка, не снимай. Твоя маска похлеще маски праздника Цам будет.

* * *

Стук в дверь. Условный стук.

Это их, только их с Доржи условный стук.

Осторожные шаги. Лама открыл дверь.

Он открыл дверь, не спрашивая, кто там. У них с Иудой не было пароля.

И он никого не боялся. Он, посвященный в тайну быстрой смерти, наученный искусству скорого умирания, мгновенной остановки собственного сердца – тибетскими тсхам-па. Шутил: если мне наставят дуло в лоб, я прикажу убийце умереть, прежде чем он выстрелит.

Увидев Иуду, лама поклонился. «Здравствуй, Иуда. Горячий хурч будешь?» Не откажусь. Скорее, у меня мало времени. Сегодня во дворце Богдо-гэгэна банкет и представление мистерии Цам в честь коронации слепого пьяницы. Вот записка. Это тебе.

Иуда вытащил из кармана записку. «Кто тебе передал ее?.. Она?..» Она, кивнул он головой. Она, кто ж еще. Лама медленно развернул сложенную вчетверо плотную китайскую бумагу. Черные строчки, нацарапанные по-старомонгольски, падали вниз, как черный дождь. «ПЕЩЕРА БЕССМЕРТНЫХ. ОТКРОЮ ТАЙНУ. УКАЖУ ПУТЬ. НАЗНАЧЬ ВСТРЕЧУ. СКАЖИ МЕСТО ВСТРЕЧИ ТОМУ, КТО ПЕРЕДАСТ МНЕ ПИСЬМО».

Лама вскинул глаза. Узкие, непроглядно черные глаза весело смеялись. «Уж ясно, это не атаман писал. И не…» И не барон, согласился он. Что в записке? «Меня просят о встрече. Я должен сам ее назначить. Кто передаст мое письмо посланнику? Она?» Опять она, кивнул он головой. Лама вскинул руки, рукава ярко-синего дэли заскользили вниз, к локтям, открывая жилистые, сильные коричневые запястья. Он взял с конторки, освещенной маленькой керосиновой лампой, листок серой бумаги, обмакнул в чернильницу серебряное перо. Перо зацарапало по шершавой бумаге, выводя каракули, похожие на жучков, на черных паучков. Ты пишешь по-старомонгольски?.. «Разумеется. Чтобы не смог никто прочитать из ваших… из русских». Иуда помолчал. Глаза следили за легким бегом, за дерганьями пера. Ты не боишься, что при встрече пославший эту записку тебя убьет? «Ты же знаешь, я ничего не боюсь. Мне никто не может навредить. Завтра я снова буду там, в лагере. Я нужен старику Хамбо. Вот он боится барона. Он заставляет Хамбо прорицать, но ведь Хамбо не гадалка. Я владею техниками гипноза. Я умею погружать барона в такое состояние, когда ему кажется… все что угодно кажется, что ему захочется увидеть, то он и видит». А тебе как кажется, эту записку не Джа-лама ли писал?

«Нет. Не Джа-лама. Думай, что говоришь. Джа-лама послал бы к тебе Максаржава и сам назначил бы тебе встречу. А это…» Лама бросил выцарапывать на бумаге древние иероглифы, встряхнул бумагой, просушивая чернила. Белесый огонь в керосиновой лампе тускло освещал, подсвечивал сапфирово-синее, вспыхивающее огнями и мерцающее пещерными тенями длинное дэли. «Это, я думаю, тот, кого мы не знаем». И кто хорошо знает нас, добавил Иуда, глядя прямо в узкие длинные глаза ламы.

«Да, тот, кто знает… нас», – медленно проронил лама, протягивая листок с иероглифами Иуде.

Голоса пещер. Тот, кого нет, и тот, кто есть

Они оба скакали на конях по пустынной Урге, и звон копыт далеко отдавался в холодном воздухе. Скакали быстро, понукая коней. Спешились около мрачного, вросшего в землю дома на Маймачене.

Они оба вошли в дом, бесшумно, быстро, без единого звука прикрыв за собой дверь. Казалось, оба были призраки.

Они оба, не зажигая огня, прошли по пустым комнатам – так проносится по пустым комнатам ветер, холодный сквозняк. Застыли у стены, во всю ширь которой простиралась, прибитая к стене огромными, будто бы для распятия, железными гвоздями огромная мандала. Не мандала – небесное поле. Голубые кони неслись по кругу. Зеленые и красные Будды, скрестив ноги, сидели по углам. В центре Колеса Сансары стояла женщина. Женщина была голая, вся серебряная, как серебряная ложка, ее пупок художник нарисовал золотой краской, и позолотой же вымазал висюльки на лбу и верхние веки. Она улыбалась.

Двое, приехавшие в дом, прижали ладони ко лбу и поклонились голой женщине на мандале. Один из всадников разжал губы. Его голос странно наполнил комнату, будто густой тягучий мед растекся из перевернутых сот по плохо струганным доскам пола.

– После шести лет, проведенных в горах Тибета, великий Исса, которого великий Будда избрал распространять свое святое учение, умел объяснять в совершенстве священные свитки. Тогда он, оставив Непал, Тибет и Гималайские горы, спустился в долину Раджпутана и направился к западу, проповедуя различным народам о высшем совершенстве человека. Совершенство! – Говоривший плюнул. – Где оно?! В чем?! Человек – отброс, грязные кости и кожа, еда для демонов во время обряда Тшед. Я знаю Тибетское Евангелие наизусть, и оно врет на каждом шагу.

– Лишь бы ты не врал мне. – Голос второго был насмешлив и ровен, будто тянулась серебряная нить. – Ты не соврал, что Тибетская сотня хочет дезертировать?

– И Офицерская тоже. Я говорю тебе.

– Когда?

– Я не Исса. Я не Будда. Я не могу предсказать день. Но они уже готовы.

– Ты знаешь, кто их поведет?

– Еще бы не знать.

– Кто?

– Офицерскую – Виноградов. Тибетскую – я.

– Ты?..

– Тебя это удивляет?

– Не слишком.

– Вот и хорошо. Ибо человек, как сказал Исса, не наделен даром созерцать образ Бога и создавать сонм божеств, сходных с ликом Предвечного, иначе он пребывал бы в постоянном удивлении перед происходящим. Спокойствие! Ты спокоен?

Второй, стоявший во тьме, не ответил. На его плече двинулась, дернулась вперед живая тень, похожая на тень птицы.

Они были нынче вечером одни. Барон не вызывал Семенова к себе в юрту.

В лагере стояла непривычная тишина – с наступлением вечера все заползали к себе в юрты и в палатки, разводили огонь в очагах, жгли перед палатками костры, подбрасывая в пламя кизяк, сухие ветки, старую солдатскую ветошь. Боялись новых исчезновений людей; в воздухе витал странный страх – странный потому, что все вокруг были мужчины и бойцы, и негоже было бойцу робеть перед неведомым убийцей.

Катя сама разожгла огонь в очаге. Когда пламя занялось и лизнуло ее руки, она даже не отпрянула от огня. Ей нарочно хотелось обжечься. Она хотела почувствовать хоть что-нибудь – боль, например. Она была как ватная, будто погруженная в пьянящий спиртовый раствор; она ничего не чувствовала, все было словно заволокнуто туманной сизой пеленой.

– Каточек, ты что, миленькая, спишь на ходу?..

– Нет, Триша, Господь с тобой… Я… чайник вот хочу на огонь поставить, чаю с тобою заварим свежего…

Трифон принес воды. Вскорости чайник заворчал, запел на огне. Катя задремала. Она не слышала, как Семенов подходит и осторожно снимает медный прокопченный чайник с огня, как выходит из юрты за хворостом. В ее ушах звенела тонкая далекая мелодия, будто тибетские колокольчики оранжевых лам нежно, мучительно вызванивали: цзанг-донг, цзанг-донг.

……………….цзанг-донг, цзанг-донг. И тишина. И в полной тишине голос монаха говорит по-тибетски, а она понимает все, как если бы он говорил по-русски:

«Вы будете отвержены от лица Моего, если захотите уберечься от того, что вам суждено. Вы не властны над своею судьбой. Придите и отдайтесь».

Высокие фигуры в оранжевом, вишневом, черном, ярко-солнечно-желтом тесно обступили ее, лежащую на земле. Она почувствовала, как ее подхватили грубые, крепкие мужские руки. Подняли высоко. Над ее лицом вознесся, вспыхнул лезвием на солнце нож. Нож оказался у ее горла. Она закрыла глаза и хотела было закричать: умираю, режут, спасите! – а чужая рука оттянула у горла ткань, и нож легко, будто вошел в масло, разрезал ее платье у горловины и вспорол материю от ключиц до пупка, и сильные руки раздернули одеяние в стороны. Она оказалась голая перед монахами. Руки, руки, много рук зашарили по ее телу, стали прикасаться к ее освобожденной голой коже, чьи-то пальцы больно сжали ее соски, и она застонала. Чьи-то руки раздвинули ее ноги – или это она сама раздвинула их? Она напрасно изгибалась и вырывалась. Ей больно, властно сжали запястья, сухая, пропахшая сандалом ладонь легла на ее рот. Она поняла: надо покориться. Сначала мужская рука грубо, бесцеремонно и вместе с тем любопытственно и искусно ощупала вход в ее женское святилище; она почувствовала, как горячие пальцы расталкивают, раздвигают нежные складки влажной кожи, втискиваются все глубже, вот уже вся рука монаха там, внутри нее, а кончик его пальца коснулся чего-то невыносимо нежного глубоко в ней, отчего она дернулась, выгибаясь, и попыталась закричать, но чужая рука плотнее легла ей на губы, втиснулась в зубы, и она захлебнулась собственным стоном. Сухая костлявая рука задвигалась в ней, палец по-прежнему упирался в средоточие неведомого ей еще наслаждения, и руки поддерживали ее под поясницу, пока ее тело выгибалось и корчилось в сладких судорогах. Потом монах выдернул руку. Не успела она перевести дух, как в низ ее живота уперлось твердое, железно-горячее, колени ее растащили в стороны, шире, еще одним сильным рывком, и тот, кто стоял над ней, одним резким, мощным ударом вошел в нее, исторгнув из ее груди сдавленный хриплый стон и сам вскрикнув коротко, военным кличем.

Вошел и замер. Остановился. Ждал. Ждал, пока она поймет, что он весь, огромный, будто сработанный из раскаленной стали, пребывает в ней; пока она обнимет его мышцами, жаждущими и томящимися, там, внутри. И, дождавшись, когда она, потрясенная, сжала его, будто в кулаке, внутри себя, он медленно и неумолимо двинулся вперед.

Движение вперед. Еще движенье. Монах, грубо вошедший в нее, двигался в ней вперед, как летящая в бредовом сне стрела, прорезая ее, прокалывая ее, насаживая ее на себя, неуклонно и нежно, медленно и осторожно. Край! Нет, еще глубже. Пусти! Она дернулась всем телом в крепко держащих ее руках. Нет, я войду в тебя еще глубже. Он слегка приподнялся над ней, распятой, как рыба, на чужих руках, и сильно, безжалостно толкнул ее всаженным в нее живым острием – так, что невозможная боль смешалась с блаженством такой силы, что она чуть не потеряла разум. Размах. Толчок. Еще взмах. Еще толчок. Она задыхалась. Крепкая костистая рука, пахнущая сандалом, врезалась, влеплялась ей в рот, в зубы. Она укусила ее. А копье все вонзалось в нее, и она перестала считать удары. Руки, держащие ее, двигали, подавали ее навстречу вонзающемуся в нее мужчине, насаживали ее на него, как цыпленка на вертел. И тот, кто так яростно бился в ней, бил в нее, как в бубен, похоже, не хотел прекращать начатое. Боль и радость росли в ней и затопляли ее. Она чувствовала себя уже частью этого беспощадного монаха. Уже его рукой. Ногой. Его животом. Его…

Наступил миг, когда она и вправду ощутила себя орудием той сладкой пытки, которою пытали ее. Ее больше не было. Был только он и то, что он ей причинял. Теряя сознание, она превращалась в свое наслажденье. Она содрогалась в неистовых судорогах, а монах все не прекращал двигаться в ней. Она потеряла счет времени. Все заволокло сладкой безграничной, нескончаемой тьмой. Когда она уже была без чувств, монах, наконец, излился в нее, неподвижно лежавшую на руках собратьев, огласив окрестность хриплым неистовым криком.

Она открыла глаза. Боже, Господи Иисусе Христе, она очнулась.

Глаза обводили окоем. Снег! Всюду мерцал, искрился снег. Она лежала у входа в чью-то палатку. Боже мой, Боже… Как же холодно… Боже, сколько же времени она тут пролежала?!.. без тулупчика, просто в домашней курме… в меховых сапожках на босу ногу…

Катя поднялась на корточки. Уперлась руками в рассыпчатый сухой снег, наметенный за вечер. Он алмазно искрился в свете Луны. Зимняя монгольская Луна стояла высоко в зените, глядела на притихшую степь, будто огромный глаз неведомого зверя. Катины колени холодил снег, она непонимающе, с ужасом смотрела на туго застегнутую, завязанную тесемками дверь палатки. Господи, чья это палатка?! Она же никогда здесь не была… Нет, кажется, она узнает это место…

Как она сюда попала?

Она сюда прибежала… во сне?!.. наяву…

Когда?.. зачем…

Катя, с трудом поднявшись с корточек, оправив на себе вздернутую полу курмы, прикоснулась замерзшей рукой к грязной ткани палатки Николы Рыбакова и Осипа Фуфачева. Никола и Осип теперь поселились вместе. Такую честь им оказали – ловить врага! Из палатки доносился зычный храп. Катя провела рукой по лбу. Ее шатнуло в сторону. Она непроизвольно опустила руку и пощупала себе низ живота – цела ли, не изнасиловал ли тут кто ее, приняв за пьяную, – здесь, у палатки солдат?! Она чувствовала – все влажно, мокро у нее между ног. Голова ее кружилась. Зубы стучали. «Может, я и впрямь сошла с ума?.. как мать…»

Ее еще, еще качнуло вбок. Она взмахнула руками, падая. Удержаться на ногах! Нет, ты не удержишься, Катерина, ты… Она приоткрыла рот. Показала звездам кончик языка. Да, она сходила с ума, в этом не было сомнения. Колесо, колесо сансары крутилось, кружилось, жужжало в ее голове.

Она, держа себя руками за живот, надсадно, умалишенно крикнула:

– Я ненавижу!

Помолчала. Огляделась. Лагерь спал. Стояла глубокая ночь. Где Семенов?! Он же хотел принести хворост для жаровни… она помнит… Это – она еще – помнит… Почему он не искал ее?! Почему он… плюнул на нее?!

«Можно кричать, можно, выкричись, облегчись, видишь, никто не идет за тобою», – сказал внутри нее ехидный, тоненький голосок. И, набрав в грудь воздуху, она закричала, и уже кричала, не останавливаясь, закинув голову, раскинув руки, глядя полными слез глазами на равнодушные звезды над головой:

– Я ненавижу здесь все! Я ненавижу Восток! Я ненавижу ваши степи! Вашу полынь! Ваших верблюдов! Ваши вонючие юрты! Вашего жирного Будду! Вашего жирягу, хищника Будду ненавижу я! Я плюю на вас, отродья! Исчадья ада! Собаки! Собаки! Соба…

Она не докричала. Захлебнулась криком. Упала на снег.

Уже не помнила, не видела ничего.

* * *

Потрогать маленького Будду за нос. Он же еще младенчик. Это Будда, который только что родился. Мать родила его только что, и он еще царевич Гаутама. Еще все кидают подарки к его ногам, закармливают его сладостями, купают в молоке, заваливают роскошествами, увенчивают алмазами и рубинами. Еще ему, малышу, кажется – весь мир принадлежит ему. Ты, глупенький Гаутама, ты же еще не знаешь, что ты станешь великим аскетом Буддой. Что ты выучишь и вскормишь палестинского Иссу там, высоко, в Гималаях.

Ташур, улыбаясь, еще раз погладил крошечную нефритовую статуэтку младенца Будды по зеленому нефритовому носу. Он знал: не у всех монголов есть такие вот статуэтки – малыша Будды. Царевич Гаутама, сладостный Сиддхартха, отшельник Шакьямуни, обычно изображался мастерами уже зрелым, мудро улыбающимся, сидящим в позе лотоса, положив спокойные руки на раздвинутые колени: изображался владыкой – он, нищий, проповедовавший в рваном плаще под деревом при дороге. А тогда, когда он действительно был владыкой полумира, он беспомощно барахтался в кроватке с позолоченными шишечками. Ташур потрогал пальцем прохладную нефритовую щечку статуэтки. А улыбка-то такая же, как у взрослого… у мудреца.

Попугай пронзительно крикнул, раскачиваясь в клетке на жердочке: «Эмегельчин ээрен! Эмегельчин ээрен!» Ташур поглядел в клетку. Зерно есть. Вода есть. Что ты орешь, глупая птица? Может, тебе нужно мясо? Маленькие кусочки мяса?

Перья попугая переливались ярко-голубым, зеленым, вспыхивали алыми рубиновыми переблесками. На голове у попугая вздыбился смешной хохолок, похожий на маленькую корону. Коронованный владыка, Богдо-гэгэн, ха.

– Ты, Гасрын, не прочищай глотку. Зря не вопи. На тебе.

Он порылся в кармане, вытащил кусочек колотого сахару. По приказу барона из Урги, из лавки Цырендоржи, привезли огромную сахарную голову, голову сначала били молотком, потом каминными щипцами, хранившимися в юрте у командира, потом кололи плоскогубцами. Сахарные куски раздали офицерам и солдатам – вчера был день святого архистратига Михаила. Ташур припрятал пару кусочков в кармане курмы – для Гасрына.

– Эх, птица, птица, глупая ты птица. Поговорил бы со мною по-человечески. А то все: «Дур-ракам закон не писан!» И кто тебя так говорить научил?..

Ташур купил попугая на рынке Захадыре за один старый китайский доллар – его хозяин, старый пьяница из китайского квартала, был страшно доволен сделкой. Ташуру понравились ало, кроваво блестевшие перья на крыльях Гасрына и его странная встопорщенная корона на голове. Он исправно кормил попугая, всегда приносил ему свежую воду. Когда Ташур уходил помогать Сипайлову и Бурдуковскому во время экзекуций, попугай высовывал голову из ржавых прутьев клетки и надрывно кричал:

– Авалокитешвар-ра! Авалокитешвар-ра! Пр-риди! Пр-риди!

Попугай кричал это по-русски. Он знал также несколько монгольских фраз, то и дело скрежетал: «Гасрын дур-рсгал!.. Гаср-рын дурсга-ал!..» – за что Ташур и прозвал его Гасрыном. Знал несколько слов и по-бурятски – ругательски ругательных, самых похабных и непристойных. Он любил, когда Ташур гладил его пальцем по голове. Попугай тогда закрывал глаза, закатывал их, открывал клюв и всем видом изображал райское блаженство.

Ташур отошел от клетки с попугаем, стоящей на столе, сделанном хозяином юрты из ящика, в котором перевозили пулемет «максим» – один из девяти пулеметов дивизии. Ящик был укрыт куском рваной шелковой ткани. На китайском изумрудно-зеленом шелке была вышита гладью неприличная сценка, в духе старинных китайских любовных трактатов «Дао любви»: мужчина, хитровато-веселый, с залысинами, со смешным бабьим пучком жидких волос на голове, с обнаженными чреслами и вставшим почти вертикально, напрягшимся удом, стоял на коленях перед раскинувшей ноги раскосой девчонкой, может быть, горничной или служанкой, лежащей прямо на полу в расстегнутом темно-синем халате. Из-под халата просвечивала розовая нательная рубаха; девчонка скалилась, задирая обеими руками халат, показывая разверстую женскую раковину, во всей красе, вожделеющему господину. Мастерица старательно вышила шелком все розовые складки внизу живота, даже обозначила темной нитью бутон женской похотливой плоти. За дверью стояла важная, нарядно одетая дама, обмахиваясь веером, наклонившись, в дверную щелку подсматривала за играющими в любовь. Изображение Подглядывающего или Подглядывающей часто встречалось в традиционном восточном искусстве. Ташур ухмыльнулся, глядя на раздвинувшую ноги девчонку-горничную. «А ты, верно, с муженьком этой подглядывающей дамочки вовсю веселишься», – подумал он. Попугай забеспокоился, завозился в клетке. Ташур оторвал от подсохшей монгольской лепешки кусок, отправил в рот, зажевал. Попугай надсадно, хрипло крикнул: «Дур-ракам закон не писан!» Ташур усмехнулся.

– Ну да, разумеется, не писан. Все законы написаны призраками. И призрачны, как ветер. Гасрын, съешь зернышко, оно вкусное.

Попугай не понял, для чего его хозяин внезапно полез в котомку, вынул оттуда нечто круглое, на трех ножках, открыл крышку. Птица тщетно вытягивала хохлатую голову, пытаясь рассмотреть, что же там, внутри, в круглом ящичке хозяина. Ташур сидел к попугаю спиной, и его широкие прямые плечи арата заслоняли то, что лежало на дне старинного китайского сосуда на трех бронзовых львиных лапах.

Голос посвященного. Лама Доржи

Тибет. Я никогда тебя не забуду, Тибет. Я еще к тебе вернусь, Тибет.

Тибет, страна демонов. Я вырос в тебе. Ты воспитал меня. Ты хочешь, Тибет, чтобы я здесь, вне тебя, продолжил священное дело твое? Я продолжу его.

Я знаю всю церемонию Тшед – от начала до конца. Я проходил путем смерти из конца в конец. И я не был поражен ни безумием, ни внезапной смертью. Учитель приказал мне привязать себя к скале в пустыне и три ночи напролет бороться со злыми духами – я сделал это. Духи приходили ко мне, рычали, набрасывались на меня, пытались меня пожрать. Я глядел им в глаза. Римпотше рассказывал мне, что у него был ученик, которого злые духи загрызли у скалы. Я засмеялся. Я понял, что это были не духи, а дикие звери. Духи страшнее зверей. Дикая кошка пожрет лишь твое тело. Дух пожирает твою душу, если она не защищена.

Меня учили защищаться. Я учился старательно.

Горы, горы Тибета, острые сколы вершин, облитых розовым светом утра. Острый блеск солнца на скошенных, будто ножом-пурба, скалах. Лунг-гом-па, беги. Беги через перевал. Ты должен бежать три дня и три ночи, а потом упасть замертво. И, если тыумрешь, о тебе заплачет только белая слепая Луна серебряными слезами, белым молоком времени.

Я выучил все заклинания Тшед. Я трубил в ганлин – трубу, сделанную из человечьей бедренной кости. Я призывал демонов на пир. Я призывал их угоститься своей плотью.

И они прилетали; и Ваджрадакини срубала мне голову саблей; и адские духи набрасывались на меня, растерзывали меня, лакомились моими внутренностями, урчали и вырывали друг у друга куски моего земного тела. А я, я сам видел это, созерцал, испытывал боль, испытывал страх, испытывал ужас смерти – и побеждал их великой, небесной волей своей.

Я видел Красное пиршество Тшед, видел свои внутренности, вывалившиеся из живота, слышал смачное чавканье демонов, грызущих мои кишки и кости. Я смотрел на страшный пир и смеялся. Смех был моей защитой. И, когда я произнес священное заклинание, демоны растаяли в ночном воздухе. И я стал представлять, что я не тело, не душа, не дух, не груда обугленных костей, оставшихся от дьявольского пиршества.

Я стал представлять, что я – ничто.

Я ЕСТЬ НИЧТО, ПУСТОТА МЕЖДУ ВДОХОМ И ВЫДОХОМ.

Я ЕСТЬ НИЧТО.

Я ЕСТЬ? МЕНЯ – НЕТ.

Когда я это внезапно осознал – я перестал мыслить. Вокруг меня поднялось черное пламя, ставшее серым, прозрачным, бесцветным. Я ничего не видел – я слышал только гул пламени. Я сгорал в невидимом огне и сам становился огнем. И это было лучше всего. Величайшая мудрость земли – возжечь вокруг себя огонь и дотла сгореть в нем. Вторая часть обряда Тшед, Черное пиршество, дает это понять.

Тому, кто научился сжигать себя на костре времен, смерть в бою уже не страшна.

Бой – это круговращение фигур. Стук костей. Блеск глаз. Блеск мертвых копий. Бой – метель, где вместо снега крутятся в порывах ветра мертвецы. Если ты умер изначально, если ты – ничто, ты поймешь, что перемещения фигур на земле есть перемещения мертвецов. Тогда кто же бессмертен, о Нарота?

К хвостам верблюдов привязывали пучки пакли и поджигали, чтобы эти факелы на хвостах освещали непроглядную ночь. Ударь верблюда хлыстом – он побежит скорее. Чтобы верблюд тебя не сбросил – пригнись к мохнатой шее, ты, погонщик. Ты помнишь бой под Цаган-Цэгэном? Ты помнишь, как рядом с китайцами, гаминами, сражались их жены-монголки, и, сраженные выстрелами, падали рядом с мужьями, и их трупы оттаскивали с поля боя за ноги плачущие китайчата-барабанщики? Тьма ночи, и в ночи – то и дело – сполохи огней. Огонь прошивал тьму, вспыхивал там и сям; огонь обнимал зубцы крепостных башен, хлестал огненной плетью по черной, выгнутой, будто у дикого зверя, спине горы. Яркая звезда стояла, вбитая серебряным гвоздем в смоляную черноту неба. Цолмон. Русские зовут ее – Венера. Казаки – Чагирь-звезда. Что она предвещает бойцам? Она предвещает бойцам славную смерть в бою. Смерть – это как любовь. Ею можно опьяниться навек.

Степь усеяли трупы застреленных коней и верблюдов. Я помню, как гамины стреляли в нас. Я шептал себе тогда тибетскую мантру – ей меня научилмой старый римпотше: «Ом, гатэ, гатэ, парагатэ, парасамгатэ, бодхи, сватха!» И колокол тамбурина: донг-донг – звучал в моей голове, внутри меня, и я обернулся и увидел, как вверх, над конем цин-вана, одетого в свою ярко-желтую потрепанную курму, в жилистых грязных, окровавленных руках цин-вана взвивается над воинами, подсвеченное снизу красными факелами, странное знамя. Миг спустя я понял, что это. Человечья кожа, кожа несчастного убитого гамина, распятая, просоленная и высушенная, развевалась над готовым уже побежать войском, и цин-ван держал кожу за скальп. Я засмеялся хрипло. Красное пиршество только начинается, о гамины!

И я, сам не зная, что делаю, крепко хлестнул коня плетью по крупу.

Конь вынес меня вперед, перед войском. Гамины перестали стрелять. Перестали и монголы. Бурятский авангардный отряд тоже замер. Все затихло. Оба войска молча глядели на меня. Я выехал на коне перед обоими сражающимися лагерями. Я стоял в середине мироздания. Я был спокоен, как спокойно Око Мира, глядящее на столкновения людей. И Цолмон холодно, ярко-синим глазом глядела на меня.

«А-а-а-а! Он заговоренный!» Одинокий вопль из китайского стана сотряс холодный ночной воздух и замер, погиб под куполом черного неба. Все молчало. Развевались на ветру хоругви Джа-ламы. Цин-ван сжимал в руке скальп убитого гамина, высушенную кожу врага трепал ветер над его непокрытой головой. Он всегда скакал в битву без шапки, без шлема или иного покрытия, наш цин-ван. Он презирал смерть. Он любил ее, так же, как я. Как любят тибетцы. Он возлюбил смерть, а она не возлюбила его. Она отворачивалась от него. И он обречен был скакать за ней, навстречу ей, протягивая к ней руки, желая ее; а как только она поворачивалась к нему лицом, он, скалясь, смеялся над ней. И тогда отворачивалась и скакала прочь она – на своем черном ночном коне.

Загремели выстрелы. С нашей стороны застрочили три пулемета, три наших бессменных «максима». Гамины завопили, в воздухе засвистели тучи стрел, заныли, завыли пули. Цин-ван повернулся и поскакал не в гущу монголов – вдоль выстроившихся для сражения войск. Он скакал вдоль обоих станов по центральной, нейтральной полосе, и пули свистели вокруг него, не задевая его, и стрелы просвистывали мимо, все мимо, и тени стрел пересекали его путь и ложились черными полосами на его бледное лицо, и он улыбался страшной улыбкой, и священный тулум – соленая кожа гамина – развевалсянад ним, и его белая кобыла в свете факелов и горящей пакли на хвостах верблюдов казалась красной, густо-алой, будто рожденной из сгустка крови, – да ведь все на свете рождается из крови и в крови; только свет звезд, как улыбка той, кого любишь, обреченно-белый, отрешенно-белый.

Корм для попугая

Я ищу пристанища во всех приютах чистоты, и только в приюте грязи я плачу чистыми слезами.

Тибетский гимн «Киабдо»

Катя металась в жару.

Она погрузилась в бред, как погружаются в ледяную прорубь.

Машка сидела у постели Кати всю ночь. Катя катала голову по подушке, вздрагивала, вскидывалась. Кричала благим матом. Вцеплялась ногтями себе в лицо. Била кулаками себя по животу, сбрасывала шкуры и простыни на пол юрты. Машка терпеливо поднимала разбросанное, снова укрывала Катю до ушей, давала успокоительные – отвар валерьянового корня, густо-топазовое питье из плотно завинченного стеклянного пузырька в форме груши – зелье тибетских монахов из монастыря Да-хурэ, которое привез Иуда Семенов. Катя на минуту утихала, закрывала глаза; казалось, задремывала. Потом все начиналось сызнова. Однажды, скрючив пальцы, как когти попугая, Катя ужасным скрипучим голосом отчетливо сказала: «Разумовский – дурак. Дуракам закон не писан». Машка видела, как опалово блестит белок ее закатившегося глаза.

Подпершись рукой, пригорюнившись, Машка подолгу глядела на пребывающую в бессознании Катю. Сейчас Машка совсем не была похожа на бравую разбойницу, походную наложницу грозного атамана, и уж тем более на разбитную певичку сначала шанхайского, после – ургинского кафешантана; она смахивала теперь на располневшую купчиху, грустно пялящуюся в провинциальное окно с резными наличниками – какова ты, неведомая, идущая навеки мимо красивая заоконная жизнь?.. Вместо городского окна, чей подоконник уставлен неизменной геранью и петунией, зияла прорезь входа в юрту. Пахло сердечными каплями.

Сидя в юрте у постели больной Кати, вдыхая тонкий печальный запах валерианы, Машка вспоминала.

Она вспоминала свою жизнь.

Ее жизнь была ох как интересна – хоть бульварный роман с нее строчи.

Она стреляла вместе с засевшими в усадьбе Пятки близ Екатеринбурга хозяевами по подбиравшимся к усадьбе красным – крепко держала в руках охотничье ружье старика помещика. Ее распинали на снегу в голубиных дворах и в сараях-дровяниках в Омске, отбитом у белых, озверелые красногвардейцы, и она чудом осталась в живых, а спас ее комиссар, который, прельстившись ее тогда еще стройными и обворожительными телесами – рожу-то ей красные добры молодцы расквасили вдрызг, – приказал оставить справную бабенку у себя, и три дня и три ночи не выпускал ее из постели, отвлекаясь только на водку, еду и курево да перебранку с подчиненными, а на четвертую ночь, когда он, наголо бритый, с висячими казачьими усами, заснул после любовных ласк, хрипя и булькая в сладком беспробудном храпе, она сбежала от него, подговорив мальчонку-караульного достать пачку сигарет «Ира» – привередливый комиссар курил только «Иру», – и, пока караульный шастал в лавку, она и дала деру. К караульному она вышла из комнат, где они с комиссаром кувыркались, запахиваясь в китайский черный шелковый халат, расшитый яркими хризантемами, а подойдя к парню поближе, халат распахнула. Желторотый юнец – гляди, и семнадцати еще не сравнялось, – пялился, как на пылающий костер, на всю голую под халатом, сдобную бабу начальника. «Быстро за сигаретами, – пьяно и весело выдохнула Машка, – за мной награда». И так же пьяно и весело качнула бедрами. Парень, и веря и не веря, облизнул губы. В его глазах проблеснуло сомнение. Чтобы он не раздумывал, Машка обняла его, всем телом прижалась к нему и вкусно, опытно поцеловала в губы. Он уходил от нее вон, на улицу, пятясь, зачарованный. Разумеется, награды он не дождался. С горя за остаток ночи выкурил на посту все сигареты – одну за другой. Утром проспавшийся комиссар набил ему морду.

Машка же, подхватившись, спешно потолкав в комиссарскую черную кожаную сумку свои изодранные солдатами манатки – «по дороге зашью!..» – стянув у красного любовничка из кармана несколько бездарных, с рассыпанными зернами нулей, купюр, на которые, она знала, в России скоро ничего нельзя будет купить, в ту же ночь была на Омском железнодорожном вокзале – и, сунув скомканные деньги почти насильно в руки надменному, в чистой ухоженной форме, проводнику барского купейного вагона, ухитрилась влезть в литерный поезд Москва – Владивосток, следующий через Омск по великой, обильно омытой кровью Транссибирской железной дороге. «Влезла без мыла, – усмехнулась она над собой, над своей оборотистостью. – Думала, тому проводнику тоже натурой отплачу… а он на меня и не глядел, кинул только: ты, шалава, гляди, тут сифилис никому не подари, господа важные едут!..» И опять же в ту же самую ночь, уже под утро, она оказалась в тряской вагонной постели, на умягченной матрацами, но все же жесткой вагонной полке вместе с едущим аж из самого Петрограда начальником сыскной полиции, уже пожилым лощеным господином с противными залысинами и неожиданным неукротимым темпераментом – он измучил ее, заставляя совокупляться с ним то так, то этак, она смеялась, как от щекотки, и живенько выполняла все его прихоти, понимая, что выхода нет и надо терпеть, втихомолку костеря его распоследними площадными матюгами. Господинчик с залысинами направлялся на Восток, сначала в Иркутск, потом в Кяхту, затем в Ургу. Машка и думать не думала, что это дорожное приключение в литерном, это по-восточному изощренное спанье с дикими вскриками и визгливым смехом потом обернется для нее такими хлопотами, что на каждый хруст ветки, на каждый скрип сапога она будет вздрагивать и испуганно оборачиваться – не ее ли это идут убивать.

Машка, Машка, надо ль плакать, ведь любовь и смерть – это единственное, что сейчас осталось в мире?! Врешь, собака кафешантанная, подстилка атаманова, еще и ненависть. Еще ненависть осталась.

Боже Иисусе Христе наш, а сколько всего потом было – и в Иркутске, где ее упекли в тюрьму за то, что она на Иркутском рынке продавала соболиные шкурки – охотница, хромая Любка, сама продавать боялась, ее попросила, она и приработать решила, – а как в тюрьме той пели песни те, кого выталкивали поутру на расстрел!.. и как их всех скопом погнали к Крестовоздвиженской церкви, и все поняли – сейчас из пулемета огнем косить будут, всех скопом на тот свет отправят, перенаселилась земелька, видать, наша, что народ так тысячами гнобят!.. – и она, грешная, осталась жива лишь потому, что на нее сверху упали, прошитые пулеметными пулями, два человека – священник, отец Иннокентий, и кабатчица Галька с Ямской, с нею Машка в одной камере сидела, – и два этих мертвых тела, защитив ее, оставили ей жизнь – никчемную, ненужную. Она навек запомнила ту ночь после чудовищного, многотысячного расстрела, когда она, задыхаясь, полуживая, выкарабкалась из-под горы уже остывших трупов – а ведь ноябрь стоял, это уж в Сибири-матушке настоящая зима, – спасибо, лютые, волчьи морозы еще не ударили. С черного неба сыпал мелкий колючий снежок. Машка ползком пробиралась между расстрелянных, лежавших вповалку, как мерзлые дрова, мертвецов подальше от площади; встав на четвереньки, пригнувшись, как обезьяна или какой другой зверь, побежала по зияющей черной пропасти проулка. В ту ночь она отморозила себе пальцы правой ноги и левое ухо, которое на всю жизнь осталось неимоверно твердым, деревянным. «Деревянное Ухо» – обидно кликали ее товарки в «РЕСТОРАЦIИ». Утром она приковыляла на иркутский рынок, села на снег в позе лотоса, колени торчком, тянула руку черпачком. Старуха-старьевщица пожалела ее, полуголую, кинула ей траченный молью полушубок, дырявые сапожки, прослезилась и стянула с себя рукавички. Эту старуху она тоже по гроб жизни не забудет.

Машка поправила на груди Кати сползающее одеяло. Кяхта, где она впервые услышала китайскую мяукающую речь, работа на складе у кяхтинского купца Арефьева, белая седая пыль от мешков с мукой – ее волосы, когда она возилась в муке, становились сплошь седыми… И мужики, мужики, под которыми она то корчилась, то затихала, блаженно мурлыкая, изображая довольство и страсть, чтоб дали денег, чтобы подкормили… С севера надвигалась красная угроза. Машка все слишком хорошо знала про красных. Да и про белых она все тоже знала отлично. Ей оставалось одно – бежать на юг. За границу. Не пропаду, шептала она себе, гори все синим пламенем, не пропаду!..

Когда она оказалась в Урге, священная столица монголов ее потрясла. Она не могла оторвать глаз от возвышающейся над городом горы Богдо-ул, от замысловатых, в стиле китайских пагод, крыш храмов монастыря Гандан-Тэгчинлин, обожала слоняться по рынку Захадыру – память о кипении иркутского рынка крепко засела в ней: здесь так же, как в Сибири, бойко торговали коричневым бурятским медом и синим китайским луком, шкурами тарбаганов и молодых собольков, рыбой, выловленной в Толе, в Орхоне, в Селенге и даже в Байкале – с Байкала в Ургу привозили вкуснейшего, нежнейшего соленого омуля.

Сначала Машка в Урге попросту, грязно блядовала. Промышляла клиента по улицам, по рынкам, толклась вблизи входов в китайские лавчонки; заигрывала с посетителями харчевен и парикмахерских, пока не набрела на русскую «РЕСТОРАЦIЮ» в китайском квартале – да там и осела, сначала в качестве официантки-подавалы, потом, когда ресторанная вокальная дива Елизавета Пришвина захворала горлом и некому было петь на сцене весь вечер, – и в качестве певицы. «Шимми – прекрасный танец, каждый американец шимми будет танцевать со мною ночь напролет!..» Машка вспомнила одесское детство, тряхнула стариной. То ли выделывали в Одессе, в забегаловках в порту, гречанка Рита Ефремиди, итальянка Роза, подружки ее оторвы-мамки! Ее пение понравилось хозяину. Она имела успех. Ей на сцену бросали деньги. Она вздергивала ноги выше головы, подмигивала оркестрантам, неприлично отклячив зад, наклонившись, собирала купюры с пола. Все, она уже заняла трон. Лизка Пришвина могла только шипеть, как змея, ей вслед: «Ни кожи ни рожи, а туда же, петь задумала, профура драная!» Машка грубо бросала ей: «От таковской слышу!» Она разнообразила репертуар, у нее появлялись богатые поклонники, она стала шить себе наряды у приличной ургинской портнихи мадам Брошкиной. «А сейчас перед почтеннейшей публикой выступит звезда нашей замечательной „РЕСТОРАЦIИ“, блистательная, несравненная, всеми обожаемая Мария Строганова!.. Прошу любить и жаловать!.. Ап-ло-дис-ме-е-нты-ы-ы-ы!..» И она вырывалась, выбегала на сцену, задирая ноги, а оркестрик уже наяривал канкан, и она высоко, до подбородка, нагло вздергивала ноги, и нагло шла по сцене вперед, вперед в упоительном, бесстыдном танце, и публика свистела и визжала, и ресторанные завсегдатаи, русские ургинские купцы, бросали к ее ногам букеты роз из оранжереи мадам Канда и купюры, купюры, купюры – китайские доллары, американские зеленые бумажки… Она посылала публике воздушные поцелуи. Ее увозили на ночь в авто богатые купцы. Ее товарки – Глашка Афонина, Аришка Алферова – ядовито завидовали ей, насыпали ей в туфли горчичный порошок, чтобы она не могла дотанцевать номер до конца, поили, змеино улыбаясь, холодным, со льда, шампанским, чтобы она охрипла. Машка пила ледяное шампанское и звонко пела, отплясывала испанскую чечетку и камаринскую со жгучим порошком в туфлях. Она процветала – до того дня, когда в «РЕСТОРАЦIИ» внезапно появился тот, с которым она всю ночь подпрыгивала на утлой вагонной полке в литерном Москва – Владивосток.

Тот занудный господин с залысинами.

Александр Иваныч Разумовский.

Он появился – и ее жизнь сломалась. Так ломается заледенелый камыш на зимнем степном озере.

Ее подложили под атамана… или она сама легла под него?.. Теперь уже все равно. Мало ли под кого она ложилась. Дело не в этом. Дело в том, что ее жизнь запуталась, как нечесаная коса. И нет железного лошадиного гребня, чтобы расчесать колтун. Разве только Ташура попросить. У него-то, конского божка, наверняка такой гребень имеется.

Господи, как воняет лекарствами. Иуда навез лучших лечебных зелий из всех аптек Урги – и монгольских, и русских, и гомеопатических, и китайских, и из английской аптеки «Doctor Smith» сладкую микстуру приволок. Привез даже средство тибетской медицины – плоскую бутылку, а в ней нечто – вино не вино, брага не брага, водка не водка, а что-то на взвес тяжелое. Будто гирька, бутылка. Машка покачала ее на руке, спросила Иуду осторожно: «Что тут?» Иуда раздвинул темные изогнутые губы. «Отпей, коли не страшишься». Машка отвинтила пробку, понюхала. Странный сладкий, чуть коньячный запах. Будто медом в нос шибает. «Медовуха?.. Бражка?.. Да Катерине же сейчас, такой слабой, спиртного нельзя…» Иуда, косясь, поглядел на Машку сверху вниз, презрительно, будто она была вошь или комар и он собрался ее прихлопнуть. Взял бутылку у нее из рук, завинтил пробку.

А потом, воровато оглянувшись, незаметно сунул ей в руку маленькое, твердое. Сложенный лист бумаги. Записка. Ага, понятно. Письмишко дошло по назначению. А это ответ. Она быстро сунула бумажный квадратик за пазуху, за оттопыренный лиф.

Иуда, Иуда. Она-то, Машка, стреляная старая воробьиха, она все видит, ее не проведешь. От мужика аж искры электрические сыплются, когда он подходит к лежащей без сознания Кате. В темноте эти искры, должно быть, можно увидеть, ей про ауру, про незримую вуаль, что цветным костром встает вокруг человека, рассказывал один ее клиент, беглый лама-расстрига из монастыря в Улясутае. Лама был бурят, с чертами лица тонкими, будто фарфоровыми. Беря ее лицо в ладони, склоняясь над Машкой в бедняцкой постели – она тогда снимала за гроши комнатку в полуразвалившейся фанзе у доброго лысого пьяницы Лю Шу-синя, – бурят шептал: «Твоя аура красно-коричневая, Мария, бешеная, слишком яркая, как у докшитов, воинов Будды, наверное, ты дакини».

Да, жизнь… Жизнь…

Сколько в жизни смерти…

В жизни есть только смерть. Да, видно, так оно и есть. А люди-то думают, что они живут. Не-ет, они колготятся, обманывают себя, отодвигают от себя правду, все время видя смерть рядом с собою, наблюдая, презирая, страшась ее, хохоча над ней, – до тех пор, пока она сама не сгребет их в охапку и не скажет: все, побаловались. Я пришла. Я. Старуха. Царица. Владычица ваша.

Жизнь моя, сон мой страшный… Да любая будь, любая, какая хочешь, – только чтобы жить, жить…

Машка закрыла лицо ладонями. Ну, поплачь, коли слезок не жалко.

Она сидела около Катиной постели, закрыв лицо руками, и сквозь ее изработанные, корявые пальцы текла легкая, соленая, нежная земная влага.

* * *

– Ах, зачем эта ночь так была хороша!.. Не ба-ле-ла бы гру-у-удь… Не стрр-р-радала б душа… Па-а-алюбил я ие-о-о-о… Па-а-люби-и-ил горячо-о-о-о!.. А она на любовь… смотрит та-а-ак холодно-о-о…

Машка, вывалив из-под расшитой блестками кофточки дынные груди, закатив глаза, изгибалась на дощатой сцене, закидывалась вся назад, изображая неисцелимую, роковую страсть, обнимая воздух голыми руками, чуть не высовывая из распяленной поющей пасти язык от усердия. Ее сильный, красивый голос был изрядно подпорчен хрипотцой, водкой и куревом, и все же был по-прежнему обвораживающ. Публика стонала, визжала и плакала от восторга. Седенький эмигрантик в галстуке-бабочке, заляпанном кремом, утирал грязным кружевным платочком мокрые подслеповатые глаза, постанывал: «Ах, шарман!.. Ах, сюперб!.. Варя Панина!.. Настя Вяльцева!.. Вылитая Настюша Вяльцева, вот ей-Богу, святой истинный крест!..»

Машка выступала в русской «РЕСТОРАЦIИ» потому, что нынче Глашка Афонина, злюка и сучье вымя, так плясала и выделывалась на сцене, что вывихнула ногу, подвернув каблук, а Машка как раз заехала в родную «РЕСТОРАЦIЮ», чтобы немного развеяться – покатила в «лендровере» на Захадыр за жратвой, все закупила, атаман сейчас, наблюдая больную жену, распоряжался все лучшее ей к столу доставлять – авось поест вкусно, и получшает бедняжке!.. – а Урга вся гудела – и от радости, и от отчаяния: Богдо-гэгэна короновали, теперь живой слепой Будда ими правил, а унгерновцы бесчинствовали в городе, выламывали двери особняков и борделей, били стекла в китайских и японских лавках и тащили из магазинов английское сукно, а еще зачем-то резали и убивали евреев, и слух пронесся, что великий цин-ван, хаган Унгерн, приказал всех до единого ургинских евреев повыбить да перерезать… – и Машка завалилась в «РЕСТОРАЦIЮ» отдохнуть, а это на ее языке значило – побыть одной, без никого, без Семенова, без барона, без их приспешников, без Разумовского, без Иуды, откинуться на спинку ресторанного ободранного бархатного кресла, заказать лафитику, антрекотик, водочки графинчик… выпить, закрыть глаза… не видеть никого… ни рож жующих, ни крашеных мордочек нахальных певичек… одна, одна… и жар вина по телу… и звонкий, красный туман в голове… и больше нет расстрелов… и казней… и нет того литерного… и тех трупов, что плашмя падали на нее в Иркутске… и Александра Иваныча… пенсне в золотой оправе раздавить каблуком… раздавить, как червяка… раз-да-вить…

Она хотела отдохнуть, забыться – а вышло все иначе.

Она успела только сбросить тулупчик на руки верному старику-лакею и войти, ворваться, сияя широкой улыбкой большого рта, в полутемный зал, как всегда, битком набитый народом – время было вечернее, посетительское, – как вдруг отплясывавшая на сцене Глашка с размаху упала, свалилась на пол, подломив под себя ногу в черном ажурном чулке, застонав на весь зал: «Ой, мамочки-и-и-и!..» Нога заголилась, а девки вокруг Глашки продолжали отплясывать канкан, и хозяин, обеспокоенно пробираясь к сцене, увидал ее, Машку, поманил пальцем: «А, вот и ты, ты-то нас, курочка, и выручишь!.. А ну-ка, а ну-ка!.. поживей, миленькая… Заработаешь… я тебе заплачу… Алферовой нету нынче, больные дамские дни у ней… Не заставляй мою публику огорчаться, душка!.. Моя личная просьба!..» – и Машка, оглядев себя, охорошившись, тряхнув грудями – штой-то не расположена я была сегодня выступать, Иван Ильич, но, ежели все так сложилось… – ринулась на сцену.

– И никто не вида-а-ал… как я в церкви стоя-а-ал… прислонившись к стене, безуте-е-ешно… рыда-а-ал!..

– Браво, браво, браво, би-и-и-ис!.. Несравненная!.. неподражаемая!..

– О, сэ манифик… сэ тре бьен, манифик… Зинулечка, ты понимаешь, она… она нам Россию, Рос-си-ю поет!.. а это, милочка моя, дорогого стоит-с…

– Она поет все, что мы больше… никогда…

– «Ямщика»!.. «Ямщик, не гони лошадей»!.. Просим, проси-и-им…

Машка, кончив «Разлуку», застыла на сцене как вкопанная, уронив голову на грудь, сложив руки на груди, как в гробу, и закрыв глаза. Публика вопила. Хозяин подошел к рампе, задрал бородатое, с лихо закрученными черными усами, мучнисто-бледное лицо и шепотом просвистел ей:

– Не надо сейчас, душка моя, никакого пессимизму!.. Давай что-нибудь этакое… – он прищелкнул пальцами. – Веселое!.. Оторви и брось!..

– Оторви и брось?.. – так же свистяще, хрипло шепнула ему Машка, кланяясь, посылая публике воздушные поцелуи. – Щас все будет!..

И она сделала Ивану Ильичу «оторви и брось».

Она встряхнулась, как мокрая собака, повела полными плечами, вздела руки – и, мелко-мелко затряся грудью, плечами, всем толстым грузным торсом, всем обвислым животом, намалеванными морковными румянами щеками, пошла, пошла, пошла по сцене прямо на рампу, на яркие лампы, горящие под ногами, вскидывая колени, тряся плечами все мельче, все судорожнее, и ее ноги начали выбивать чечетку по дощатому полу – сначала медленнее, потом все дробнее, все жестче, все жесточе, все бешенее, бешеней, бешенее! – и она раскинула руки, и закинула их за голову, и из нее вылетело громко, низко-бархатно, хрипло-страшновато, пламенно:

– Ой, ромалы-ы-ы-ы!.. Ехали цыгане… с ярмарки домой, да домой!..

– У-а-а-а-а!.. Брависсимо-о-о-о!.. Дава-а-ай, родимая-а-а-а!..

И Машка плясала цыганский пляс до упаду, до перехода в безумие, в вихрь, свистящий по сцене, она металась языком огня от рампы к кулисам и снова к рампе, она наклонялась назад, выгибаясь, доставая затылком до полу, и оркестрик наддавал, струны у скрипачей рвались, балалаешники крючились над деревянными треугольниками балалаек, музыка захлестывала зал, Машкины крики разжигали вечерних гостей, ей уже, как обычно, швыряли на сцену монеты и купюры, требуя: еще!.. еще!.. – как вдруг она, резко встав посреди сцены и резко подняв вверх руки, хрипло выдохнула: «Все!.. Баста…»

И, сойдя в зал со сцены, окруженная сразу же толпой поклонников, тех, кто стремился увезти ее с собою на ночь, как в старые добрые времена – ее, грузную, толстую стареющую бабу, атаманову подстилку, дуру Маньку Строганову, да у нее ж уже ноги как кегли, а на затылке волосы повылезли, как у старой корабельной швабры!.. – она села за свободный столик, китайчонок-официант тут же смахнул крошки, кинул чистые салфетки, и по щелку пальцев Ивана Ильича Машке нанесли всего, всего – ешь и пей, шалава, от пуза, ты артистка, ты нынче заслужила!.. – и она стала есть и пить, ведь она, придя сюда, этого хотела; и по ее лбу и вискам тек пот, и она его, наклоняясь, вытирала юбкой.

И те, кто толпился возле нее, вежливо попятились, вернулись за свои столики, переговариваясь, шепча: «Пусть артистка поест!.. Пусть отдохнет!.. Пусть насладится!.. после ужина она уж от нас не уйдет…»

И к ней подошел из тьмы зала незнакомый ей человек. Он был одет с иголочки, в новейшее европейское, из английского либо французского ателье, модное платье; костюм-тройка сидел на нем как влитой, белоснежное жабо пузырилось снеговыми кружевами. Оркестр играл теперь тихую мелодию. «Две гитары за стеной жалобно стонали…» Машка обернулась, подняла голову. Вглядывалась в подходившего к ней. Глаза мужчины закрывала изящная черная бархатная полумаска. В прорезях маски непонятно было, какие у него глаза. Азиат, европеец, не все ли равно. Он подошел, стал близко к ней. Его колено касалось ее колена. Цыганская венгерка сладким вином лилась в зал, ласкала эмигрантские тоскующие сердца. На плече у мужчины в маске сидел темно-синий попугай с черным, будто лаковым, кривым носом. «Как у Ташура птица», – подумалось Машке. Она положила руку себе на грудь, проверяя на месте ли записка, переданная ей Иудой.

Мужчина в маске протянул руку и коснулся Машкиного потного, выбившегося из-под блесткой кофтенки плеча. Тронул ее пальцами за подбородок. Она дернулась, грубо, рукой стряхнула его руку, как стряхивают севшую на лицо муху.

– Эй, поосторожней… я тебе не покупная…

– Я жду, – сказал он и протянул руку ладонью вверх.

Машка круглыми глазами миг, другой молча глядела на него. На его руку. Рука была темнокожая, крепкая, скорее холеная, чем грубая.

– Это… – сказала она и сунула пальцы за корсаж. Вытащила записку Иуды. Снова вскинула глаза и поглядела ему в лицо, стараясь поймать его взгляд в прорези маски. – Корм для попугая, – неожиданно выпалила.

Губы мужчины раздвинулись в улыбке. Он взял из ее руки квадрат бумаги.

– Благодарю. – Она увидела, как вьюжно, метельно блеснули его зубы. – Вы очень любезны. Моему попугаю наверное понравится.

Машка пристально глядела на синего попугая. У птицы было странное красненькое пятнышко на лбу, над клювом. Как капля застывшей крови. «Ежели говорящий, как у Ташура, ну скажи, каркни хоть словечко», – мысленно приказала птице она. Попугай косил, моргал круглым черным, в желтом ободке, чечевичным глазом, молчал.

Ганлин играет

Эта женщина хворает, но она и в хвори хороша.

Эта женщина хороша всегда.

Хорошо, что я немного думаю о другой женщине, а не о тебе, проклятая китайская лавочница с Маймачена, принцесса древних отрепьев, царевна вымершего рода.

Разве можно целый век носить под сердцем боль?

А что такое боль? Боль – это воспоминание о боли, так говорят мудрецы. Боль приходит и уходит, а бесстрастие остается. Лучше быть бесстрастным, тогда ты любишь всех.

Страсть губительна; страсть – это жажда завладеть, это присвоение; это алчность.

«Ты моя!» – кричит мужчина женщине. «Ты мой!» – поет мать ребенку.

Но женщина бросает мужчину, как шведскую спичку; и ребенок вырастает и уходит навсегда от матери.

Нет ничего, что принадлежало бы нам под красной степною Луною. Нет ничего…

Нет. Есть. Мне душа моя принадлежит.

Ты врешь! Не тебе – Богу!

Тогда возьми ее, Бог. Возьми и направь. Возьми – и утешься. Возьми – и забудь.

Если я твой инструмент, Бог, – сотвори мною все новое.

Сотвори мною Мир Новый, сильный.

…Почему ее золотые волосы, расчесанные на прямой пробор, похожи на крылья бабочки золотой?

* * *

– Великий ван, белый хаган, почтил нас своим посещением. Мы наверху блаженства. Мы принимаем сегодня великого хагана Унгерна в нашем дворце, надеясь на обоюдное великое доверие и взаимное расположение в решении многих важных вопросов, касающихся будущего возрожденной Халхи. Да будет мир!

Слепой владыка наклонил голову. Черные очки, заслоняющие невидящие глаза, чуть не упали с носа. Богдо-гэгэн неуклюже, как птичку или бабочку, поймал их обеими руками, снова напялил, но те, кто стоял рядом, успели рассмотреть подслеповатые, жалко слезящиеся, свинячьи глазки, мелко моргающие веки без ресниц. Унгерн, стоявший в облачении главнокомандующего хагана перед троном – в солнечно-желтой курме, с вечным своим Георгиевским крестом над ключицей, в высоких монгольских сапогах с отворотами, наклонил голову. Лама в индигово-синем дэли, стоявший сзади него, сложил лодочкой руки на груди.

Эхе-дагини, супруга владыки, сидевшая в кресле чуть пониже трона, благосклонно протянула Унгерну руку для поцелуя. О чудо, она даже сняла для этой цели неизменную перчатку. Эхе-дагини все время пребывала в перчатках – то черно-сетчатых, то переливчато-бархатных, то белых, лайковых; в отличие от ортодоксально-восточного мужа, она была поклонница европейской одежды и европейской моды, все время желала съездить в Париж, в Лондон, выписывала модные журналы – «Коко Шанель», «Мадам Розенберг» – и обожала играть в рулетку, инкогнито посещая ургинские игорные дома и казино.

Унгерн склонился, припал губами к тонкой выхоленной руке, странно белой для монголки. «Кремами, белилами мажется», – подумал он неприязненно. Эхе-дагини тонко улыбнулась, ее губы стали похожи на двух играющих змеек.

– Мое почтение, барон. Мое почтение, Доржи, – кивнула Эхе-дагини ламе в синем дэли, застывшему за спиной Унгерна. – Я много наслышана про Доржи Бадмаева. Вы ведь из знаменитой фамилии, не так ли?

– Совершенно верно. Отец Доржи – Петр Александрович Бадмаев, из старинного бурятского рода, великий врач, изучатель тибетской медицины и лейб-медик и крестник великого русского хагана Александра Третьего, ни больше ни меньше, – отчеканил Унгерн, глядя прямо в невидящее лицо Богдо-гэгэна. – В свое время Петр Александрович представил русскому царю, отцу нашего последнего, невинно убиенного Императора, рукопись, где изложил великие планы присоединения к России Внешней и Внутренней Монголии, Тибета и Китая.

– Вот как?.. О, очень рад, очень рад, – невнятно, будто пьяный, забормотал владыка. – Сын Петра Бадмаева?.. о да, Доржи… я наслышан о нем как об одном из подающих самые большие надежды молодых лам монастыря Гандан-Тэгчинлин!.. Скажите, Доржи, вы помните своего отца?.. ведь его больше нет на свете?..

– Мой отец жив, – бесстрастно сказал Доржи, по-прежнему стоя за торчащим пожарной каланчой Унгерном. – Никто об этом не должен знать. Он скрылся от большевистского красного топора. Он в Тибете. Мы держим с ним связь.

– Доржи – мой личный прорицатель. – Унгерн косился на Богдо-гэгэна сверху вниз, хотя правитель и сидел на троне выше него. – Никто лучше него не умеет вызывать духов и докшитов, связываться с небесными и подземными силами. Он верней всех моих лам предсказывает мне будущее. Его советы неоценимы. Познав духовную силу Доржи, я прогнал от себя знаменитую ургинскую гадалку Дариму. Брехня безумной старухи – ничто в сравнении с красотой мудрости, получаемой из уст Посвященного.

Богдо-гэгэн закивал головой, затряс ею, будто в бреду. Эхе-дагини, повернувшись в краснобархатном кресле, строго смотрела на него, как мать глядит на дитя.

– Ах, да, вот как, вот как… хорошо, хорошо… А как вы считаете, Доржи, ежели бы ваш отец был рядом с Распутиным в тот момент, когда старца убивал Феликс Юсупов… он бы… мог спасти его?..

– Мог бы, – так же бесстрастно ответил Доржи. Его лицо не шевелилось, напоминало маску, разжимались лишь губы. – Старец Распутин и сам обладал силой не меньшей, чем хороший тибетский маг – тсхам-па или рите-па. Его убивали несколько раз, и несколько раз он оживал.

– Отчего же все-таки… хм… умер Распутин?.. А?..

Богдо-гэгэн поднес руку к уху.

– Он не умер, о великий. Он лишь перешел в состояние бардо, а потом переселился… в того, в кого должен был воплотиться. В нового русского святого. Мы с вами теперь не знаем его имени. Его знают в России.

Эхе-дагини, сузив до толщины сосновых иголок и без того узкие глаза, кинула на мужа испепеляющий взгляд.

– Уважаемые, у вас важная беседа. Не оставить ли глупой женщине умных мужей одних?

Богдо-гэгэн зашарил вокруг себя руками, беспомощно улыбнулся. Доржи стоял как изваяние. Унгерн, будто конь на морозе, переступил с ноги на ногу.

– О нет, нет, дорогая… Я без тебя как без рук… И потом, ты же мои глаза, Дондогдулам!.. Изволь остаться с нами… Мы будем говорить о важном, да, и ты, ты нам поможешь…

– Садитесь, господа, – жена владыки повела рукой, указывая на резные, со спинками из слоновой кости, старинные стулья, стоявшие вокруг маленького столика, инкрустированного яшмой и кусочками нефрита; на столике в вазочке лежали мандарины, на деревянном блюде мерцал сердоликами изюм, в стеклянных розетках стыл желтый мед, на подносе лежал длинный хворост из слоеного теста, и вино, да, и вино, бутылка роскошного французского «Перно» тоже возвышалась тут; и еще бутылка водки – не китайской, а русской, «Смирновки», в честь знатного русского гостя, генерала, освободившего Ургу и всю Монголию от ненавистных гаминов.

Унгерн и Доржи сели. Эхе-дагини всунула мужу в пальцы рюмку с водкой, цэрик, стоявший справа от трона, хлопнул в ладоши; дверь в тронный зал отворилась, показались двое прислужников, бросились к столу, ловко разлили по бокалам вино, воткнули в густой мед золоченые ложечки. Эхе-дагини высоко подняла бокал. Унгерн раздул ноздри, вдыхая аромат «Перно».

– За вашу великую победу, – торжественно сказала владетельная монголка и снова тонко, хищно улыбнулась. – Никогда не забуду, как вы похищали нас ночью и уносили, сквозь строй костров, на вершину Богдо-ула. Это было так страшно… и романтично. Такой мороз. И ночная тьма. И огни костров по склонам горы. И я в легкой лисьей шубке, укутанная в верблюжьи шкуры. Я чуть не отморозила себе нос. Звезда Цолмон стояла в зените. Незабываемо!

– Благодарю, Небесная Дагини, – Унгерн, не отрывая от женщины глаз, поднес бокал к губам. – Ваше здоровье! – Он выпил бокал залпом. Доржи еле прикоснулся к хрусталю губами. – И к делу, о небесноликий владыка. – Он резко обернулся к трону, разглядывал круглое, как блюдце, морщинистое, похожее на скомканную масленую тряпку лицо Богдо-гэгэна. – Времени нет на реверансы и экивоки. Я излагаю вам свою программу. Конкретную программу нужных действий. Во-первых, нам не избежать сейчас новой войны.

– Новой войны? – Брови Богдо-гэгэна, круглые и седые, как маленькие полумесяцы, поползли вверх. – Что великий ван имеет в виду?

– Я имею в виду Го Сун-лина, который с войском в три тысячи ушел на восток. Я имею в виду Чу Лицзяна, который со своими войсками находится уже где-то около русской границы, на севере. Чу Лицзян опасен. Он не будет играть с красными. Для Китая дело чести – восстановить утраченные права на несчастную Монголию, каковую он, как и множество знатных китайцев и китайских военачальников до него, считает провинцией. Гамины скрежещут зубами. Им жалко лакомый кусочек. Думаю, большого кровопролитного сражения нам не избежать. Я хочу, чтобы вы, светлейший, были к этому готовы. А распоряжаться, – он усмехнулся углом рта, сжал в худых пальцах ножку пустого бокала, – распоряжаться военными действиями буду я. Я один.

Эхе-дагини глядела узкими глазами, улыбалась. Улыбка застыла на ее лице розовой подковкой. Челюсть Богдо-гэгэна задрожала. Казалось, он хочет и не может заплакать.

– Значит… значит… значит…

– Значит – война. Чу Лицзян явно пойдет на Ургу. И явно будет думать, что я, выдохшийся при взятии Урги, расслабившийся здесь, в столице, опьяненный победой, потерявший солдат, не смогу достойно сопротивляться. Да, численно силы Лицзяна и мои несоизмеримы! – Он вскинул по-птичьи голову. Светлый ежик стриженых волос блеснул в свете масляных старинных лампад, горевших там и сям по стенам тронного зала Зимней резиденции. – Но я дам ему бой! Я всех поставлю под ружье! Я покажу вам всем, монголам, что такое битва за святое! Хотя бы для этого мне пришлось вооружить всех своих воинов не ружьями и винтовками, не пулеметами «максим», а луком и стрелами!

Подбородок Богдо-гэгэна все еще трясся. Наконец он разжал рот.

– Вы… вы хотите дать сражение китайцам?.. Когда?.. Где?..

– Все будет зависеть от того, когда и где появится Лицзян, – быстро, надменно-ледяно сказал Унгерн. Поставил бокал на стол со стуком, и Эхе-дагини вздрогнула и нервно натянула на руку черную кружевную перчатку. Она, продолжая глядеть то на барона, то на царственного мужа, поддела ложечкой топазовый бурятский мед с саянских пасек. – А он может появиться, как вы сами понимаете, в любом месте и в любое время. Я намерен разбить его наголову, где бы он ни возник. Хотя, черт побери, из моей Дивизии то и дело исчезают люди. И я не знаю, куда они исчезают. Их трупы не находят. Погоня, снаряженная за ними, возвращается бесславно. Исчезают мои люди. Но я дам бой Лицзяну. Я снова дам неравный бой. Я взял Ургу с численным перевесом войск противника – я разобью Лицзяна с горсткой тех, кто идет за Азию и веру!

– Война… я не хочу войны!.. Божественная супруга… опять война… я не хочу войны… – Богдо-гэгэн задрожал, как в сильном ознобе. Эхе-дагини вскочила, бросилась к нему, прижала его голову к груди, гладила, утешала. Владыка уже бился в истерике. – Дорогая… я не хочу, не хочу больше войны!.. Война жестока… столько крови… о, я плачу, плачу… простите, великий хаган… дорогая, дай мне водки!.. Дай… мне… водки…

Эхе-дагини безмолвно глянула на раскосого прислужника в черном дэли с золотым вышитым драконом на спине. Тот проворно плеснул в рюмку еще «Смирновской». Эхе-дагини сама бережно поднесла рюмку ко рту мужа, и владыка выпил ее, как лекарство, разбрызгав по парче курмы для торжественных приемов, по подлокотникам трона, по узорному ковру под ногами.

– О… о… горячо… сейчас станет легче…

Супруга вложила в клацающие зубы мужа кусочек сдобного хвороста. Он зажевал сладкое тесто, его руки тряслись, лицо колыхалось, на лбу выступили блестки пота. Он не хотел войны. Он очень не хотел войны.

– А ваши… ваши планы, главнокомандующий?..

– Мои планы? – Унгерн сверкнул белыми, выпученными глазами. – Соединить дракона с двуглавым орлом. Объединить под вашим началом, Богдо-гэгэн, все монгольские народы. Создание большого мощного государства в Центральной Азии. Его столица – в Тибете. Да, скорей всего, в Тибете. Восстановление в Китае династии Цин, под крылом которой монголы процветали, а значит, будут процветать. Далее – союз с Японией. Далее…

Богдо-гэгэн замер. Эхе-дагини, сама подавшись к столику, налила вторую рюмку водки. И тоже замерла, напряженно слушая.

Прислужники застыли, будто восковые.

Доржи улыбался, как Будда. Его обритая голова с черно-сизым налетом чуть отросших волос медно поблескивала в свете свечей в шандалах, масляных светильников и электрической люстры.

– Далее – поход на Запад. На Россию. Вместе с военными силами Японии – большой поход на Москву. Затем на Питер. Затем в Европу. Мир будет наш.

Ножка хрустального бокала наконец-то хрустнула в судорожно сжавшихся пальцах барона.

– Повторение пути Чингисхана? – Змеиные губы Эхе-дагини побледнели.

– Вы же верите в воплощения, о Небесноликая.

Доржи сунул руку в карман синего дэли. На мгновение Унгерну показалось, что Доржи сжимает в кармане револьвер.

Эхе-дагини, неотрывно, как на змею, глядя на барона, безмысленно, медленно, как сок фэйхоа, выпила водку, налитую для живого Будды.

Змеиная водка

Если добрый мужчина или добрая женщина опьянят себя сомой или иным напитком, вызывающим видения, они вступают в мир, откуда может не быть возврата.

Алмазная Сутра

Ганлин играет

Смотрите все на меня!

Никто на меня не смотрит.

Не глядите на меня: обожжете зрачки!

Так и едят глазами.

Человек живет среди людей. Я бы хотел жить среди богов! Да не пускает меня туда пока… кто? Может быть, Тот, Кого Нет?

Я есть. Я есмь. Я был тевтонским рыцарем; я был православным офицером; я стал монгольским цин-ваном. Я уже почти Будда.

Но если я уже Будда, почему я не могу сделать с моею землею то, что истинный Будда сделал с нею?

Катю уже не трепало в жару. Она уже стала потихоньку вставать с постели, расхаживать туда-сюда; Семенов, укутав ее в тулупчик и пуховый платок, выводил на воздух, на мороз – все приговаривал: дыши глубже, вдыхай, на этакую-то красоту нигде не насмотришься.

И правда, вокруг все дышало невероятной чистотой, невестиной – или, может, погребальной – белизной. Каждую ночь выпадал снег, а морозец был мягкий, слабенький, градусов пять по Цельсию. Катя щурилась на слепящий снег. Иуда давно не приезжал из Урги – с тех пор, как кинул ей на постель шелковую китайскую накидку, смущенно поцеловал ей руку и убежал.

Не думать, не думать о нем. Все, что было между ними – только сон, сон, призрак; ничего более.

Она выздоравливала, уже улыбалась, уже смеялась. Из лагеря пока более никто не исчезал. Все утихло. Монгольское жесткое солнце светило вовсю, бросало белые копья в румяные лица, в обтянутые обветренной кожей солдатские скулы. Унгерн всерьез верил, что завоюет Азию, а потом и весь мир. Время от времени перед Катиными глазами всплывала потусторонняя пещера, и она гнала от себя видение. Это тоже сон, всего лишь сон. Она промерзла в степи, уснула, валялась у ног коня, а замерзающим, Триша говорил, всегда снятся фантастические сны.

А с виду – все шло замечательно. Зыбкий покой лагеря хранил – кто?.. – Будда? Бурхан здешних мест? Майдари Победитель – или, может быть, все-таки Христос Господь, ибо половина баронова войска все же наши, русопятые солдатики да казаки были, молились да крестились во спасение души?..

Все шло превосходно – до той поры, пока взяло да перестало так идти.

Все не могло быть все время хорошо.

Катя и Машка напились пьяные.

Машка ухитрилась раздобыть преступной, строго-настрого запрещенной Унгерном водки. У кого она выклянчила четвертную? У Федора? У Марьи Зверевой? У офицерья? Никто не знал. Она, таясь, горбясь и пригибаясь, принесла бутылку в юрту, озорно выдернула ее из-под полы тулупа, дразня, показала, опять спрятала под тряпки. Катя засмеялась, потянулась к ней:

– Что это у тебя там блестит, Маша?..

– А это, дорогуша, водочка! Беленькая это! Родимая!.. – Машка вытащила бутылку, уже не таясь, восхищенно рассматривала, подняв, вертя над головой. – Ну, супостат, ежели он мне отраву какую присватал, я ему весь череп этою же бутылкой размозжу!.. Да нет, не мутная, и клялся-божился, что не змеиная… Я китайскую, змеиную, страсть не люблю… Катька, душечка, ты когда-нибудь водку-то пила, барышня ты кисейная, или нет?!..

Катя смущалась, хохотала, запрокидывая голову.

– Пила, конечно, Машенька, еще как пила!.. Ну, рюмочку в праздник… на поминках… полрюмочки…

– Полрюмочки! – передразнила ее Машка. Встряхнула бутылку. Придирчиво поглядела на летящие пузырьки. – Смешно! Эта водка – всем водкам водка, сибирская, ядреная! Из Кяхты, если не наврали, привезли, от купцов Трофимовых, что кяхтинскую бакалею всю – в кулаке держат… И мы с тобой сейчас ее, миленькую, отпробуем!.. Ух как отпробуем!..

– А… закуска у нас есть?.. – Катя смеялась, ее белые зубы блестели, она откинула растрепанные золотые волосы на спину. – Чем мы твою сибирскую закусим?..

– У нас есть все! – торжественно объявила Машка, застиранные кружева шанхайской кофточки на ее полнеющей шее распахнулись, пуговка отлетела, и ниже яремной ямки мелькнули странные мелкие, будто кто-то порезал ее ножичком для разрезания книг, или котенок провел когтями, расцарапал грудь, непонятные шрамы. Катя отвела глаза. Машка раскрыла увязанную плотно торбу, стоявшую в углу. – Я все загодя припасла! Нынче, Катюшка, знаешь, какой денек? – Машка завела глаза кверху. – В этот денек я пару годков назад заново родилась. В Омске… меня расстреливали, такую прорву народу поубивали, а вот я, видишь, спаслась… мир вижу, тебя вижу… радуюсь, пляшу, с мужиками люблюсь, водку пью… И буду пить! – Она повернула к Кате лицо, раскрасневшееся, наглое, с расширенными светло-серыми, как лед, глазами. – И гулять! А лежала бы дохлой рыбой, вонючей тухлятиной на дне Иртыша… Не будем о грустном, королева! А попросту напьемся! И пусть мужики нам завидуют!

Катя восхищенно глядела, как Машка снует по юрте туда-сюда, нарезает вяленое мясо, кровяную степную колбасу, вытаскивает из торбы странных огромных рыб, и рыбьи толстые спины жирно трясутся – рыбы сплошь состоят из жира… где Катя видела таких?.. а, это вкуснейшая рыба чир, Иуда угощал ее при первом их свидании в Урге… – раскладывает в жестяных мисках пучки соленой черемши, плоские монгольские лепешки, напевает при этом: «Ах, шарабан мой, американка, а я девчонка да шарлатанка!..»

– Боже мой, Маша, что за пир…

– Ну да, да, мой день рожденья, тебе говорят! – Машка вздернула бутылкой в воздухе, умело, как мужик, не сронив ни капельки, разлила водку в граненые стаканы, выставленные на деревянном самодельном столе. – Семенов не придет, они с Сипайловым и с Бурдуковским укатили… пес знает куда укатили!.. все этих твоих злодеев ловят, видать… Тоже заделье нашли… Делать, делать им нечего… Боя хотят… Биться желают… А барон, собака, их все не ведет в бой… Ну, вздрогнем, Катерина! – Она крепко обхватила грубыми красными пальцами стакан. – Тебе, Катька, надо поправляться. Выпей со мной… с одесской марушкой… с когда-то трехрублевой девочкой со Страстного бульвара!.. ох, и давненько то было… и быльем поросло… Однова живем!.. Эх, занесло нас, мать, в Азию, к черту на рога, занесло…

Она стукнула стаканом о стакан Кати. Обе женщины поднесли водку к губам, выпили: Машка – весь стакан залпом, Катя – пригубив немного, отставив, зажмурившись, ища, чего бы схватить со стола на закуску. Машка сама, бесцеремонно, взяла ломоть жирного чира и всунула Кате в обожженный водкой рот.

– Ну как?.. Забрало?.. То-то же, знай сибирскую усладу… Эх, замуж бы тебе, Катерина, не за сапога-атамана, не за винтовку со штыком, а за барина, за сибирского заводчика… или золотопромышленника… как сыр в масле каталась бы…

– У меня отец золотопромышленник… был, – тихо сказала Катя. – Сейчас не знаю, кто он, где он… Недавно письмо из Питера присылал… Еще – из Питера… Может, сейчас уже в Париже где-нибудь… в Лондоне… – Она опустила голову. – Если… жив…

– А его золотишко, что, все, высыпалось из драг, да?.. Большевики, дряни, прибрали?.. ну да, экспроприация экспроприаторов, мать твою… – Машка быстро опьянела и уже не стеснялась в выражениях. – Ишь ты, так вот кто ты, оказывается!.. а я-то тебя за гимназисточку держала… А ты – барское отродье… из сливок ты, значит, мать, из голубых кровей…

– Какие голубые, что мелешь, мы все русские люди…

– Все?! – крикнула Машка, и глаза ее, чуть выкаченные из орбит, налились бешеной краснотой. – Все, да не все! Мы тоже, русские люди, перегрызаем друг дружке глотку! Видишь, как оно все обернулось! Красные ведь тоже русские! И белые – русские! И Унгерн, пес, крещеный, русский вроде, Роман Фе-о-одорович, сука… а цин-ваном заделался, по-монгольски бает и пишет, перед Буддой распинается в дацанах! Русские люди! Поищи щас русских – за что они?! За что они поднимутся, я тебя спрашиваю?! За Россию?! Или за свой живот драгоценный?! За брюхо свое?!

Машка рассерженно плеснула еще себе в стакан водки, опрокинула, как кучер-конюх, заела, смачно чавкая, пучком черемши. Катя тоже осмелела, сначала отхлебнула из стакана, потом, прижмурившись, вылила его себе в глотку весь, сразу. Машка протянула ей черемшу, Катя жадно схватила ее, затолкала в рот, и тут в юрту вошел Семенов.

На нем лица не было. Было понятно – что-то стряслось.

– Что это вы тут творите, бабы? – грубо, хрипло кинул он, встряхивая Катю за плечи. – Пьянствуете? Ну, ну, хорошенькое дельце!

– И ты выпей с нами, касатик наш, – заворковала Машка, пьяно, распутно прижимаясь к нему, стараясь теснее притиснуть к нему вываливающуюся из кофточки полную грудь. – Ты ведь наш господин, Тришенька, ты ведь наш…

– Заткнись! – дико крикнул Семенов и с силой оттолкнул Машку от себя.

– А не затыкал мне рот, когда спал со мной?! Здесь, в этой юрте?! Чтобы солдаты не слыхали, как ты хрипишь и орешь, как я ору под тобой?! Выпей, иначе поссорюсь с тобой!

– Ну, давай. – Он тяжело повел вбок глазами. Расстегнул воротник гимнастерки. – Наливай, коли так…

Он не смотрел на Катю. Катя ощупала плечи: ух, наставил синяков, медведь, своими лапищами. Машка ловко опять разлила водку – будто из-под юбки, как цыганка, вытащила третий стакан, словно, колдунья, ждала атамана, припасла загодя. Они подняли стаканы, сдвинули; выпили. Катя снова выпила все до дна. Перед ней закрутились слепящие, синие и золотые круги и кольца. Красный звон зазвенел в голове, будто звонили сто церквей разом, как на Пасху. Ее понесло.

– За что пили-то?! – крикнула она звонко, вроде Машки. – За победу монгольского знамени, что ли?! Этого… белого, на котором красной краской пишут этот чертов иероглиф?! Двадцать седьмое имя Чингисхана?!

Семенов утер усы. На Катю по-прежнему не глядел. Изронил холодно:

– За победу великой России, дура.

Взял из миски ломоть вяленой баранины, стал жевать, чмокая.

Он впервые в жизни назвал ее дурой.

Красный звон в голове. Красная метель. Сыплет, вьется красный снег.

Красный снег – это страшный снег. Он, оказывается, сыплет с небес только здесь, в Азии. И больше нигде. Воют красные собаки; волки разевают красные пасти, скалят красные зубы.

– За великую Россию?! – Она встала, пошатываясь. Судорожно сцепила стакан в побелевших пальцах. – Ха, ха, за великую!.. Россию… – Икнула. – А где она, великая Россия?! Где?!.. Ее на карте – нет! Ее на земле – нет! Ее нигде – нет! Мы думаем, что она есть! А ее уже, Трифон, слышишь?!.. нет, нет, нет… не-е-ет!

Все трое молчали. Слушали Катин пьяный крик. Машка выбросила вперед руку со стаканом. Граненый маленький стакан снова был полон. Гулять так гулять, черт побери, откуда же у нее водка?.. ведь они же втроем уже успели выпить эту, принесенную Машкой бутылку…

– И ты! Ты, Трифон! За что ты борешься?! Я не понимаю! И… не хочу… слышишь?!.. не хо-чу по-ни-мать!.. – Катя поймала ртом воздух. – Эти твои жестокости! Эта ваша чертова дисциплина в войске! Ваши экзекуции… казни… плетки за то, что солдат сбил лошади спину… за то, что он в палатке выпьет сам, один, немного, на помин души!.. Вы!.. вы обречены. Вы… да, да, слушай, не отворачивайся… вы все обречены! Вы все погибнете! В пустыне! В сибирской тайге! В болотах утонете! Китайцы забросают вас горящими палками! Англичане… вас танками раздавят! Так, как это сделали они там, под Верденом!.. А вы все еще ничего не понимаете! Вы, вы вознамерились завоевать весь мир… а России что, Царя-батюшку вернуть?! Вернете! Кого… вы… вернете?! Михаила расстреляли… Владимир Кириллович в изгнании… все рассыпались по свету, как зерна… но мертвые зерна, гнилые, они уже не прорастут… и кого же вы думаете посадить на трон?! Сипайлова?! Бурдуковского?! Чтоб карал, умел казнить, не миловать, да?! Или… или… тебя?!

Ее речь становилась все более бессвязной. Она плеснула недопитой водкой из стакана в лицо Семенову, едва он сделал движение – приблизиться к ней, остановить ее. Семенов вытер лицо, рот ладонью. Его глаза потемнели. Машка хорошо знала, когда у него темнели глаза. «Сейчас начнется», – шепнула она себе под нос, и глаза ее метали искры, разгорались нехорошим, сладострастным светом скандала.

– Белое Движение обречено! – выкрикнула Катя истерически и захохотала, будто зарыдала. Ее потные пряди, потемневшие, влажные, вьющиеся, как дикий виноград, прилипли к щекам. – И сами вы обречены! И ваш Унгерн обречен! Он играет в Ригден Джапо! В Будду Майдари! В черт знает кого! А вы все… подыгрываете ему! Брякаете на цимбалах! На дудках, на жалейках дудите!.. Ты… Тришка… ты тоже пьешь кровь… ты пьешь кровь, как они все…

Семенов рванулся к ней. Схватил ее за тонкие запястья, чуть не сломав их.

– Каточек, Катя… тихо… утихомирься… будет…

Она вырывалась. Она извернулась и ожгла его ненавидящим взглядом пьяных, почернелых, как от белладонны, расширенных глаз.

– Пусти! Ты… делаешь мне больно! Ты не имеешь… пр-рава…

Она покатилась вбок, стала заваливаться, падать на плашки стола, уставленные Машкиными яствами. На пол юрты со звоном упала миска с черемшой. Сок разлился, в нос ударил чесночный запах. Семенов подхватил ее под мышки, она снова оттолкнула его, уперлась обеими руками ему в грудь. На миг ему показалось – она сейчас плюнет ему в лицо. Откровенная ненависть светилась в ее широких, как у кошки, зрачках.

– Провались! Ты! Атаман! Быков тебе расстреливать! С собаками сражаться!

Машка восхищенно захлопала в ладоши. Пьяно заорала:

– Катька! Бра-а-аво-о-о-о! Би-и-и-ис! Еще раз на сцену-у-у! Канкан! Там, пара-пара-пам-пам!..

– Уйди! – крикнула Катя и ударила Семенова кулаком в грудь. – Я… не желаю, чтобы ты… прикасался ко мне!.. ты…

Семенов не дослушал. Он размахнулся и влепил жене пощечину, от которой она покачнулась, не удержалась на ногах, повалилась на бок, и, хоть Машка попыталась придержать ее, подхватить, – все-таки упала. Она лежала на разбросанных по полу и по кровати верблюжьих и овечьих шкурах и молчала. Потом жалобно, жалко застонала.

– М-м-м… Ты… ты сделал мне… больно…

Семенов стоял весь белый.

– Ссора ссоре рознь, голубочек ты мой сизый, – пьяно пропела Машка, нетвердой рукой держа за горлышко, как мертвого лебедя, бутылку водки, – и откуда только она их добывала?.. похоже, это была уже третья… – помнишь, как ты меня охаживал, когда я не по-твоему сделала, а?.. баба должна быть под мужиком, лежать под ним и не дергаться… а кто задергается, тому… ух, ну тому и туго придется!.. ты ее, грешную, только батогами перед всей дивизией не лупи, а?..

Семенов дышал тяжело. Свечка коптила, догорала. Из углов юрты надвигались жуткие тени, духи убитых мангысов летали вокруг, взывали о мести. Сильно, чесночно пахло черемшой. Машка пьяно, сбивчиво пробормотала:

– Ты только не убивай ее, Тришка… а?.. Слышишь?.. ну не любит она тебя, не любит, понял?..

Семенов слушал, как что-то сухо, мерно стучит – будто поблизости сухо гремят вытащенными из могилы костями святых мощей. Через миг-другой он понял, что это стучит о ребра его сердце.

Сон – благое дело. Пьяный проспится, есть пословица, дурак – никогда.

Они все наконец-то уснули. Семенов – одетый – на шкурах на полу. Машка, как сидела, так и задремала – на стуле, свесив кудлатую голову на грудь, уже целиком, бесстыдно обнажившуюся под расстегнутой кофтенкой. Катя, преодолевая позывы к рвоте, с тяжелой и гудящей головой, еле доползла до постели, да так и не сумела взобраться на нее – положила голову на подушки и так, стоя перед постелью на коленях, благо она была низкая, невысоко над полом, сооруженная из ватных матрацев и звериных шкур, уснула. Со стороны казалось – она молится Будде, простирается перед ним на холодном полу дацана.

Утро явилось ужасным. Семенов не разговаривал с Катей. Она не могла поднять на него глаз. Машка тихо, зло бранилась. К полудню Семенов подошел к Кате, не глядя на нее, протянул к ней руку с белеющим прямоугольником, выдавил: «Я съездил в Ургу. Тебе на почте лежало письмо. От отца. Вот оно». Катя протянула было руку, чтобы взять письмо, и тут Семенов остро, изучающе глянул на нее. «Сможешь ли читать? Прочитаешь лучше на трезвую голову». Катя вырвала у него из руки конверт и отвернулась к стене. Во рту у нее было отвратительно, горько, будто она наелась бычьей желчи.

Когда муж, более не произнеся ни слова, вышел из юрты, Катя дрожащими руками вскрыла конверт, отчего-то пахнущий дамскими изысканными духами – она здесь, в степи, от них изрядно отвыкла, забыла, какой аромат у «Туберозы», у «Мадам Помпадур»… Штемпель, каков штемпель?!.. питерский?.. На конверте было жирно оттиснуто: «Paris, France». Цветные иностранные марки только сейчас бросились ей в глаза. Все понятно, папочка убежал, и то мудро. Они с ним убежали в разные стороны: он – на Запад, она – на Восток. Она стала пробегать глазами первые строчки письма, написанные милым, родным почерком, будто курица лапой начирикала – и не понимала, и вчитывалась снова и снова, буквы прыгали перед глазами, спьяну двоились, пока до нее, наконец, не дошел смысл прочитанного, пока она не поняла, что случилось – и не расхохоталась хрипло над страницей, держа клочок надушенной бумаги в дрожащих исхудалых руках.

«Моя дорогая девочка, bonjour! – писал ее неисправимый папаша. – Пишу тебе в Ургу, так как предполагаю, что Ты и Твой безумный муж-казак – вы оба все еще там, ибо до меня, разумеется, доходят сведения, что дивизия Унгерна еще квартирует под Ургой. Ты сумасшедшая, что связала свою жизнь с военным, да тем более с казачьим атаманом. Пускай он хоть трижды герой и Георгиевский кавалер – Тебе надо с ним развестись. Такое время, дочь, надо спасать свою шкуру, а не подставлять ее под пули. С военным человеком Ты всегда будешь в опасности. Умоляю Тебя, кинь своего благоверного, пусть он тешит себя сражениями с монгольцами, китайцами, уйгурцами, чжурчжэнями и черт их разберет, с кем – эта Азия есть гнездо полнейшей национальной неразберихи, и, вот Тебе Святой Истинный Крест, оттуда, из Азии, еще хлынут на Россию желтые полчища, которые сметут все, и нас и наших детей, с лица земли, а мы с ними, раскосыми, еще и заигрываем. Еще раз заклинаю – приезжай сюда, в Париж. Я женился.

Да, я женился, macherie, и очень счастлив. Даже слишком счастлив! Я – счастливчик! У меня, millepardon, никогда не было такого с Твоей незабвенной бедной матерью, уж Ты прости меня (и она меня на Том Свете пусть тоже простит). Мой жене двадцать лет, она Твоя ровесница. Ее зовут Ангелина, но я зову ееAngele. Анжель сущая прелесть, вы с ней полюбите друг дружку, я клянусь! Приезжай скорей, чтобы убедиться в этом! Анжель – русская, она, как и все мы, убежала из России, и я, представь, подобрал ее на улице, когда она собиралась, бедняжка, топиться в Сене! Она уже перевесилась через перила Понт Неф, уже падала туда, в черную ночную воду, о ужас!.. – но я увидал эту дикую картину, подбежал, успел схватить ее за талью, удержать, и тут она разрыдалась на моих руках. Я узнал всю ее историю, cherie. Это – неописуемо, что она пережила! В Париже она скатилась до жизни уличной проститутки, кокотки, она брала за ночь столько, сколько берет на вокзалеSaint-Lazareвокзальная шлюха… или того меньше. Я привел ее к себе, накормил, обогрел, уложил спать… отдельно, на диванчике, – но ночью, представь, она сама ко мне пришла… И я понял, дочь моя, что до сих пор я совсем не знал жизни! Да, я, у кого были сотни женщин и среди них – Твоя мать (Царствие ей Небесное), не знал Женщину! Анжель – моя женщина, истинно моя, от кончиков волос до тайных складочек на всем ее прелестном тельце. Милая моя куколка, как же она страдала! В вас есть нечто общее. Она ничего не умеет – она просто обворожительная девочка, да и только, – но этого достаточно для того, чтобы быть такому старому идиоту, как я, Божественной усладой на склоне бурных сумасшедших лет.

Мир рушится, дитя мое, мир рушится… Все падает вокруг нас. Все летит в тартарары. Что же делать нам, бедным эмигрантам, у которых отнято все – все, кроме остатка их маленькой, никому не нужной жизни? Я потерял в России крупнейшую компанию «ТЕРСИТЪ», мое детище, мою драгоценность. Я потерял жену. На край света, в дикую Монголию, от меня уехала моя дочь. Я потерял Родину – и это самое ужасное, что может быть у человека. Ночами мне снится Россия. Мне снится Петербург. Я еду в пролетке, останавливаю кучера у кондитерской «Норд», отряхиваюснег с бобрового воротника, захожу в тепло, покупаю торт с ореховой начинкой – Твой любимый, Ты помнишь?.. – и бутылку сладкого кагора, а кучер уже замерз меня ждать, и я снова еду по Невскому, мимо Мойки, мимо Фонтанки, и легкая сизо-голубоватая метель летит в лицо, морозец щиплет щеки, ветер налетает с залива… и эта темная, темная ночь, и северные бледные звезды над головой, и Ванька покрикивает на лошадей: э-э-эй!.. балуй!.. – и я знаю, что через миг он остановит лошадей у парадного подъезда, и они взроют снег копытами, и я взбегу по лестнице… а Ты, радость моя, маленькая, в платьице с кружевными оборочками, чистенькая, нарядная, бросишься ко мне, обхватишь ручонками и звонко крикнешь на всю залу: «Папа, а у нас уже елка! Маменька приказала привезти! Понюхай, как пахнет!..» И этот еловый запах, смолистый, чудный, когда она только расправляет ветки с мороза… и блеск игрушек, вынутых из кладовки, в распахнутом кованом сундуке… и свечи, свечи, много восковых и парафиновых свечей, связанных в пучки, как розги… И лампадка, тлеющая, как алая брусничная ягода, около иконы Казанской Божьей Матери в красном углу… Этой иконою благословляли нас с Твоей матерью мои родители, твои деды…

Господи, дочь, – неужели все это было… Даже не верится… Приезжай в Париж. Тогда я поверю, что Россия была и Ты – была. И есть. Ты – есть. Хотя бы Ты, Катичка моя.

Анжель – мое единственное утешение. Прошу Тебя, постарайся полюбить ее. Она никогда не заменит Тебе мать, я понимаю. Может, вы станете как сестры?

Жить нам часто бывает очень тяжело. Помогает русский храм на рю Дарю и его настоятель – священник Николай Тюльпанов. Там часто устраиваютсяблаготворительные обеды, мы столуемся там, встречаемся с теми, кто выехал из России раньше нас и кто прибывает сюда только что. Люди вырываются из такого ада… Всюду льется кровь. Всюду убивают. Молюсь, чтобы Ты, дитя мое, осталась жива. Я бы хотел видеть своих внуков, но не чаю, когда это будет. Потому мне так хочется, чтобы Анжель родила мне ребенка. Прежде чем я уйду на тот свет на чужбине, несчастный изгнанник, я хочу поглядеть в ясные детские, родные глаза.

Пиши мне, радость моя, на адрес: ruedelaTour, 13,Paris,France. Целую, обнимаю и благословляю Тебя – и в Аду, и в Раю. Христос с Тобой. Твой любящий папа».

Когда Катя оторвала глаза от письма, все ее лицо было обильно залито слезами. Она не вытирала их, и они капали, струились по подбородку на воротник, на платье.

* * *

Тяжелые шаги. Скрип сапог. Скрип, скрип, скрип.

Она не оборачивается. Оборачиваться нельзя. Ты же и так все знаешь. И ты уже не убежишь.

Он остановился за ее спиной. Глядел на склоненную голову. На ручей золотых волос, катящийся на плечи, съежившиеся от плохо скрываемого страха под курмой. На кривую шелковую строчку халата. На прямую нить ровного пробора. На золотой завиток на нежном затылке. На дрожащие под халатом лопатки. Звереныш. Птичка. Человек. Красавица. Сволочь. Его жена.

Она не выдержала. Обернулась к нему.

– Трифон!..

Он положил руки ей на плечи. Тяжелые, чугунные, они сразу пригнули ее книзу.

– Помолись, Катерина. Я понял все.

Руки сильнее надавили на плечи. Она, придавленная его руками, дрожа, села на спиленную лиственницу, заменявшую в юрте стул. Глядела на его лицо. Черное лицо. Почернелое, будто сплошной синяк, будто бы по лицу его долго, страшно били. Опухло от водки. Он тоже добыл водку. Змеиную китайскую водку. И упился. Чтобы охрабреть. Чтобы – осмелеть. Чтобы совершить то, что не совершил бы никогда в жизни. Если бы ему сказали тогда, на балу в Таврическом дворце, что он возненавидит свою жену, а его жена изменит ему, – он бы всласть похохотал над тою досужей, лешей выдумкой.

– Тебе идет эта ночная рубаха. Она красит тебя. Делает тебя, – он страшно, зверино усмехнулся, оскалился по-волчьи, – соблазнительной.

Она сидела на лиственничном распиле, а он не снимал рук с ее плеч. Что будет? А ничего. Сейчас он, разъяренный, убьет ее. Она знает, что он убьет ее. И она станет, как тот скелет. Как один из тех скелетов в пещере. Когда он будет убивать ее, она будет дико кричать, безобразно распяливая рот. Убийство – не красивый кадр из синематографа. Убийство – грубая, жестокая правда, и на нее нельзя глядеть. Она закроет глаза. Она не увидит своей смерти.

Катя разлепила губы. Семенов глядел в ее широко открытые глаза, сейчас посветлевшие, ясные, будто высвеченные изнутри светом невидимой свечи. Будто бы она держала свечу в руках, и пламя снизу горело, озаряя ее подбородок, прозрачные, будто восковые щеки, лоб, играло в неподвижных, будто застывших, глазах. Как же красива его жена. Как же он любил ее. Любил?! «Ты любишь ее и сейчас, не обманывай себя», – сказал он себе жестко. Зубы блеснули между приоткрытых пухлых губ. Она красивее всех китайских принцесс вместе взятых. Красивее всех их бронзовых, нефритовых и золотых Белых Тар. Она, Катя, живая, веселая, прижимавшаяся к нему в постели, кричавшая под ним, протягивавшая к нему руки и губы. Где эта Катя?! Где она, а ну-ка?!

– Триша…

– Я убью тебя, – медленно, тяжело сказал он.

Она вывернулась из-под его рук. Припала на одно колено, кружева ночной сорочки сползли с плеч, и одно плечо, гладкое, смуглое, выскользнуло из-под куржака снежных кружев. Ее нежная кожа все еще сохраняла летний загар. Он видел – ее зубы стучали. Она сжала рот в ниточку. Старалась унять дрожь. Он стоял перед ней, сжимая и разжимая кулаки. Его руки наливались силой еще незнакомой ему, бешено-радостной ярости. Теперь он чувствовал: он может убить. Он убьет. Он сделает это.

Катя подняла к нему голову. Собрала рубаху на груди в кулак. Трогательно-беззащитен был поворот ее головы, ее огромные карие глаза, налитые слезами до краев, как рюмка – водкой. Золото волос струилось, текло по плечам, истаивало в мягких складках льняной рубахи.

– Прости за все… пощади!.. Ведь ничего же…

Семенов рванул ее за голое плечо, вцепившись пальцами, будто когтями – беркут. Катя простонала. Он кинул, отшвырнул ее от себя.

– Сука!

– …не было…

Ну, овечка. Робкая золоторунная овечка, как же она просяще, умоляюще глядит на него! А руки сжимаются и разжимаются, и пальцы сжимаются снова, и уже не разжать кулаки. Он хотел вдохнуть – и не мог. Воздух сгустился до невыносимой, угольной плотности.

– Три…ша…

Он шагнул к ней, распростертой у его ног. Она задрала голову и задушенно крикнула:

– Прости, мы только целовались! Прости!..

– Не только, – пьяно, задыхаясь, пробормотал он, и она с ужасом уставилась в его черное опухшее лицо, приближающееся к ней, нависающее над ней.

Ее визг, потом вскрик заставил его остановиться только на миг. Он схватил ее волосы в кулак, зацепив ногтями ее за шею, за затылок, приподнял от пола, встряхнул, как охотники встряхивают свежесодранный мех, драгоценную рухлядь – соболей, куниц. Она обмякла в его руках. Еще на мгновенье его глаза встретились, схлестнулись с ее глазами.

Муж глядел на жену. Жена – на мужа. Жена да убоится своего мужа, сказано в Евангелии. Или – в проклятом Домострое?! Монах Сильвестр, наставник Ивана Грозного, его писал. «Еже писах – писах…»

Другая рука протянулась. Схватилась за нежное, мягкое женское горло. Боже мой, мелькнула дикая мысль, а ведь ей только двадцать лет, что же ты делаешь, Трифон. Куржак кружева полз, сползал вниз, рубаха падала на пол, обнажая смуглое стройное тело, которое он так любил ласкать, прижимать, лизать как собака. Сейчас он ненавидел его. Ненавидел этот живот. Груди. Ключицы. Эти локти и лодыжки. Он, казнивший, зарубивший шашкой, расстрелявший самолично множество людей, и виноватых и безвинных, внезапно стал ловить ртом воздух – дыхание занялось. Вися безвольной, страшной полумертвой тяжестью на его взбугренных безумием руках, она потеряла сознание, и он видел это. Может быть, она уже умерла, подумал он дико, и трудиться не надо. Золотая прядь выскользнула, как живая золотая змейка, из-за ее затылка, мягко скользнула по его сведенной судорогой руке.

В юрте главнокомандующего было темно, как во чреве кита. Машка дрожала и плакала, ее зубы звенели друг об дружку. Унгерн грубо дернул ее за руку, и рукав блесткой кофтенки затрещал по швам.

– Пустите!.. ах… Ну пустите же, господин барон, говорю вам… что вы ко мне…

Унгерн напрыгнул на Машку, будто ловил бабочку. Цапнул за плечо. За другое. Развернул к себе лицом. Машка отвернула голову, прижала к ключице подбородок. Прядь волос наискосок, как боевой шрам, прилипла ко лбу, к лицу. От Машки сильно, остро пахло сладким, смешанным с дешевыми духами потом.

– Вы пьяны, генерал!.. пустите…

– Нет, это не я пьян, а ты – пьянь последняя, шваль солдатская, циновка, грязная алкоголичка! – Унгерн еще раз грубо встряхнул женщину. – Ты, дрянь этакая!.. Ты спаиваешь порядочных, приличных дам! Ты спаиваешь Екатерину Терсицкую! Хоть ты и спишь с атаманом…

– Я с ним не сплю уже!..

– Я не собираюсь вас за ноги держать!.. хотите спите, хотите – нет!.. но это не дает тебе никакого права, ты, грязная тряпка!.. об тебя только ноги вытирать!.. одурманивать водкой нежное созданье!.. Я истреблю в своей Дивизии пьянство! Я должен был тебя наказать, Строганова, должен!.. высечь палками, голую, перед казацким строем… перед всей Сибирской сотней!.. а я еще лояльничаю, еще щажу тебя… Говори, зачем Катерину Терсицкую спаивала?!.. Хотела у нее в пьяном виде что-то… выпытать, да?!

Машка круглыми совиными обезумевшими глазами взглянула на барона. Рванулась вбок – вырваться, выбежать из генеральской юрты. Унгерн вцепился в ее кофточку, рукав пополз вниз, разорвался, и в мечущемся свете свечи блеснуло белое полное плечо, вывалилась наружу, как темно-желтая тыква, наливная грудь со слишком темным, почти черным соском, и в тусклом свете свечи Унгерн увидел на Машкином плече татуировку – искусно выколотый знак «суувастик», черный крест с хищно загнутыми, будто паучьими или жучиными, крючковатыми лапками.

Увидел – да так и застыл, с оборванным ее рукавом в кулаке.

И она опустила лицо, нашарила взглядом голое свое плечо, поняла, что он увидел наколку, – и медленно, медленно, уже сгибаясь в судорогах слез, закрывая красное, потное лицо руками, опустилась перед Унгерном на пол юрты, на колени.

Так стояла перед ним на коленях – плачущая, заслонив ладонями лицо. Корчилась в рыданьях.

– Свастика, – медленно, растягивая слоги, сказал барон. – Так вот какое оно дело. Свастика. – Он схватил цепкими пальцами-крючьями Машку за плечо, потом внезапно нежно, еле слышно погладил черный кривой крест. – Вот оно как все обернулось! – Он отшагнул от Машки. Холодно наблюдал, как она рыдает. – Откуда этот знак у тебя?

Машка плакала.

– Ты была связана с монгольскими патриотическими движениями? Это тебе наколол любовник?.. Китайский художник по телу?.. Или это шпионский знак?.. Знак, по которому тебя должны отличить свои?.. Или… тебе… изобразили его насильно?.. И ты билась и кричала, а в тебя втыкали длинные иглы, обмокнутые в краску… и стискивали твою кожу ногтями, чтобы краска под кожу глубже проникла, а ты вырывалась, связанная по рукам и ногам, и бессильно кричала?.. Что для тебя… – он положил руку на затылок плачущей Машки и с силой отогнул ее голову назад. Увидел ее залитое слезами лицо. – Что для тебя значит этот знак?

Машка рыдала. Красное, слезное озеро лица. Распатланные пряди давно немытых волос. Бывшая ресторанная звезда, ты давала всем направо и налево, ну, китайцу-татуировщику однажды дала, у него денег не было тебе заплатить за ночь, он договорился с тобой, что украсит тебя навечным украшением. Восточным священным крестом. Разве не так это было?!

– Ничего… клянусь всем самым… – Она оскалилась в отчаянном плаче. – Жизнью клянусь своей, Роман Федорыч!.. Ни-че-го!.. не… зна-чит…

Он отшвырнул ее голову от себя. Машка не удержалась на коленях, грузно, кучей, мешком с отрубями упала, повалилась на шерстистый грязный, истоптанный сотней сапог пол командирской юрты. Падая, она зацепилась локтем за край обитого кованым железом сундука, прикрытого дырявой женской шалью, и ободрала себе до крови локоть. Шаль сползла с сундука вниз. Машка стрельнула глазами в темноту. За сундуком в углу юрты возвышались еще сундуки, прикрытые старым тряпьем – огромные, массивные, в них можно было слона держать, зерно перевозить. Зачем барону такие сундуки и что он в них хранит?.. Оружие, должно быть… Ну не золото же!.. Унгерн шагнул к сундукам. Пристально глядя на распростертую на полу Машку, осторожно прикрыл сундуки траченной молью ветошью, безрукавными латанными гимнастерками, охвостьями разрезанными на тряпки солдатских штанов.

А ведь она отлично помнила все.

Она помнила, как она кусала рот, как закатывала глаза, как слезы сами, рекой, лились по ее щекам. Это оказалось действительно очень больно. Не больнее, чем терять девственность; не больней, чем получать пулю в ногу или руку; не больней, чем накладывать на рану, полученную казацкой шашкой, кустарные швы не у хирурга – у ангарского рыбака, шьющего порез крепкой рыболовной лесой. Тот, кто выкалывал у нее на полном белом плече древний знак «суувастик», сцепил зубы, не проронил ни слова. Окунал иглу в тушь, вонзал в сдобное женское тело. Машка корчилась, скрипела зубами. Только однажды, когда она не выдержала и взвизгнула – художник слишком далеко загнал иглу под кожу, вколол краску во вздувшуюся мышцу, – он разжал зубы и процедил: не ори, иначе свяжу тебя, как жертвенного барана, и взнуздаю. И она замолчала. И лишь всхлипывала. Как щедро плачет в жизни баба! А глаза мужчины сухи. Слезы даны женщине для того, чтобы облегчить участь свою. И для того, чтобы мужчина разжалобился, пожалел, утешил ее, а не пнул в бок, как старую собаку, сапогом.

Тот, кто выкалывал у нее на плече древний пустынный крест, окончив работу, вставил все рабочие иглы в морскую губку, плотно завинтил пузырек с тушью и, отойдя на два шага назад, обозрел сделанное. «Недурно». Зачем ты это сделал со мной, выдохнула она, зачем?! Ей казалось – над ней надругались. «Тебя по знаку „суувастик“, женщина, отличат в сужденный день».

Он вышел, забрав с собою все свои пузырьки, флаконы и иглы, и хлопнул дверью. Она тяжело повернулась на ветхом диване с торчащими, впивающимися в бок пружинами. Изогнулась. Сорвала грязную тряпку с глаз. Яростно кинула в зев жарко пылающей печи.

Номера знаменитейшей ургинской бандерши Фэнь всегда хорошо отапливались в холодные зимы, чтобы девушки не испытывали неудобств при раздевании и одевании.

Машка так и не увидела лица мастера.

И зачем он прожег черной китайской тушью у нее на плече кривой крест, она не узнала.

Сужденный день. Судный день. Ее, шалаву, Богу есть за что судить.

* * *

Атаман Трифон Семенов, правая рука барона Унгерна, цин-вана и предводителя великих освободительных войск Азии, был убит.

Он был убит не в бою, не в схватке, не при штурме крепости, не в сражении либо в единоборстве с достойным противником: его нашли мертвым в юрте у Машки, его полюбовницы.

* * *

Тихо. Двигайся совсем тихо. Если она шевельнется – застынь. Если откроет глаза, увидит тебя, закричит – быстро закрой ей рот ладонью. Хорошо, она не поставила охраны около юрты. И, кажется, она спит одна, Машка нынче отпущена, ночует у себя в юрте.

Шаг. Еще шаг. Как пахнет свечным нагаром. Долго, допоздна жгла свечу, должно быть. Или плошку с жиром. Он присел на корточки у ее изголовья. Глаза привыкали к темноте, мрак из кромешного становился туманной полутьмой. В карем плывущем тумане Осип различил Катину белокурую голову на подушке, разметавшиеся волосы, голую светящуюся руку поверх одеяла. Сильно пахло нагаром, кожей шкур, лекарственными каплями. «Должно быть, это и есть ее зелье, успокоительное, бром», – растерянно подумал Осип, протянул руку, стал шарить около ложа. Так и есть! Тесак лежал рядом с изголовьем, на лиственничном распиле, служившем вместо табурета. Отлично придумано, она клала нож рядом с собой, бедная девочка, чтобы защититься.

Он, ухватив нож, осторожно поднял руку – и тут его запястье обхватили тонкие цепкие пальцы. Пальцы вжимались в его руку все сильнее, жесточе. Вместо лица у него сделалась жаркая кровавая красная маска, стыдом налились глаза.

Он глупо сидел на корточках перед Катиной постелью, она впивалась пальцами в его запястье.

– Катерина Антоновна, я…

– Это мое. Положите на место.

– Катерина Антоновна, это я, Осип… Вы уж простите…

Он по-прежнему держал нож над ее головой. Во тьме блестели ее глаза.

– Ах, Осип.

– Как это… ваше?..

– Отдай. Не смей! Это память. Я сохраню его. Это с кухни…

Она замолчала. Он видел, как закрылись ее глаза. Он выпустил тесак, он упал на подушку рядом с ее плечом. Она прижала руку к губам. Накинула подушку на нож. Легла грудью на подушку. Выдохнула:

– Осип, останься. Мне страшно. Поговори со мной. Ты же не вор. Ты же не вор, правда?.. Ты же не против меня?.. Ты – со мной?..

Он слышал, как дрожит ее голос. Ему стало беспредельно жаль ее. Все больше она казалась ему маленькой девочкой, попавшей во взрослый тяжкий переплет, девочкой, которую надо было взять на руки, закутать, упасти от мороза и беды, утешить, укачать. Он порывисто взял в руки ее лицо. Отдернул руки, как от огня.

– Ох, что делаю, простите… Не плачьте только, не судите… Я с вами… Я вас не оставлю… Я… Да я же помогу вам!..

– Т-ш, не кричи…

– А что, Машка здесь спит али у себя?..

Она села в постели. Ее глаза снова горели в темноте, как у рыси.

– У себя… Только не вздумай… не подступай…

У него полымем горело все лицо, шея, грудь.

– Да вы что, Катерина Антоновна…

– Какая я тебе Антоновна, брось все эти реверансы…

Они шептались во мраке юрты, как дети, как заговорщики. Он, чувствуя, как дрожат колени и пот течет по вискам, сел по-татарски, согнув колени, у Катиного изголовья, не сводя с нее глаз, как с иконы. Он почувствовал скорее, чем увидел – она улыбается в темноте.

– Катерина… – Ее рука коснулась его щеки. Он поймал ее руку рукой, губами. – Катюша… А вы… вы-то сами… как про все про это думаете?.. только как перед Богом… без обмана…

– Ишь, исповедник нашелся… Все-то тебе вынь и выложь… Думаю?.. Я не думаю, Осип… Я – боюсь… Я, знаешь, кого боюсь?..

– Кого?..

Он сунулся к ней ближе. Душистая лилия ее руки снова мазнула его по щеке, снова его губы на миг прижались к бархатистой коже. «Вот они какие, барыни, коварные», – задыхаясь, подумал он. Она низко наклонилась над ним, и ее волосы коснулись его щек, обожгли, как струистые пряди огня.

– Себя…

– А тех… ну, мумий… скелетов… в той пещере… ты не боялась, хочешь сказать?..

– Боялась… Очень…

Уже две руки взмахнулись, легли ему на плечи, отдернулись. Он успел коснуться щекой нежной кисти. Живое женское тело. Нежная женщина. Вдова атамана. Ночь. Юрта. Они одни.

– Не смущайся, я б тоже боялся… Давай с тобой найдем ту пещеру…

– Так тебя… – Его губы в забытьи приблизились к кружеву сорочки на плече, коснулись топорщащихся, пахнущих духами оборок. – Тебя ж сам Унгерн обязал заниматься поисками, не правда ли?..

Его пальцы нашли ее пальцы, сплелись с ними.

– Не только меня… Еще Николу Рыбакова… и… Иуду…

При имени Иуды она вздрогнула. Выдернула пальцы из его руки.

– Да. Иуду. Я знаю.

Ее голос в ночи стал холоден и далек. Будто бы доносился с горы.

Он испугался, смутился. Тьма колыхалась вокруг них плотным пологом.

– Иуда этот твой…

Она сжалась в комок, натянула простыню на плечи.

– Не мой.

Он понял это по-своему.

– Иуда этот ваш… Не верю я его темному лицу. Катя, Катя! – Он снова сунулся к ней. Она отодвинулась на кровати. – Не верю! Проверьте его – вы! Прощупайте! Подергайте-ка! Темный он человек, Катюшенька, темный, я-то уж чувствую, я ведь охотник, росомаху от соболя, даст Господь, отличу! Тьма за ним стоит, за вашим Иудой… тьма!..

Катя молчала. Тьма сгущалась вокруг них, молчащих. Потом она прерывисто, как после плача, вздохнула и сказала холодно, тихо, как ударила ножом:

– Осип, уходи. Иди спать.

Он встал с полу. Его колени оказались напротив лица Кати. Не помня себя, не сознавая, что делает, он резко склонился и прижался сухими жаркими табачными губами к ее затылку, к теплому пробору. Отпрянул. В мгновение оказался у двери. Отшвыривая шкуры, пробормотал: простите, простите, Катерина Антоновна.

Маска Жамсарана

Духи рек, где камни сверкают, как золото и серебро!

Давайте поищем пропавших и поведем беседу.

Старинная монгольская песня

За стеной юрты послышался стук копыт о мерзлую землю. Катя, в пуховом платке, обвязанном вокруг шеи, в наброшенном на плечи тырлыке, собиралась за водой. Вскинула на плечи коромысло, ведра качнулись, опахивая холодной пустотой; она вышла из юрты, низко пригнувшись в двери, – и конь резко взрыл копытами пуховый снег, заржал. Катя вскинула лицо. Иуда быстро спешился, стоял рядом с конем, положив руку на седло. Катя замерла, будто заледенела.

– Здравствуйте.

Он не двинулся от коня. Огладил его по холке. Потная конская вороная шкура отливала на солнце нефтяным радужным блеском. «Ждет, когда я подойду», – она прищурила глаза, еле удерживая закипавшие слезы.

– Здравствуйте, Катерина Антоновна. Что бледная? Степной воздух не румянит? Не надумали уезжать отсюда, от нас, грешных?

– А куда? – Пустые ведра колыхал ветер. Рука лежала на коромысле, вздрагивала. – На Запад? Большевики убьют меня тут же, вдову белого атамана. На Восток?.. Во Владивосток, в Харбин?.. В Харбине, в Шанхае много русских эмигрантов, да… Я бы уехала в Америку. Америка – земля будущего.

– Наш барон считает, что как раз Азия, а не Америка. – Вороной конь легко, будто расхохотался, заржал, Иуда похлопал его по холке. – В юрту не пригласите, Катерина Антоновна?

– За водой хотела сходить…

Он наконец шагнул к ней. Она попятилась, как от огня. Коромысло сползло с ее плеча, ведра упали в снег. Она скользнула в дверь юрты; Иуда – за ней. Она кинулась ему на шею. Он сжал ее в объятиях так крепко, что они оба задохнулись.

Теплая черная вишня под губами. Губы вбирают вишню. Язык медленно обводит вокруг ягоды, замирает. Вишня в зубах, как драгоценный гранат. Всоси ее. Втяни в себя. Укуси.

– О Боже… как… я… люблю… тебя…

Он голый и смуглый, и она вся нагая. Они чувствуют друг друга каждым лепестком раскрывшихся тел. Они – два цветка. Может быть, два лотоса. Нет, они два зверя. Слишком дикое, звериное желание захлестывает ее. Он поднимается, раздвинув колени, обнимая ее коленями, над ней, поднося к ее губам священный выступ, мужской сосуд. Ее губы и язык исходят нежностью, и зверье безумие испаряется, как роса. Она вся превращается в нежность, она целует его и плачет от своей ласки. Ощущает его на губах, на щеках; держит в ладонях. Она никогда не думала, что быть с мужчиной – такое счастье.

– Я не вынесу этого… иди ко мне…

– Рано, еще рано… Погоди…

Он поворачивается над ней. Его лицо – напротив ее вздрагивающего живота. Он медленно опускает голову, его губы – на теплом холме, на золотом руне, струящемся вниз, еще вниз. Еще ниже, да, здесь. Он помогает себе руками. Пальцы раздвигают алые складки. Пион раскрывает лепестки. В цветке есть сердцевина. Есть завязь. Маленькое алое яблоко, китайка, таежный дичок. Он погружает лицо, язык во влажную алость, в соленую, душистую красную мглу. Он навсегда хотел бы остаться здесь. Чтобы вдыхать, обонять… умереть. Она выгибается под его ладонями – он положил руки ей на бедра, и они плывут под его пальцами, уплывают, выскальзывают, вырываются, большие смуглые рыбы. Его язык находит алый круглый дичок, розовую твердую жемчужину, купающуюся в жарких соленых створах. Жемчужина катится под языком, жжет мятой, жжет как уголь, вынутый из костра, но он не отнимает рта. Он слышит длинный стон – будто женщину ранили навылет, и она стонет, – потом задыхающийся шепот: «О да… Да… Я так хотела… всегда…»

Он вминает горящие головни пальцев в ее ягодицы. Его живой солдатский штык – под ее руками, над ее ртом. Они оба образуют подобие колеса. Живое колесо любви. Под колесом любви можно погибнуть. Они уже погибли. Колесо переехало их обоих. Они стали огненным колесом, и колесница катится туда, откуда нет возврата. Его колени обнимают ее голову, зажимают ей уши, и она уже ничего не слышит. Ничего, кроме биения горячей крови, стучащейся в них обоих, просящей выхода наружу.

Колесо катится, и во рту ее сладко и горько. Сок, нектар, живая кровь. Жизнь – вот как зовется это, и в такую жизнь тоже нет возврата. Тела расцепятся, люди пойдут дальше каждый своей дорогой. Но так соединившиеся – неразъемны. Эту цепь можно лишь разрубить. Если у тебя есть топор, меч, нож – руби. Он, лизнув сладкую китайку последний раз, в мгновение ока поворачивается, и его лицо – уже над ее лицом. Он берет ее лицо в руки. Осыпает поцелуями. Она хочет поймать ртом его губы. Ловит. Языки сплетаются, как две рыбы в Толе. Как две играющих рыбы древнего монгольского, китайского знака – черная и белая. Черный Иуда. Белая Катерина. Тайна Двойного. Выхода нет. Нет.

Из любви нет выхода никогда, знаешь ли ты это?!

Он перекатывает ее на себя, шепчет: сядь на меня, вот так, верхом, как на коня. Живой золотой кол торчит, и она медленно, обреченно опускается на него, и он раздирает ей не чрево – сердце. Да, так, медленно, еще медленней двигайся во мне. Медленно пронзай меня. Когда ты пронзишь меня насквозь, я почувствую нестерпимую боль блаженства, которое я молила у Бога – и вымолила.

Он держит ее груди, как чаши. Она сидит на нем, не шевелясь. Ее рот раскрыт, кажется, что она кричит. Он улыбается. Неподвижные любовники. Памятник любви. Мы сгораем от наслаждения вот так, не двигаясь. Нам не нужно безумное танго страсти. Нам не нужно ножевого острия вершины. Перед нами – все небо и все подземелье. Ты глубоко во мне. Я обхватываю тебя ногами, раскидываю над тобой руки, лечу. Я – птица. Я лечу в твоем небе.

Она приподнялась на коленях над ним, и он ударил в нее снизу – раз, другой, третий. Она засмеялась, вцепилась ему в плечи, провела руками по его потному, мокрому лицу. Резко наклонилась. Впилась ему губами в губы, всосала, вобрала его рот, присваивая его, делая его своим, глотая, как глотают мед и молоко. А он все бил, ударял в нее снизу; потом все нежнее, тише делались удары, превращаясь в легкие касанья; потом оба застыли, и она молча, задыхаясь, прислушивалась, чувствовала его в себе. Она – птица, а он – стрела. Он пронзил ее. А она еще летит. Летит в широком небе.

– Тише… Не двигайся…

Она почувствовала под кончиками пальцев его улыбку. Ее пальцы ощупали, как слепые, его рот, и он вобрал в рот ее пальцы, стал сосать, как дети сосут сладкие леденцы, осторожно, быстро трогать языком, и она закричала, как от ожога. Оба опять не двигались. Оба не знали, что, соединяясь так, они исполняют древний обряд Тантр. Им дела не было ни до каких Тантр. Ни до прошлого. Ни до будущего. Они оба отдаляли последнюю минуту – взрыв, после которого уже не будет ничего. Выжженная пустыня. Красная Гоби. И колкие ледяные звезды над потрескавшейся, как пересохшие от жажды губы, землей.

Медленно, неуклонно, сильно он пошел вперед там, во тьме, внутри нее. Сейчас он чувствовал ее как никогда. Он пройдет сквозь нее, сквозь ее раскрытое ему тело. Сквозь ее живую душу. Сквозь ее жизнь. Сквозь их обоюдную смерть. Он пройдет все насквозь – и выйдет наружу в Мире Ином, и там узнают ли они друг друга?!

– О!.. что ты делаешь… ты…

– Я… так хочу…

– Не останавливайся… не бойся ничего…

Она подняла вверх руки. Он летел сквозь нее, как копье. Подхватил ее под мышки. Медленно прижимал к себе, насаживал на себя. Золотой Кол, к нему привязывают звездную Небесную Лошадь. Монголы населили небо ими одними. Они уже живут на небе. Все, что происходит с ними на земле, уже отпечатано серебряными письменами там, в дегтярной, угольной бездне. Копье, торжествуя, проходило сквозь нее, покорную, и она сначала ощутила боль, подумав: вот так приходит смерть, – потом наслаждение, залившее горячим медом пустоты ее бытия; потом сноп света взорвался, развернулся перед глазами, внутри нее, и она перестала что-либо видеть и ощущать. Иуда крепче прижал ее к себе. Он видел, как она выгибается в судороге немыслимого счастья, пронзенная им, теряя сознание, хватаясь руками за его потно-масленые смуглые плечи. Он еще ждал. Он хотел сохранить в себе водопад жизни. Но звезды хлынули наружу бешеным потоком – из кончиков грудей, из орущих ртов, из ладоней и пяток, из навершия живого копья. Они потеряли чувство времени. Время исчезло. Потом, когда время вернулось, оно пошло вспять, и наступила тишина.

В оглушительном звоне тишины она услышала его голос:

– Какой сегодня день?

– Какой?.. – Она обернула голову к нему. Ее глаза были закрыты. Она не могла на него посмотреть – ей чудилось, она взглянет на него и ослепнет. – Вторник… кажется… я давно не глядела в календарь…

– Ты не поняла. Какой сегодня день с того дня, когда убили Трифона?

Холодом окатило ее лоб. Она положила руку на лицо. Под ее ладонью билось, жило, улыбалось ее лицо. Ее лицо, что миг назад неистово целовал Иуда.

– Я… не знаю… не считала…

– Я сосчитал. Двадцать первый.

– Ну и что?.. – Она не отнимала руки от лица. – Хочешь сказать, что безутешная вдова поторопилась?..

– Верная жена тоже поторопилась когда-то. – Она услышала, как он перевернулся на живот. – По буддийским верованиям, на двадцать первый день душа умершего, особенно убитого, выходит из состояния бардо и вселяется в любое живое существо, хоть в собаку, в корову, в червя. Если, конечно, тот, кто находится в бардо, не сумеет вымолить у великого Будды и у Белой Тары выхода из мучительного круга перевоплощений. Для этого надо знать слова посмертной молитвы. Представь, ты умерла, и ты, находясь в бардо, произносишь молитву. Какими устами?..

– Непредставимо. – Она отняла руку от лица, открыла глаза. Увидела над собой круглый купол юрты, проволочный каркас, проглядывающий из-за шкур, веревочные стяжки. На веревке висели, мотались монгольские куклы-онгоны, призванные отгонять от юрты злых духов, кликать добрых духов изобилия и продолжения рода. Иуда повернул голову к ее лицу, уткнулся лбом в ее лоб.

– Скажи мне… скажи, прошу тебя, что же все-таки произошло в ту ночь?..

Снова волна холода обдала ее с ног до головы. Они теперь широко раскрытыми глазами смотрели друг на друга, их лица, розовые после любви, лежали рядом на подушках, как два сорванных цветка. Проклятье, он хочет узнать у нее, что случилось тогда, в тот вечер, в ту ночь. Она же не помнит.

«Осип говорил: проверь его, прощупай его. Может быть, это он! Может… быть?..» Он видел, как дрогнули ее губы. Как блеснула между ними, ало вспухшими от поцелуев, ровная подковка зубов.

Она улыбалась. Он слышал ее хриплое, влажное дыхание.

– Я не помню, что произошло в ту ночь. Я очень крепко спала. Потом пришли… разбудили меня. А вот ты где был в ту ночь… Иуда?..

Она вздрогнула потому, что вздрогнул – всем телом – он. Будто к его голым пяткам поднесли горящую головню.

– Я не обязан тебе докладывать об этом.

– Потому что это было три недели назад? И ты забыл?

– Я был в Урге.

– До Урги от лагеря на хорошем коне доскакать – два, три часа. Может быть, ты сам был тою ночью здесь?

Тишина отзванивала в ушах мерным биением мгновений. Молчание становилось все тяжелее. Она отвернула лицо. Он погладил ее по волосам. «Гладит как лошадь», – подумала она.

– Может, и был. Тебя это смущает?

– Иуда, – она не узнала свой голос; у нее огнем горели исцелованные кончики грудей. – Иуда, скажи мне всю правду. Это ты убил моего мужа? Да? Чтобы нам скорее быть вместе?.. Да?!

Он засмеялся. Она с удивлением слушала его отрывистый, сухой смех.

– А ты бы хотела, чтобы это было так? А-ха-ха-ха-ха…

– Тише! – Она втиснула ладонь ему в губы. – Молчи!

– А ты, ты, Катичка, родная… ты… стой, пусти… ты, Машка говорила, в ту ночь напилась пьяная?.. Была пьяна?.. Как это ты смогла?.. Машка тебя напоила?.. Я помню, когда я приехал, от тебя пахло спиртным… как от мужика, перегаром… Ты, Катя… ты… – Он схватил ее за голое плечо. Рывком привлек к себе. Под ее грудью ходуном ходили пластины его сильной загорелой груди. – Ты была пьяна тогда. Ты не помнишь, что ты делала. Ты ничего не помнишь!

Она лежала в его объятьях вся белая, как снег. Мелкая дрожь стала трясти ее. Она дрожала, будто бы Иуда вывел ее голую на ветер, вон из юрты.

– Я… не помню… Да, я не помню, Иуда…

– Катя, – он приподнял ее лицо рукой за подбородок. Она старалась отвести глаза. – Катя, погляди на меня. Ты же не помнишь ничего. Ты напилась допьяна. Ты же ненавидела его. Ты же хотела, чтобы мы были вместе. Хотела, да?! Машка сказала – он ударил тебя… Ты – не вынесла… Тебя же нельзя обидеть…

Она наконец смогла посмотреть ему в глаза. Он ужаснулся их пещерной непроглядной тьме.

– Да. Это я. Я убила.

Голос Кати. Отчаяние

Пусть меня забирают в тюрьму в Ургу. В Иркутск. В Новониколаевск. В Улан-Удэ. Пусть меня расстреляют. Скажите Унгерну, пусть меня расстреляют. Я должна быть наказана. Пусть меня судят военно-полевым судом. Пусть будет трибунал. Я жена атамана, я убила атамана, и меня должны подвести под трибунал. Скажите барону… пусть он повесит меня на Китайских воротах, как вешает тех, дезертиров… перебежчиков… предателей!.. И я буду висеть и качаться, и меня будет шевелить и ласкать ветер. Ветер, слышите, а не Иуда.

Они все говорят в лагере: жена убила мужа для того, чтобы спать с любовником безнаказанно. Они правы. Я ненавидела Трифона. Я уже ненавидела его. Я не могла бы с ним жить, любя другого. А он… он никогда не отпустил бы меня. Но Бог ты мой, почему я забыла все, что было со мною, с нами той сумасшедшей ночью?!

Потому, что ты дочь своей матери. Своей сумасшедшей матери. На твою матушку нашло умопомрачение, и она убила себя, выпила смертельную дозу лекарства, и ее сердце не выдержало. Ты убила мужа, и ты должна поступить точно так же, если ты не хочешь, чтобы тебя расстреляли или повесили прилюдно. Все равно все станет известно Унгерну. Все равно весь лагерь гудит: Катерина – убийца Семенова. Убийца. Убийца.

Но это не я убивала всех, кто пропадал из лагеря в никуда! Не я! Не я!

Они не верят мне. Я знаю, что они не верят мне. Они думают: это я сделала тоже.

Она подходила к распахнутой двери юрты. В дверь залетал снег. Нынче поднялся сильный ветер, и снег вихрился, завивался белыми кудрями, бил в лицо белой рукавицей, заметал юрты, и они становились похожими на спящих северных медведей, на занесенные метелью погребальные царские курганы в степи. Она закидывала голову; тяжелые золотые волосы, неприбранные, не заплетенные в косы, пахучей тяжестью падали ей на плечи, на спину. Она хваталась за щеки, за виски, ее острые белые локти торчали перед лицом, как ножи, как казацкие сабли.

«Мне плохо. Плохо! Я теряю волю. Я теряю разум. Я кончена. Зачем я приехала сюда? Чтобы убить и похоронить мужа? Его закопали даже не на кладбище – в степи. Чтобы переспать с его братом? Будь проклят Иуда. Будь проклят тот день, когда я впервые поцеловала его».

Она испугалась своих мыслей. Быстро перекрестилась. Горячая цунами поднялась из недр ее существа, затопила ее целиком.

«Люблю, люблю, вешать будут, расстреливать будут – люблю. Люблю всегда и везде, и во веки веков, аминь».

Медленно она опустилась на колени перед отпахнутым пологом двери, закрыв лицо руками. Снег летел, набивался в ее волосы. Тысячи алмазов в ее косах. «Молилась ли ты на ночь? Я молюсь каждый вечер. Это бесполезно. Бога нет. Бога больше нет. Нет святого. Я убила моего мужа, и я еще хочу молиться, отмолить грех?! Это нельзя. Это невозможно. И убить себя я не смогу».

– Иуда, – прошептала она, стоя на коленях, – Иуда. Унеси меня. Увези меня. Если ты сможешь – сам убей меня. Я попрошу тебя, и ты убьешь меня. Ты освободишь меня от ужаса. Я же ничего не помню, Иуда. Ничего.

Снег налетал, подползал к ее ногам – наметалась у входа снежная горка, – усыпал мелкими жемчужинами ее жалко спутанные, нечесаные волосы. Далеко, за вереницей юрт, слышался крик: «Братушки-и-и!.. Вечеря-а-а-ать!..»

Ветер взвивал снег, швырял в лицо. Запахиваясь в тырлык, Катя стояла перед юртой Унгерна, не решаясь войти.

Она сама решила прийти к нему. Думала: пусть барон сам назначит ей казнь. Она признается ему. А больше и некому.

Иуда уехал сразу же после того, как они были вместе. Уехал молча, ничего не сказал. Седлал коня, она стояла рядом, смотрела. Сухие глаза, сухие губы. Целую жизнь она прожила в один тот день.

А потом, когда Иуда уехал в Ургу, места себе не находила. Она погрузилась в соленое озеро жгучего, неотвратимого бреда. Ее преследовали видения: вот она заносит над Семеновым нож… вот вонзает ему в грудь. Вот он – зачем он это делает?.. – хватает ее за волосы, накручивает себе на руку, тянет ее за косу, швыряет на пол юрты. Вот страшно орущая Машка, вся в крови, прижимая руки ко рту, кричит истошно: «Не я!.. Нет, не я! А она! Она пришла ночью и убила Тришеньку!..»

Стой не стой перед юртой командира – надо входить.

Катя толкнула в плечо задремавшего у входа часового.

– Эй, – произнесла она побелевшими на морозе губами, – я к барону. Доложи.

– Госпожа Терсицкая? – Солдат, всмотревшись в нее, широко, как зверь, зевнул, прикрыв рот ладонью. – Цин-ван теперича занят. У него гость.

– Кто?..

Катя поежилась. Ветер завивал подол тырлыка вокруг ее мерзнущих колен. Небо было ясное, как слюдянский аквамарин.

– Дамби-джамцан, – ответил солдат и сплюнул сквозь дыру от зуба коричневой табачной слюной. – Джа-лама, язви его, Господи, прости. Прибыл из своего Ма-Цзун-Шаня. Командиру голову морочит. Обманет он барона, как пить дать.

– Красные и белые дьяволы в конце концов истребят друг друга, светлейший цин-ван. – Джа-лама засунул трубку в зубы, выпустил дым между оскаленных в улыбке зубов. – Для красных я – единственный враг великой Монгольской революции. Для белых – грабитель, отниматель сокровищ у несчастных путников, идущих через перевалы в Китай. Может быть, даже предатель. Но мое счастье – в том, что я один. Я не со всеми. Я сражаюсь, но я хочу сражаться один. С моими людьми. За мое дело. Так же, как и вы, цин-ван.

Унгерн сидел напротив Джа-ламы с папиросой во рту. Нервно курил. На столе, в медной пепельнице в виде черепахового панциря, уже скопилась горка окурков. Хорошо говорит, сволочь раскосая. И умно все понимает. Значит, мы соперники? Но ведь мы оба бьемся за счастье Азии. И за свое, заметь, свое первенство в этой битве.

– Да, так же, как и я. – Недокуренная папироса полетела в медную черепаху. – Вы правы.

– В моей крепости пятьсот юрт. В моем отряде – триста пятьдесят сабель. Мне довольно. Я и мои люди свободны от ваших сумасшествий. Россия – слишком большая страна, чтобы мне отрицать ее правоту или неправоту. В январе я был в Астрахани. Я видел там гражданскую войну. Передрались казаки и солдаты – казачье войско и Астраханский гарнизон.

– Кто победил?.. – Унгерн выбил из мятой пачки еще одну папиросу.

– Солдаты, конечно.

– Почему «конечно»? Разве у казаков не было пулеметов?

– Были. Им помогали офицеры, еще подоспели уральские казаки. И все равно солдаты взяли верх. Думаю: может, это взяла верх новая жизнь?

– Новая власть, вы хотите сказать, Дамби-джамцан. Власть, и только власть, переворачивает старый мир. Я тоже переворачиваю мир. Я хочу написать на белом знамени последнее, двадцать седьмое имя Чингисхана, кровью моего последнего врага.

Джа-лама еще больше оскалился. Запыхтел трубкой.

– Я тоже этого хочу. Вы хотите того же, что и я. Почему же мы не вместе?

– Да, вот странно, почему же мы не вместе, Джа-лама? – Унгерн прищурил белые глаза, похоже оскалил прокуренные желтые зубы. Дым призрачно обволок его коротко стриженную голову. Они с монголом смотрелись странно: медная широкоскулая рожа, почти голый череп Джа-ламы, его узкий смоляной прищур – и по-солдатски стриженная, сивая башка командира, а белый огонь так и хлещет из пристальных, недоверчивых жестоких глаз. Смуглый и белый. Юг и Север. – Мы не вместе потому, что я не хочу грабить караваны. Грабьте их вы. Вы обобрали и убили паломников, что везли Далай-ламе пушнину, дорогие ткани, серебро, золото и самоцветы. Зачем вы это сделали? Вы, верующий, исповедующий слово Небесноликого Будды?

– Потому, что это побоялись сделать вы. – Джа-лама откровенно смеялся, глядя в лицо Унгерну. – Вы бы рады были бы сделать это, да у вас…

– Смелости не хватило? – усмехнулся барон. Затолкал языком папиросину в угол рта. – Хотите сказать, мне нужны деньги и сокровища для достижения нашей обоюдной цели, да я не знаю, где их взять? Знаю. Я имею дело с уважаемыми людьми, кто владеет доступом к перемещению мировых денег. В отличие от вас… дорогой Дамби-джамцан.

– Вы думаете обо мне, что я слишком дик?

– Я думаю, что вы слишком азиат, Джа-лама.

– Я так мыслю, вы больший азиат, цин-ван, чем я, только боитесь себе в этом признаться.

Часовой просунул голову в дверь юрты. Джа-лама не шевельнулся. Унгерн нетерпеливо, нервно простучал пальцами по усыпанному пеплом столу, уставился на солдата.

– Что?

– Там Катерина Семенова, командир. Она рвется к вам. Я сказал, что вы беседуете. Она не уходит. Стоит… мерзнет. – Часовой кивнул за плечо, назад. – Пустить?..

– Зови.

– Как прикажете. Слушаюсь.

Джа-лама вскинул голову, окутанную табачным дымом, и увидел, как в юрту, отряхивая снег с плеч, вошла та самая девушка, что являлась к нему в Тенпей-бейшин вместе с Иудой Семеновым. Катерина, он сразу ее вспомнил. Ни один мускул не дрогнул на гладком медном лице с широкими щеками и сильно сощуренными глазами. Под глазами у Джа-ламы были мешки – вчера он много выпил рисовой водки. Девушка взглянула на него, глаза ее расширились. Какая большеглазая, подумал Джа-лама, высасывая дым из трубки. Что скажешь, русская барышня? Да ведь она жена атамана Семенова, вспомнил он. «Не жена – вдова», – поправил он себя.

Катерина сделала шаг вперед, еще шаг. И внезапно повалилась на пол, на колени. Не изъявляя почтение барону и ему, повелителю степей, нет. Просто лишилась чувств.

Барон, лягнув стул, вскочил. Подхватил под мышки бесчувственную Катю.

– Слишком долго проторчала на холоду, – пробормотал он. – Вы, беспристрастный докшит! Помогите. Разотрите ей виски спиртом. Спирт вон там, на полке, в зеленой бутылке.

Джа-лама протянул руку, взял бутыль темно-зеленого стекла, отвинтил пробку, вылил на заскорузлую ладонь спирт. Унгерн посадил Катю на лавку, Джа-лама стал растирать ей лицо, щеки, виски. В юрте остро запахло алкоголем. Катя открыла глаза. «У нее глаза как у коровы», – подумал Джа-лама.

– Барон, – пролепетала Катя, – барон… Простите, я, кажется…

– Успокойтесь. Хлопот мне с вами. – Унгерн плеснул спирта в докторскую мензурку, разбавил холодной водой из прокопченного медного чайника, поднес рюмку Кате. – Я отправлю вас на запад, в Россию, с первым же обозом из Урги. Пусть вас большевики носят на руках. Но они вас, скорей всего, расстреляют. Значит, я отправлю вас на восток. Поезда до Харбина идут сейчас и от Иркутска, и от Читы.

– Расстреляйте меня лучше вы. – В голосе Кати появилась твердость. – Я преступница.

– Что такое? – Брови барона вскинулись вверх. Прозрачные глаза потемнели. – Что вы городите?

– Я убила своего мужа, Роман Федорович. Я убила Трифона Михайловича. Велите расстрелять меня.

Опять бешеные глаза налились белым, ртутным пламенем. Загорелись смехом. Видно, он принимал ее за сумасшедшую. Он все еще держал у нее перед носом рюмку.

– Выпейте. – Она послушно взяла у него из рук рюмку, выпила. – Я велю вас расстрелять, если это правда и если вы этого сами хотите. А знаете, Катерина Антоновна, какая на Руси полагалась казнь за мужеубийство?

– Нет… да… кажется, знаю…

– В землю живьем бабу закапывали. – Белые глаза уже нагло, жестоко смеялись, хохотали над ней, вжавшей голову в плечи. – В мерзлую, холодную землю. Только голову оставляли, голова одна торчала наружу. Ни есть, ни пить не давали. Собаки подбегали, выли, лаяли, отгрызали от головы нос, ухо. Баба сначала орала, плакала, потом кричать и плакать переставала. Иногда сердобольный солдат добивал ее.

– Копьем? Перебивал шейные позвонки? – спросил Джа-лама. Он не двигался, невозмутимо курил трубку.

– Пулей в лоб из ружья. Или в затылок.

Взгляд златовласой девчонки стал совсем твердый, осмысленный. Щеки порозовели. Спирт подействовал. Ого, хорошо взяла себя в руки. Унгерн передвинул языком окурок из одного угла рта в другой. Ждал, что скажет Катя.

– Казните меня, – сказала она.

Широкое лицо Джа-ламы расплылось в лучезарной улыбке.

– Женщина убила мужа, цин-ван? Женщину надо казнить. Видишь, она сама созналась. Ты сама, – обернулся Джа-лама к ней, – выберешь себе вид казни, хубун. Не мы.

Катино лицо было бледно, губы сжаты. Она сидела сейчас на лавке прямо – так, как всегда сидела на лошади. Жизнь – скачка. Она доскакала. Она ничего не поняла, как она подскакала к обрыву, и там, под ногами, расстилалась пропасть, в ней клубился туман, пар, облака. Мысли толклись у нее в голове, как столбом толчется гнус в тайге по весне. Бились судорожно. Она сглотнула. Так, да. Ее мать отравилась. Да, так же, как ее мать, да…

– Я хочу принять яд.

Джа-лама вынул трубку изо рта. В колышащемся пламени свечи перламутрово блеснуло его малиновое, расшитое золотой нитью дэли.

– Я привезу тебе яд. Самый сильный. Им убивали, да и сейчас убивают, при дворе китайских императоров. Ты уйдешь к богам сразу же, не мучась.

Катя, не отрывая взгляда от широкой сковороды лица Джа-ламы, чуть наклонила голову.

– Благодарю.

– Но я же еще не произнес приговор.

Бледный, враз помрачневший Унгерн – куда и смех исчез – стоял перед ней в своем френче, поверх которого была накинута традиционная желтая курма цин-вана, – огромный, худой, длинный как слега, и его костистые нервные руки вцепились в спинку стула, и его белые глаза вонзались в нее, как концы раскаленных железных прутьев. Если он вот так будет глядеть на нее – вот она и казнь. От таких глаз можно запросто умереть. Они слишком страшны для простого смертного. Может, правду монголы говорят, и барон – один из Восьми Ужасных, Махагала или Памба, или Эрлик-хан, а может, и сам Жамсаран?!

Катя выпрямилась. Слишком бледные щеки у командира. Слишком желтые зубы в улыбке. Он – улыбается – ей?! Ей, убийце…

– Так произнесите его.

Унгерн стоял перед ней. Она хорошо рассмотрела медную пряжку на военных галифе командира, виднеющихся в распахнутых полах халата. Медная широкая пряжка, двуглавый орел. Российский герб. Что за чудовище, двуглавая птица. Одну голову отсекут большевики. Другую – Унгерн. Дергайся, безглавая Россия, на широком блюде то жарких, то заледенелых степей. Может, попросить, чтобы ее – обезглавили?

– Приговариваю тебя к смертной казни, Екатерина Терсицкая, вдова Семенова, за зверское убийство своего мужа, атамана моей дивизии, Трифона Семенова, – слишком просто, буднично сказал Унгерн. – Я арестовываю тебя. Ты будешь у меня в юрте до вечера. Вечером из Тенпей-бейшина тебе привезут яд.

Он повернулся к ней спиной. Огонь свечи полыхал как бешеный, будто не свеча горела, а маленький смоляной факел. Жамсаран на мандале на стене юрты скалил синие зубы, высовывал красный язык, тряс детскими черепами на толстой, жирной груди, поднимал ногу, похожую на корягу. Джа-лама курил трубку, улыбаясь, неподвижно глядя на двоих людей, один из которых, женщина, решился умереть.

Машка вбежала в юрту, с разбегу бросилась ей на грудь. Заревела в голос.

– Катя, Катька!.. Как же так, Катька!..

Катя обняла ее равнодушными, слабыми руками. Отодвинула от себя.

– Не кричи, Маша, – сказала она и болезненно поморщилась. – Не трави и меня, и себя. Я все поняла. У меня было помрачение. На меня нашло. Я сумасшедшая, Маша. Я в мать уродилась. Я больна. Я убила Трифона. Ты понимаешь, я, я. Я должна умереть. Не кричи… не плачь, прошу тебя…

– Ты дура! – пронзительно крикнула Машка. Потом вся враз обмякла, опустилась у ног Кати на старый, крепкий гимназический стул, невесть как и откуда – должно быть, из Урги – доставленный в юрту командира. – Ты скатила с ума, девочка… Так же нельзя… Что ты знаешь про себя… про ту ночь…

– Я все вспомнила, – твердо, будто колотя железом в железо, сказала Катя. Машка схватив ее руками за талию, затрясла ее, как трясут яблоню, чтобы спелые яблоки упали наземь.

– Ничего ты не вспомнила! Ты поклеп на себя возвела!

С Машкой случилась истерика. Из юрты Унгерна ее увели к себе насильно, предварительно напоив успокаивающими каплями. Тем самым бромом из круглого пузырька, что пила Катя на ночь иной раз, когда не могла быстро уснуть.

* * *

Иуда осадил коня. Спрыгнул на землю. Здесь. Да, кажется, здесь, он не перепутал. Все верно – маленький китайский ресторанчик неподалеку от храма Мижид Жанрайсиг. Черный маленький домик с выгнутой игрушечной крышей, над входом висит отлитый из чугуна, позолоченный китайский иероглиф «ФУ», что означает – «счастье».

Счастье, что за ирония. А разве ты не счастлив, офицер?

«Счастье. Ложь. Насмешка. Катя. Сон. Видение. Бред. Нет, конечно, я счастлив. Тем, что жив, что еще меня пуля не нашла?!»

Ты счастлив любовью. Любовью своею.

«Любовь не долготерпит. Не милосердствует. В наше время не может быть любви с белыми крылышками ангелочка. Катя сама испугалась. Муж мертв; она жива; я жив. Идет война. Россия распята на огненном кресте. Любовь, какая чушь! Эта любовь погибнет от свиста первого же паровоза, который увезет одного из нас – куда?.. Во Владивосток?.. В Шанхай?.. В Калькутту?.. В Суэц?..»

Эта любовь погибнет лишь от свиста пули… от свиста стрелы, глупец.

«Да, возлюбленная моя. Да. Ты единственная. Ты еще узнаешь, кто я».

Привязав вороного коня к коновязи, он наклонился, раздвинул звенящие бамбуковые занавески, мотавшиеся перед низкой дверью, и вошел в китайскую харчевню. Его сразу обнял дым, объятьями охватила странная, нежная струнная музыка – будто кто-то лениво, медленно-тягуче щипал струны то ли гитары, то ли мандолины, то ли японского сямисена или нежного кото, – наплыли диковинные странные запахи, среди которых он безошибочно различил запах опия. Хм, опиекурильня?.. Хозяин делает неплохой доход. Официально курение опия запрещено, да разве человеку запретишь опьяняться и наслаждаться? А другому человеку – денежки зарабатывать? Иуда раздул ноздри. Он знал – барон балуется опием. И тщательно скрывает это от подчиненных, от офицеров и солдат. Вождь должен быть непогрешим. Водки нельзя – сам же за нее, родимую, и бью и вешаю, – так хоть опием побалуюсь.

Иуда усмехнулся. Выцепил глазом свободное место на длинной деревянной лавке вдоль такого же длинного стола. «Гляди-ка, столы, как у нас в России, в монастырских трапезных, – подумал удивленно. – А не как маленькие, круглые ресторанные столики. Строго так… даже печально. Аскетично. Таким мог быть стол в доме Иосифа Аримафейского, когда Иисус с учениками вкушал Тайную Вечерю. Хлеб, вино… Любопытно, чем же тут китайчата потчуют?..» Он щелкнул пальцами. Подскочила раскосая девочка лет двенадцати. Все повадки опытной жрицы продажной любви. Раненько ты начала, крошка. Жить-то тебе надо, это так. И твоей семье. Небось, китайская семьища, по лавкам сидят семеро мал-мала меньше, мать плачет, отец сажает синий лук и продает на Захадыре по дешевке… Раскосенькая китаяночка широко заулыбалась, согнулась перед Иудой в низком, до земли, поклоне. Залопотала по-китайски. Иуда уловил знакомые слова: трубка, рис, водка, – и кивнул головой. И трубку, и рис, и водку. Все тащи.

Раскосая статуэточка в короткой желтой шелковой юбке процокала каблучками на кухню. Иуда украдкой огляделся. Эти люди, лица вокруг… Иные курили длинные опийные трубки. Иные, низко наклонившись над плоскими мисками, руками и палочками ели рис. Он всмотрелся: русских тут не было. Его появление не вызвало в харчевне никакого любопытствующего движения. Все были погружены глубоко в себя, в свои видения и мысли. На столе стояла спиртовка, ее белое пламя лизало полумрак ресторанного дымного воздуха. Рядом со спиртовкой – железная коробочка, а в коробочке вроде бы поблескивает мед. Иуда знал: это не мед. Это чистейший опий. Опийный мак растет и в горах Тянь-Шаня, и на Памире, и в Тибете, этот, скорей всего, тибетский.

Лица, лица, лица… У иных на устах блуждали сумасшедшие улыбки. Иные закрывали глаза. Кто-то посмеивался, тихо бормотал, но тишина наваливалась и давила, как каменная плита, и снова все замолкало. Вдали, у входа в кухню, бесшумно двигались еще три-четыре таких же юных девочки, как его китаяночка; они показались Иуде призраками, огромными цветными бабочками, медленно махающими в полутьме большими невесомыми крыльями.

На миг ему почудилось: он сам призрак.

Ему показалось: он погрузился в призрачное, паутинно-легкое пространство. Его слегка затошнило, будто он, привязанный к непрочной лонже, парил над пропастью.

Кто-то тронул его за плечо. Он обернулся. Перед ним стоял человек.

На человеке была странная, страшная маска.

Такие маски он видел только на ламах, играющих и танцующих в древней страшной мистерии Цам.

Три глаза вместо двух. Вытаращенные глаза с синими белками. Синие щеки. Красный сморщенный нос. Красногубый рот в пол-лица, вывороченные губы, все зубы оскалены, клыки торчат, и зубы не белые, а красные. В ушах – серьги в виде детских черепов. Иуда догадался: это маска докшита. Эрлика?.. Жамсарана?.. Маска стояла перед ним и смотрела на него. В картонных белках нарисованных глаз чернели маленькие просверленные отверстия. Иуда, не произнеся ни слова, кивнул на лавку рядом с собой. Маска села. Раскосая девочка принесла на подносе миску риса, политого растопленным сливочным маслом и посыпанного разваренными сладкими фруктами, длинную бамбуковую трубку и маленькую, как кегля, темно-зеленую бутылочку водки. В рисе торчали две деревянных палочки. Китаянка поклонилась, прижав ладошки к груди, и удалилась, цокая, как коза копытцами, деревянными каблучками. Иуда кивнул на рис, делая приглашающий жест. Человек в маске отрицательно покачал головой, и в свете китайских бумажных фонарей, спускающихся с потолка харчевни на длинных нитях, выкаченные, как у рака, глаза маски Жамсарана блеснули фосфорно-синим светом.

Иуда стал есть. Пока он ел, маска пристально, не шевеля головой, смотрела на него. Иуда понимал: это тот, кого он ждал. Он медленно, не торопясь, раскупорил бутылку китайской водки, налил в стоявший на подносе узкий высокий стакан. Выпил. Маска смотрела, как он пил. Ему казалось – маска изучает его, как изучают под лупой бабочек, жуков, как рассматривают под микроскопом мельчайшее земное существо. Он взял себя в руки. Не торопился. Пока миска с рисом и бутылка не оказались пусты, он не заговорил с маской, не прервал еду.

Наконец он завершил трапезу. Взял в руки трубку. Крошечной деревянной ложечкой зачерпнул немного опийной смолки из стоявшей на столе металлической коробочки. Положил в трубку. Когда в руках у маски оказался огонь, он не успел заметить. Человек-Жамсаран поднес пламя к его трубке. Он глубоко вдохнул. Легкое головокружение, слабость в коленях, беспричинная веселость, сладкое, таинственное тепло, разливающееся по телу, по крупным и мелким жилам с током крови. «Я счастлив. Я очень счастлив. Зачем мне этот человек? Эта встреча? Кто я? Где… я?..»

Маска терпеливо ждала, покуда он накурится. Иуда редко курил опий. С непривычки он одурманился почти мгновенно. Внезапно человек в маске выбросил руку вперед. «Дай!» – требовательно приказала рука. Иуда, чувствуя мелкую дрожь в коленях и жаркий звон в голове, послушно протянул трубку маске. Человек вставил мундштук в дырочку, проковырянную в картонной оскаленной пасти, между красными резцами, и глубоко, умело вдохнул дурманный дым. Иуда глядел на красный оскаленный рот. Ему все больше казалось, что он находится внутри призрачного мира. Во сне. В сердцевине видения.

Кто-то должен заговорить первым. Кто-то должен заговорить.

Он, глядя на то, как трубка снует в руках незнакомца к оскаленному рту и обратно, разлепил губы, сказал тихо по-монгольски:

– Вы видите, я пришел. Я слушаю вас.

Маска повернулась к нему, синие шары выпученных глаз остановились на лице Иуды. В голове звенели тибетские гонги. Он силой заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла похожей на оскал.

– Вы хотите его победить, но вы не знаете путь. – Русский язык говорящего был правилен, с еле слышным, почти незаметным акцентом. – Я могу вам открыть врата.

– Кого – его?

Голос, доносившийся из-под маски, был приглушен слоем плотного раскрашенного картона.

– Вы прекрасно знаете, кого.

«Унгерна, он говорит об Унгерне», – молотками застучало в висках у Иуды. Он обхватил пальцами зеленую маленькую пустую бутылку.

– Допустим. Какие врата вы хотите мне… нам… открыть?

– Врата тайны. Врата победы.

– Позвольте, а вы-то сами знаете, кто мы? Кто я?

– Знаю. Иначе я не сидел бы здесь.

– Вы неплохо осведомлены, господин…

Опийный дым сгущался. Сгущался сумрак. Струнная музыка звенела. Улыбки китаянок порхали, как бабочки. «Откуда он все знает? Не надо было пить так много водки».

– Жамсаран.

– Вы не Жамсаран.

– Вы же видите, я Жамсаран.

– Как хотите. Если вы все знаете, могу я спросить вас, господин Жамсаран, почему вы такой добрый? Вы ведь один из самых злых докшитов. Почему вы хотите нам помочь? Что значит – путь?

– Я не добрый. Просто у нас с вами один враг. Я хочу помочь вам потому, что цель моей жизни – заполучить того, кого вы желаете сдать. Сдать с потрохами. Гораздо лучше было бы, если бы наш с вами общий враг попал бы не в чьи-нибудь, а в мои руки.

«Кто-то хочет заполучить Унгерна в свою власть безраздельно. Кто?! О, барон многим в Монголии насолил. Он, прикрываясь лозунгами: „Азия – царица мира!“, „Азия – надо всеми!“, столько азиатов жестоко перебил, умертвил, запытал… и не только их…»

– В ваши?

– Да, в мои.

– И что вы с ним собираетесь делать?

– То же, что и вы. Уничтожить.

– Тогда в чем же разница? Вы считаете, господин Жамсаран, что вы сможете сделать это лучше любого правосудия?

– Большая разница. Вы хотите уничтожить его для смерти. Я – для бессмертия.

В голове шумело. Маленькая распутная китаяночка, подойдя к столу, поднесла еще одну трубку на подносе – для Жамсарана, по всей видимости. Она уже бесстыдно, до самого похотливо-темного женственного восхолмия между тонких стрекозиных ножек, заколола юбку большой булавкой. Ее косо стоящие хитрые глазенки уже кричали Иуде: возьми меня, выкури меня, выпей меня. У тебя ведь есть китайские доллары?.. а может, и американские…

– Для… чего?..

Маска качнулась вперед, и Иуда невольно отпрянул.

– Для бессмертия. Из того, о ком мы оба с вами говорим, я сделаю великий, редкий напиток бессмертия, вкушая который люди будут равны богам и получат вечную жизнь.

– Люди?..

– Избранные. Я говорю об избранных, разумеется.

«Или он сумасшедший, или в водку подмешали отраву».

– Вы относитесь к их числу, господин Жамсаран?

– Конечно. Я наследую великому искусству изготовления эликсира бессмертия. Я – один из немногих, кто остался на земле из умеющих его делать.

– И что, люди, вкусившие вашего яства, действительно не умирают?

– Я знал в горах Тибета монахов нашей веры, испивших этот священный эликсир пятьсот лет назад. В Гималаях есть отшельники – тсхам-па, кто, вкусив напиток, живет на земле уже более тысячи и даже более двух тысяч лет.

«Итак, он бывал в Тибете. Внимание. Возможно, он один из свиты Джа-ламы?»

– И это можно проверить?

– Можно. Житие ламы Милареспы, например, записано на огромном свитке, это послание пришло из глубокой древности, и все записи сделаны его рукой, и на пергаменте везде стоит печать его перстня. Подделать такое невозможно. Милареспа был свидетелем того, как в горах Тибета когда-то побывал ваш Иисус и учился таинствам и мудрости и последователей и прямых учеников Будды.

– Иисус?.. Вот как?.. Любопытно.

– Вы хотите сдать Унгерна красным и умертвить его во имя вашего освобождения от него. Судьба Монголии вас не волнует. Вы все сами хотите вырваться из-под ига барона, – сказала маска прямо и грубо. Синие мячи глаз катились в лицо Иуде.

– А вы?

– А я хочу сделаться бессмертным, вкусив его преображенной плоти. Ведь он один из Восьми Ужасных, вы знаете? Он думает, что он Жамсаран. Нет, он скорее всего Эрлик… Чойджал по-нашему. Жамсаран на самом деле – я.

«Он точно, точно сумасшедший. Что он городит?! Он сказал – „Чойджал по-нашему“. Эрлик – по-монгольски. Чойджал – кажется… по-тибетски?..»

– А я, по-вашему, кто?

Маска помолчала. Потом медленно повернулась к двери харчевни, и Иуда увидел ее в профиль – с красной колотушкой носа, с торчащим, вроде слоновьего бивня, позолоченным клыком.

– А вы – любовник утренней зари. Когда ваш Священный Пестик входит в Нефритовый Чертог, я с удовольствием наблюдаю это.

«Утренняя заря, Катя, Катя. Что за черт, кто за нами наблюдает?! Когда?!»

– Что вы хотите от меня?

Его осенило, прежде чем он услышал ответ. Он уже знал, что маска скажет.

– Денег, – сказал Жамсаран.

Взял трубку, принесенную разбитной китаянкой. Сделал затяжку. Разогнал дым рукой.

– Вот как? Так банально? Так пошло? Денег – за что? За вашу тайну? За выдачу главнокомандующего именно вам и никому другому?

– Да. За тайну. За ее лицезрение. Я посвящу вас в нашу религию. Вы увидите капище, наш тайный храм. Вы выдадите мне Унгерна. Вы вкусите священный эликсир в награду за вашу доблесть.

– И стану бессмертным?

– И станете бессмертным.

Иуда испытывал сильнейшее головокружение. Минута – и он свалится головой в медный поднос, уронит бутылку, разобьет миску.

– Не верю. Ни единому слову не верю. Зачем я буду давать деньги мошеннику? Проходимцу? Кто поручится мне, что весь этот маскарад – не обычное надувательство?

– Я. Я знаю, что у вас есть деньги. Неужели вам не хочется стать бессмертным?

Музыка все звенела. Он вскинул голову. В опийном серо-сизом дыму, вдалеке, в другом конце зала, он увидел: на столе, будто в лодке, скрестив ноги, сидит голая китайская девочка, еще младше, чем малолетняя проститутка-прислужница, совсем малышка, держит в руках странный инструмент – круглый сухой выдолбленный шар тыквы, длинный гриф, три струны. Девочка, сосредоточенно наклонив черноволосую головку, щипала струны. Между ее скрещенных ножек смутно розовела, переливалась влагой ее полуоткрытая женская раковина. Лишена ли она девственности? Пряная приманка для тех, кто потерял вкус к жизни. Звук от дергаемых тоненькими пальчиками струн плыл в мареве тайной опиекурильни, таял, исчезал за кромкой бытия.

– Это ваши сказки. Никакого бессмертия нет. Простите, но я вправе посчитать вас за сумасшедшего.

– Мне вас жалко. – Красные зубы маски весело скалились. – Вы теряете шанс.

– А если я вам дам денег… допустим… то вы откроете мне и секрет приготовления эликсира?

– Нет. Этого секрета я вам не открою. Эта тайна должна уйти вместе со мной. Я могу передать ее из рук в руки только в одном случае.

– В каком?

«Водки бы еще. И упасть лицом в стол. Или кто-нибудь кипятком плеснул бы в лицо, ошпарил, чтобы сразу отрезвить».

– Если тот, кому я ее должен передать целиком и полностью, примет нашу веру, пройдет обучение и посвящение в одном из наших тайных монастырей и сам научится убивать во имя бессмертия. Вы готовы сделать это?

Красные зубы, черепа в ушах. И никому дела нет. Все обкурились опия. Это видение, Иуда, видение. Прочти скорей «Богородицу», и видение исчезнет.

– Откуда вы знаете, что у нас есть деньги?

– Один из ваших людей – мой друг. Я с ним беседую иногда.

– Позвольте спросить вас, на что вы употребите деньги, если мы вам их заплатим в обмен на вашу священную тайну?

Последние слова Иуда произнес с еле слышной издевкой. Маска качнулась в опийном дыму, как красная окровавленная голова, подвешенная на веревочке к потолку.

– На покупку меда и на вывоз из лагеря Унгерна в тибетские монастыри хранящихся у него сокровищ.

– Сокровищ? – Иуда ухватился рукой за стол. Все плыло, качалось перед глазами.

– Я и так вам слишком много сказал. А мог бы и не говорить. Мы с вами играем в бессмертие? Или не играем? Ставим Унгерна на кон?

Голая смуглая девочка, тая в дыму, щипала струны. Китаянки медленно плыли вдоль столов, разносили еду, питье и трубки с опием. Одна из девочек опустилась на корточки рядом с его соседом, сидящим справа на лавке; девочка медленно расстегнула ремень брюк мужчины, и тяжелая медная пряжка громко звякнула о доску лавки. Иуда отвернулся. Ловкие пальчики, теплые губы. Ему казалось – это его, его восставшей жадной плоти, а не другого, истомно, быстро касается язык, похожий на розовый лепесток.

Он едва не застонал. Сдержался, зажал рот рукой. Девочка стала перебирать струны чаще, быстрее, музыка превратилась в птичий клекот.

– Я подумаю. Как я с вами свяжусь?

Ему показалось – маска хохочет, сотрясается от хохота.

– Через того же связного. Вы сыты? Пьяны?

– А вы, похоже, голодны?

– Может, водочки? И жареную змею на закуску?

Девочка принесла еще маленькую зеленую бутылку на подносе, блюдо крабов, выловленных на Желтом море, и горячее – жаренную кусочками змею в красном соусе. Иуда, как зачарованный, следил, как Жамсаран, одной рукой слегка приподняв маску над подбородком, открывает рот и пьет, потом закусывает. Он рассмотрел, что бессмертный докшит безбородый, гладко выбрит, и шея и кадык у него смуглые, медно-коричневые, цвета свежеслитого из сот меда.

* * *

Они к вечеру привезут яд. Стук копыт? Уже… едут?! Нет, еще нет. Это кони ходят около юрты. Кони ходят, ржут, смотрят на звезды. Кони живые. Она скоро умрет.

Лошади, мои любимые кони. Попрощаться. Обнять голову коня, поглядеть ему в глаза-сливы. Почему у них глаза похожи на сливы? Потому что кони думают сладкие думы. А горькие – развевают по ветру, когда скачут.

Позвать часового? Да, он там, за тонкой стенкой из шкур. За стенкой из шкур – огромный космос, вопли метели, колючее иглистое небо. Белые гвозди вбиты в черную спину неба. Небо тоже казнят. Ибо небо тоже убивает. Позвать часового и попросить его, чтобы он привел к ней лошадей. Попрощаться. И Осипа Фуфачева чтобы позвал… И чтобы Осип – Гнедого привел… Гнедой спас меня тогда, в степи, он дышал на меня теплом своих лошадиных отвислых губ, ржал, призывая людей, чтобы я не застыла, не замерзла… Лучше бы я замерзла тогда… Я хочу поцеловать Осипа. Я хочу поцеловать Гнедого. А барона ты не хочешь поцеловать?.. А барона я не поцелую. Барон – Жамсаран. Он пляшет у огня в ожерелье из черепов. А я не хочу глядеть на такую пляску. У него глаза белые, как у кобры. Врут, что такие глаза – у орла. Орел… тоже клюет кровавое, живое мясо?!..

– Эй, солдат… эй!..

Часовой грел руки дыханием. Заиндевелый штык торчал над его спиной, упираясь в голубое стылое молоко звезд. Пар дыханья излетал изо рта, и казалось, будто мужик курит. Треугольный башлык мотался над затылком, как у монаха. «Ему тут ночью холодно, бедному», – жалостливо подумала Катя. Солдат обернулся. Нахмурился.

– Что вам?.. Вас велено стеречь. Командир приказал вас никуда не выпускать.

– Милый, солдатик… Прикажи кому-нибудь, кто мимо пойдет, позвать сюда Осипа Фуфачева… из палатки Николая Рыбакова… и чтобы Осип мне коня моего привел, Гнедого… проститься хочу…

У часового растаращились глаза. Он засунул голые пальцы в рот. Напялил на руку огромную голицу, похлопал рукой об руку.

– Это как… проститься?..

Катя, опустив голову, молчала.

– А-а… – Солдат все понял без слов. – Ну, если ж так… А за что ж тебя?.. За все хорошее?.. Сильно провинилась перед бароном, а?.. Поговаривают, видишь ли, что ты…

– Да, я убила Семенова, – сказала Катя, не поднимая глаз. – Покличь, пожалуйста, Осипа!

Она скрылась во тьме командирской юрты. Часовой, увидав темнеющую в ночной метели фигуру, приставил руки рупором ко рту, крикнул: «Эй, кто идет! Позови сюда казака Фуфачева! Барыня Семенова видеть его желают!»

– Ты мой коник, мой хороший… Ты мой славный… Прощай, дорогой, больше не побегать нам по травке, по снежку, не проскакать по степи… Ты мой ветер был, ты моя радость… Я так любила тебя…

Осип не мог сдержать слез, видя, как Катя обнимает и целует коня в морду, гладит ему холку, целует его в глаза, как человека, прижимает его голову к груди. Из глаза коня выкатилась большая слеза. Осип утер лицо обшлагом гимнастерки. Надо отвернуться, уйти, убежать туда, в темень, в снег, в ночь. Пусть она тут поплачет над конем одна. Вон как все обернулось. А он-то и не думал. Катя, Катя, Катерина, разрисована картина… На каждого может такое найти… Ведь говорит же она, что сделала это, себя не помня… А Бог – как Он такое попустил?..

Что ж, и невозможное возможно, это понятно. Он повернулся. Быстро пошагал по снегу прочь от юрты Унгерна, и снег сахарно хрустел под его сапогами.

А Катя обнимала голову коня, и обильные слезы заливали ей лицо, и вытирала она мокрое лицо о конскую бархатную шкуру, и вспомнила она вдруг, ни с того ни с сего, весеннюю игру коней и кобылиц в степи – довелось ей однажды по весне видеть это чудо, и, увидев, она никому, даже Трифону, не рассказывала про это – будто она подсмотрела что-то тайное, то, чему не было имени и на чем от века, как небо – на коновязи яркой Полярной звезды, держался свет.

Посланник с ядом от Джа-ламы прибыл аккурат к вечеру. Весь день Катя сидела в юрте Унгерна, и Унгерн туда не заходил.

Свеча догорала. Огонь, как же ты одинок. Как человек. Огонь всегда одинок, когда он догорает один, и один, печальный, человек глядит на него. Белые ровное пламя поднималось вверх, и Катя вздрогнула – жизнь всегда поднимается вверх, а смерть пригибает, ей надо кланяться. Она взяла стакан со своей смертью в руки. Она не согнется. Она выпьет, гордо выпрямившись.

Не забыть перекреститься. Господи, прими душу мою.

Держа стакан с пахучим зельем в левой руке, она торопливо перекрестилась правой. Поднесла стакан ко рту.

Господи, что же я делаю?! Что же я делаю, Господи…

Стакан у губ. Она вдыхает сладко-горький запах. Казаки, это ваше здоровье. Солдаты, ваше здоровье. Твое здоровье, отец. Твое здоровье, барон Унгерн. У тебя в дивизии с женой твоего атамана все должно было случиться именно так. Твоя память, Трифон. Прости меня. Прости, ежели можешь. Жаль, господа, не нашли ту пещеру… древнее капище, страшное… не хотела бы ты там оказаться?!.. теперь, после того, как ты выпьешь?!.. ну конечно, не хотела…

Стакан у губ.

Шкуры отлетают прочь. Дверь командирской юрты раскрывается.

На пороге – Иуда. Его лицо обветрено, опалено бешеной скачкой. Он сам задыхается, как лошадь, как запаленный конь. Вот-вот упадет.

Катя, держа стакан у губ, смотря поверх стакана на вбежавшего в юрту Иуду, отчего-то удивленно думает: Господи, а на нем – все тот же, стильный, красивый костюм для верховой езды, английский, со шнуровкой, сидит как влитой…

Иуда раздул ноздри. Втянул странный запах. В одно мгновение понял все. Метнулся к Кате. Ловким ударом, под локоть, выбил стакан у нее из рук – так выбивают из руки оружие, нацеленный в висок револьвер.

Стакан с ядом отлетел прочь. Разбился об эфес сабли Унгерна, стоявшей в углу юрты. Осколки полетели в стороны. Сильно, резко запахло давленой хвоей. Иуда подхватил Катю, теряющую сознание, на руки, прижал к себе. Покрыл поцелуями ее лицо.

– Господи, какие ледяные губы, – пробормотал. – Ты выпила?! Нет?! О счастье! Едем! Со мной! Быстро! У нас нет времени.

– Что… что такое?..

Он видел – она не может говорить. Вымолвив слово-другое, она залилась слезами. Он схватил ее под коленки, поднял на руки. Она лежала на его руках, бессмысленно, страдальчески заломив тонкие брови, смотрела на него. Ее губы дрожали. Она вся дрожала, как зверь. Он теснее прижал ее к себе, жадно водил глазами по ее лицу, будто бы искал, что потерял – и вот нашел, и рад, и плачет от радости.

– Ничего не говори. Я сам тебя одену. Едем! Ты сможешь сидеть на коне?!

– Куда едем?.. В Ургу?..

– В Гандан-Тэгчинлин. В Обитель Полного Блаженства.

Он, с ней на руках, шагнул к двери.

– Блаженства… что?.. ты… смеешься…

– Ничуть. Мой лама Доржи укроет нас. Тебе нельзя больше оставаться здесь, в лагере Унгерна. Я еле успел. Я все чувствовал. Я скакал как умалишенный. Чуть не загнал коня. Гандан – монастырь на холме напротив Урги. Ты видела его. Ты знаешь его. Там жил Далай-лама, когда бежал из захваченной англичанами Лхасы. Доржи поможет нам. Пока ничего не спрашивай. Главное – я успел. Я успел вовремя, жизнь моя.

Иуда приблизил лицо к ее лицу. Она слишком близко видела перед собой его глаза, его губы. Его темные, изогнутые монгольским луком губы. Стрела пущена. Стрела летит. Ее не остановить.

Она, потянувшись, дрожа, изумляясь себе, вошла языком и губами в его рот так, как входят люди в огромные, залитые ослепительным светом бальные залы; как входят в душистый сад, наклоняя к себе ветки со спелыми плодами – с яблоками, грушами, срывая виноградные лозы; как входят в залитую тысячью свечных огней церковь, где венчальный хор поет: «Исайя, ликуй!» – а священник возглашает: да любите друг друга; как входят, вбегают, смеясь, в светлый пустой дом, где еще гулкие срубовые, в каплях смолы, новые стены, где еще только ждут детей, елки, праздника, подарков… Они прижались лицами друг к другу, пили друг друга, как вино. У Кати в глазах потемнело, но это была живая тьма. Звездное небо… ночные Рыбы, играющие, сплетающиеся хвостами… горячие, потные, кони в весенней степи…

Один поцелуй. Такого – не будет?!

– Я буду много, много раз так целовать тебя, – прошептал Иуда, оторвавшись от Катиных губ. – Я люблю тебя. Ты моя. Я…

– И ты… мой… Куда ты девал часового, Иуда?.. Где часовой?..

– Я убил его.

Так, с ней на руках, накинув на нее подшитый мехом тырлык, он и вышел из юрты Унгерна – в круговерть снега, в степную ночь. Застреленный Иудой часовой валялся позади юрты, укрытый вытертой сизой шинелью.

Праздник цам

Тебя, о священный бык Оваа, веду до первой воды; и там, на берегу, прежде чем принесу тебя в жертву богам, я отдамся тебе.

Заклинание урочища Мугур-Саргол

Счастье, что она отлично ездила верхом. Счастье, что она держалась на коне, будто рожденная вместе с конем. Она несколько раз чуть не падала с коня от слабости, мгновенно охватывавшей всю ее, но Иуда был рядом. Он был все время рядом. Он подхватывал ее за талию, сливался с ней в скачке седло к седлу – так скачут, тесно прижавшись друг к другу, монголы, юноша и девушка, на народной игре «свадебные догонялки».

Колкие снежинки иглами прокалывали их лица. Иуда пришпоривал коня. Он торопился. Он понимал: барон запросто снарядит за ними погоню, как снарядил ее за поручиком Ружанским. А повесить их обоих на Китайских воротах близ лагеря ему ничего не будет стоить.

– Скорей, скорей! Девочка моя… прелесть моя… держись…

Она держалась. Она не вываливалась из седла. Она сидела в седле по мужски – чуть наклонясь вперед, обхватив ногами, согнутыми в коленях, щиколотками и икрами, потные бока Гнедого. Как хорошо, что Осип Фуфачев далеко не увел ее милого коня. Оставил его около юрты барона. Оставил – сторожить, провожать ее в смерть. А Иуда разбил стакан со смертью вдребезги. Теперь его смуглые руки пахнут горечью, полынью.

– Скоро мы доскачем?..

– Тебе холодно, любовь моя?.. Ты замерзла?.. скоро, скоро…

Они доскакали не скоро. Вьюжная ночь была вечной. Когда они спешились у монастыря Гандан-Тэгчинлин, что стоял на высокой горе Богдо-ул, Катя задыхалась – от слабости, от ужаса пережитого, от невозможного побега. Ведь она совсем ничего не взяла с собой из лагеря. Ее сумочка с деньгами, керенками и долларами, сундучок с ее вещами, ее бумаги, ее записные книжки, ее драгоценности, ее шубки и платья – все осталось там, в ее юрте, и теперь Машка наверняка будет владеть всем этим жалким и памятным человечьим, бабьим добром.

Она убежала из ставки Унгерна в чем была – в шелковом малиновом дэли, в штопанном на локтях старом тырлыке с чужого плеча.

Два мрачных каменных льва сердито смотрели на них с высоких постаментов, возведенных около Святых, южных, ворот Гандана. Ночной холодный ветер развевал дарцоги – привязанные к ручкам монастырских дверей длинные разноцветные лоскуты с нарисованными на них черной китайской тушью молитвами, и эти сверкающие цветные лоскутья вились в непроглядной тьме, возжигая черноту и белизну ночи яркими огнями. Иуда, сняв с тяжело дышащего коня Катю – ребра Гнедого ходили ходуном, они скакали так быстро, как выдерживали лошади, слава Богу, не загнали, не запалили их, – повел ее, бережно поддерживая за талию и под локоть, к крыльцу голсума – главного храма. Около крыльца тоже стояли каменные львы, только маленькие. Катя не выдержала, наклонилась, протянула руку и погладила одного из львов по загривку, мазнула пальцем по носу.

– Какие страшные, Иуда!.. они похожи не на львов… на собак… на крокодилов с выпученными глазами… дикие…

– Эти чудовища, родная, охраняют главную святыню Гандана – бронзовую статую Очирдара.

– Кто такой… Очирдар?..

– Ваджрадхара, Будда, держатель молнии-ваджры. Хранитель всех тайн, земных и небесных.

– И… нашей тайны?..

– Ты вдова. Ты не должна думать ни о чем. Мы обвенчаемся.

Он крепче сжал ее локоть. Они поднялись по ступеням крыльца, Иуда толкнул тяжелую дверь храма. Они вошли внутрь молитвенного зала, и Катя зажмурилась.

Никогда еще, ни в одном православном храме, она не видала такой красоты; зал в Да-хурэ не шел ни в какое сравнение со здешним царским великолепием. Бесчисленные Будды обильно украшали северную стену голсума. Сколько же их было тут! Катя сощурилась. Золотые, серебряные, Боже мой, нефритовые, медные, бронзовые, обсидиановые… глиняные, деревянные, яшмовые, янтарные, сердоликовые… выточенные из слоновой кости, маленькие и большие Будды сидели на полках, глядели из ниш северной стены; шелковые цветные полотнища огромных расписных, расшитых золотом мандал, пестрые дарцоги свисали с потолка, висели по стенам; ковры, выделанные не хуже, а может, и искуснее мандал, ложились Кате и Иуде под ноги.

– А можно наступить?.. такая красота, я боюсь…

– Можно. Будда разрешает тебе. В этом храме молилась, между прочим, китайская принцесса… Ли Вэй, та самая, жена…

– Романа Федоровича?..

– Да, жена Унгерна. – Иуда плотнее сжал губы, словно не хотел говорить. Против воли у него вырвалось: – У них здесь, в Гандане, и свадьба была.

– Я никогда не видела монгольской свадьбы…

– Мы с тобой не будем венчаться по монгольскому обряду, успокойся. Унгерн венчался по китайскому обычаю.

– Это как?..

– Потом расскажу. Постой здесь. Я позову Доржи.

Он оставил Катю около бронзовой статуи Будды, сидящего в позе лотоса в глубине храма. Около гладкой, бронзово-золотой фигуры со скрещенными ногами и скрещенными на груди руками теплились лампады, плошки с жиром, восковые – белые и темно-медовые – свечи. Катя не знала, что это и есть Очирдар. Будда Очирдар глядел ласково, кротко, на его подкрашенных киноварью бронзовых устах играла улыбка. Он был похож на женщину. Катя украдкой прикоснулась к гладкому отблескивающему золотом колену Будды, мирно лежавшему на тяжелой бронзовой ступе. Господи, сколько же на нем украшений! И на лбу – диадема, и на ней – крошечные фигурки Будд, и по ободу – самоцветы… какое чудо, это, наверное, сказочная индийская шпинель, а вот это звездчатые сапфиры, она о них только в Библии читала… Сапфир царя Соломона… Как же, как же это было выцарапано внутри его кольца?.. «ВСЕ ПРОХОДИТЪ»?..

И Будда тоже знал, знал о том, что все проходит… И это – пройдет…

Она стояла, разглядывала знаменитого на весь монгольский мир драгоценного Будду и не заметила, как к ней сзади подошли Иуда и с ним – одетый в густо-малиновое одеяние лысый лама. У ламы светилась в ухе крошечная золотая серьга. Когда он заговорил с Иудой, Катя поняла, что они говорят не на монгольском языке – она знала уже довольно много монгольских слов; они говорили по-тибетски. Доржи был тибетец. Катя впервые услышала лязганье, медный звон высокогорного, странного, как орлиный клекот, языка, непохожего на другие, – языка царственных Далай-лам и отшельников, владеющих внутренним теплом – тумо, – тех, кто мог сидеть сутками нагишом на морозе и не чуять холода. Цзанг-донг, цзанг-донг…

– Моя жена Катерина.

Лама поклонился.

– Очень приятно. Господин Доржи.

Его русский был безупречен. Тибетец, а имя монгольское. Лама повернул перстень, сияющий в свете лампад на его пальце, печаткой внутрь. Катя успела заметить: печатка в виде древнего санскритского знака.

– Вы устали. Вы должны отдохнуть. Вы проделали путь. Я провожу вас в свой дом. Вы побудете немного у меня. Так решил Иуда. Так надо для вашей безопасности, – лама слегка поклонился Кате, прижав локти к туловищу. – Еду и питье вы найдете в доме. Я должен остаться сейчас здесь, в голсуме. Если вы заснете до моего возвращения, я не буду вас будить, а вы не услышите, как я приду. Если вы не заснете – выпьем вина. Из Англии мне недавно доставили замечательное вино, я хотел бы угостить вашу супругу, Иуда Михайлович.

Зачем он наврал, что мы супруги, подумала Катя, закусив губу. Не надо обманывать людей перед Господом.

«Брось, ты была с ним один раз, и это уже было венчание. Ты ощутила, поняла больше того, чем ощущает и понимает всякая другая женщина, прожив в браке хоть сто лет. Ты его жена уже. Ты ему более чем жена».

– Я с удовольствием выпью с вами вина, Доржи, – улыбнулась ламе Катя. – Вы превосходно говорите по-русски.

– Я сражался рядом с Джа-ламой в Астрахани и на Каспии. Учился в Петербурге философии. Я думал продолжить стезю Иакинфа Бичурина, русского священника, просветителя в Кяхте и Китае. Когда-то я мечтал об этом, госпожа Семенова. Может быть, мне это еще удастся. Когда закончится война.

«Госпожа Семенова, – подумала она, оглядываясь на статую улыбающегося Очирдара, – как это, оказывается, удобно, если убьешь мужа и выйдешь замуж за его брата. Та же фамилия, привычная, родная».

Владыка повелел устраивать священный праздник Цам на площади перед монастырем Гандан-Тэгчинлин. Катя никогда не видела Цам, и Доржи, прискакавший откуда-то утром на коне, весь взмокший – его дэли пропотело насквозь, – улыбнулся: ну да, вам, Катя, надо бы это увидеть. Хоть раз в жизни. «А что, разве я больше никогда не буду в Монголии?» – хотела было спросить Катя – и тут же подумала: неужели это все, все, что происходит с нею здесь, когда-нибудь да кончится… «В МОЕМ КОНЦЕ МОЕ НАЧАЛО», – вспомнила она тибетскую мудрость, что ей прочитал на память Иуда.

Иуда все это время был с нею безумно нежен, таинственно ласков. Они жили в доме Доржи. Они больше не говорили о гибели Семенова. Они оба молчали.

Она глубоко внутрь души загнала свое подозрение. Он – ни разу более не допытался у нее, как да что было тогда, той страшной ночью.

Нарядно одевшись, Катя и Доржи отправились на площадь перед монастырем Гандан. Иуда попросил Доржи купить Кате одежду в лучшем ателье Урги – у мадам Чен. Она, расцветшая в любви, сейчас просто источала очарование и благоухание, как миг назад распустившаяся белая роза; ей все было к лицу. Одев ее, Иуда смахнул невидимую пушинку с рукава ее белого, с пышными кружевами, платья из легкой марлевки, с юбкой чуть более короткой, чем предписывала мода этого года – мадам Чен следовала новомодной парижской школе Коко Шанель. «Ты не пойдешь с нами на Цам, Иуда?» Она знала, что он ответит. «Нет. Не пойду. Меня никто не должен видеть в Урге. Ни один человек из Дивизии. Тем более барон. Думаю, что нынче он пребывает в Урге. Большой праздник. Он наверняка на приеме у Богдо-гэгэна. И наверняка Богдо потащит его с собою на Цам. Ступайте с Доржи одни. Будем считать, что Доржи – твой телохранитель. Он спасет тебя от любой опасности». Он обнял и поцеловал ее – в светлый пробор, легко, чуть коснувшись губами.

Утро. Утро праздника Цам. Солнце затопляло Ургу желтыми кипящими сливками, захлестывало сухой, пронимающей до костей жарой. Морозы здесь жгучие; жара – еще невыносимей. Катя косилась на бритого коричневолицего молодого ламу, спокойным широким шагом идущего рядом с ней. Он ни разу не коснулся ее, не поддержал под руку. Глядя на его широкоскулое лицо с очень косо стоящими и очень узкими, как черные кедровые иглы, бесстрастными глазами, она испытывала странное волнение. Доржи, как многие араты, был высокого роста, стройный, но не широкий в плечах, как Иуда, а скорее узкий, весь длинный, как большая рыба, осетр или таймень. Когда он обращал на Катю свои узкие смоляные глаза, ей казалось: она может читать его мысли. «Ламы владеют техникой внушений. Что он хочет мне сказать?» Ее ноги шли быстро, торопливо по залитому солнцем деревянному тротуару, каблук попал в трещину между досок, она оступилась, вскрикнула. Вытащила из туфельки ногу. Стояла на одной ноге, держась за заплот.

Доржи быстро опустился на одно колено, вытащил из щели застрявший каблук, протянул туфлю. Глядел на Катю снизу вверх.

– Надевайте туфлю. Мы опоздаем. Я хочу, чтобы вы увидели Цам с самого начала.

Когда Катя всовывала ножку в туфлю, руки Доржи на миг обвились вокруг ее щиколотки и сжали ее. Солнце било ей в лицо. Она сделала вид, что ничего не заметила. Улыбнулась: мерси, вы так галантны.

По площади около монастыря уже шли переодетые докшитами, небожителями и грозными воинами ламы. Они двигались странно и причудливо. Вон огромный, в два человеческих роста – на ходулях, что ли?.. – красногубый и лиловолицый докшит с ушами, как у слона, с высунутыми вперед тигриными зубами, выделывает медленные па, в завораживающем танце поднимает руки – да не руки, а чешуйчатые лапы с когтями. А вон, вон, глядите-ка, кто это?.. Маленький, юркий, быстрый, как зверек, пригибается к земле. И мордочка звериная – то ли выдра, то ли горностай. И одежда вся из шкурок. А это кто?.. О Боже! Птица! Женщина-птица!

Катя воззрилась на женщину-птицу, что шла, раскинув руки-крылья над чудовищными масками и над прокаленными камнями площади, будто летела. Она делала каждый шаг, высоко, до подбородка, поднимая ногу, будто бы плясала парижский канкан. Ее раскинутые руки были обвязаны ремешками, ремнями, веревочками, обкручены досками, похожими на ребра; в ремнях блестели железные слезы заклепов. Железные крючья, изображая птичьи когти, торчали из-под крыльев, тщательно сшитых из выдубленных шкур. Сбитые крестовины палок, палочек, косточек и реек поддерживали крылья снизу, растопыривая их, и они поднимались на ветру, Казалось, птица вот-вот взлетит. Лицо женщины было безмятежно. Она улыбалась. Вместо носа у нее на лице торчал крючковатый медный совиный клюв. Ее ноги были обнажены до середины бедер, а сзади, за крыльями, длинный шлейф из серого шелка мышиного цвета волочился по камням площади.

– Женщина-птица, – негромко сказал лама. – Раньше, века назад, после праздника Цам ее приносили в жертву богам. Сбрасывали с обрыва. С вершины горы Богдо-ул. Вы ведь не хотите, чтобы вас принесли в жертву, Катерина Антоновна?

Она вздрогнула. Пещера. Та пещера. И она – жертва.

Она могла бы стать жертвой.

Чьей? И какому Богу принесли бы в жертву – ее?

– Нет, Доржи.

– Поглядите направо. Видите? Уже звери пошли. Слуги докшитов. Волки, быки. Какой красивый священный бык Оваа! Я сам однажды на празднике Цам был быком.

Катя глядела во все глаза. Шли роскошно разодетые, в шелка и парчу, люди с головами волков. Серые зубастые морды торчали над соцветием ярких дэли. Шли, пританцовывая, бодая воздух рогатыми башками, люди-быки, наряженные в темно-синие и черные шкуры; у них были слишком большие для быков рога, длинные, тонкие, извилисто изогнутые; с бычьих шей свисали тяжелые золотые украшения, похожие на мониста. Один человек-бык, в черной, расшитой золотыми звездами шкуре, катил перед собой маленькую колесницу. В колеснице сидела нагая девушка, сложив на груди руки. Она улыбалась. Нет, Катя разглядела, она была не совсем нагая, на нее, голую, было наброшено прозрачное покрывало, на запястьях и на лодыжках светились сусальным золотом толстые браслеты, на голове мерцала изумрудами и бирюзой темно-золотая корона в виде трехзубой молнии-ваджры. Девушка была вся зеленая, цвета свежей травки. Казалось, ее окунули не зеленую краску, а в болотную ряску, и ряска так и застыла на ней.

– Зеленая Тара, – пояснил Доржи, наклонив лысую голову к Кате. Ветер взвил кружева Катиного платья, оборка рукава нежно коснулась руки ламы. – А скоро появится и Белая. Вы знаете, кто такие Тары, Катя?

– Нет… Богини?..

– Женские воплощения Будды. Видите, у нас не как у вас. Ваш Христос не может же быть женщиной? А наш Будда может. Он вселяется во всех. Он – везде.

– А тот красный бык…

– Это и есть Оваа. Он несет на рогах Солнце.

– Какие они все красивые, Доржи… хотя и страшные… такие есть страшные маски – во сне приснятся, закричу…

– Не бойтесь. Это все понарошку. Прошли те времена, когда на празднике закалывали двух быков – красного и черного, и с ними девушку, царевну Чааты. Знаете, это было так красиво, сражение двух быков. Есть старая наша песня, ее раньше пели на празднике Цам:

Выйдя издалека,

Сходятся два быка,

Два быка, два царя,

Будто в бой не решаются,

Исподлобья смотря,

Тихо, грозно сближаются.

Лама пропел эти слова тихо, как бы себе под нос, даже слегка отвернувшись от Кати, а допев, вдруг резко повернул к ней лицо, и она вспыхнула, как от удара плетью.

– Это очень красиво.

– Битва за женщину всегда красива.

– Быки бьются за женщину?..

– За царевну Чааты. Бык, который побеждал, брал в жены царевну прямо на площади, в белом шатре, который разбивали тут же для этого священного танца двоих.

– А потом их что, все равно убивали?..

– А как же. Жертва священна. Так предписано богами. Это все не люди придумали. Это завещание богов. Слышите музыку?.. Слышите?.. Это ганлин.

Люди в страшных масках, шествующие рядами, внезапно закрутились в бешеном, неистовом танце, став похожими на огромные цветные волчки. В воздух вздымались ярко-малиновые и желтые, как таежные жарки, куски халембы. Будто бы на площади вдруг вспыхнули костры, заполыхал пожар. Монголы, обступившие площадь, гортанно запели, захлопали в ладоши.

– Ганлин?.. Что такое ганлин?..

– Дудка такая. Вроде вашего европейского гобоя. Ее делают из берцовой кости человека. Ганлин заиграл – значит, скоро появятся Восемь Ужасных. А с ними и Жамсаран. – Доржи протянул руку и внезапно громко крикнул, оглушив Катю, и Катя отшатнулась, зажав уши: – Вот он!

Какой жуткий. Какой гадкий! И звук этой адской дудки, сделанной из костей человека, стал так пронзителен, что Катя снова зажала ладонями уши. До чего зверская морда! Зубы торчат из пасти! Чудится, с клыков капает красная слюна… Рядом с ним важно выступают его слуги – у одного в руках наперевес обнаженный сверкающий меч, готовый разить врагов, у другого, одетого в длинное черное дэли, расшитое красными огненными цветами, в высоко поднятой над дикой маской руке – чаша.

Катя вскрикнула и закрыла глаза. Череп! Человеческий череп!

– Габала, – спокойно произнес лама. – Из габалы пьют кровь герои. Катя, вам дурно? Не бледнейте. Это же праздник. Всего лишь праздник, Катя.

Маска Жамсарана была такой большой, что он выступал на голову выше всех ряженых. «Ему тяжело ее нести на себе», – прошептала Катя одними губами. Трубы и дудки завыли, загудели, как волки в степи. Мороз прошел по телу Кати, несмотря на то, что солнце стояло в зените, обдавая народ желтым жирным молоком жары. В одной руке Жамсаран держал меч, выкрашенный красной краской, похожий на язык огня; в другой – картонное сердце, облитое краской-кровью. Над его головой торчали пять военных знамен-вымпелов, к их навершиям были привязаны, мотались на жарком ветру пушистые клочья заячьего и беличьего меха. Доржи коснулся руки Кати, ее голого локтя.

Она вздрогнула.

Лама впервые коснулся ее.

Там, где он прикоснулся к ней, ее кожу закололо иголками. Будто бы в нее воткнули длинные золотые иглы, которыми китайские врачи излечивают все на свете хворобы.

– Что, что?..

– Это Чойджал!

Человек-олень с раскидистыми позолоченными рогами и человек-бык, с рогами посеребренными, делали такие сумасшедшие прыжки, так выбрасывали в стороны ноги, так скрещивали руки и вертелись на одной ноге, будто хотели подняться в воздух, взмыть над площадью; а за ними, важно ступая, шла самая громадная маска праздника Цам – синий чудовищный бык, с открытой пастью и оскаленными зубами, с тремя глазами, с загнутым вверх кончиком расплющенного носа. Пять позолоченных черепов мотались на груди быка. На концах рогов сверкали под солнцем медные языки, изображающие пламя. Человек-Чойджал танцевал в черном платье с вышитыми по нему золотыми драконами, с горловины платья, с плеч, с рукавов – отовсюду свисали яшмовые четки, крошечные зеркала, колокольчики, и, когда Царь-Бык подпрыгивал, колокольчики звенели. В правой руке Чойджал держал посох в виде скелета, в левой – аркан с кольцом и железным крючком. Катя, сама не сознавая, что делает, крепко, до боли вцепилась в руку ламы.

– О, о, что это!.. Зачем скелет!..

– Он отгоняет им злых духов.

– А это кто, за ним!..

– Это Золотой Дракон, девочка.

Он крепче сжал ее руку. Не выпускал. Катя, вне себя, глядела, как важно ступает Синий Бык, как бешено крутятся идущие следом за ним его слуги, как ползет по раскаленным камням храмовой площади дракон с золотой крупной чешуей, и золотые монеты отваливаются от картонного хвоста, и к ним бросаются раскосые дети – подбирать их, ведь это считается удачей, если хоть чешуйку с хвоста Золотого Дракона на празднике удастся подобрать; а трубы все взвывали, рвали уши, ревели и гремели, заглушая голоса, и крики пронзали копьями жаркую полдневную духоту, и все сильнее лама сжимал руку Кати, так, что ее пальцы прилипли друг к другу.

«Девочка, лама назвал меня девочкой, зачем», – смутно пронеслось в голове Кати, а Золотой Дракон вертел головой, и в золотом черепе горел рубиновый глаз, и странный светлый луч бил из глаза наотмашь, прокалывал белую пустоту, врезался в лица, наблюдая их, запоминая. На миг Кате почудилось: дракон видит ее насквозь, дракон может убить ее острым, как нож, лучом. Лама внезапно выпустил ее руку.

– Кто такой Чойджал, Доржи?.. – Она сжала занемевшие пальцы в кулак и покраснела. Трубы вскрикивали, как люди. Дракон медленно волочил золотой хвост по мостовой.

– Человек. Он был когда-то человеком, как все мы. – Лама тонко улыбнулся. С его голой головы крупными каплями по лбу и вискам скатывался пот. Солнце пекло нещадно. Он отер пот рукавом монашеского красного плаща. – Он был последователем религии бон в Тибете. Он дал обет. Провел отшельником в пещере в горах пятьдесят лет. Однажды, когда ему оставался всего один день до конца его заточения, в его пещере укрылись воры с украденным быком. Воры убили и быка, и старого отшельника – чтобы никто не был свидетелем их преступления. Но только пролилась на камни пещеры кровь и быка и человека, как Чойджал вскочил, схватил голову мертвого быка, надел ее себе на плечи…

Катя слушала, открыв рот. Музыка гремела, заглушая слова Доржи.

– И что?..

– И превратился в демона, владыку подземного мира. Он убил воров и пожрал их сердца.

– Пожирать сердце… Вырывать из груди и грызть… Это у вас, монголов, в крови такая жестокость?.. Вы так недалеко ушли от зверей?..

– А разве ваш ветхозаветный Бог не разит направо и налево, топя города и поселенья в море крови? И ваш Самсон разве не побил целое войско филистимлян ослиною челюстью? А ваши римские императоры разве не жгли христиан на деревянных крестах? Не давали на съедение хищникам в цирках? Зачем вы рассуждаете о жестокости, не зная хорошо ее природы? – Лама усмехнулся. Указал на дракона: – Не правда ли, забавный? Вы знаете о том, что в Гоби до сих пор люди встречаются с драконами? И на берегах Хуанхэ тоже их многие видят. А вон, вон, глядите, львы! Они играют с Белым Старцем – Цаган Эбугеном, великим Ульгеном! Сейчас они нападают на него… но он их усмирит… даст им лакомства… и они лягут у его ног, как послушные собаки…

«Как послушная собака у твоих ног», – вспомнились ей слова Иуды, сказанные когда-то в монастыре Да-хурэ. Она опасалась глянуть в сторону Доржи. Ей вдруг показалось: лама через мгновенье тоже ляжет у ее ног, как этот человек, нелепо прыгающий на солнечной площади, смешно подвывающий, переодетый львом, с торчащей гривой из ваты, выкрашенной желтой масляной краской.

Пляшущий докшит Жамсаран, уже ушедший далеко вперед, внезапно обернулся, и Катя увидела между его красных оскаленных резцов похожую на паука черную дырочку.

* * *

Ганлин играет

Я в тягость. Я в тягость Монголии.

Войскам нужна еда. Мои солдаты должны жрать. Жрать, черт побери! Иначе они вымрут как мухи.

Хоть Богдо-гэгэн и обещал бесплатно кормить моих солдат, я понимаю – он устал. Мы слишком долго тут торчим. Мои солдаты уже беспрепятственно грабят и убивают. Они хотят есть. Они хотят есть!

Идти на север? В Россию?

Нас мало. Нас слишком мало против красной саранчи.

Идти на юг? В Тибет?

Да. На юг. В Тибет. Надо советоваться с ламами.

Что делал Александр Македонский в таком положении?

Что делал Аларих в таком положении?

Что делал Наполеон в таком положении?

Надо покупать оружие у Биттермана.

Он врет, что у него больше нет поставок. Они у него есть!

Это значит, что он кому-то еще продает оружие. Кому?!

Я узнаю.

Кто мне может помочь в новом победоносном походе? Богдо-гэгэн? Жалкий старый пьяница. Виноградов? Отчаянно храбр, но подозрителен. Семенова убили. А отличный был полководец. Мои палачи? Кожедубы. Тупые. Глупые. Могут лишь палками махать. Мои сотники? Может быть. Храбрые вояки. Джа-лама?

Джа-лама. Да, Джа-лама. Я никогда не забывал про него. Я всегда про него помнил. Он сам отдалился от меня. Красные слишком рядом. Я пошлю к нему гонца. Кого? Сипайлова? Он волком глядит в степь. Возможно, он когда-нибудь предаст меня. Бурдуковского? Ташура?

Я не знаю, что делал Чингисхан в таком положении.

Я знаю, что буду делать я.

Иуда снова ускакал куда-то. Катя молилась сейчас лишь об одном: чтобы его не убили. О, пусть его не найдет ни пуля, ни метко брошенный нож. Хорошо, что они здесь, в Урге, в укрытии. Какой добрый этот лама Доржи, что предоставил им для жизни этот маленький, бедный, неказистый домик – их первый совместный дом, их первое семейное жилье… Семейное?.. Она, потупив взор, пожимала плечами, краска взбегала ей на щеки. Семья – с Иудой?.. Она пугалась самого слова – «семья» – после семейной жизни с атаманом Семеновым. Ей казалось: она не должна заводить семью с любимым. С тем, кого она любит безумно.

Любит… Безумно…

А если… не безумно?.. А если…

Нежный печальный голос внутри нее, женский голос, говорил мерно и скорбно: «Любая любовь смертна, дорогая. Любая любовь обречена. Любая любовь – это лишь желание человека любить, всего лишь. Это желание живет в человеке дотоле, доколе он способен любить и влюбляться. На краю гроба старик любит и хватается за жизнь, и это не значит, что его любовь – вечна. Она исчезнет вместе с ним».

Чей это был голос? Ей казалось – это говорила, шептала ей на ухо та прелестная китайская девочка с той коричневой изящной фотографии, что показал ей однажды в «РЕСТОРАЦIИ» Разумовский. Она погибла. Кто ее убил? Иногда ей казалось – сейчас откроется дверь, и в дом войдут те, кто убьет ее.

И тогда ей становилось страшно, она сжималась, скрючивалась на кровати, подтягивала колени к подбородку, истово молилась Богородице.

Часть третья

Судьба

Золотая бабочка

Вести войну – искусство созерцать Полярную звезду в Южном полушарии.

Доктрина Зен-шу

– В Кяхте уже Монгольское революционное правительство. – Разумовский пригладил волосы, улыбнулся, золотые зубы во рту сверкнули. – Недолго осталось сидеть на азиатском троне нашему умалишенному барону. Что говорит наша славная девочка, что пасется там, в ставке?

– Наша замечательная девочка работает исправно. Информация поступает бесперебойно. Мы знаем действительно о каждом шаге Унгерна. Письма перехватываются. Недавно из Пекина снова приезжал Крис Грегори. Я встречался с ним.

– Вы? Вы один? Без Биттермана?

– Я… один. – Носков отвернулся, потеребил бороду. Отводил глаза от Разумовского. Разумовский тонко, понятливо улыбнулся.

– Я верю вам. Что сказал Грегори?

– Что Чжан Цзолин никогда не будет соединяться с Унгерном и никогда не станет бороться бок о бок с ним с китайскими красными.

– Грегори знает о том, что по всей Монголии, Бурятии и Китаю организуются красные части? И что у них на знаменах – не красная звезда, а свастика?

– Он заострил на этом мое внимание в первую очередь. Грегори считает, что эти новые красные части, под знаком «суувастик», весьма перспективны, но и весьма опасны. Рождается новое учение. И народы пойдут за ним. Это не подленькое, пошленькое в своей основе, хотя и четко высчитанное учение Маркса. Маркс был рациональная башка, без грана мистики. Эти восточные господа идут гораздо дальше. Они, на наших с вами глазах, господин Носков, рождают новую силу. Силу, которая… хм… – Разумовский поправил пенсне, спадавшее с носа, – перевернет, я думаю, устои нынешнего века. Век молодой, варево бродит и кипит в котле. Мы с вами будем свидетелями того, какой сварится суп. И мы будем лаптем, уважаемый, сии щи хлебать.

Носков повернулся к Разумовскому. Кресло под ним скрипнуло. Хромовый начищенный сапог тоже скрипнул.

– Смысл этой новой силы, дражайший Александр Иваныч?..

– Смысл? Извольте. Знак «суувастик» – древний тибетский знак, символ старой, очень древней тибетской религии, одной из ответвлений религии бон-по. Эта религия – религия смерти. Как многие верования в Тибете, между прочим. Смерть, уничтожение другого, чужого, ставится во главу угла. Люди, организованные таким вот образом, могут понаделать многое… подмять под себя земли, народы. Превратить тех, кого они поработят, в рабов, в слуг… что я, хуже, хлеще!.. в строительный материал для их целей… целей избранных… просто – в камень, в булыжник… в дымящийся асфальт… И свастики, милейший, заметьте, две. У одной рожки загнуты так, что она вроде бы катится посолонь. Она вроде бы добро несет… мир. А та, что катится противосолонь… – Разумовский поймал на лету все-таки свалившееся пенсне. – Тут дело плохо. Это прямой знак гибели. Это солнце, которое сжигает дотла.

– Но тогда… – Носков пожал плечами, наклонил тяжелую, как гиря, голову. – Тогда это знак самого Унгерна! Почему ж он не воюет под ним?

– А потому что, видите ли, что он не так подробно знаком с учениями Тибета, как, скажем, я. Я ж все-таки учился на историка в университете, не забывайте, вы, купец.

– Зачем вы обижаете купцов, Александр Иваныч? – Носков возмущенно напыжил бороду. – Что бы вся русская Азия, да и все китайчата с япошками, и иже с ними, все ваши тибетцы и индийцы, делали без купцов?! Афанасий Никитин вон за три моря ходил… сколько путей открыл… товары потекли, деньги повалили, как снег…

– Снег, снег… – Разумовский вынул из кармана брегет, кинул взгляд на секундную, быстро бегущую стрелку. – Я ничего плохого про купцов не хотел сказать, любезный. – Осклабился. Снова уставился на часы. – Что бы мы все без ваших денежек делали, плохо представляю! И без Биттермана, ведь он единственный, кто поставляет нам нелегально оружие… и задешево, заметьте, задешево…

– Не только нам, Александр Иваныч. Не только.

– У бога торговли Меркурия абсолютно, вы считаете, нет нравственности? И политических убеждений, ха-ха!..

– Совершенно верно, господин Разумовский, мыслить изволите. Нет как нет. Что вы на часы-то уставились?

– Девочка наша, ласточка, должна прибыть с минуты на минуту. Из ставки скачет… из лагеря. Всего на полчаса сюда. И – обратно. Тоже бабы русские, а, милейший?.. выносливые, что тебе твоя лошадь!.. И не спят, и едят черт-те что, бурду, похлебки, опилки вместо хлеба жуют, и стреляют не хуже солдат, и, многие, особенно здесь, на Востоке, борются, знаете, наравне с мужчинами…

– Наша-то – тоже ведает восточные единоборства, что ли?.

– Нет, она, видите ли, от этого далека, умом не вышла, здесь все-таки ум, как-никак, поострее нужен… и школа, а учиться этому, у здешних мастеров, – дорогого стоит… Она обыкновенная ночная бабочка, и это, представьте, самая замечательная профессия для шпионки…

Носков сердито запыхтел.

– У вас курева не найдется?.. Шпионка, громковато сказано для простецкой профурсетки, вами нанятой за деньги! Вы ей много платите?

– Ровно столько, чтобы она думала, что зарабатывает недурно.

В окно постучали. Два раза, три и еще два, с паузами. Разумовский осторожно подкрался, будто подполз, к окну, медленно отодвинул занавеску, всмотрелся в виноградно-сиреневую тьму, взял со стола свечу в подсвечнике, два раза махнул перед окном, что значило: «Сейчас открою».

– Она?

– Она.

Разумовский прошел к двери. Носков, оставшись один, огляделся в комнате. На стене он заметил коричневую фотографию той китаянки, что они похитили, решив шантажировать барона, а ее похитили у них самих, оставив их с носом. Нет, купля-продажа людей – занятие не для купца. Купец должен заниматься честным промыслом. Обмануть покупателя – это, конечно, дело святое. А Унгерн дурак. Ему бы надо убраться подобру-поздорову, податься сейчас куда-нибудь на запад, в Кобдо, или же, на худой конец, собраться с силами, запастись провизией и оружием и идти в Приморье. Но он дурак, он возомнил себя владыкой Центральной Азии и никуда не двинется с места. Впрочем, эта шалава говорит: он хочет идти в Тибет. Тибетец какой нашелся, прости Господи! Да все его дохлое войско в Тибете повымерзнет, солдаты сдохнут, как крысы, от мороза, от нехватки воздуха в высокогорье, от голода – средь голых снежных скал даже полынь не растет…

Дверь стукнула. Носков поднял голову, инстинктивно застегнув расстегнутую перламутровую пуговку на жилетке. В гостиную вошла, сбрасывая на ходу на руки Разумовскому короткую истрепанную шубейку, румяная с мороза, весело улыбающаяся женщина; ее щеки были свекольно размалеваны, губы подмазаны морковной помадой, глаза, подведенные дешевой сурьмой, полыхали, дерзкие, наглые, широко распахнутые, огненные.

* * *

Ганлин играет

Предать. Сначала поклясться; затем предать.

Предают всех. Предают все. Нет на земле человека, который не предал бы другого.

Друга, мужа, жену, сына.

Солдат предает генерала. Генерал – армию. Армия – свой народ.

И все, все мы нагло, безнаказанно предаем Бога.

Ты можешь ли простить предательство?!

Предательство – это то, что я не смогу простить никогда.

И никому?!

…но она же, раскосая лавочница с Маймачена, она же тебя не предавала, а ты…

…никому. Никогда.

– Ах ты, дрянь! Где твой хозяин?! Где твой «король сурка»?! В Лондоне?! В Пекине?! В Урге?! А может, в Москве?! А может, рядом тут затаился, за юртой, и наблюдает за тобой, сволочью?! Весь рынок к рукам прибрал?! Все денежки под брюхо подтянул?! Что усики-то дрожат, в штаны наклал?!.. А-а-ах ты… таракан ты… Говори, где спрятал деньги! Говори! Сцапали тебя – так не отвертишься! Разожми рот-то! В героя не играй!..

В юрте палача Сипайлова, подвешенный за пальцы к потолку, висел, едва доставая ногами до пола, скрежеща зубами, купец Ефим Носков, раздетый догола. Сипайлов разжигал в жаровне железный прут. На спине Носкова уже вздувались полосы ожогов. Сипайлов разогнулся, встал с колен от жаровни, приблизился к висевшему на крепах юрты купцу с раскаленным докрасна железным прутом в обмотанном окровавленной тряпицей кулаке.

– Ну же, раскалывайся, как орех! Ты, тайный большевик! Мы сотрудничали с тобой, а ты предал нас! И гибель атамана и его брата – это твоих рук дело! Это ты сделал! Ты, чтобы посеять смуту в наших рядах!.. Сколько платят тебе, гадине, красные?!.. Сколько?!.. О да, у красных много денежек… Они там, через своего вождя, с немцами спелись, а вся Россия и вся Европа, мать их за ногу, вид делают, прикидываются, что не понимают этого… Все спелись со всеми… все для своей выгоды стараются… все гребут под себя… и ты туда же!.. да не удалось тебе, красная собака… Ты, красная собака! – Красно горящий прут закачался перед глазами Носкова. – Говори, или я тебе сейчас этим прутом буркалы выколю!

По лицу Носкова тек пот, заливая глаза. Он кривился, кусал губы, кровь из прокушенной губы текла по подбородку. Он, вытаращив глаза, с ужасом взирал на раскаленное железо, мотавшееся перед его носом.

Господи, вот оно и Твое наказание за грехи вся. Смилуйся, Господи, не покинь. Как не вовремя его взяли, ах, черт. Кто, кто выдал его?!.. Разве поймешь теперь. Он с ними со всеми был связан. Он продавал оружие Унгерну через Иуду Семенова. Он обсуждал денежные и военные планы с поручиком Ружанским. Биттерман, его хозяин, только притворялся, что торгует мехом, рухлядью, куньими и сурчиными шкурами; это все было для отвода глаз, для рынка Запада, для кокетничающих лондонских и парижских модниц: купить шубу из монгольского сурка за бешеные деньги, разве это не высший шик! Биттерман, падла, торговал оружием, английскими винтовками, английскими танками, английскими револьверами, английскими гранатами – и его, Носкова, в это втравил. Господи сил, сколько ж китайских и американских долларов он выручил на этих сделках!.. ты один, Господи, ведаешь… А сейчас они изловили его – и хотят от него сто тысяч долларов. Сто тысяч, Царица Небесная!.. и наличными… Ума лишились… Но ведь эти деньги у него есть, есть, есть, черт побери, они просто спрятаны тайно, надежно, они у надежного человека, их не так-то просто обнаружить, ежели даже того человека убить – и тем паче не отыщешь, тогда уж никто местонахожденье денежек не откроет…

И в конце концов они все-таки втравили его в это дело… В заговор против барона… Они все-таки проехались на нем, как на сивой кобыле… Объегорили его… Обхитрили… И – кто-то из них – его, Носкова – сдал…

Господи, прокляни их. Накажи их. Господи великий, Исусе Христе мой, проклинаю тот день, когда я связался с этими чертовыми господами, с этими заговорщиками… любой заговор или быстро приводится в исполнение, как судебный приговор, или – позорно раскрывается, и тогда… и тогда…

А Разумовский, акула, златые горы обещал ему, подвывал сладко: давай, давай, Ефимка, нам деньжат, субсидируй нас щедро, не жмоться, все тебе потом, позже, сторицей вернется, когда мы Унгерна скинем и сами всю Монголию и всех китайчат к рукам приберем… тебе ж неважно, с кем торговать, на чем деньги делать, с кем бумажонками перекидываться – с красными или с белыми, с буддистами или с православными?!.. Неважно, а, честно?!..

– Господа… честью клянусь… не красный я… не красный…

Хрип и бульканье из горла. Вылезшие из глазниц, как перепелиные яйца, глаза.

Раскаленный прут взвился. Хлестнул по голому толстому животу Носкова. Купца закрючило на самодельной дыбе, из него вылетел не стон – птичий клекот, перешедший в тонкий, звериный визг, тут же оборвавшийся. В тишине был слышен скрип зубов. Потрескивали угли в жаровне.

В темном углу юрты молча, сцепив себя за локти худыми пальцами, сидел барон. Из тьмы жадно, блестко, как у зверя из норы, сверкали его белые глаза. Он засунул руку за пазуху, за отворот кителя, вытащил железную коробочку, открыл ее большим пальцем, высыпал себе на заскорузлую ладонь два маленьких шарика, с виду металлических, похожих на охотничью дробь. Вбросил в рот. Снова молча уставился на висящего под потолком купца.

– В героя играешь?! Зубами скрипишь?!.. Ну-ну… поглядим…

Сипайлов сунул железный прут в угли жаровни, и тут Носков разлепил запекшиеся губы и хрипло, ненавидяще изрыгнул:

– Гады. Змеи ползучие. Твари поганые. Чтоб вас всех на том свете сатана на сковородах вечность напролет поджаривал, а вы бы вопили и корчились. Суки грязные. Черви китайские. Китайцы червей жрут… вот так же вас пусть черти в аду вечно грызут, косточки ваши хрупают… нехристи… выблядки…

Сипайлов так и застыл с дымящимся алым прутом в руке. Вытер тылом ладони пот со лба. И палачи умучиваются, устают от пыток, однако.

– Ишь ты, да еще и кочевряжится, падаль! – изумленно выдохнул он. – Как же это прикажете понимать, господин барон? Значит, отпирается, сучонок вонючий?.. Прикажете за Бурдуковским послать?.. я что-то ухандокался тут с ним, крепкий орех, однако, перекур…

– Предатель, – донеслось из углу. – Предатель. Такой же, как и Ружанский.

– Ружанского и его бабы уж ищи-свищи в небесах, ваше высокопревосх…

– А спроси-ка его, Ленька, – голос барона был ровен и холоден, будто бы он наблюдал катающихся на катке под веселую музыку, – спроси-ка его, знаком ли он был с господином Ружанским.

– И что?.. И ежели знаком?..

– Ты что, Сипайлов, дурень совсем? Мы вытащим тогда всю ядовитую змею за хвост. И я, между прочим, не уверен, что у этой змеи одна голова.

Сипайлов, тоже скрипнув зубами, шагнул к пытаемому. Взял грубо рукой Носкова за подбородок. Сжал лицо в пальцах, будто мандарин, из коего хотел выдавить весь сок. Обернул к себе.

– Мне в глаза, гиена! Мне в глаза! Знаешь Ружанского?!

Молчание. Свист железного прута. Багрово, сине, кроваво вздувающийся рубец – поперек груди.

– Где спрятаны доллары?! Где наличные?! Где тайник?!

Молчание. Сипайлов, тяжело дыша, подносит раскаленный прут к лицу купца. Мгновение – и красная вздутая полоса пролегает накось через все исказившееся в гримасе муки лицо Ефима Носкова.

– Ты, хорек! Щас зубы выбью! Прутом насквозь проткну – скажешь!

И вдруг Носков запел.

Это было так странно и страшно, что даже барон встал, выпрямился в своем наблюдательном углу.

Носков, разинув искусанный рот, хрипло запел, и можно было все до одного разобрать слова, и они были страшны, умалишенны, удивительны, призрачны, и они таяли в воздухе, как тает падающий снег:

– На санях я по степи еду-у-у-у, и солнце светит мне в лицо-о-о-о… Долго я бродил по све-е-ету, потерял твое, зазнобушка, кольцо-о-о-о… Кони стали, кони ста-а-а-ли-и-и… колокольчик прозвене-е-ел… Я в любви да я в печа-а-али, а признаться не успе-е-е-ел…

– Спятил, – испуганно прошептал Сипайлов, замерев с железным прутом в руке, – как пить дать, спятил, господин барон…

– Я так с жизнию проща-а-аюсь… не жаль ни-че-во ничу-у-уть… В небесах не обеща-а-аюсь… помнить оченьки и гру-у-удь… Помнить алый твой румянец… и пожатие-е-е руки-и-и-и…

– Идиот, – сухо сказал Унгерн, – или хитрец. Думает нас разжалобить. Не выйдет.

Он сделал шаг к пытаемому. Носков не видел его. Он, с кровавой полосой ожога через все лицо, уже не видел никого и ничего. Его обожженный глаз заплыл, веко вспухло, превратилось в ягоду морошки.

– Деньги?! Доллары?!

– Помнить твой весе-о-олый та-а-анец… и в веночке васильки-и-и-и-и…

– Твою мать, васильки, – пробормотал барон. Пнул свисающую ногу Носкова. – Ты! Пушнину со складов еще не успел продать?! Хоть пушниной расплатись за предательство, змей!

– Он ничего больше не скажет, Роман Федорыч, – выхрипнул Сипайлов, досадливо швыряя железный прут в зазвеневшую жаровню. – Не видите, он сошел с ума.

Ефим Носков, запытанный вконец и потерявший разум, так и не выдал, где лежали, завязанные в мешки и упакованные в чемоданы, сотни тысяч китайских и американских долларов и английских фунтов стерлингов, которых тщетно добивался от него Унгерн. Это были не целиком его деньги. В припрятанной сумме находились и азиатские деньги Биттермана. Слуга не выдал хозяина. Сам Биттерман, будучи изловленным, под подобными пытками давно развязал бы язык. Унгерн собственноручно застрелил купца. Его труп выбросили на берег Толы. Ургинские красные собаки-трупоеды терзали его, отгрызая то кисть руки, то нос, то ступню. Пес, грызущий труп, закашлялся, выплюнул обручальное кольцо Носкова в снег.

Ночью на берег Толы пришла женщина, вся закутанная в черное, в платок до бровей. Стоял сильный мороз. Женщина закрывала лицо от мороза рукою в кожаной, отороченной собольим мехом рукавице. Нагнувшись над истерзанным трупом, пошарив в грязи, камнях и снегу, она подняла из снега золотое кольцо и медленно надела себе на палец.

Огрузлое синюшное лицо Джа-ламы плыло перед Доржи, как полная Луна. Доржи только что вошел в апартаменты Джа-ламы в Тенпей-бейшине; он стоял у двери в дорожном тырлыке, почтительно поклонившись, и держал в руках резную, по виду – старинную черную шкатулку; в замке шкатулки торчал ключ. Джа-лама смотрел вроде бы и на Доржи, и как будто мимо него, поверх него. Доржи не мог поймать его ускользающий взгляд.

– Ты привез мне известия от Богдо-гэгэна? Или какую другую радость?

Доржи легко поклонился еще раз. Его лицо, цвета темного кунжутного масла, расплылось в улыбке.

– Я привез вам, досточтимый Дамби-джамцан, благословение от самого Далай-ламы. Посланные от Далай-ламы прибыли в Ургу не далее как вчера вечером. Они поддерживают цин-вана Унгерна в его начинаниях, касающихся переустройства Азии и возврата незыблемых имперских традиций, в частности, восстановления маньчжурской династии Цин, а также приветствуют законного владыку Богдо-гэгэна и вас, многоуважаемый, на вашем поприще, где вы не посрамляете восьмого воплощения святого героя Амурсаны. Далай-лама, наслышанный о вас много, хочет видеть вас лично. Но, пока это не будет возможно, его святейшество хотел бы засвидетельствовать вам свое почтение и посылает вам некие драгоценности и реликвии… чтобы они, будучи всенгда рядом с вами, могли помочь вам в трудную минуту.

– В трудную минуту, – раздумчиво, тяжело, как медовые капли, роняя слова, произнес Джа-лама. – В трудную минуту!.. Какая, по-твоему, Доржи, самая трудная минута у человека в жизни? А?.. Молчишь?..

– Самая трудная минута – смертная минута, – не моргнув глазом, ответил лама. Из-под мехового верблюжьего тырлыка просверкнуло небесным шелком синее дэли. – Никакой человек в мире не может сказать, что ему не трудно умирать.

– Несчастен тот, кто не умеет умирать, – так же медленно сказал Джа-лама, и его одутловатое лицо посинело еще больше. – В пятнадцать лет я уже умел это делать.

– Вот как? В пятнадцать лет? – Доржи не выпускал шкатулку из рук, стоял, выпрямившись, прижимая черный куб к груди. – Вы так рано познали скорбь и мудрость, о светлейший?

– Да. Так хотел Будда. В пятнадцать лет я полюбил девушку, а ее на моих глазах изнасиловал жрец бон-по, потом утащил в пещеру за ноги. Я не знаю, что с ней было потом. Я пытался проникнуть в пещеру бон-по. Я не нашел входа. Жрецы бон умеют замаскировывать свои страшные капища. Он насиловал девушку, которую я любил больше жизни, долго, очень долго. Он был очень сильный мужчина. Она теряла сознание. Он проник в нее даже сзади, раздвинув ей ягодицы. Брал ее груди в руки и засовывал свой Нефритовый Пестик между ее грудей. Потом он обливал ее водой из горной реки, что текла поблизости. Я смотрел на все это из-за кустов. Сердце мое билось очень сильно. Я думал, оно сломает изнутри мне ребра.

Джа-лама говорил медленно, глядя поверх головы Доржи в высокое крепостное окно. Косой красный луч солнца ложился алой шелковой тряпицей, какие обычно вяжут на священное обо, на каменные плиты пола.

– И вы просто так смотрели, о светлейший? Вы не пытались бороться за вашу девушку? Вы не напали на жестокого жреца?

Доржи улыбался. Его лицо выражало внимание и почтение – ничего больше.

– Нет. Я был ученик великого римпотше Шертен Ниимы. Послушник монастыря. Ниима был настоящий нгагс-па – маг. Он читал мысли. Он умел подниматься в воздух. За малейшую провинность он жестоко наказывал послушников. Мне было не избежать ударов бича по голой спине, если бы я рассказал ему, что влюблен в девушку. Сами мысли о девушках строго запрещались в монастыре.

– Значит, вы стояли и смотрели, как мучат вашу любовь? – Доржи не стирал улыбку с лица. – Вы были, прошу прощенья, Подглядывающий?

– Да, в некотором роде, Подглядывающий. – Джа-лама по-прежнему смотрел в закатное окно, мимо лица Доржи. – Я подглядывал. Я испытал тогда сильнейшее мужское возбуждение и сильнейшее любовное наслаждение. Может быть, самое сильное в моей жизни. Такого больше я не испытывал никогда.

– Искусный художник мог бы изобразить этот сюжет.

– Да, мог бы. – Джа-лама наконец-то посмотрел на Доржи, на шкатулку в его руках. – Давайте дар Далай-ламы! Я с удовольствием приму его.

Доржи с поклоном передал черную шкатулку Джа-ламе. Тот взял, цеременно поклонился, не нарушая традиций, отступил на два шага, поклонился еще раз, повернул ключ в замке, откинул резную крышку в виде крыши буддийской пагоды. Заглянул внутрь.

Внутри, на дне шкатулки, обитой изнутри синей священной далембой, на ярко-желтом куске шелка лежал обнаженный тибетский нож-пурба, а рядом – золотая ваджра, диадема, с пятью золотыми языками пламени, в которых – в каждом – сверкало по крупному густо-красному рубину… а быть может, это была розово-алая индийская шпинель.

– О! – сказал Джа-лама. – О! Я польщен. Это великолепно.

Он, держа в руках тяжелую шкатулку, поднял глаза на Доржи. Гонец в такое тяжелое, лживое военное время довез из монастыря священный дар. Гонец не украл драгоценную ваджру. Гонец не соблазнился на кинжал-пурба. Гонца следовало наградить.

Доржи стоял, скромно ждал повеления Дамби-джамцана.

Джа-лама, тяжело, как медведь, ступая, подошел к резному деревянному трону, стоявшему на возвышении, поклонился трону и, не поднимая склоненной головы, осторожно поставил шкатулку с дарами Далай-ламы на сиденье. Вынул из шкатулки ваджру. Надел на голову. Все пять красных, как кровь, камней дружно вспыхнули, брызнули яростным и праздничным светом. Джа-лама вынул пурба. Сжал в кулаке. Поднял над головой. Его губы раздвинулись в торжествующей улыбке, обнажив желтые, почернелые от плохой пищи, вкушаемой в боях, редкие зубы.

Доржи вскинул голову. Переступил с ноги на ногу.

– Вы – победитель, Дамби-джамцан. Мыслю так, я, недостойный: вы достойны занять, в конце концов, монгольский трон, хотя я уважаю и Богдо-гэгэна, и того, кого Владыка прочит себе на смену.

– А кого он прочит себе на смену? Не того ли, кто отнимет у него власть силой?

– А разве власть время от времени не отнимают силой, чтобы потом, позже, сделать ее своей, незыблемой и священной?

Джа-лама обдал ламу кипящей смолой узких глаз. Усмехнулся, потрогал желтый крупный, будто собачий, клык. У него стали болеть зубы, это нехорошо. Это признак старости. Надо почаще скакать на коне и зимою каждый день окунаться в прорубь. Или в чан с ледяной водой. Так говорил великий римпотше Шертен Ниима, а он знал толк в долголетии.

И в бессмертии они все тоже знали толк. Да он побоялся перейти грань, отделяющую живого от мертвого, в самом страшном тибетском обряде – Красного Пиршества.

Бессмертие. Ну уж нет. Жить вечно?! На кой черт. Жить стариком, когда тебе уже не захочется ни женщину, ни куска хорошей сочной баранины… Вот остаться вечно молодым – это да, на это бы он согласился…

– Да, лама. Власть берут, как женщину. Власть насилуют. Потом власть затаскивают в тайную пещеру, расчленяют, жарят, пляшут вокруг ее останков пляску демонов. И все начинается сначала.

– Вы бы хотели взять здесь власть?

Джа-лама поглядел прямо в лицо дерзкому ламе. Доржи стоял прямо, глядел бестрепетно.

«Ты нагл и смел, священник. Но я не казню тебя. Ты задаешь вопрос достойно и умно».

– Здесь и сейчас?

– Да, здесь и сейчас.

– Мне достаточно моей маленькой власти в Тенпей-бейшине, лама. Я не претендую, как некоторые, на владычество в Монголии.

– Как Унгерн?

Джа-лама снова сверкнул глазами. «Еще один дерзкий вопрос, священник, и я прикажу высечь тебя палками».

– А Унгерн претендует на него?

Он решил отвечать вопросом на вопрос. Красное пятно закатного света, как красная кхмерская кошка, медленно подползало ему под ноги, под начищенные сапоги из грубой свиной кожи.

– Да, Унгерн претендует на власть. Все его разговоры о том, что он отдаст власть одному из представителей династии Цинь, ушедшей в подполье, когда Богдо-гэгэн прикажет долго жить, – все это блеф. Он сам спит и видит себя на троне Монголии. А затем и всей Азии.

– Азию никогда не объединить. Азия – не территориальная империя. Азия – империя духа. Унгерн никогда не был в Тибете. Он не знает, что такое Азия. Горы, пустыни и снега Азии отторгнут его, выплюнут, сгрызут его с костями со всеми его притязаниями и амбициями.

– Унгерн ваш друг, о светлейший. Вам его лучше знать. Монголы пока еще обожествляют его. Но ведь барон – не персонаж мистерии Цам. Он человек, с одной стороны, опасный и хитрый, с другой – наивный, как мальчик, впервые оказавшийся в бою. Для него каждый бой – первый. Он опьяняется самим ходом боя. Выстрелами. Криками. Победой. Запахом крови. Да, он докшит. Но для того, чтобы быть государственным деятелем… чтобы быть властителем, императором, наконец, – Доржи провел ладонью по лицу, отирая пот, – он слишком неистов. Он наломает дров на троне. Он… простите… он для этого слишком русский.

– Разве русские – не азиаты? Разве их язык не произошел от языка жителей древних иранских нагорий? От языка древних насельников предгорий Тибета, которые потом ушли на запад, на север, расселяясь вплоть до золотых гаваней Гипербореи?..

– Да, русские – бесспорно, азиаты. Но в бароне немецкая кровь. Немцы упрямее наших степных баранов, светлейший. Если б Чингисхан был жив, он бы с удовольствием набрал в свое войско германцев. Они смелы и жестоки, иной раз до тупости железной болванки. Они не боятся смерти.

– Тот, кто не боится смерти, – герой, Доржи. Ты не боишься смерти, лама?

Надлежало отвечать немедленно. Красные прозрачные камни внутри золотых языков ваджры сияли нестерпимо. Джа-лама держал в кулаке пурба перед собой, будто собирался нападать на незримого врага.

На миг Доржи представил: один выпад вперед, пурба – внутри него, в подреберье, под сердцем. Холодный пот струями потек по его спине под шелком дэли, под исподней рубахой.

– Да, светлейший. Я боюсь смерти. Хотя я тоже, как и вы, умею умирать. Я тоже, как и вы, учился в тибетском монастыре. Я и по рождению тибетец.

Кинжал сверкал алым в лучах заката. Джа-лама улыбнулся, оскалил желтые собачьи клыки.

– Как ты умеешь умирать, лама?

– Меня учили останавливать сердце.

– Ты научишь меня этому полезному искусству?

– Это искусство нельзя передать просто так. При этом надо год читать определенные мантры, поститься, совершать предписанные обряды, и только потом уже… Вы будете все это делать сейчас, Дамби-джамцан?

Джа-лама опустил руку с ножом. Голову не опустил. Два черных ножа – два глаза – летели впереди лица.

– Нет. Не буду. Ты прав.

– Разрешите снять тырлык, многоуважаемый? Мне жарко. Я вспотел.

– Снимай. Солдаты унесут твою одежду, выбьют ее во дворе, чтобы к тебе не привязались вши. Всюду тиф. Ты не болен? Вижу, вижу, что здоров. Хочешь вина? Французского. «Бордо». Или ты будешь рисовую водку?

– Я почту за честь разделить с вами трапезу, светлейший.

* * *

– Девки, девушки… Девки вы мои родные!.. – Она обнимала, целовала, тискала Иринку Алферову, хватала за голое, выбившееся из декольте плечо Анастасию Ворогову. – Аська, что исхудала как, а?!.. А Глашка где?!..

– Глашка?.. Ты что, не знаешь, Мария?.. Не притворяйся… Глашку взяли, весной еще, допрашивали, трясли, как грушу… ничего не вытрясли… – Ирина махнула рукой, сморщилась, отвернулась к трюмо с облезлой амальгамой. – Расстреляли… Сначала снасильничали, потом – пулю в лоб… К стенке, и весь разговор…

– За что?..

Машку всю изнутри обдало лютым холодом. Девок из «РЕСТОРАЦIИ» стали брать и расстреливать, так, это плохой признак. Она прискакала в Ургу на том, на Катином, коне, на Гнедом. «Лендровер» не рискнула у барона выклянчивать. На продукты на Захадыре денег не было, барон ей денег не давал. Огрызался: мне на винтовки Биттермановские не хватит, а мои люди пусть жрут полынь, выкапывая из-под снега! Запасы мяса в Дивизии были на исходе. А зима еще не скоро должна была кончиться.

– За все хорошее. – Ася Ворогова, идеально, как истая парижанка, плясавшая на сцене канкан, отерла лицо руками, вместе со слезами размазывая грим. – Ты что, дура, что ли, не знаешь, какой у нас сейчас тут режим?!

– Знаю. – Машка мрачно глянула на дверь гримерки, рванула старый шарф с горла. – Да ведь Глашка же…

– Ну что, что Глашка? Глашка работала на англичан! Фунты зарабатывала, пройда! А нам еще брехала, что – и на красных! На красных, понимаешь, на красных! Красные близко! Глафиру подкупили… – Анастасия шмыгнула носом. Выдернула стеклянную дешевую сережку из уха, зажала в кулаке. Зло уставилась на Машку. – Это ж так просто, нашу сестру подкупить! Разве мы тут не голодаем?! Разве тутошняя зима не ужасна, не такая же суровая, как в чертовом Иркутске, как в омских снежных степях?! Деньги – кому они не нужны! Хоть американские доллары, хоть китайские! Хоть тараканьи! Не таращь глаза, не прикидывайся! Если б меня покупали – и я б купилась!.. И Глашку, беднягу, вычислил есаул Казанцев, самый унгерновский выслужник, у, морда, рыжая борода, злющий, казак с Енисея… он тут отирался, в «РЕСТОРАЦIИ», с Глафирой переспал, заподозрил что-то, стал следить… людей, видно, своих выделил, конных… за ней по всей Урге и скакали, куда б она ни шастала… А шастала она, сама понимаешь, пес знает куда… Ее и взяли…

– Пытали?.. – Машка сглотнула слюну. Потерла ладонью намазанную срезом свеклы щеку.

– А ты бы как хотела?.. Чтобы – нет?..

– Провались, провались все на свете…

Машку будто тяжелая властная рука метнула к окну. Она схватила с подоконника гримерки свой драный тырлык. Скорее в лагерь. В лагерь скорее. И ее тоже схватят. Если она заявилась сюда, в «РЕСТОРАЦIЮ» – и ее тоже унгерновцы, те, что сейчас жрут и пьют в зале, дымят трубками и гаванскими сигарами, заподозрят в связях с девицами-шпионками; схватят, будут из ее спины нарезать ремни для нагаек, а она будет орать и корчиться, и – что им кричать, обливаясь кровью? Про Разумовского? Про Носкова? Про Биттермана? Про беднягу Ружанского? Про Иуду, в конце концов?! Да, тот заговор, с Ружанским, рухнул. Поручик поспешил. Ему все говорили: не спеши! – да ведь он не послушался. Молодой, надменный, зеленый, дерзкий, горячий. Жену хотел спасти, а вышло… Она, содрогнувшись спиной и всеми потрохами, вспомнила, как белокурую Елизавету бросили на растерзание казакам, офицерам и всем изголодавшимся по бабам мужикам Дивизии. А вокруг бушевала монгольская весна, из-под прошлогодней травы лезла свежая, нежно-зеленая, как изумруды в золоченой короне Очирдара в Гандан-Тэгчинлине… И Елизавета сначала кричала, потом – хрипела, а потом уже – даже и не дышала… И ее обливали водою, чтобы она пришла в себя и увидела, как вешают на Китайских воротах ее мужа…

– Куда ты, Машутик?.. сейчас Ивану Ильичу прикажу, бутербродиков с икрою пришлет… мы сегодня знатно плясали и голосили, мы – заработали…

– Нет, девушки, нет, пташки мои… Еду… еду…

– Да куда едешь-то, подруга?!.. Где ты – теперь – обретаешься?..

– Я-то?.. Да так… везде… где придется…

Иринка Алферова придирчиво, почти презрительно оглядела Машку с ног до головы. Усмехнулась. Подмигнула Аське.

– Оно и видно. Обтрепалась ты, мамзель! Не грех и за собою последить. Что ж ты так распустилась? – Ирина взяла двумя пальцами грязный кружевной ворот Машкиной кофтенки. – Одна из лучших певиц и танцовщиц этой вшивой забегаловки… До чего ты докатилась, матушка моя! Стыдно мне за тебя! И растолстела… Тебя, честно скажи, что, никто не хочет уже, такую-то толстуху, да?.. – Свист Ирининого издевательского шепота ожег ей ухо. – Никто… в постель не тащит?..

– И не надо! – Машка несильно ударила Алферову по руке. – И не нуждаюсь!

Ну не будет же она говорить шалаве Иринке, что она стала еще худшей проституткой, чем можно было ей когда-то представить, что она ложится и под красных, и под белых, и под китайцев, и под барона, и что все, все, все эти клиенты ей платят, платят, платят – не за спанье, не за дерганье ногами и чревом, как раньше, а – за сведения, сведения, сведения… И что она кладет эти грязные деньги, эти сальные доллары, эти захватанные тысячью пальцев фунты, эти поганые керенки, эти китайские вонючие бумажки – в банк, в банк, в банк… В банк «ВОЛЬФЕНЗОНЪ и Компания», что здесь совсем рядом, стоит завернуть за угол…

Сколько у нее, у бедной девки Машки, уже на счету?.. Нет, на это не купишь даже дом в Урге… Ну так, хибару… Да в Урге она не собирается оставаться… Надо удирать отсюда, удирать… Но прежде она заработает на отъезд… Податься на Восток, в Приморье… Там – из Владивостока – уходят океанские корабли, роскошные лайнеры, в Индию, в Корею… на Филиппины… через Тихий океан – в Америку… на Запад – через Аравийское море – через Суэц – в Марокко, в южную Францию, в Испанию… Мир велик, она удерет… Она обязательно удерет из этого черного азиатского ада… Вот только – заработает…

– А что, поломойкой, что ль, устроилась?..

– Судомойкой! – Машкины глаза горели на грубо размалеванном лице. Она застегивала воротник овечьей шубейки. – Счастливо оставаться, девицы! Когда будете плясать канкан – выше ноги задирайте, выше! Может, будут из зала стрелять – попадут вам прямо в…

Девки не успели ни захохотать, ни изругаться, ни завизжать, ни швырнуть в нее схваченной со стола пустой бутылкой из-под бенедиктина. Машка выбежала, отмотала повод коня от чугунного завитка фонаря перед подъездом заведения. Гнедой разрыл копытом нападавший свежий снег, Машка поцеловала его в бархатную, холодную умную морду. Боже мой, целовать коня. На что ж это похоже. Сантименты, ма шер. А что, конь этот лучше, благородней, чем все мужики на свете, с коими она когда-нибудь спала, то смеясь, то горькие слезы глотая.

Голоса казаков. Федор Крюков

А я-то думал, мать его ети, что Унгерн-то наш бедный, как церковная мышь… ан нет, не тут-то было! Тайна то или брехня, уж не знаю, да дошли тут до меня слушки… Верней, это я сам, я, Федор Крюков, на них нарвался.

Писал я, это, значитца, ночью свою Библию, писал-писал, ну, и стеснило мне ретивое, штой-то задохнулся я, воздусей перестало в грудях хватать… думаю: дай свежего ветерку глотну!.. – и выпрыгнул из палатки своей в темь, под звезды. Ух, вызвездило!.. Ну, отлил, как водится, в тени соседней юрты сгорбился, даже Бог сраму не видел. Портки застегнул. Башку задрал. Стою, как привороженный, Божьи самоцветы созерцаю. Дыханье захолонуло. Весь на молитву настроился, уж молюсь… среди жестокостей – как не помолиться!.. – и вдруг слышу: хрусь-хрусь, хрусь-хрусь… ступает ктой-то, да так осторожно, бережно, еще б немного – и невесомо… Я напрягся. Затаился, как охотник. Кто ж бы это был, думаю?.. И сам пригнулся. Гляжу… Меж юрт тень прошла. Баба. В шубку запахивается. Мерзнет. И направляется прямиком к юрте главнокомандующего нашего. Ах ты Господи, думаю, ну да, правда ль, нет ли, – Машка, што ль?.. Али Марья Зверева?.. Аль Нинель Сумарокова, офицерова вдова, муженька в сражении убили, так она ж из Дивизии не ушла, а так, тайной поблядушкой стала, утехи – за шмат сала, за тарелку щей, за бирюльку фамильную либо мародерскую, ургинскую, из ювелирной разгромленной лавки, стала дарить… Баба, гляжу, настоящая… Крадется… Оборачивается, штоб, значитца, не узрел ее кто… Я – не дышу. Мыслю: ну да, баба ж она, ее ж тоже похоть разбирает, а наш барон-то ить мужик, одинокий он перст, всю житуху свою на войне проводит, может, и он на миг короткий облегчиться да порадоваться захотел?!.. хоть на миг, сегодня, сейчас – кусок мужицкой радости, лоскуток забытья… вроде как водки глоток… Што баба, што водка – на войне для мужика все едино… Ну, думаю, пора мне отседова уметаться метлою, не казацкое это дело – подслушивать голубков да подсматривать…

И только я, значитца, встал с карачек, распрямился, штоб вертаться к себе в жилище, вдруг слышу – крик! Да другой! Будто бы, значитца, в генеральской палатке – бабу-то – убивают… Я туда опрометью метнулся. Уже кулаки сжимаю. Уже – в драку готов! Инда все мышцы и мыщелки аж стальные сделались… Вздулись… И с кем же, думаю, драться, с бароном?! Да он меня – пулей прошьет насквозь, пришпилит, как муху, к насту, а я, как назло, до ветру-то – безоружный выбежал… Кулаки противу нагана – это ж смех один… И тут…

И тут – около юрты Унгерновой – еще одна тень – шасть…

Бесы, думаю, бесы! Ух-х-х… Пригнулся… Ближе подкрался… Ни винтовки у меня, ни пистолета, безоружный я, губешки кусаю… Ежели што – как, думаю, сражаться-то буду?.. костьми лягу… Кто это – новый-то – из тьмы?!

Я – ближе, ближе к баронской юрте… Еще ближе… Подкрался…

И – Луна яркая – да звезд ворох – прямо ему, супостату, Подглядывающему, да – в рожу…

И я чуть не вскрикнул: Ташур!

Палач наш… Палошник… Тубут проклятый…

Каво выслушивает тут?!

А из юрты – еще один крик, сдавленный такой, и – наружу – вытолкнули бедняжку, всю расхристанную, во мраке не видать, избитую аль нет, да уж, наверно, досталось ей… И – в снег она упала… Встала, отряхивается…

А этот, тубут-то наш, Унгернов прихвостень, – к ней под ноги, как черный козел… Чуть ее опять с ног не сшиб…

Она – завизжать было хотела, да он ей рукавицей рот заткнул. Она ту рукавицу кусает… а напрасно! Крепко тубут птаху держит. Гляжу, встряхнул ее безжалостно, крикнул, а на морозе все до словечка слышно: говори! Что барон делал, когда в юрту вползла, ты, змея, говори! И голос бабий слышу. Тихий, плачущий. Лепечет, инда кура из-под кадушки: «Золотую, бает, бабочку рассматривал… под керосиновою лампой… в руках вертел…» Ташурка-то не унимается: из чистого, мол, золота цацка-то?!.. или так, безделка?.. «Из чистого, – баба рыдает, – из чистого, настоящая, я толк в украшеньях знаю, сколь на богатой публике их в ресторации в Урге перевидала…» И я угадал бабу-то по голосу. Машка, Трифона покойного подстилка это была! Машка! Ургинская халда! А барон-то хорош! Золотая, выходит так, бабочка у него в одном кармане кителя… золотой портсигар в другом… а врет через дугу, что денег нетути на еду для нас, солдат?!.. Да ведь ежели она, бабочка-то та, из чистого золота и впрямь, то самое время ее богатым англичанам сплавить, а то – и американцам, далары энти несчастные заиметь, и – хоть оружия закупись, хоть жратвы, да ить мы все, казаки и монгольцы, бурятцы и тубуты, офицерье и поварята, вся Дивизия – мы будем спасены… живы будем… а он тут бабочку ночами в пальцах вертит, под огнем разглядывает!.. Любуется…

А ежели тут бабочку золотую – ему – любимая женщина подарила?!..

Говорят, у барона нашего женка была… Китайка… Да убили ту китайку страшно, бесчеловечно…

А может, и еще какая зазноба была… Или – есть…

Сердце мужчины – столь же потемная тайна, как и сердце женщины… Нас Господь по своему образу да подобию создал – только, несчастных, без Своей милости Господней… Вот мы друг за другом и охотимся всю жись…

* * *

Иуда впервые услышал о сокровищах, что якобы зарыты бароном в укромном, скрытом ото всех месте, не от офицеров, не от приближенных барона, не от преданных и верных палачей – Сипайлова и Бурдуковского. Он услышал об этом от Машки.

Он услышал об этом от Машки не тогда, когда она на какой-то жалкий часок приезжала в Ургу, чтобы пересечься с ним, с Разумовским или с Биттерманом.

Он услышал об этом от Машки тогда, когда явился в Азиатскую дивизию, наниматься к барону на службу, под именем капитана Кирилла Владимировича Лаврецкого.

…Усы наконец приклеились достаточно правдоподобно. Он похлопал себя по щекам. Зеркало отразило его новое лицо. А что, актеры вот так и живут. Гримируются, каждый вечер перед спектаклем просиживают перед зеркалами, перед театральными трюмо, накладывают на себя слои краски, напяливают парики, привязывают картонные носы, приклеивают ватные бороды… Лик, лицо, личина. Что ты носишь, Иуда? Твой брат, атаман Семенов, был верен Унгерну. Ты – Унгерна – предаешь.

Главное – не предать себя. Себя.

Он скрипнул зубами. Отодвинулся от зеркала. В слоях зеркальной темно-серебряной бесконечности плыли, дробились черты того, кем он будет зваться отныне.

Машка, Машка… Рваная рубашка…

Именно на Машку он наскочил сразу же, как прискакал в лагерь Унгерна – уже в чужом обличье.

Машка шла по воду на Толу. Коромысло удобно угнездилось на ее широких, грузно-раздавшихся плечах, ведра раскачивались на крюках. Машка была пьяна.

Господи, она же была вусмерть пьяна, и как только заплетающиеся, выделывающие кренделя ноги ее несли?.. – он не понимал. Ему показалось: она вот-вот свалится, упадет вместе с коромыслом и ведрами в грязь. Да, жара спала, начались дожди, задули пронзительные осенние ветра. Ветер рвал с Машкиной головы платок, отгибал полы ее старого, вышедшего из моды пальтеца. Время совершало свой круг. Красное кольцо сжималось. Ты, предатель, может, ты и есть сияющий красный рубин в нищем медном перстне.

«Машка!» – окликнул ее он; она остановилась, шатнулась, слепо-бессмысленно осклабилась. Почему она так толстела, когда в Дивизии не хватало жратвы, а солдаты убивали в Урге даже кошек и собак, чтобы зажарить их на костре и съесть? Верная Машка, добрая Машка. Машка здорово им всем помогла. Машка вертелась тут, рядом с Унгерном, в самом сердце баронского военного логова, все видела, все слышала, все запоминала… обо всем доносила. Ну, да ведь Машке и платили изрядно. Разумовский, врожденный скупердяй, тут не скупился. «Оплата шпионажа – святое дело», – смеялся он, поднимая перед носом Иуды холеный длинный, как бледный белемнит, палец. И ей, похоже, ее роль нравилась. Возможно, она сама себе казалась роковой женщиной, этакой Великой Шпионкой Джульеттой Гвиччарди, приставленной следить за бароном Меттернихом. Машка!.. какая, к дьяволу, Джульетта… Вот она, Машка, верна им. А если – неверна?

«Кто кому верен в этой жизни, Иуда? Вот Катя. Она – верна тебе? Если она своему мужу была неверна, как ты можешь ручаться, что тебе она верна обязательно будет? Женщина – не ониксовая Белая Тара. Она – живая. Она ляжет под любого, кто поманит ее и обольстит. Но тогда все женщины – шлюхи? И Катя – тоже? И чем она отличается от Машки, всю жизнь продававшейся направо и налево? И чем она отличается от тебя? От самого тебя, продавшегося – и предавшего?!»

«А и кто ты такой, офицери-и-и-ик?! – взвопила Машка и уронила наземь коромысло. – Наше вам… с кисточкой!..» Он смотрел на нее сверху вниз, не слезая с коня. Она корчила ему рожи. «А, нашенский, по форме – нашенский, не красная собака!.. А может, ты переодетый красненький?.. Может, мальчик, ты шпиончик, ха-ха-ха-а-а-а!..» Он оборвал ее пьяный смех, похожий на икоту: «Тихо. Подойди ближе. Слушай меня. Я – Семенов. Я Иуда. Поняла?» Машка качнулась вперед и схватилась руками за его стремя, за сапог, чуть не уткнувшись пьяной размалеванной рожей в потный вздымающийся бок коня. «А… что… Иуда… Михалы-ы-ыч…» – «Тихо, говорю тебе. Я здесь. Я буду здесь, в армии барона, служить под другим именем. Быстро говори, пока к нам не подошли, что нового? Ничего не произошло за это время серьезного? Как Унгерн? Есть ли ему подмога от частей Белой Гвардии, идущих к Урге? Кто приезжал в ставку? Как настроение барона? Вообще, что здесь и как? Говори быстро и четко. Иначе я тебя, курва, пристрелю». Он положил пальцы на кобуру. Машка всхлипнула и вздернула лицо. Война войной, а она успевала малеваться каждый Божий день, и ее щеки походили на две разрезанных свеклины. «Ох, Иуда Михалы-ыч… а что говорить-то?.. Вы и так все… – она утерла нос ладонью, – сами лучше меня знаете. Однако тут я узнала… Узна-а-ала…»

Похоже, она больше притворялась, что она пьяна, играла, нарочно качалась, как маятник. Иуда наклонился с коня вниз, приблизил к ней лицо. Конь под ним нетерпеливо переступил. «Что узнала? Не тяни». Машка зашептала торопливо, быстро-быстро, глотая слова, некрасиво втягивая слюну, блестя зубами и белками глаз: «Барон-то, барон-то наш… на золоте сидит!.. На сундуках золота, прости Господи!.. Вот истинный крест!.. У него в юрте… в ящиках… в сундуках старых… все бечевами перевязано, да я бечеву развязала, я… крышку откинула, я сама, сама видела… золото как новенькое блестит… Как сейчас с Монетного двора… Иуда Михалыч, да что ж это… оказывается, барон-то – богач несусветный, а все прибедняется, все брешет, что ему не на что винтовок да пулеметов для армии закупить… У, сволочь… Вы золотишко, золотишко-то это сами, сами прощупайте!.. А то ведь, сами понимаете, уплывет!.. а вы себе, себе приберите… Сундуки тяжелые, трудно перевезти, ну да, лошадей много надо… так – одна, две лошади – не потянут… Да и для этого, Михалыч, тебе что, придется Унгерна – уби-и-ить, что ли?!..» Он оборвал ее: «Прекрати. Только два слова. Какое золото. Где?» Она, внезапно став совершенно трезвой, напуганной, словно ей показали из-за его плеча скелет, закутанный в саван, отчеканила: «В его юрте. Ящиков десять, друг на друге стоят. И три больших кованых сундука».

И, обнимая Катю в постели, налегая на нее губами, грудью, лбом, охватывая ее ногами, руками, источавшими неутоленную тоску почти последней ласки, он тихо шептал ей на ухо: Катя, Катичка, а скажи, детка, скажи мне, говорил ли тебе когда-нибудь Трифон о том, что барон повсюду возит с собой… ну, что он возит с собою… Она то испуганно переспрашивала, что, что возит?.. – то сердито отталкивала его кулачками: зачем ты – мне – здесь – сейчас – когда мы вдвоем – о Трифоне!.. замолчи!.. – то смеялась: ха-ха-ха, он много чего возит с собой!.. И колоду засаленных карт, и мандалы, и медное Распятие, и карты Азиатской Суши и азийских Южных Морей, и настоящий перстень с сапфиром – он сказал ей, что из Индии, она видела его у него на пальце… и костяные желтые японские нэцкэ на шнурках, и мешочек из кожи неродившегося теленка с горсткой китайских нефритов внутри… и черт-те что!.. наш барон – любитель красивых таинственных штучек!.. жаль, он не родился женщиной… ничего, если следовать Будде, его душа еще должна переродиться тысячу раз, и, может, когда-нибудь он станет женщиной!.. – а что тебя, тебя-то что интересует у барона?.. зачем ты меня спрашиваешь об этом, может, я его больше никогда не увижу!.. – и он, нахмурясь, спрашивал очень тихо, неслышно: а когда ты у него в командирской юрте бывала, ты там не видела сундуки такие?.. ящики… большие, вместительные… Ты не спрашивала его, что там внутри?..

И она хохотала и дергала голым плечом, и он в это время покрывал мелкими поцелуями ее нежную, лебяжье выгнутую шею: а, сундуки, ну да, барон молчал про них, а Трифон мне говорил, проболтался однажды… он слишком много знал, Трифон… чересчур много… ну, да ведь он был правая рука барона, так я поняла… Он говорил, что там – золото! Ну да, золото!.. Настоящее, старое, незапамятных веков, драгоценное красное и лунное золото, сокровища Царского Зимнего дворца, драгоценности подземелий Кремля… и еще – золото этой древней земли… ее раскосых древних царей… золотые изделия Чингизидов, династии Тан, династии Цинь… Он говорил: Унгерн хитрый пес!.. он возит их везде и всюду за собой… он не расстается с ними никогда, даже если для перевозки сокровищ ему приходится покупать лишних лошадей, ладить лишние телеги, откручивать колеса от тачанок… чтобы только везти вдаль, вперед, за собой свои золотые цацки…

Он зарывался носом в ее распущенные по подушке волосы. Почему твои волосы пахнут свежескошенным сеном, родная?.. Ты вся – глубокое озеро, и я в тебе тону. Я хочу на солнечное озеро, на отлогий берег, поросший ромашками и полевыми гвоздиками, и сесть в смоленую лодку, и погрузить в маслянистую воду весла, и оттолкнуться веслом от песчаной отмели. И будем плыть, и ты будешь сидеть на носу лодки, в белом кружевном платье с открытой солнцу грудью, в широкополой соломенной шляпе, под белым марлевым зонтиком, и смеяться, и удочкой дергать золотых карасей… а может, просто сидеть и молчать, и глядеть на меня. А я буду плыть среди лилий и глядеть на тебя. Господи, моя родная, неужели это будет когда-нибудь? Или все время, всю жизнь будут стоны, взрывы, кровь, слезы, звон копыт, грохот авто, пыль руин, свист пуль, стрекот пулеметов, зарева площадных и степных диких костров?! Зачем мне знать про золото Унгерна, про все золото мира, если ты, мое ненаглядное золото, лежишь и целуешь меня, и плачешь от радости рядом со мной?

Племянник царя

Я хочу, как Будда, не знать страха и страдания,

Но мне страшно, и я страдаю.

Санскритская мантра

Ламы столпились вокруг разожженного в ночи костра. Осень уже переходила в зиму, и с севера по небу напористый, выдувающий душу насквозь ветер гнал низкие, ватно-клубящиеся серые тучи, а то и угрюмо-синие – снеговые. Холод жег снаружи, боль жгла изнутри.

Быть может, в последний раз, перед отчаянными последними выступлениями, барон Унгерн фон Штернберг собрал святых лам, чтобы послушать их мудрости и предсказания. А может быть, и не в последний. Теперь ему все казалось последним. Последние звезды. Последние патроны. Последние пулеметы. Последние предатели. Последняя осень. Последняя зима.

Но, хвала Будде, слава Господу Христу, троекратное «ура» всем богам и докшитам, всем духам и бурханам, – люди из Дивизии перестали исчезать. Хотя бы на время – перестали.

Старики и молодые, жующие губами и остро, зверино блестевшие юными глазами – все ламы, стоя кругом возле огня, склонив головы, молчали. Они молчали так долго, что Унгерн забеспокоился. Он хмыкнул, утер рот ладонью, быстро, исподлобья, оглядел всех святых отцов. Пламя взвивалось, улетало длинными искрами во тьму. Он поежился. На нем не было ни тырлыка, ни шинели, ни кителя – он стоял на ночном ветру в одной бессменной шелковой курме, накинутой на гимнастерку. «Пойдет снег. Сегодня ночью пойдет снег».

– Ну и что? – резко, несдержанно спросил он, вскинув по-птичьи подбородок. – Что молчите? Или огонь плох? Не погружает в иное пространство?

– Огонь не плох, – тихо произнес лама в темно-синем дэли, стоявший ближе всех к костру. – Разве огонь когда-нибудь может быть плох? Что ты хочешь узнать, досточтимый цин-ван?

– Куда мне идти? – Голос генерала был резок и шершав, как наждак. – Куда вести мое войско? Я в тупике. Красные взяли меня в кольцо. Может, я был неправ в строительстве своей жизни, когда считал, что самое священное дело в мире – война? И, считал я, это мое дело? Первое мое дело на земле?

– Тот, кто идет своим путем Дао, тот и прав, – так же тихо ответил Доржи. – Я гляжу в огонь, цин-ван. Я вижу в огне твое будущее. И свое тоже.

– И… какое оно?.. Мое… и твое?..

Красное пламя лизало сапоги Доржи, подошедшего слишком близко к костру. Он простер над огнем руки. Барон пожирал его бесстрастное лицо глазами.

– Тебя возьмут в плен твои враги.

– Врешь! Врешь, лама! Я умру в бою!

– Тебя возьмут в плен твои враги, будут судить и казнят.

– Я не дойду до Тибета?!

– До Тибета ты не дойдешь. И до Москвы не дойдешь. И даже до Иркутска не дойдешь. Все произойдет гораздо раньше. Так говорит мне огонь, и я слушаю его.

– А что… что станется с тобой, лама?.. Молчишь?..

Доржи холодно глядел в огонь. Искры достигали его ладоней, пламя лизало запястья, но он не морщился от боли, не убирал руки.

– Огонь говорит мне, что я сам уйду из этой жизни. Сам открою ворота своего бардо. Но о моем перерождении огонь не говорит мне ничего.

– Ты что же… убьешь себя?..

В ночи, далеко, за набыченными кожаными лбами юрт, тихо и нежно заржал конь. С неба, заволокнутого тучами, пошел редкий, медленный снег. Ламы, безотрывно глядя в беснующийся огонь, молчали. Доржи сжал руки перед собой, как это делают ламы перед молитвой. Пальцы его побелели, крепко сплетшись друг с другом. Губы беззвучно шевелились.

Никто – ни Унгерн, ни ламы, приглашенные для последнего пророчества – не знали, что он молился за женщину.

…Он взял в руки золотую, искусно выделанную неведомым мастером бабочку – с широким размахом странных длинных крыльев, с толстым золотым брюшком. Крылья были сделаны из золотых нитей и выглядели ажурными, а на груди у искусно сработанного украшения виднелся рельеф – маленький золотой череп со скрещенными костями. Бражник «мертвая голова», так, кажется, называлась эта бабочка у энтомологов. Acherontia atropos, иначе сказать. Унгерн повертел бабочку в руках. Перевернул брюшком вверх. Ого, и золотые лапки тонко вычеканены, как это смешно. Он потрогал пальцем одну такую золотую лапку, она спружинила, как живая. Он вздрогнул. Захотел ее оторвать, сжав зубы, изругавшись. Не стал, сдержал себя.

Золотая бабочка, «мертвая голова». Одно из сокровищ русского золота, золота Царской казны. Кто ее сделал? Кузнецов?.. Фокин?.. Фаберже?.. Демидов?.. Или это украшение было привезено Царю с Востока… из Китая… а может быть, из Египта, из знаменитых копей царя Соломона, с Берега Слоновой Кости?.. Тайны халдейских жрецов… полчищ Александра Македонского, разграбивших империи и царства… Сокровища… Захоронить… утопить здесь, в Толе, в Орхоне, в Селенге: так же, как утопили войска Белой Гвардии вывезенное из Кремля и дворцов Царское золото: оно лежит на дне Вилюя и на дне зеленой Ангары. Ангара глубокая, это все равно что похоронить его там навсегда. Его невозможно вытащить оттуда. Еще бы в Байкале утопили, разумники. А вот из мелкого Орхона золотишко вытянуть возможно. Будет нужна экспедиция. В одиночку никто не потянет… не сможет. Даже если будет знать о том, что он опустит сокровища в Орхон. Один, со товарищи… Если идешь в поход за золотом – друзья, что пойдут с тобой, убьют сначала тебя, потом – друг друга… Старая, старая восточная, китайская ли, индийская ли сказка… Два солдата, убивающих друг друга из-за драгоценного слоновьего анкаса с огромным рубином…

Он положил золотого бражника на стол. Золото звякнуло о доски столешницы. Сегодня он сидел не со свечой – с керосиновой лампой. Он приказать денщику хорошенько накачать лампу керосином – он хотел провести всю ночь за рукописью, за сочинением приказа русским отрядам на территории Советской Сибири. Перед ровно, бело-золотым огнем светившей лампой лежала бумага, ее конец свешивался со стола, как пергамент тибетского свитка, хотя это была настоящая, хорошая китайская бумага, плотная, не рисовая, из добротной древесины.

Он окунул перо в чернила еще раз – и так застыл, с ручкой в руке. Чернила капнули на гладкую бумагу, расплылись черным махровым цветком, китайским пионом. Перед ним стоял человек.

Сквозь человека можно было глядеть, как сквозь стекло или сквозь дым горящего костра. Унгерн, глядя сквозь его грудную клетку, различал на стене юрты мандалу с изображением веселого Будды, висевшую на медном крючке походную сумку, смахивавшую на охотничий ягдташ. Лицо у человека было непроницаемое, молчащее, губы крепко сжаты. Он был в одеянии, которое барон видел первый раз, хотя навидался много всевозможных восточных одежд, и праздничных, и обрядовых, и священных, и ритуальных, и ханских, и домашних; он помнил одежды, что надевают монголы на праздник Цам, но такое облачение он видел впервые. Длинная полоса белой ткани, будто простыня или индийское женское сари, наподобие римской тоги, окутывала высокую худую фигуру. Череп человека был гладок и лыс. Барон всмотрелся. Нет не выбрит, а…

ГОЛЫЙ ЧЕРЕП. ГОЛЫЙ, БУДТО ВЫКОПАННЫЙ ИЗ МОГИЛЫ.

Барон зажмурился, пытаясь отогнать видение. Рука бросила ручку; поднялась ко лбу, чтобы совершить крестное знамение. Он не успел перекреститься. Послышался шум – человек, стоявший недвижно у стены юрты, сделал шаг к нему, и свалился на пол, звеня цепью, походный пустой медный котелок – в нем барон варил кондер на привалах. Призрак шагнул к нему ближе, еще раз, и Унгерн почувствовал, как волосы на его теле встают дыбом.

В его глазницах не было глаз. Из них исходил огонь.

Из глаз призрака выходили два узких тонких ярких луча. Кроме кипящего огня, ничего не было в двух круглых ямах в его черепе.

Унгерн прошептал: «Отче наш, иже еси…» – и еще шаг сделал длинный худой человек в белом струистом плаще. Его лицо было неподвижно, как маска. Маска смотрела прямо на Унгерна. Подкова губ не разжималась. Ввалившиеся щеки, выдвинутая вперед челюсть. Гладкий костяной голый лоб. Два огня, прожигающие тьму юрты. Унгерн вскочил. Стул упал, отлетел. Он рванулся вбок, к стене – человек сделал движение, чтобы преградить ему путь. Унгерн попятился, сделал осторожный шаг назад, к выходу – призрак шагнул вперед, настигая его.

Проклятье. Он не призрак. Он настоящий.

Тогда почему сквозь него все видно?!

Унгерн нашарил на боку в расстегнутой кобуре револьвер. Хорошо, что он не снял пояс с кобурой, не рассупонился на ночь. И то, он всегда ждал нападения, всегда был сам себе часовой. После того, как эта молоденькая авантюристка, Терсицкая, убила мужа, убила его часового и ускакала из лагеря на приведенном Осипом коне, он уже не ставил часовых около юрты. Он просто не расставался с револьвером. Он проводил бессонные ночи над рукописями и приказами, над письмами – князю Цэндэ-гуну, своему агенту в Пекине Грегори, Павлу Петровичу Малиновскому, генералу Чжан Кунъю, Джа-ламе, друзьям и недругам, – склонившись над столом, писал, ощущая на боку легкий холод кобуры. Он всегда ждал. Вот – дождался. Выдернув револьвер из кобуры, он наставил его на пришельца. У того не дрогнуло лицо. Его лицо, сухое, неподвижное. Странно неподвижное. Маска.

МУМИЯ. У НЕГО БЫЛО ЛИЦО ВЫСОХШЕЙ МУМИИ.

Он, вместо святой молитвы, крепко выругался, длинно, шепотом, солено, как ругаются казаки, увязая в болоте при долгих переходах, выбираясь из стремен, когда под ними в бою убьют коня. Призрак взмахнул костистой рукой. Белая ткань взлетела, широкий рукав опустился до полу, и Унгерн увидел – на снежно-белом рукаве красной краской, киноварью, будто кровью, начертан огромный иероглиф, который он знал давно, изучил, затвердил наизусть: последнее из двадцати семи имен Чингисхана. Что-то странное было в высушенном лице мумии, в неподвижных чертах коричнево-смуглой, обтянутой сухой кожей маски. Странное… знакомое.

Человек-призрак безразлично глядел на пляшущий в руках Унгерна наган. Потом снова поднял голову, и два огня, два луча безжалостно уперлись в глаза Унгерна, схлестнулись с его расширенными от ужаса, тоже страшно горящими в полутьме юрты, белыми глазами.

Боже мой… Боже!..

Он догадался. Он вспомнил. Он узнал.

Револьвер трясся в его руке. Он, сцепив зубы, усилием воли заставил руку не дрожать.

– Подпоручик Зданевич, – пробормотал он. – Уйди, Христом Богом прошу. Заклинаю… Буддой…

Губы мумии тронуло подобие улыбки. Другая рука вскинулась. Теперь призрак шел на него, раскинув руки – живой крест, облаченный в ослепительно-белый саван. Унгерн нажал на курок. Пуля прошила призрак. Он не остановился, не упал. Он все так же, раскинув руки, надвигался на барона, с револьвером в руке отступавшего к двери.

Костлявые руки протянулись вперед. Коснулись плеч Унгерна, погон на его кителе. Барон размахнулся и ударил рукоятью нагана мертвому Зданевичу в зубы. Ему показалось – его рука наткнулась на твердый камень, на гранит, на булыжник. Он попытался оттолкнуть руки призрака. Кости запястий, узлы сухожилий. Когда он вцепился в руки человека в белом одеянии, ему показалось – он прикоснулся к рукам мертвеца. Призрак вывернулся, его мосластый локоть двинул в лицо Унгерну. Бормоча то ругательства, то молитвы, Унгерн вцепился в плечи пришельца, намереваясь повалить его на пол юрты – они схватились уже недалеко от входа, – но человек, сквозь которого все было видно, дал командиру подножку, и Унгерн, падая, уцепился за полу белого плаща, потянул вниз. Ткань сползла. Обнажились кости ребер. Обвисшие чресла. Тощие бедра. Перед поверженным бароном стоял скелет.

Череп смеялся. Сушеный рот раздвинулся, и оскаленные зубы нагло хохотали, и от смеха тряслись дикие огни в недвижных глазницах, как лампады в дацане на сквозняке.

СКЕЛЕТ. СКЕЛЕТЫ. МНОЖЕСТВО СКЕЛЕТОВ. СКЕЛЕТЫ В ТОЙ ПЕЩЕРЕ, ГДЕ ПОБЫВАЛА, ЧЕРТ БЫ ЕЕ ВЗЯЛ, КАТЕРИНА ТЕРСИЦКАЯ.

– Подпоручик, – прохрипел Унгерн, пытаясь встать, – если Бог есть, пусть сейчас он покарает вас, подпоручик… я же не сделал вам ничего плохого… я…

«А Ружанский не может ко мне прийти, я же приказал перебить ему руки, чтоб не крал, и ноги, чтобы не убегал», – подумал Унгерн, весь обливаясь холодным потом, ухватывая скелет за ноги, под колени, пытаясь повалить его на себя, а мумия, крепче скалы, стояла на полу юрты как влитая, будто вылитая из металла. И снова барон увидел сквозь реберную клетку призрака позолоченную мандалу на узорчатом бурятском ковре на стене.

Плотно, крепко, нипочем не разъять, он схватил мумию за тощие ноги, за кости, так, что они хрустнули. Над его головой послышался странный скрип. Призрак хохотал. Унгерн почувствовал: мышцы леденеют. Он собрал всю свою волю, все разумение и всю могучую мускульную силу воедино. Скелет оторвал его от себя одной рукой. Унгерн ударил по этой руке, как по бамбуковой палке. Перебил руку в кости. Взмахивая костяной культей, призрак внятно проскрипел, и Унгерн услышал, разобрал слова:

– Ты борешься за добро – злом. Ты казнил многих, кого надо было вскормить. Те, кого считаешь союзниками, казнят тебя. Я пришел сказать тебе об этом. Я послан…

На губах мумии показалась странная густо-желтая пена. Запахло сладким. Унгерн, распростертый навзничь на шкурах, на полу юрты, мог бы поклясться: запахло сотовым медом.

* * *

Выстрелы раздавались отовсюду.

Палили беспорядочно, из-за каждого угла.

Катя, в беличьей шубке, что купил ей летом Иуда в ателье мадам Чен, бежала, оглядываясь, шарахаясь от дома к дому, от стены к стене, по Улице Трех Будд, и выстрелы гремели ей вслед, и пули не настигали ее. Ни одна пуля не задела ее, и это ей казалось чудом. «Ну сейчас, вот сейчас, сейчас меня убьют. Сейчас. Вот!.. Господи, неужели я еще жива… бегу…»

Она бежала, и рядом с ней, путаясь и прячась под полами ее шубки, скользя на свежевыпавшем колючем снегу, бежал маленький мальчик. Катя крепко держала его за руку, стараясь не выпустить. Мальчик то и дело спотыкался, чуть не падал, повисал на Катиной руке, как ведерко на коромысле, и она с трудом поднимала его, опять тащила за собой.

Да, это было чудо, что их обоих все еще не подстрелили, как зябликов!

Пули отскакивали от стен домов. Сыпалась штукатурка. Где-то далеко, в начале улицы, рвались снаряды. Час назад няньку мальчика убили на ее глазах. Час назад она лицом к лицу встретилась с Сипайловым.

Час назад она узнала, что мальчик, которого она тянет за собой за руку по разбитой, грязной улице под градом пуль, – Великий Князь.

Мальчик бежал, поднимая к ней личико, запачканное грязью, порохом, искаженное страхом, но хорошенькое и холеное, слишком аристократическое, ангельское личико; и одежда на нем была непростая – бархатные штанишки, изящно сшитая матроска, поверх матроски – бобровая шубка, такие шубки Катя видала только до революции в лучших салонах Петербурга или в магазинах на Елисейских полях в Париже. На его сапожках запеклись капли крови, и Катя с ужасом подумала было: ранен!.. – но потом, видя, что он бежит резво и на боль не жалуется, не стонет и не истекает кровью, поняла: это ему на обувку брызнула кровь чужого, убитого человека.

– Скорей… скорей!.. Спрячемся вон там…

Они повернули за угол, и пуля, срикошетив от стены, отколола от нее огромный кусок непрочно державшегося камня. Кирпичи с грохотом упали туда, где только что, прижавшись к стене, втянув головы в плечи, стояли Катя с мальчиком. Катя с ужасом обернулась, потащила мальчишку за собой, прикрывая полой шубки, потом поглядела вперед – и застыла.

Перед ней расстилалась площадь.

Площадь перед храмом Гандан-Тэгчинлин.

Бежать было некуда.

Верней, бежать было куда. Вся площадь была перед ней.

Чтобы спастись от преследования и от выстрелов, ей с мальчиком надо было перебежать площадь.

И, когда она будет перебегать площадь, – ее подстрелят, как утку на болоте.

Она затравленно оглянулась. Дышала тяжело. Мальчик на бегу потерял шапку. Мороз прихватил его русые ангельские кудри, выбелил инеем темный бобровый воротничок-стойку. Пуля просвистела мимо ее уха, и она инстинктивно пригнулась, раскрылив руки, накрывая собой, своим животом ребенка, как птица – птенца. Не помня себя, она потянула его вперед, они, как перекати-поле, выкатились на белое заиндевелое блюдо площади, и тут за ними послышался тяжкий топот погони, сапоги загрохотали по подмерзлым камням, снова загремели выстрелы, и грубый, лающий голос рявкнул сзади, за ее спиной:

– Стоять! Ни с места! У, стоять, с-с-стерва!

Она встала как вкопанная. Мальчик в бобровой шубке прижался к ней, дрожал, обхватил ее ручонками крепко. На миг у нее захолонуло сердце – ей почудилось: это ее ребенок. И это ее ребенка сейчас должны отнять и убить у нее на глазах.

Он обернулась на окрик. Внутри нее все заледенело; потом – оборвалось, ухнуло в бездну.

Навстречу ей, гремя разношенными сапогами по мостовой, бежал, переваливаясь с боку на бок, скаля наполовину беззубый черный рот, без шапки, коротко обритый, с русо-белой, седой, будто заиндевелой головой, выкатив на нее белые, как бельма, глаза под голыми, безбровыми надбровными дугами, палач Азиатской дивизии барона Унгерна Леонид Сипайлов.

Он бежал к ней, матерясь, изрыгая поганую подворотную ругань, в одной руке у него был револьвер, в другой он держал саблю с белым шелковым темляком, будто висячим мохнатым куржаком, и бешено взмахивал ею. Кате показалось – он сейчас вмиг снесет ей саблей голову и не охнет. Она в страхе присела, обвив руками ребенка. Мальчик спрятал голову у нее на груди. За бегущим по площади Сипайловым скакала на маленькой монгольской лошадке раскосая девушка; ее пышные, чернокудрявые, будто цыганские, космы вились по ветру, грудь была крест-накрест перехвачена портупеей, за плечами болталась английская винтовка с коротким аккуратным стволом. Монголка остановила лошадь, взвив ее на дыбы, и спрыгнула на землю. За лошадью, прямо около дверей храма резко тормознуло, взвизгнув, как поросенок, побитое пулями черное авто; из машины выскочили приземистые, грязные люди в черных тужурках, в их руках плясали пистолеты. Катя, вне себя, обернулась – и увидела, как по проулку, втекающему в храмовую площадь, бежит, выбегает на свет, под косо летящие лучи зимнего солнца, Боже мой, Боже, не сплю ли я, это кошмар, я сейчас проснусь, – прихрамывая, приволакивая за собою одну ногу, держась за эфес сабли, как тонущий – за обломок доски, раненый, с черным, как у трубочиста, лицом, и почему-то усатый – Боже мой, из всех лиц она узнала бы любимое лицо, загримируйся он хоть под самого Сатану! – Иуда.

Ее Иуда.

Он здесь, в Урге, и ранен! Он в полном боевом снаряжении… в мундире белого офицера, капитана… Господи, и усы, почему, зачем эти усы…

– Иуда, – сказала она одними губами.

Сипайлов, дыша, как больной старый пес, с подхрипами, остановился, наблюдая, как, волоча за собой тяжелую, непреподъемную саблю, раненый Иуда Семенов подходит к Кате. Его глаза пусто, морозно светились, как затянутые морозной пеленой окна. Лютый холод веял от его взгляда. Страшный холод безумья. Ленька Сипайлов выше поднял «браунинг» и наставил его сначала на Катю, потом медленно, оскалясь, как лесной кот, перевел на застывшего в изумлении Иуду.

– Катя, Бог ты мой, Катя… я-то думал – тебя Доржи укрыл… что вы уехали из Урги… Боже, зачем вы тут остались?!.. здесь сейчас ад…

Она не успела ответить Иуде. Сипайлов близко подошел к ней и, дыша ей в лицо перегаром, плюясь слюной сквозь черные дырки выбитых зубов, рыкнул:

– Дай сюда мальчишку! Живо! Он мой!

Катя сильнее прижала к себе мальчика, ощущая под голыми, без перчаток, пальцами ворсистую ласковость бобрового меха.

– Не дам! – крикнула она, и из ее рта на морозе вылетела белая струя дыхания, как душа. – Что вы хотите с ним сделать?! Зачем вы за нами гнались?! Зачем вам мальчик?! Убийцы!

– А-хахаха! А догнал все-таки! Ни одна баба от меня не убежит! Мужик, ты, подлец, ты, Иуда… гляди, как я сейчас твою бабу в бараний рог скручу!

Он ткнул дулом револьвера Кате в грудь, где под распахнутым воротом беличьей шубки билась синяя жилка в яремной ямке, чуть не оборвав гайтын с нательным крестом. Ударил кулаком, держащим оружие, Катю в лицо, в подбородок, снизу и наискось. Ее зубы лязгнули. Из угла рта побежала тонкая, как нить, струйка крови. Ее огромные карие глаза глядели, обезумев, со щек схлынул морозный румянец.

– Что… вы… зачем…

Сипайлов еще раз двинул ее кулаком в грудь. Она упала, накрывая рукавами шубки мальчика, он пронзительно завизжал. Иуда, с перекошенным лицом, подковылял к Кате, с усилием выдернул револьвер из кобуры, поднял раненой правой рукой, прицелился. Сипайлов обернулся и мгновенно выбил револьвер из руки Иуды, как цыганский леденец. Револьвер со стуком упал на черный лед, откатился по льду далеко в сторону. Пышноволосая монголка, держа лошадь за повод, наклонилась и живо подобрала его.

– Эй, Эрдени, – крикнул Сипайлов и осклабился, – хвалю! Держи крепче! Сбей-ка с барышни Терсицкой ее беличью шапочку! Ну! Стреляй! Позабавься!

Он орал, как бык на бойне. Монголка стояла, держа в руке револьвер Иуды, улыбалась, молчала. Люди в кожаных тужурках, потоптавшись у автомобиля, снова залезли в него, один из них зычно крикнул Сипайлову:

– Ну чо, Ленька, подмогнуть-то надо или нет?! Сам справишься?! Сколь баб-то вокруг тебя развелось! Гляди, какую-то из них точно к ногтю надо прижать! Давай, валяй, развлекайся! Мы – за углом, в кондитерской Вольфсона! Там все штабные! Разберешься с бабами – шпарь к нам! Обеих свяжи по рукам-ногам да к нам давай, мы с ними сами за здорово живешь распотешимся!

Катя поняла: люди в тужурках – красные. И они, красные, Сипайлова называют – «Ленька». Значит, он им – свой. Значит… Сипайлов – у красных… Сипайлов – красный… Она не додумала. Сипайлов поднял руку, отступил на шег, дико смеясь беззубым ртом, прицелился. Выстрелил. Пуля снесла беличью шапочку с Катиного затылка. Светлые, золотые, крупными кольцами, роскошно-шелковые волосы разлетелись, рассыпались по плечам, взвились по ветру.

– А-ха-ха! Сшиб я твою шапку, Катерина Антоновна, сучка похотливая, как яблоко сшиб! Ты, убийца! Убила мужа! Ради любовника! Знаешь, тебе что полагается за такое убийство?! Уж я-то постараюсь, оценишь мое искусство! Взмолишься – да поздно!

Катя глядела в черные дырки в беззубом рту, в невидящие бельма ледяных глаз. «Да он безумен», – ужаснулась она. Его глаза напомнили ей глаза барона. У всех безумцев – белые глаза?! Она подняла руку, будто бы пытаясь отодвинуть от себя то страшное, черное, непроглядно-пустое, что надвигалось на нее. «Смерть. Так вот ты какая, смерть. И почему Доржи не увел меня. Он боялся уйти со мной. Он боялся, что подпадет под мою власть. Он же влюбился в меня. Он не одолел бы себя. И он погубил бы меня. Ну и что, пусть бы погубил. Иуда простил бы мне. Иуда – не Трифон. Он не убил бы меня из ревности… а обнял бы меня и плакал бы надо мной, вместе со мной… А теперь мы умрем. Все умрем. Все вместе».

Иуда, обессилев от потери крови, еле стоя на ногах, ухватился за эфес сабли. С натугой вытащил саблю из ножен. Покривившись, переложил в здоровую левую руку.

– Отпусти их!

– Ай-яй-яй, какие же мы смелые! Какие храбрые! – Сипайлов обошел лежащую на мостовой Катю, наступил сапогом на ее разметанные по брусчатке золотые волосы, не сводя револьверного дула со стоящего с саблей Иуды, потом внезапно подцепил дулом мальчика за подбородок и резко рванул вверх. Мальчик поднялся, дрожа, не сводя широко раскрытых глаз с Сипайлова. Тот пнул его сапогом под зад, мальчик неловко шагнул, подвернул ногу и упал, носом в камни мостовой, прямо под ноги бесстрастно стоявшей у лошади монголке. – Как мы рвемся в бой! Ты, хамелеон! Хоть ты и нацепил усики – я тебя сразу узнал! Узнал, где ты скрываешься! Мне верный человек сказал! Логово твое открыл!

Катя попыталась встать с мостовой. Сипайлов снова двинул ее сапогом в бок. Она, глядя снизу вверх, видела, как по рукаву шинели Иуды широкой темно-багряной струей течет кровь.

– Лежи, ты, свинья поганая! Вы оба – в моих руках! Эрдени, держи крепче парня! Он ценнее алмаза! Я его или задорого сплавлю на запад или в Америку… или изрублю на куски!

– Кто… мальчик?..

Катя не отирала льющуюся по подбородку кровь. Сипайлов выбил ей глазной зуб. Она чувствовала его во рту, как кедровый орех, и боялась выплюнуть.

– Мальчишка?! А-ха-ха-ха! Великий Князь! Михаила Александрыча сынок родной, нашего, милль пардон, распоследнего, после Николашки Кровавого, Царя! У-ха-хаха!

«Он врет, все выдумка», – подумала Катя – и услышала, как мальчик, биясь в руках у крепко держащей его монголки, отбиваясь от нее – она пыталась заткнуть старой варежкой ему рот, – пронзительно крикнул:

– Я Великий Князь! Я сын Великого Князя Михаила! Пощадите меня! Не убивайте меня, господа! Когда я стану Царем, я все забуду! Я прощу вам… и вознагражу вас! Спасите мне жизнь! Спасите!

– Ах, вознагради-и-ишь, – изумленно протянул Сипайлов, ходя кругами вокруг Кати и Иуды, как камышовый кот. – Вознагради-и-ишь?! Ишь ты! Цаца! Царенок! Кичишься! Кто попадет в лапы Леньки Сипайлова – не вырвется! Дудки!

– Отдайте мальчика! – истерически крикнула Катя. Ветер отдул прядь золотых волос и заклеил живым золотом окровавленный рот. Сипайлов, наклонясь вперед, уставясь на Катю, хрипло дыша, снова дико, захлебываясь, расхохотался. Потом умалишенными рыбьими глазами уперся в Иуду.

– Отдать?! А что! Это мысль! Сразиться! Сразиться за Цесаревича! За недорезанного царенка! А он – царенок, точно царенок, мне об том, что сынок Михаила здесь, в Урге, сам Егорка Медведев сказал, беглый-то наш поп-расстрига!.. Под дулом сказал!.. Я – Егорку – собаку легавую – конфетку ядовитую – сразу признал… хоть он тоже и перелицевался с мерлушки на мездру, как ты, Иуда… Егорка-то и выложил мне все, где ты прячешься… Ну, давай, давай, паря, давай, пошевеливайся! Тебе выпала карта! Я сегодня – добрый! Я сегодня – играю! Ставки мои! Мальчишка – на кону! Играем! Ну же! Трус! Ты, офицерик! Выходи! Левой будешь драться?!

Иуда тяжело, чуть не упав, шагнул вперед. Держал в левой руке саблю лезвием к противнику, стальной кончик мелко дрожал в морозном мареве.

А солнце, солнце ярилось как могло! Бешенствовало! Золотые копья-лучи летели отвесно, били в щеки, в глаза, пронзали белый мех шуб и растрепанные косы женщин, и они сверкали на лютом морозе тысячью мелких дробленых алмазов. Иуда сделал шаг вперед, еще шаг. Взмахнул саблей. Сипайлов не зевал. Зло отпрыгнул. Клинки скрестились. И стали биться, биться, летать в воздухе, яростно, жестко звенеть друг об друга – и искры летели из-под них, как летят из-под бешено крутящегося точильного колеса.

Отступал то Иуда, кривясь от страшной боли, то Сипайлов. Иуда хрипел, наступая: мальчик будет мой, если я раскромсаю тебя поперек?!.. Сипайлов, открещиваясь саблей от быстрых выпадов Иуды, хохотал страшно: а если я тебя раскрою?!.. Ну да, меня ждет награда лучшая! Вон она валяется, на мостовой!.. И я, и я ее попробую тоже!.. Ее уж все перепробовали!.. Как бордельную Машку!.. А ты, дурак, подобрал!.. Катя отвернула лицо. Запрятала его в ладони. Монголка, будто ей штык вместо хребта в спину воткнули, неподвижно стояла на ветру, и солнце насквозь высвечивало копну ее черных мелкокудрявых волос. Она крепко держала за плечо Великого Князя. Мальчик уже не вырывался. Он смотрел на бой мужчин, открыв рот.

– Я ранил тебя! – завопил палач. – Ранил! Ежели бы дрались до первой крови – я победил! А, ты так не хочешь! Что ж! Продолжим, щенок!

Лезвие сабли Сипайлова мазануло по вороту гимнастерки Иуды, нанеся небольшую, но болезненную и сильно кровящую рану – от ключицы к подмышке. Иуда заскрипел зубами. Катю начала колотить бредовая дрожь. Она подтягивала колени к подбородку, стараясь согреться. Прятала руки в рукава шубы. Потом, как пьяная, поднялась с мостовой, оглядывалась, кусала губы – не знала, куда ей бежать – и бежать ли – а может, рыдать в голос; а может, броситься вперед, под это сверкающее на солнце длинное изогнутое лезвие, и подставить всю себя под разрубающий, как полено, надвое страшный удар…

– Ты продался красным, Ленька, а остался ты черным, – выцедил, плюясь кровью, Иуда.

Он глубоко вдохнул морозный синий воздух, размахнулся и, вложив всю силу в удар, так направил саблю на вывернутую к нему саблю Сипайлова, будто хотел пролететь навылет, сквозь него – сам вместе с саблей. Удар был неистов и мощен. Сипайлов выпустил саблю из руки, как рыбу. Она плыла, катилась по обледенелым камням площади близ храма Гандан-Тэгчинлин – длинная серебряная смертоубийственная чехонь. Сипайлов проследил за саблей взглядом. Ненавидяще сверкнул глазами в Иуду. Одним прыжком достигнул застывшей, как изваяние, монголки – и, ловко выхватив у нее из ножен на поясе аратский нож, приставил его лезвием к горлу мальчика. Тот закинул тонкую шейку. Сейчас у него был вид не ангела – выпавшего из гнезда, жалкого птенца.

– Отойди! – надсадно закричал он монголке. – Отойди, Эрдени, иначе я тебя насквозь проткну!

Монголка, держа в руке револьвер, отступала, медленно отступала: шаг, два, три. Катя ринулась вперед. Золотые кудри, льняные потоки драгоценных кос, которые так любил целовать Иуда, в которые погружал лицо, накручивал пряди на палец, смеялся: я тону в твоих волосах, Катя, как в золотом море!.. Ветер взвил золотой влаг за Катиной спиной. Ее глаза были черны, страшны, круглы, как у совы, как у византийской закопченной иконы. Она кинулась к Сипайлову, держащему мальчика за плечо костлявыми пальцами, будто коршун – когтями, и бросилась перед ним на колени, протягивая вперед дрожащие руки. Шальная, пущенная кем-то из-за храмовой стены пуля просвистела у ее виска. «Опять не убили. Снова не убили. Уж лучше бы убили».

– Умоляю! Я… умоляю тебя… пожалуйста… не надо… не надо!..

Сипайлов, издеваясь, провел лезвием по голой задранной шее ангелочка. Из-под лезвия показалась кровь, стекала по белой коже тонкими алыми старомонгольскими письменами, красным дождем. Мальчик застонал, заплакал: «Не надо! Не надо!» Катя плакала уже в голос. Кричала:

– Все что хочешь! Твоя! Бери меня! Распни меня прямо здесь, на площади! Только не его! Не ребенка! Прошу! Ради Господа Бога!

– Для Леньки Сипайлова нет Господа Бога, ты же знаешь, росомаха… Я же сам Бог! Боо-о-ог! Бо-о-оженька! Я вас… в грязь, в кашу превращу-у-у-у! Вы все мухи, я – паук! Я высосу из вас сладкий сок! Всю вашу дрянную кровь – вы-ы-ы-сосу!

«Сошел с ума. Он сошел с ума. Он сумасшедший. Боже, мир сумасшедший, и мы в нем – сумасшедшие куклы, онгоны черного Нижнего Мира, и нас дергает за веревки сумасшедший кукольник. Бог, и Ты тоже – сошел с ума?! Кто же тогда защитит?!»

Иуда не двигался. Он понимал: он сделает лишь шаг к Сипайлову – и сумасшедший разрежет ножом горло мальчика. Револьвера при нем нет. Выстрелить он не может. Есть лишь сабля. Сабля в левой руке. Но саблей он до Сипайлова не достанет. Надо прыгнуть. Надо пробежать эти четыре, пять шагов. Но он не успеет. Нож Сипайлова его опередит.

– Умоляю, умоляю… я сделаю все, что хочешь!.. все, все…

Ярко-желтое золото нитей темляка на эфесе его именной сабли вздергивал ветер. «Золотые нити, Катины косы. Зачем она так жалко, подобострастно молит этого пса?! Кричит ему: я твоя, делай со мной все что хочешь?.. А я? А как же я?!»

Он сцепил зубы в ярости.

Кровь бросилась ему в голову.

Он забыл все. Забыл про ребенка. Забыл про монголку с револьвером в руке. Забыл про пули, свистящие из-за угла.

Он слышал только одно: «Все что хочешь! Твоя! Бери меня!»

Все женщины – шлюхи. Они отдаются в подворотне первому встречному бандиту, чтобы спасти свою жизнь. Или первому встречному богачу – за колоду сальных купюр, за алмазик в перстеньке и шматок копченой осетрины. Или просто первому встречному: из любопытства. Из жажды жизни.

Ты – тоже такая?!

Он, взмахнув саблей, шагнул вперед.

Сипайлов, дико выблеснув белесыми, сумасшедше-слепыми глазами, сильней нажал на лезвие, приставленное к горлу закинувшего кудрявую голову мальчика. Великий Князь пискнул, как цыпленок.

И раздался выстрел.

Грохот выстрела раскатился над площадью, замер над белыми куполами залитого солнцем храма. Монголка стояла с револьвером в руке, дуло дымилось. Ее лицо не дрогнуло. Она выстрелила Сипайлову в затылок.

Катя, как во сне, сквозь дымку мороза и застлавших глаза слез, сквозь головокружение от стремительно несшейся под ногами земли, видела, как монголка встает на колени перед неподвижным, мешком свалившимся на мостовую телом Сипайлова, как медленно, пятясь, глядя на труп, как на огнедышащего дракона, отходит от него встрепанный, заплаканный мальчик, как женщина берет в руки лицо Сипайлова – небритое, страшное, с приоткрытым беззубым ртом, перекошенное, будто бы по нему ударили наискось палкой-ташуром; как, склонившись над ним, медленно, растягивая слова, говорит по-русски, как плачет, и слезы, прозрачные слезы текут по ее коричневому, как кора, раскосому, красивому, темно-румяному на морозе лицу:

– Вот я и убила тебя, возлюбленный мой, вот я и убила тебя. Так должно было случиться. Я сильно любила тебя, орус, а сильная любовь никогда хорошо не кончается. Ты хотел убить ребенка – я убила тебя. Война некрасивая, а я несчастная. Мне мать нагадала, что я сама убью себя. Моя мать хорошая гадалка, ты же знаешь, Ленька, ты же знал Дариму, ургинскую цыганку, проклятую калмычку, и это она мне, мне, дочери своей, такую судьбу страшную нагадала, а я и не верила, а вот она – судьба. Дай мне нож, дай мне пурба мой, и я уйду за тобой, так судил великий Чойджал. Ухожу за тобой… никто не нужен, кроме тебя…

И, как сквозь дымку, будто сквозь вуаль или муар, Катя видела, как Эрдени, дочь старухи-ворожеи Даримы, берет из мертвых рук Сипайлова нож, подносит к своему животу, миг глядит на него безумными, кричащими «нет!» глазами – и всаживает в себя с силой, хакнув, как мужик, рубящий дрова на морозе: «Х-ха!» И падает, роняя нож, на тело своего мужчины, ибо у каждой женщины должен быть свой мужчина, и, если она любит своего мужчину – она уходит из жизни вместе с ним.

– А-а! – звонко крикнул мальчик и закрыл ангельское личико ладонями.

И Иуда, отведя в руке саблю вбок, шагнул к Кате, и она вскочила с колен, шатнулась к нему, припала, обвила руками, зарыдала, затряслась вся, и волосы струились, скользили у нее с плеч, стекали золотой водой, сладким медом, и Иуда запустил пальцы в ее волосы, поддерживая, как чашу-габалу, ее голову, заглядывая ей в глаза, шепча: я безумен, безумен, мне все это снится, родная, родная, ну прости же, прости меня… Он выпустил ее. Подошел к монголке. Осторожно перевернул ее – она упала животом на нож. Девушка была еще жива. Ее глаза заволакивало сизым дымом смертного мороза. Она раскрыла посеревшие губы и пробормотала: «Ом, мани, падме…» И душа ее отлетела.

Иуда осторожно вынул нож из раны. Монголка проткнула себя насквозь, почти до позвоночника.

– Так безжалостно в Японии самураи делают харакири, – пробормотал Иуда, опускаясь на колено рядом с убившей себя. – Катя, Катинька, глянь, погляди… – Он отер нож от крови о подкладку своей кожаной куртки. – Ты видишь?.. Видишь?.. Это не монгольский нож. Это тибетский нож. Это пурба.

Кинжал был узкий и длинный, как луч. Рукоять была выточена в виде мужского детородного органа. Катя присела на корточки и тихо вскрикнула. Кинжал монголки был точь-в-точь такой же, какой Осип Фуфачев нашел на берегу Толы. Она видела его в руках Унгерна.

– Поверни его! Поверти… вот так!..

Они оба рассматривали нож, сгорбившись перед ним на корточках на продуваемой ветрами площади, забыв о том, что в них могут выстрелить в любой миг. Лучи солнца вызолотили лезвие. Отражаясь, беспощадно били им в грязные, перепачканные кровью, залитые слезами лица. Женской выгравированной обнаженной фигуры на лезвии пурба Эрдени не было.

Иуда истекал кровью. Он не мог согнуть правую руку. Кусал губы до крови, чтобы сдержать стоны. Белел как мука. Катя оглянулась. Площадь была пуста. Выстрелы прекратились. Черное авто с красными докшитами давно укатило. На нее сверху упала неистовая, странная тишина небытия.

Ребенок цеплялся за ее подол, беззвучно плакал, вздрагивал всем телом. Его бархатные штанишки все были в грязи, в снегу. Катя наклонилась и быстро, тихо прошептала:

– Ты и правда племянник убитого Царя?..

Мальчик не ответил, лишь задрожал еще сильнее, обхватил Катины колени крепко – не оторвать.

И тут со стороны Маймачена послышался быстрый цокот копыт.

Кони скакали галопом.

На площадь вылетел раскосый всадник в темно-синем ламском дэли, в зимней островерхой, с собольей опушкой, похожей на башенку шапке, в сапогах с загнутыми носками. Он скакал, держа за повод еще одного коня, без всадника, но оседланного. Всадник подскакал к Кате и Иуде и лежащим на мостовой трупам так стремительно, что Кате в лицо пахнул ветер от конских горячих тел и развевающихся грив.

– Быстро! – крикнул всадник. – Скачем живей! Красные в городе! Все кончено!

Доржи схватил Катю под мышки. Подсадил на коня легко, будто подбросил вверх мешок с кроличьим пухом. Поднял вверх мальчика, посадил в седло впереди дрожавшей, молчащей Кати. Потом повернулся к Иуде.

– Да-а, плох ты, брат… Ничего, вылечу… У меня есть тибетские зелья, почти мгновенно затягивающие раны… Сможешь ногу в стремя вдеть?!.. ага, смог… Держись за мое плечо… ну, как русские говорят – раз-два, раз-два!..

Катя пошатнулась в седле. Ангелочек обернул к ней личико.

– Держитесь за меня, сударыня… Пожалуйста, не упадите…

– Не упаду, – шепнула сквозь слезы Катя, обнимая мальчика за плечи и притискивая его к своей груди. Доржи громко гикнул, ударил Катиного коня по крупу короткой плетью. Конь взял с места в карьер. Вороной, как тот, Иудин, подумала Катя, пригибаясь с мальчиком к холке коня. Как звали того коня Иуды?.. Буран?.. Ветер?.. Да, Ветер…

– Катя! Пригнись!

Кто это крикнул? Доржи? Иуда?!

Две пули – одна, другая – отвратительно просвистели над головой.

Конь с Катей и мальчиком поскакал, взмахивая хвостом, по проулку, ведущему с площади в кварталы Маймачена. Конь с Доржи и Иудой поскакал было вслед, но невесть откуда – кажется, из открытого окна, из опустелого, полуразрушенного дома напротив – посыпался град пуль. И Доржи повернул коня.

И Катя обернулась. Ее волосы, развеваясь, летели у нее за спиной – золотое полотнище, ярко-желтая княжеская хоругвь. На ее лице одним крупным иероглифом написалось отчаяние.

– Иуда!.. Иуда!.. куда ты…

Конь скакал. Она чувствовала, как спина коня живой потной, испуганной плотью ходит под седлом. Она скакала, скакала прочь от Иуды, уходила, так получалось, их разводила жизнь, их разделяла смерть – стальные огарки, железные катышки, помет тьмы, вырывавшийся из вражеских стволов, из наведенных дул. Она вцепилась в повод коня. Оглядывалась. Куда поскакал Доржи?! Конь Доржи скакал к монастырю, к воротам монастыря, там спасение, там укроют… Она видела еще, как конь остановился у самых монастырских ворот, около гонга, в который ударяют, чтобы монахи открыли паломникам и прихожанам. И она видела, как у ярко сверкающего красной медью на солнце грубого, огромного гонга Доржи, взмахнув руками, завалившись набок, упал с коня. Когда лама падал, Иуда успел выхватить у него из-за пояса наган. Обернулся. Отстреливался. Выпускал пули. Расстрелял весь барабан. Конь, дико заржав, понесся вскачь, относил Иуду все дальше, дальше от ворот Гандан-Тэгчинлина. Доржи лежал на снегу. Островерхая шапка с собольей опушкой откатилась далеко, почти под массивные деревянные ворота. Лысая голова ламы блестела на камнях, на снегу медной ступой.

И она, скача, оглядываясь в безумии, еще видела, как к Доржи подбегают красные докшиты в кожаных тужурках; как скручивают ему руки за спиной; как наступают ему на подол синего монашеского дэли, и оно с треском рвется, разрывается, обнажая ногу в сапоге и аратской кожаной штанине; и она видела еще, как пропадает вдали, в зимнем солнечном мареве вымершей, пустой улицы конь Иуды; и она плакала, глотая слезы, и ритм бешеной скачки сбивал ей дыхание, конь подбрасывал ее на себе, как подбрасывают теннисный мяч на ракетке, и мальчик спрашивал ее срывающимся голосом: куда мы едем, сударыня, куда мы едем, я боюсь умереть, я так боюсь, вас убьют, куда?!.. – и она отвечала ему, задыхаясь, ловя ртом воздух с запахом гари, крови и пороха: в лагерь Унгерна, мы едем в лагерь Унгерна, туда, за реку, за Толу, в лагерь.

Черное кольцо людей, и он – внутри кольца.

Из кольца есть только один выход, как есть лишь один выход из киилкхора – магической диаграммы, начертанной на земле, на песке или на снегу, заколдованного круга. Внутри киилкхора тебя окружат чудовища, порождения твоего сознания. Они могут тебя пожрать, если ты не будешь сопротивляться им.

Красные русские и красные монголы – порождения твоего сознания, Доржи. Ты можешь их запросто уничтожить одним усилием воли. Постарайся. Сосредоточься.

Пьяные, небритые морды, рожи, хари скалились, пальцы тыкали в него, глотки кричали:

– Ты! Лама! Ты, опиум для народа! Давай, давай! Покажи нам колдовство! Покажи нам своих чудовищ! Вишь, как скалятся они на ваших святых картинках!.. Ну, вызови нам духов!.. Желаем на духов поглядеть!.. Мы – в них – в зубастых ваших – из наганов постреляем!.. Факелами подожжем!.. Давай, что стоишь!..

Он глубоко вдохнул воздух и закинул голову. Над головой тускло светились светляки звезд. Поодаль на площади горели костры. Ночью было холодно, а он был в одном своем дэли, без тырлыка. Красные собаки пьют водку, им тепло. Он попытался вызвать внутри своего мерзнущего тела внутреннее тепло, тумо. Ему это удалось. Горячая кровь побежала по жилам, согрела его. Он распрямил спину. Черное кольцо орущих, сквернословящих людей сжималось. Откуда они добыли водку? Скорей всего, из подвалов Зимней резиденции старика Богдо-гэгэна. Любил водочку старик, всем это было известно. Ну и что, Гэсэр-хан тоже водку любил. Что они сделали с Богдо-гэгэном? Если не успели – что они сделают с ним?

Убить старика и его жену и узурпировать власть – это они могут. Так, как сделали это большевики в России.

Тепло. Мне тепло. Мне очень тепло. Я грею своим пылающим телом, как костром, этот чужой, холодный, ледяной воздух.

Я грею своим телом этот ледяной враждебный мир.

Из живого киилкхора вперед вытолкнули человека. Человек был в маске. В странной черной маске-балахоне с прорезями для глаз; островерхий черный колпак торчал над затылком. Человек был силен и молод. Вот этот – тебя убьет?.. В руках у человека в черном балахоне не было никакого оружия – ни пистолета, ни ножа, ни аркана, ни ташура. У него в руках не было даже острого камня, чтобы камнем убить его.

К нему подскочил смеющийся, заросший лиловой щетиной, с бутылкой водки в одной руке, с наганом – в другой, в кепке, заломленной на ухо, со щербиной между вкось поставленных желтых резцов, русский, судя по всему – предводитель этих красных, что подстрелили и поймали его. Русский хохотал уже в голос. Он был сильно пьян. По его лицу, по носу бежали, рассыпаясь, мелкие, как просо, веснушки. На лоб свешивалась иссиня-черная, жирная прядь жидких, давно не мытых волос. Он заклокотал, весь дергаясь от смеха, указывая на подошедшего к нему человека в черной маске, похожей на мешок:

– Ты, лама из бедлама! Вот тебе соперник! Я знаю, вы тут все, ламы, боевым искусствам обучены, ха-ха!.. Вот и поборись – за свою свободу! Победишь – пойдешь на все четыре своих степных сторонушки, к своему зубастому Будде! Проиграешь – мы тебя, а-ха-ха, всего насквозь продырявим, лама! Вместо мишени – к стенке поставим и будем в тебя палить, как в копеечку, а-ха-ха-ха-ха!..

Он глядел в глаза человека в черной маске. Человек глядел в глаза ему.

Доржи показалось – он глядится в зеркало.

Раскосые глаза. Рост тот же, что и у него. Такие же сильные смуглые руки. Такой же тощий, хищно подобранный, натренированный упражнениями мускулистый живот, просвечивающий под черной тонкой рубахой, как и у него.

Здравствуй, двойник. Поборемся, двойник?

«Я вызвал его своим разумом, чтобы выйти из круга. Я сотворил его своим сознанием, чтобы вырваться из Черного Киилкхора. Вперед».

Красные хохотали, ржали как кони вокруг них. Лама, медленно сгибая колени, присел – и вдруг выбросил перед собой правую руку ребром ладони вперед. «У Иуды ранена правая рука. У меня – левая. Я сам зубами вытащил из плеча пулю. Я сам себя перевязал. Я сам заговорил кровь, остановил ее священными заклинаниями. Я не чувствую боли. Нападай на меня». Человек в маске высоко подпрыгнул, в прыжке выставил перед собой ноги и с силой ударил ногами в лицо Доржи. Не успел ударить. Доржи в момент удара резко наклонился, упал на землю, подсек плоской, как острая лопата, рукой уже опустившиеся на землю ноги человека в маске. Маска не устояла. Человек упал на спину. Доржи уже стоял над ним, чуть присев на колено, согнув руки – одна, локтем вперед, перед собой, другая, локтем вверх, за спиной.

Он не успел поймать миг, когда маска вскочила и, резко, выдохнув: «Ха!» – мгновенно оказалась за его спиной. Страшный удар в затылок потряс все его существо до основания. Ему показалось – у него выбиты все зубы. Он быстро наклонился, боднул головой, ударил теменем, как железным тараном, маску в живот и, подхватив руками под мышки, перекинул через себя. Красные собаки заорали, завыли: «О-о-о!.. Поддай ему, поддай, Пурба!.. Сделай из него кровавую лепешку!..» Пурба, подумал он, у него прозвище – имя тибетского кинжала. Пурба, значит, он тибетец. Может быть – один из Тибетской сотни, предавшей барона? Так, хорошо, ты зеркало мое. Я тоже тибетец. Сразимся, тибетец. Я знаю последовательность тайных боевых движений, ведущих к смерти противника. Ты тоже знаешь их.

Мы бьемся на равных.

Человек в черном балахоне подпрыгнул. Глаза сверкнули в прорези маски. В воздухе, в прыжке он выбросил ноги вбок, вытянул руки и стал похож на летящую стрелу. Доржи резко выгнулся назад, и живая стрела пролетела мимо. Маска встала на руки, прошлась колесом, внезапно согнулась в три погибели, обхватила руками колени и, пригнув к коленям голову, колесом покатилась Доржи под ноги. Лама крутанулся на одной ноге, выкинув другую, вытянутую, назад. Его пятка мазнула по скуле черного. Черный вскрикнул: «Йах!» – и, моментально разогнувшись, вскочил, шагнул вперед, опустив кулак, резким броском подбросил вверх локоть, к лицу Доржи. Красные собаки завыли пуще, пьянея уже не от краденой дворцовой водки – от восторга.

«Ты не сможешь победить меня. Я не смогу победить тебя. Но кто-то из нас, двух тибетцев, должен умереть».

– Пурба, – выдохнул он сквозь зубы, направляя удар, – Пурба, вонзись в меня.

Черный снова, издав высокий звериный визг, высоко подпрыгнул, скрестив в воздухе ноги и выставив в стороны колени, изображая летящего в позе лотоса Будду. От такого удара ногами не могло быть спасения, лама это понял. И, поняв это, сказал себе: у тебя есть последнее оружие – сознание, направь острый луч сознания в чужое сознание и разрежь его надвое.

Черный, прыгая, наткнулся глазами, сверкающими в двух узких прорезях, на глаза Доржи. Он не смог ударить ламу ногами в голову, как хотел. Как подкошенный, будто подбитый стрелой, он скорчился, сжался в комок в воздухе – и неуклюже упал на камни площади посреди людского гогочущего круга. Языки костра, горящего неподалеку, вздымались, сыпля розовыми и густо-алыми искрами, в безлунную холодную ночь.

Красные больше не смеялись. Они молчали. Кто-то пьяненько хохотнул – и умолк, хлюпая носом, утираясь рукавом.

– Так, – сказал главный красный, со щербиной между кривых зубов. Зло кинул прочь пустую бутылку. Она со звоном разбилась о камни. – Отлично. Ты победил. Твоя взяла. Значит, ты искуснее, чем он. Вы, восточные собаки, знаете секреты борьбы. Наши мужики выходят улица на улицу, стенка на стенку, с кольями в руках, и бьются насмерть, жестоко, без особых секретов. Ты победил – ступай!

Он стоял и смотрел на скрюченное тело черного, лежавшее у его ног. Повернулся. Пошел прочь. Изорванное синее дэли развевалось над щиколотками. «Вот я иду прочь, но они все равно не дадут мне уйти. Красные докшиты коварны. Все, что они говорят и обещают, – ложь. Законы войны одни и те же во все времена. Я пойду, а они убьют меня. Этот, со щербиной, медленно поднимет наган и, скалясь, с удовольствием выстрелит мне в спину. Лучше я сам. Лучше я уйду сам».

Лама встал. Обернулся. Он видел, как тот, кривозубый, уже вытаскивает из кобуры револьвер. Протянуть руки вперед. Застыть. Вот так. Он высоко вскинул голову. Глубоко, до самой тысячелепестковой чакры сахасрара, до Серебряного Лотоса Жизни, вдохнул последний земной воздух. Задержал воздух в груди. Страшным усилием воли остановил сердце.

Когда внутри него все превратилось в камень, он стал падать в разверзающуюся перед ним бездну. Вот оно какое, состояние бардо, подумал он радостно, сколько тут пространства и неба, ни телом, ни разумом не измерить вовек, – и последний белый огонь вспыхнул перед ним пронзительной белой молнией, осветив сначала далекий снежный гребень горной гряды, голубые снега его детства, потом – огромные темные, как ночь, глаза женщины, которой он так и не сумел подарить себя.

* * *

Красные войска захватили склад дивизионного интендантства в Да-хурэ.

Максаржав, правая рука Джа-ламы, изменил ему.

Улясутай пал.

Сухэ-батор и Нейман вступили в Ургу и заняли ее. Богдо-гэгэн признал революционное правительство.

Голос подглядывающего

…Он бежал, хватаясь за стены дрожащими руками. Эхе-дагини бежала за ним, и ее руки тоже, как руки слепой, шарили по стенам, цеплялись за хвосты и кисточки ковров, роняли статуи Будды и Авалокитешвары, судорожно ощупывали воздух. Скорей! Скорей! Они убьют нас! Нет, нет, Богдо-гэгэн, бормотала она, торопясь, спотыкаясь, не убьют, не должны… они уважают нас… они не посмеют…

Снаружи, за стенами дворца, раздавались выстрелы. Снова война. Снова взятие. Урга переходит из рук в руки. Но он же подписал все договоры с красными! Почему же на его дворец опять напали?! Они хотят убить его, это верно. За что?!

Руки трясутся. Живот трясется. В животе холодно и пусто. В голове холодно и пусто. Жалко жену. Жалко никчемной жизни. Не плачь, Владыка, ты переродишься, и твое новое перерождение будет гораздо счастливее нынешнего.

Ты в новой жизни родишься аристократом, потому что в этой жизни ты любил выпить изысканно, с почетом, и любил хорошую водку.

«Ну что ты медлишь, Дондогдулам?!.. Туда!.. Вон туда!..» Он оглянулся как раз в тот миг, когда жена высоко взмахнула руками, будто пыталась достать высоко висящий флаг, неуклюже, как марионетка на нитке, выгнулась, приподнявшись на носках, и, издав странный гортанный клекот, будто крик птицы, повалилась вперед – и упала, обдирая себе руки об острые медные, выдвинутые вперед ладони бронзовой статуи Будды-Очирдара, стоящей близ мраморной лестницы дворца.

Ах, Дондогдулам, родная, ты упала. Ты упала, тебя сбили влет, тебя настигли в полете, – а может быть, я слишком много выпил сегодня ночью, и это все мне только снится?! Я должен проспаться, да, да, я должен проспаться… Я… не должен отчаиваться… Эхе-дагини просто очень устала, упала и спит, она же не может умереть, она же – жена Владыки, жена Бессмертного, сама – Бессмертная… Мы же ели листья Дерева жизни… его из Тибета привозил мне Дамби-джамцан… Мы же ели эликсир бессмертия… нам тайком, помолясь, привозил его один добросердый тубут из Тибетской сотни Унгерна… не помню, как звали его… помню – попугай сидел у него на плече…

Богдо-гэгэн беспомощно оглянулся. Выстрелы раздавались уже на лестнице. По мраморной лестнице бежали, оглушительно топоча сапогами, изрыгая монгольские и русские ругательства, люди в черных кожаных одеждах, называвшие себя – красными. Красный цвет – цвет священной войны. Цвет владык во время коронации. Цвет Солнца, когда оно садится… падает за край земли… навеки… навсегда…

Цвет шерсти красных ургинских собак-трупоедов.

ВЛАСТЬ. ОНИ ХОТЕЛИ ВЗЯТЬ ВЛАСТЬ. ОНИ ХОТЕЛИ ОТНЯТЬ У МЕНЯ ВЛАСТЬ. ОНИ ОТНЯЛИ ЕЕ У МЕНЯ.

СНАЧАЛА – ГАМИНЫ; ПОТОМ – ОНИ.

КРАСНЫЕ.

БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ, КРАСНЫЕ. БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ.

Он, хмелея от отчаяния, прошептал монгольское древнее проклятие, что произносили на могиле убитого родичи, понуждая себя к отмщению, и попятился от бегущих ему навстречу. Слишком много водки, о да, слишком много водки. Будда великий, спаси меня, дай мне водки. Гэсэр-хан, счастье мое, сжалься, я ведь молился тебе, дай мне сейчас водки. Хоть немного водки. Мне легче будет умирать. Я не Бессмертный. Я всего лишь человек. И я боюсь родиться поросенком или быком. Хуже всего родиться собакой. Тебя все будут пинать… гнать. Швырять в тебя камнями. Совсем ужасно родиться красной собакой-трупоедом. Красные собаки! Красные собаки! Я… мне… водки… в последний раз…

Дуло наставилось на него, и черная дыра пистолета показалась ему черной разверстой женской вагиной. Черная пустота расширялась, вбирала его в себя. Он взмахнул руками, так же, как его жена.

«Гэсэр-хан, это же ты, старик, я вижу тебя!.. Да ты совсем седой… Три белых волоса у тебя на голове, три – в бороде… Это ты, ты просишь водки у меня, а не я у тебя!.. Гляди, на нас смотрит Подглядывающий со стены, с той китайской картины, изображающей совокупление… Пятна позолоты, порочный смех, сексуальныезабавы, извращения, стыдливо называемые причудами любви… Гляди, Подглядывающий смотрит на нас с тобой, Гэсэр, подмигивает нам!.. А разве мы с тобой любовники, Гэсэр?.. Мы же просто два старика… просто ты умер давно, а я – я должен умереть сейчас… вот сейчас… вот… Подглядывающий, не гляди, на это глядеть нельзя… не гляди на наши обнаженные тела, на наши уды, на наши тощие зады, на наши худые ноги… они похожи на корни… на корни сосны… священной сосны с горы Богдо-ул… Не гляди… это страшно… не…»

Пуля была выпущена ему в рот. Он проглотил ее. Он проглотил пулю, как глотают пилюлю. Вот я и лечусь смертью от жизни, подумал он. Все вспыхнуло. Все погасло. Гэсэр-хан еще постоял рядом, покривил горестно маленькое сморщенное личико, подергал жидкую седую бороденку. Вытащил из кармана маленькую зеленую бутылку рисовой водки, поглядел на просвет, вынул пробку, приставил горлышко ко рту, закинул голову, отхлебнул, прижмурясь от наслаждения. Потом исчез, растворился в дымке, в сизом пороховом дыму.

Подглядывать было уже нечего. Прячься, Подглядывающий, в китайскую картину. Вся позолота сошла с гравюры; осталась одна пурпурная краска – та, которой красят раскрытое, вожделеющее женское лоно и срез отрубленной головы врага.

Смерть бессмертного

Все возможно для того, кто умеет.

Тибетская пословица

Ганлин играет

Бич Божий.

Человек зазнался и зарвался; человек заврался и зажрался; на человека, погрязшего в грехах и безумии, нужен Бич Божий.

Что, если я?..

Склоню колена. Я один, и я с Тобой, Бог, мой Свет Воплощенный. Свет, струящийся с тех далеких, с тех чистых как хрусталь или ключевая вода, острых как ножи гор. Мой Бог, я склонил колена пред Тобой, и я смиренно вопрошаю Тебя: что, если я? Сделай меня Своим Бичом. Подними меня на правое, неизбежное наказание. На кару великую грязным, поганым душам – меня одного подними.

И не подмени меня никем, прошу Тебя.

Ты, о Ты, что живешь в Белом Царстве между высоких синих гор, погляди на меня, верного слугу Твоего, последнего солдата Твоего! Услышь меня. Пойми меня и мое желание вернуть на выжженной безверьем земле великое Царство Твое.

Царство Света. Царство радости. Царство великой святости.

Иного не дано.

За Царство Твое я много крови пролью.

Его никогда не достичь без крови. Ибо лишь кровью человек смывает грязь свою и грехи свои. И Бич Божий свистит, разрезая воздух.

Мы все перестанем когда-то дышать. Мы все перестанем когда-то жить.

Один Ты – не перестанешь. Один Ты пребудешь.

И, если я здесь, в Азии, совсем рядом с обителью Твоею, мой великий и светлый Бог, могу я поклясться Тебе, что дойду до нее, что пройду горы и долы, и Ты, сияющий ликом, примешь меня на каменном пороге Надземного Царства Своего?

Как имя ему? Агарти? Шам-Ба-Ла?

Кто добежит до Тебя? Я – Твой лунг-гом-па. Я бегу. Я высоко воздымаю колена. Я ритмично дышу. По лицу моему течет ледяной пот. Я бегу. Я бегу через перевал.

Я все еще бегу через перевал.

Лунг-гом-па, безумный Твой лама, я все еще бегу через перевал, и там, далеко, за вереницей неприступных гор, я вижу ослепительное сияние Твое.

Голоса казаков. Осип Фуфачев

Да ить подслушал я ихний разговорец… случайно подслушал, да… Дак ить в жизни все случайно…

Барон наш с новым капитаном, с Лаврецким энтим, гутарил. У костра сидели оба. Я коня в поводу с Толы вел. Купал… мыл коня в Толе… кипятил воду в котелке, снегом разбавлял и – теплой водою – мыл животягу… Того конягу Катя особливо любила… Да ах!.. Катюшенька… одне воспоминанья… Где она сейчас?.. Господь то ведает. Не я…

Дак вот, подвожу коня к огню – и не приметил двоих-то. Думаю: бесхозный костерок горит, солдаты затушить позабыли. Ах, леш-ший, смекаю, забыли?.. а я, значитца, посижу у огонька, отдохну, руки погрею… и конь со мной постоит, на пламя поглядит… погреемся оба – да почивать пойдем, кто знает, каковы мученья назавтра нас всех ожидают, в походе, говорят, солдату похлебка – мать родная, а сон – отец родной…

Шагнул вперед. Глядь!.. – а у огня двое сидят. Я замер. И коня держу на притужальнике, шикнул на него; и он молчит, умная зверюга. Сидят-то – барон, собственной персоной, и сам-друг с энтим… как его… Лаврецким. Языками мелют об чем-то.

Я прислушался. Уши у меня – как у коня. Они меня с поисками тех злодеев, что людей из Дивизии похищали, ух как измучили!.. И туда поезжай, Оська, и сюда скачи, Оська… Эй, Оська, где Оська?!.. живо снаряжайся, по слухам, севернее лагеря три трупа обнаружили – не те ли это убийцы, что наших бойцов подмели?!.. У-у, у-у… Извелся я. Отдохнуть бы мне. Отдохнули!.. Красные – в Урге… Почитай, все, песенка барона спета… А – наша?!..

Затих я. Замер. Застыл, как облитый водою на морозе. Ушки на макушке.

Конь морду мне на плечо положил.

Слухаю.

Медленно легкий снежок с небес Божьих летит.

Лаврецкий Унгерну так бает: красные, мол, Джа-ламу ежели убьют, так они из его крепости все награбленные им сокровища себе в Ургу, в ихнюю красную ставку, вывезут! А Унгерн ему – с этакой ухмылочкой превосходительной, с гонором этаким: ишь ты, сквозь зубы цедит, сокро-о-овища невесть какие там у Джа-ламы!.. вот у меня – сокровища так сокровища!.. Я весь сжался в камень. Смерзся. Какие у вас сокровища, пытает капитан? Откройтесь, мол!.. И всякое такое… Ну, язык у нашего барона, видно, совсем в тот вечер развязался. Видно, чует близкий конец свой генерал наш, штой-то так расхристался, расстегнулся весь, нараспашку, наизнанку вывернулся?.. на него, скрытного, не похоже… Ну, бывает в жизни у всякого времячко, когда хошь не хошь, а раскроешься, сокровенное поведаешь. Люди, ежели в тайге на зимовье живут, и то – ямку в земле копают, в ямку нашептывают, птицам свистят, зверью поверяют, что на душе наболело… а тут!.. Тут – слушатель чу-у-уткий… И потом, видно, барон энтому новому капитану доверился… Уважил его, знать… Безупречно капитан у него служит… А так – ить он предателей как огня боится, все так и чудится ему, что его предадут, что самые верные его в Толе утопят… на костре сожгут, зажарят, как свинью…

И вот барон бормочет: а такие, мил-друг, сокровища! Все такие!.. Самолучшие… И камни дорогие, насквозь прозрачные, что играют по-сумасшедшему, и камни цветные, непрозрачные, с разводами да узорами, что высоко в горах находят, из них китайцы да маньчжурцы поделки драгоценные мастерят, статуи да колечки… и золото, сплошь золото, много золота, да такого, что у самого китайского императора слюна бы по подбородку от зависти потекла… древнее золото, вырытое из курганов… похищенное из дворцов… и китайское золото, и монгольское, да и русское тоже имеется… Царское… из Алмазных подвалов Царских дворцов в Москве и в Петербурге… я так богат, капитан, кричит шепотом наш Унгерн, так богат, што, ежели захочу – ежели в Америку какую с тем золотишком рвану на корабле – припеваючи всю жизню жить буду!.. И потомки мои припеваючи жить будут!.. И внуки внуков моих… А вот не бегу я с тем золотом за океан, не бегу, капитан, чуешь!.. А почему ж, пытает Лаврецкий, угли в костре веточкой ворошит. Почему ж не бежишь, генерал?.. И смотрит ему глаза в глаза – так совы глядят в темноту. И барон медленно, чеканно так – капитану: не бегу, потому как – за великую Азию хочу помереть. Вместе со всем азиатским золотом.

Лаврецкий как вскинулся: за великую Россию, может быть, генерал?.. Вы хотели сказать – за великую Россию, наверное!.. Нет, помотал головой Унгерн, нет. За Азию. Россия – часть великой Азии. Россия – азиятская земля, это ж понятно всем давно. А за великую, за царственную Азию и помереть не жалко. И пусть все золото Азии, в случае чего, ежели суждено мне тут косточки сложить, уйдет вместе со мной. Надо будет – в любой реке, в Селенге, в Толе, в Орхоне утоплю. На дно со мной целый мир уйдет. Никому не достанется.

Так и припечатал. Так и отрубил! Глядит белыми своими глазищами в глаза капитану! Да и капитан не лыком шит, очей не опустил. Эка, улыбнулся, эка хватили вы, ваше-ство! Умрете вы или не умрете, а золото все одно опасно за собою возить. Барон окрысился: а где бы вы хотели, штоб я оставил его?! Зарыл?! Закопал?! Поручил другу… верному человеку?! Все друзья – враги. Все верные – Иуды!

Как кинул: «Все верные – Иуды», – так капитан вздрогнул весь, весь белый стал, ажник шея побелела, потом – щеками потемнел… Смолчал…

Я стою, как на часах. Замерз, ажник кишки промерзли. Конь, вот дивно, стоит как вкопанный, тож не шелохнется. Как, думаю, с места-то сдвинуться?.. услышат нас, головы мне не сносить… Генерал поймет, что подслушали его, саблю выхватит, башка так и покатится в снег, в сухую полынь… Лаврецкий выручил. Поднялся, потягивается, разминается. «Костер, – бает, – догорел уж почти, генерал, пора спать, вечернюю зорю уж давно сыграли».

Встали, пошли они, негромко переговариваются, я уж никаво не слышу, дрожу весь под гимнастеркой, снег на папаху нападал, я сам навроде снежной горы стал, коня осторожно в поводу повел, конь, умница, не заржал не разу, даже копытом траву не поскреб, так и стоял, будто б из камня высеченный – таких каменных коней я около одного субургана в Урге видал, из белого солнечного камня коники, в солнечный день так сияют-светятся, инда глазам больно…

Сокровища генерала… Нож с тою бабой на лезвии… Та, Катина, пещера…

Люди, исчезнувшие из Дивизии навеки…

Урга, за кою так смертно боролись, – под красными…

Што ж это такое деется?!.. Или и впрямь Азия – черный колодец, и сгинут тут все наши малые жизнешки, бесследно потонут?!..

* * *

Осип увидел ее издали.

Увидел их обоих. Как они скакали на коне к лагерю от горы Богдо-ул, по пологому, уже заснеженному берегу Толы.

Осип сразу узнал ее. «Катеринушка», – прошептал, и губы его враз пересохли. Все его тело мгновенно покрылось испариной, и он понял, как он волновался о ней, как тосковал по ней, как беспокоился за нее, за ее маленькую драгоценную жизнь – в мешанине, в коловороте схваток и разрух.

Конь скакал свежо, резво, и всадница приближалась. Осип рассмотрел – на коне, в седле, впереди Кати, моталась непокрытая русокудрая детская головка. Девочка?.. Мальчик?..

Отчего-то у Фуфачева на миг сжалось сердце, и он подумал с тоскою: ах, да, ведь все может быть, может быть, это ее ребенок. У такой молоденькой?.. ну да, может быть, она родила в четырнадцать, в пятнадцать лет… Это ее ребенок, и она прятала его где-нибудь поблизости от себя, привезла из Петрограда и прятала у какой-нибудь сердобольной китайской старушки в Урге, и оттого, убежав в Ургу от самою же ею придуманной казни, так долго не появлялась в лагере… Она просто была со своим ребенком, вот в чем все дело…

Когда конь подскакал совсем близко, он разглядел, что ребенок-то большенький, смышленый, лет восьми-десяти. Ну чистый ангельчик, и только! Кудряшки на плечи льются, возле щечек играют. Правда, бледненький шибко. Ну, это устал, они ведь от Урги скакали, видать, без отдыха…

Катя тоже увидела Осипа. Натянула поводья. Мальчик чуть не упал вперед, через холку коня. Осип поймал глазами глаза Кати, как ловят лошадь за шею – арканом.

– Фью-у-у-у… Катерина Антоновна-а-а-а… Вы ли это… а?..

– Нет, это не я, – без улыбки сказала Катя. – Это мой призрак. Сними, Осип, с коня Великого Князя. И помоги мне спешиться.

Фуфачев, потеряв дар речи, протянул руки и принял на руки златокудрого ангелочка. Поставил на землю. Пока оборачивался к коню – Катя сама уже спрыгнула на снег, чуть не запутавшись в стремени.

– Вы… совсем к нам, Катерина Антоновна?..

– Совсем. – Губы ее дрожали. Мальчик, запрокинув голову, глядел на нее ясными, светло-серо-зелеными, как просвеченные солнцем водоемы, наплаканными глазами. Веки припухли, искусанные губы запеклись. Из-под расстегнутой бобровой шубки виднелся помятый воротник матроски. – Где Унгерн?

– Барон-то?.. Да там, у себя, в палатке. Если не пошел кондер из котла пробовать, повара кашеварят… Куда вы, Катерина Антоновна… Катя, куда вы!..

Она повернулась. Она уже бежала по мерзлой земле. Сапожки из ателье мадам Чен стучали по насту полулунными подковками. Из командирской юрты вышел высокий, как оглобля, исхудалый человек в потрепанной желтой княжеской курме, с черной тибетской трубкой в руке. Георгиевский крест лунно, потусторонне блеснул на груди, слева, где сердце. Катя как бежала – так и повалилась в ноги этому человеку, и он уставил на нее белые, с красно-фосфорно горящими точками зрачков, волчьи глаза.

– Простите! Простите меня! Прости…

Она заслонила лицо руками. Барон пожарною каланчой стоял перед ней, и его отросший надо лбом светло-русый чуб трепал ветер.

* * *

Два всадника прискакали к нему в Тенпей-бейшин.

Два всадника крепко сидели в седлах. Глядели на огонь.

Костер горел у ног коней.

Два всадника спешились, и звякнули стремена.

Джа-лама сам вышел их встречать. Два всадника прискакали из самой Урги. Он, Джа-лама, уже получил письмо из Улясутая от тамошнего хубилгана Дэлэб-хутухты – и в письме значилось, что новое ургинское красное правительство, свергнувшее косную старую власть старого алкоголика и маразматика Богдо-гэгэна, предлагает ему занять пост полномочного представителя министра Западной Монголии и выделяет его, Джа-ламы, земельные степные владения в самостоятельный хошун. Читая это письмо, он усмехнулся. Заигрывают! Он не дался в руки Унгерну; не дастся в лапы и новой власти. Красные – ядовитый вех, волчья ягода на склонах горы Богдо-ул. Красная ягода: съешь – и смерть тебе… Однако на письмо надо было отвечать, и он ответил. Ответил, может быть, не так вежливо, как полагается воспитанному в Тибете ламе.

Письмо от Дэлэб-хутухты ему привез человек в кожаной куртке, судя по его выговору, тибетец – он не знал его имени. Он уже не первый раз привозил Джа-ламе срочную и важную, а также тайную почту из Урги и из Китая; он был молчалив, как подобало суровому тибетцу, говорил мало, сухо кланялся. Джа-лама приказывал накормить его на кухне поозами – он отказывался, благодарил: «Я ел в пути, готовил себе пищу на костре». Один кожаный рукав его военной куртки, кажется, правый, был весь изодран, будто когтями. Будто он носил на плече охотничьего сокола. Однажды, когда он в очередной раз привез ему письмо от ламы монастыря Гандан-Тэгчинлин, священника Доржи, и почтительно ждал, когда Дамби-джамцан нацарапает на листе бумаги скорейший ответ, ветер отогнул от его шеи, от ключиц воротник его рубахи, и на его шее Джа-лама увидел черный шнурок, а на шнурке – черный железный знак «суувастик». «О, да ты, молодой тибетец, поклонник древних учений, – уважительно подумал он тогда о молчаливом посланнике, – может, даже Посвященный. Поэтому ты так важно молчишь».

Два всадника медленно подошли к нему. Склонились в предписываемых ритуалом поклонах. Выпрямились. Он ощупывал глазами их неподвижные, словно выточенные из темного дерева, узкоглазые лица.

– Нанзад-батор.

– Дугар-бейсэ.

– Добро пожаловать в мою обитель, – наклонил массивную тяжелую бычью голову Джа-лама. Его лоб был обвязан шелковым ярко-желтым платком. По краю платок тоже был вышит маленькими паучками «суувастик». – Вы из Урги?

– Из Урги, досточтимый Дамби-джамцан.

– Я написал Дэлэб-хутухте, что приеду зимой.

– Зима уже наступила, досточтимый, и проходит уже.

– Я просил в письме прислать мне печать хошунного князя.

– Мы привезли ее.

– Я просил также прислать мне представителя для переговоров. Вы – представители?

Два всадника переглянулись. Снова склонили лбы в поклоне.

– Мы в вашем распоряжении, Дамби-джамцан. Красные – не собаки. Красные – не звери. Красные хотят, чтобы Халха навек покончила с духовной темнотой и вековыми предрассудками и обратилась лицом к свету, знаниям, разумному хозяйству и истинному просвещению. Вы ведь хотите, досточтимый, чтобы Халха была счастлива?

«Счастлива! Вон они о чем! Если я скажу им, что разрушение вековых святынь не есть просвещение, а массовые убийства лам и священников не есть свет разума – что они мне ответят?!»

– Я считаю, что я, как восьмое воплощение великого Амурсаны, всю свою жизнь боролся за счастье моей Халхи.

Он тайком ощупал под отворотом курмы нож. Бедро холодил запрятанный в складки исподнего халата пистолет. Кто их знает, этих посланцев? Низко кланяются, а потом рванутся, выстрелят навскидку. Нет, молчат, озираются, даже вроде бы смущены, подавлены; важно, как императорские павлины, ступают по коврам; ведут себя достойно. Нет, нет, не надо думать о плохом, эти красные монголы – ведь тоже монголы, разве нет?! И ты тоже монгол. И вы трое должны понять друг друга.

В висках подозрительно часто, глухо билась кровь, будто он выпил змеиной водки или японского сакэ. Он пристально вглядывался в гостей. Нет, нет, надо им верить; надо им верить хотя бы сегодня, хотя бы на час, хотя бы – на миг.

– Пройдите в мои покои. Дугар-бейсэ, вам понадобится для удобства отдельная юрта? Вам понадобится отдельная юрта, чтобы отдохнуть, Нанзад-батор?

– Благодарю, почтеннейший. Неплохо было бы после дороги отдохнуть в тишине.

Он приказал слуге Харти распорядиться и поставить юрты в большом дворе близ главного крепостного здания. Максаржав предал его. Максаржав ушел от него к красным. Ну и что, ты хочешь сказать, что тебе отрубили правую руку? Твоя правая рука – с тобой. У тебя ее никто не отрубит.

Он провел гостей в тронный зал. Охранники стояли рядом с его троном навытяжку. Его воины стояли по всем углам зала, стояли вдоль стен, живым вооруженным, грозным квадратом охватывая его, трон и двух посланников. Нет, они ничего не смогут ему сделать. Едва их руки протянутся к оружию, как оба они будут изрешечены пулями… и стрелами. Его воины, кроме винтовок, еще вооружены хорошими степными стрелами, и у многих стрел наконечники пропитаны ядом. Нет, он не бережет свою жизнь. Никогда не берег ее. В Астрахани он сражался против революционных повстанцев бок о бок с Царскими казаками, забыв себя, врезался в самую гущу боя, взмахивал саблей над головами орущих, умирающих. Бой – священен. Умереть в бою почетно, твердил ему всегда Унгерн. То же самое он мог сказать ему.

Еще раз взглянуть на неподвижные раскосые лица. Еще раз улыбнуться – теперь уже дружественно, спокойно… может быть, даже покровительственно.

– Не хотите ли осмотреть оружейный склад?

– Будем польщены. – Дугар-бейсэ слегка поклонился.

– Не хотите ли взглянуть на мои драгоценности? Я готов показать вам собрание редчайших драгоценностей, когда-либо собранных в Азии.

– С удовольствием. – Нанзад-батор улыбнулся одними углами губ.

– У меня в крепости имеется и коллекция уникального боевого оружия. Я собирал холодное и огнестрельное оружие много лет… начал это делать, еще когда жил в России. Такой коллекции, ручаюсь, нет ни у одного крупного коллекционера оружия ни в Европе, ни в Новом Свете. Не желаете взглянуть?

– Если позволите. – Оба посланника снова переглянулись. Кожа дорожных тырлыков скрипнула. Или это скрипнули сапоги? Зачем они так часто переглядываются?

– Отлично. – Джа-лама туже затянул на затылке желтый платок. – Тогда – идемте?

И они пошли по переходам и коридорам его дворца.

Да, дворца, ибо настоящий императорский дворец напоминала его крепость Тенпей-бейшин, ибо он был здесь владыка, и ему подобало жить как владыке, как восьмому воплощению Амурсаны; и слуги низко склонялись перед ним, и солдаты отдавали честь, и денщики распахивали перед ним двери, и часовые у дверей сначала скрещивали штыки, потом их разводили, впуская в заповедные покои его вместе с гостями. О, гость – это священно. Гостя всегда надо уважить. Гостя прежде всего надо накормить, напоить, приготовить ему хороший ночлег, а потом уже водить по сокровищницам и расспрашивать о том, что творится в мире. Обычай был нарушен. Горячие поозы, жареная баранина, сладости, водка и чай их ждали потом, немного погодя. Хороший крепкий сон в наскоро разбитых юртах – тоже. Сейчас ему хотелось похвастаться.

Похвастаться перед красными владыками своими несметными богатствами, своими чудесами; своими драгоценными ножами и кинжалами, ружьями и нунчаками, своими нефритовыми четками и золотыми Буддами – всем, что он накопил, награбил, отвоевал, покорил, пока шел земным путем Дао.

– Я вручу вам девять Белых Подарков, – сказал он, остановившись перед дверью, на которой был начертан красной краской огромный иероглиф «ОМ». – Вы, новая власть, достойны девяти Белых Подарков, что любой уважающий себя владыка преподносит благородным гостям.

Посланники почтительно склонили головы. Он раздул ноздри и почувствовал, как от их потных лиц пахнет чесноком, а от пол дорожных тырлыков – конской мочой.

– На оружейный склад пойдем потом. Здесь, в этой комнате, – моя коллекция оружия. И мои драгоценности в сундуках. Извольте поглядеть.

Джа-лама поднял руку в приказывающем жесте. Стоявший у двери солдат, охранявший сокровищницу, подтолкнул в спину штыком напарника. Тот медленно, вразвалку, подошел к сундуку и открыл крышку. Из сундука в лица гостей и в одутловатое, сизое лицо Джа-ламы, похожее на первобытную личину, брызнули разноцветные, сшибающиеся лучи от золота и самоцветов, там лежавших – в грудах, в кучах. Драгоценные камни играли, соблазняя безумством. Золото тускло светилось, отблескивало кроваво-красным в свете масляных тибетских светильников. Нанзад-батор восхищенно склонился, присел на корточки, взял в руки золотую диадему-ваджру с пятью золотыми языками пламени, взвиваюшимися ввысь. В каждом огненном золотом языке торчал крупный, искусно ограненный рубин. Красные, как кровь, камни бешено сверкали, грани отливали лиловым и густо-розовым.

– Бесценная вещь, – горделиво произнес Джа-лама. – Ваджра со лба знаменитой каменной Ваджрадакини из пещерного монастыря в Аджанте, в Индии. Не правда ли, волшебна? Когда вы смотрите на нее, вы думаете не только о воздаянии. Наша карма всегда с нами. Вы думаете о счастливом прохождении души, которая созерцала и держала в руках ваджру богини, по всем Семи Небесам самадхи.

Нанзад-батор мертвой хваткой вцепился в ваджру. Не мог ее положить обратно в сундук. Из сундука отвесно вверх били слепящие лучи. Сколько перстней… сколько браслетов, сколько золотых змей с изумрудными глазами… сколько статуэток Будд и Тар, их круглые, как мандарины, колени блестят, их золотые плечи горят и вспыхивают… а золотых цепей, соединенных грубыми лазуритами и остро ограненными саянскими гранатами – и густо-вишневыми, и ярко-сине-зелеными, – не счесть… За такие цепи вешают мандалы… А вот тяжелые женские серьги, их здесь целые россыпи – золотые широкие листья лимонника, а гроздья мелких красных ягод – из мелких, маленьких турмалинов, из красной яшмы, из желто-красного сердолика… Великий Будда, он впервые видит такое… Этот бандит, живой Бог, лже-Амурсана, оказывается, несметно богат… Окопался тут, в Маджик-сане, на стыке путей из Монголии в Синьцзян и в Алашанские торгоуты… Засел в крепости, поит и кормит триста семей своих подданных, и это – последние и единственные люди, что отдадут за него жизнь…

Послышался вздох Дугар-бейсэ. Нанзад-батор поднял глаза – и застыл. Его ноги затекли. Он не мог встать с корточек. Джа-лама расхохотался.

В глаза посланников со стены ударили ножи.

Ударили тибетские кинжалы-пурба.

Ударили короткие японские и тайваньские мечи.

Ударили длинные обнаженные японские мечи – для сражения, что могли вести друг с другом лишь самураи.

Ударили коричневые, гладко отполированные нунчаки, сочленения которых были соединены золотыми и серебряными цепями, а в драгоценное дерево вкраплены, как скань в икону, агаты и аквамарины – камни удовольствия и радости китайских принцесс.

Ударили внезапностью яркого света, смертно-серебряного блеска металла: все холодное оружие Джа-ламы, развешенное во всю ширь стены на черных коврах, было обнажено.

– О, – выдохнул Нанзад-батор, – да это великолепно!

«Великолепно. Сюда скачут войска красных монголов и красных тубутов под предводительством красных командиров Дугаржава и Балдандоржа, да еще сто восьмой калмыцкий кавалерийский полк под командованием Канукова. Шапку Канукова украшает павлинье перо с двумя глазами. Он опытный военачальник. Взять Тенпей-бейшин для него – что маньжчурский орех разгрызть. Они успеют?.. Они успеют. Важно, чтобы успели мы».

– Да, это великолепно, – кивнул головой Джа-лама, – не каждый владыка может похвастаться такой коллекцией. Один богатый англичанин предлагал мне продать ее ему. За баснословные деньги. Если бы у меня оказались в руках такие наличные деньги, я стал бы императором… или богдыханом.

– И воплотили бы мечту вашего друга?

– Какого друга?

– Барона Унгерна.

– Я воплотил бы свою мечту. Но, мне кажется, вы уже сами воплотили ее.

«Вы взяли власть. Но это временно. Вы отдадите ее священному воину Ригден-Джапо, если он придет издалека, с предгорий Тибета. Вы, красные собаки, созданы лишь для того, чтобы грызть выкинутые в ямы для отбросов трупы».

– Мы не будем просить у вас продать нам ваши изумительные ножи и кинжалы. Здесь ножи со всей Азии, так я думаю. Это собрание оружия воистину бесценно. Что мы можем сказать при виде такого торжества красоты, созданной для делания смерти? Только склонить головы перед искусством мастеров… и перед вашим старанием, Дамби-джамцан. Собрать столько лучших ножей воедино… Это надо суметь.

Лицо Джа-ламы расплылось в улыбке. Залоснилось удовольствием. Потом улыбка внезапно исчезла, будто стертая серой кухонной тряпкой. Под глазами резче выявились складчатые, обвисшие кожаные мешки, брылы внизу сизых толстых щек свисали, как у собаки, у старого английского бульдога. Нанзад-батор снова, незаметно, переглянулся с Дугар-бейсэ через голову Джа-ламы.

– Мы будем просить вас о другом. Мы будем просить у вас вашего святого благословения.

«Калмыцкий полк с Кануковым, по расчетам, уже близок. Пора. Надо, чтобы он услал отсюда солдат».

– Благословения? – Глаза Джа-ламы сверкнули молнией-ваджрой. – На что?

– На правое дело освобождения народов, за которое мы боремся.

– Извольте.

Он обернулся к охранникам у двери. «Я неверно делаю, что отпускаю охрану? Меня убьют?.. Пусть попробуют. Я отстреляюсь. Нет, эти двое действительно хотят, чтобы я благословил их. У них серьезные лица». Он сдвинул брови. Повел в воздухе рукой.

– Удалитесь! Оставьте нас одних!

Воины склонились в поклоне. Повернулись. Ушли.

Дугар-бейсе встал перед Джа-ламой на колени. Молитвенно, смиренно сложил ладони. Ножи со стены яростно, остро блестели, бросая отсветы и блики на их халаты, лбы и руки. Джа-лама простер над его головой обе руки. Узел на его желтом головном платке ослаб, и он подумал: сейчас платок упадет, жаль, что я некрепко подтянул узел.

«Зачем я протянул обе руки. Зачем. Надо было одну руку оставить на бедре. На рукояти пистолета».

– Гнайс луг ги тенг ла лэн танг тсар, – тихо сказал он по-тибетски, держа ладони опущенными вниз над склоненным затылком Дугар-бейсэ. – Я послал Ему весть по ветру. Я послал Великому Будде весть по ветру о том, что еще одна душа просит у Него Его великого благословения, а я, недостойный Дамби-джамцан, лишь передаю…

Он не договорил. Быстрее ветра, быстрее прыжка рыси Дугар-бейсэ выпрямился и схватил Джа-ламу за запястья. Нанзад-батор выхватил из кобуры наган и навел его Джа-ламе в затылок.

И выстрелил – в упор.

Оба посланника смотрели, как грузное тело обмякает, как падает на пол, под стену сверкающих ножей. Глаза, закатываясь, вылезая из орбит, остановились на блистающем обнаженном лезвии чуть выгнутого японского меча – того, которым самураи обычно делают себе харакири или сеппуку.

– Кончено, – выплюнул сквозь зубы Нанзад-батор и воскликнул: – Берегись!

В двери ворвались два отосланных Джа-ламой охранника. Нанзад-батор и Дугар-бейсэ безжалостно расстреляли их – они не успели сорвать с плеч винтовки.

Они выскочили в коридор. По коридору уже бежали люди с факелами в руках, бессвязно кричали: «Стреляют!.. В крепости стреляют!..» Под ноги им в полутемном коридоре метнулась собака. Огромная, рыжая китайская чау-чау. Любимая собака Джа-ламы. Он звал ее – Пламенная. Дугар-бейсэ прицелился и выстрелил Пламенной в ухо. Собака, визгнув, подпрыгнула и свалилась к ногам военкома, и он наступил сапогом на ее красное мохнатое ухо.

Они скатились по лестнице вниз. Им в спины уже стреляли. Уклоняясь от выстрелов, они дали залп вверх – сигнал затаившейся у стен крепости калмыцкому войску. Сами, стреляя, бросились к оружейному складу. От них шарахались, бежали прочь солдаты, подданные Дамби-джамцана. За крепостной стеной послышались дикие крики, шум и топот копыт, частый грохот выстрелов. Кануков наступал. Они успели.

Джа-лама с размозженным затылком лежал в своей сокровищнице, и его верное оружие, сверкая со стены, молитвенно молчало над ним.

После того, как Тенпей-бейшин был взят красными войсками, монгольские военкомы собрали под утренним небом всех жителей крепости и на глазах у них казнили четырех приближенных Джа-ламы и хамбо-ламу – крепостного настоятеля. Выгребли из сокровищниц и закромов, из надежно спрятанных сундуков и из опечатанных шкафов и сейфов все драгоценности, золото, утварь, оружие, тщательно упаковали и погрузили тюки на лошадей и верблюдов, чтобы везти в Ургу. Нанзад-батор зычно возопил, стоя перед молчащим, понурым народом: «Весь скот преступного Дамби-Джамцана, именовавшего себя живым Буддой, мы раздаем вам! Берите и делите лошадей, коров, быков, овец и верблюдов! И уходите с ними куда глаза глядят! Мы добрые! Мы дарим вам жизнь! Уходите с миром и хозяйствуйте на новых местах! А крепость мы сожжем! Так же, как ее хозяина!»

На крепостной площади разложили костер. Натаскали сухого хвороста, сухой травы, из-под снега выкопали залежи сухого коровьего навоза. Труп Джа-ламы положили в сухостой и кизяк, поднесли пылающий факел. Огонь на морозе, на ветру занялся почти мгновенно. Нанзад-батор подскочил и одним ударом сабли отсек бывшему святому воину голову. Дугар-бейсе подскочил с другой стороны и рассек коротким ножом грудь мертвеца. Пальцы нащупали под сколькими кровавыми ребрами сердце. Древний обычай. Степной ритуал. Сердце врага достается победителю.

Вырвав сердце Джа-ламы, Дугар-бейсэ стоял с ним в высоко воздетой руке, молча обводя глазами людей, толпящихся на площади. Костер трещал, взвывал, разгорался сильнее. Нанзад-батор насадил голову Джа-ламы на пику и тоже поднял высоко вверх. Глядите, люди, вот вам ваш бессмертный святой; вот вам ваш живой Будда, что в огне не горит, в воде не тонет.

Когда Тенпей-бейшин брали красные войска, им пришлось сразиться не только с подданными Джа-ламы, но и с частями из Азиатской дивизии Унгерна, подоспевшими на подмогу. Унгерновцы отступили. Их было слишком мало для того, чтобы справиться с приведенными сюда красными тубутами и с Калмыцким кавалерийским полком.

В толпе на площади стоял человек в кожаной куртке с изодранным плечом. Он молча глядел на голову Джа-ламы, вздетую на пику. На его твердом смуглом бритом лице не отражалось ничего. Ни торжества. Ни печали. Ни ярости.

«Когда-то давно, в молодости, ты, Дамби-Джамцан, съел в Тибете листья от знаменитого, одиноко растущего в горах Дерева жизни, дающего бессмертие. Ты не знал истинной тайны бессмертия, несчастный. Ты, живя, лишь мутил воду вокруг себя. Ты не знал техники жизни и не знал таинства смерти. Поэтому я не уверен, в бардо ли сейчас ты. Ты – не в тибетском бардо, не в христианском Раю или Аду, не в Нижнем Мире хакасов и уйгуров. Твоя душа навеки будет бесприютной. Она будет скитаться под Красной Луной и жечь отравой сердца тех, кто рвется к власти и богатству любой ценой. Ты мог запросто оставить двойника в крепости и бежать. Но ты не сделал этого. Твоя голова – на пике. И это есть последнее и единственное твое торжество».

Красная бездна

Умирая, ты можешь иметь связь с любым живым существом в подлунном мире.

Лама Йонгден

Иуда быстро спешился у палатки командира Виноградова. Потрепал по морде коня. Он был сильно бледен – это было заметно даже в сумерки, в поздний час, когда в лагере дивизии горели костры у юрт и палаток.

Он вспомнил, как впервые, с наклеенными усами, явился сюда, в лагерь. Это было недавно… или очень давно?..

Время. Непостижная уму материя. Тающий на губах снег богов.

Солдаты затаились. Казаки не роптали – молчали. Нынче генерал избил до полусмерти есаула Клима Верховцева. Есаул отлеживался в палатке, стонал – стоны разносились далеко по лагерю. Иуда привязал коня к вбитому в снег колу, раздвинул брезентовые крылья палатки.

– Эй, кто есть?.. – Он старался говорить как можно тише.

– А, капитан Лаврецкий!.. – Из тьмы палатки навстречу Иуде поднялся полковник Виноградов. – Заждались. Как дела во взятой красными Урге?.. Господи, как вы передвигались там?.. Монголы не поняли, что вы – унгерновец?..

– Нет. Не поняли. Я проскакал через заставу беспрепятственно. Меня приняли за своего – кожаная куртка, наган, вместо кепи я напялил картуз, надвинул его на глаза.

– И пароль не пытали?..

– Я прокричал им что-то невнятное по-русски. Нечто воинственное. На заставе – одни монголы. Кажется, пьяные. Мое счастье. Поют, пьют, гуляют. Шутка ли – красная Урга. Торжество Сухэ-батора. Как переменчив мир, полковник. Эти недогадливые большевики не всунули ни одного русского пентюха в охрану города. Мой конь промчался мимо глупых пингвинов на полных парах. Откровенно говоря, я думал, полковник, что мне выстрелят в спину.

– Вам или коню.

– Неважно. – Иуда закрыл за собой полог палатки, подвязал тесемками. – Рубо здесь?

– Я здесь, – раздался низкий голос, почти церковный бас профундо, из глубины палатки. – Не зажигаем света, капитан. Плохо дело. Плохое пространство вокруг. Тяжко дышать. Невыносимо более.

– Где барон? – Иуда опустился на нищую, тощую подстилку. «Вот уже и матрацев в дивизии нет, спят на жалких тряпках», – сцепив зубы, подумал он. Вести армию в Тибет! Унгерн окончательно спятил. Нищие, обтрепанные, голодные… сходящие с ума при виде жареного коровьего?.. – нет, лошадиного мяса… износившиеся, с дырами в сапогах, в просящих каши валенках, с ружьями без патронов, с пулеметами без пулеметных лент… со свечками, что лепят из стащенного в бурятских и монгольских улусах бараньего жира… Жамсаран тоже был нищим, хочет он сказать, идиот?!.. «Он ничего не хочет сказать, Иуда. Он уже ничего не хочет сказать. Он уже все сказал».

– Барон в своей юрте беседует с ламами.

– О чем?

– О своей судьбе, должно быть. Может, они гадают ему, ха-ха, по костям, по внутренностям убитой птицы. – Виноградов хохотнул. Подпоручик Рубо был другом казненного Ружанского. Он не мог простить барону ужасной казни друга. – Нам, господа, гадать уже некогда. Давайте разложим все по полочкам, как все будет.

Иуда облизнул пересохшие губы. На миг перед ним встало хитрое, с залысинами, ушлое, гладкое как яйцо лицо Разумовского – Егора Медведева. Все внезапно выявилось, высветилось перед ним ярко, ослепительно, будто озаренное мучительно-бело-зеленой, как в фотографическом ателье, вспышкой магния. Каждый тянул одеяло на себя. Каждый – прилагая усилия – выкаблучиваясь – истязая себя и других приступами хитрости – жаждой получить немыслимые деньги в мировой заварившейся каше – деньги за предательство, за ужас, за кровь, за нахальство, за подлог, за двуличие, за сдергивание и за надевание, но прежде всего – за пошитие личин и масок – тянул на себя одеяло успеха и выигрыша в опасном заговоре, делая ставку то на темную лошадку, то на светлую, издалека видную в кромешной тьме.

Медведев тянул одеяло на себя. Он играл в игру не с ним – с англичанами! С Биттерманом. С Фэрфаксом. С мистером Рипли. С Крисом Грегори. У англичан водилось больше денег, чем у Унгерна, – а значит, больше, чем у Иуды. Медведев клюнул… ты же помнишь, Иуда, на что он клюнул. Он клюнул на золото Унгерна.

Золото Унгерна! Не миф ли это, опомнись, Иуда!

«Она… Она говорила мне, шептала, что – не миф. Ей… еще Трифон… живой… рассказывал…»

– Давайте. Давайте разложим. – Он обвел зверино светящимися в полутьме глазами сидевших перед ним офицеров. – Начнем мы?

– Да. – Виноградов наклонил крупную седеющую голову.

– Сколько командиров частей настроены против Унгерна и участвуют в заговоре?

– Почти все. Те, кто не хочет его убить, выражают желание бросить его ко всем чертям и двинуться на восток, в Маньчжурию.

– Кто верен ему?

– Бригадир Резухин.

– Когда барон отдал приказ выступать на юг, в Гоби?

– Завтра.

– Вы, капитан… – Подпоручик Валерий Рубо, юный, румяный, несмотря на недоедание, пышущий отвагой и дерзостью, хоть сейчас – на коня и в атаку, бесстрашный бесшабашным бесстрашием молодости, прожег Иуду глазами. – Вы… убьете… его?..

Иуда пытался в темноте поймать взгляд горящих глаз подпоручика. Удалось: поймал. Они глядели глаза в глаза. В палатке было только слышно хриплое, будто храпели кони, дыхание троих молчащих мужчин.

– А вы хотите, чтобы он убил вас? – Звон молчания. Тяжело дышат. Взгляды во тьме сшибаются, как копья, как штыки в рукопашной. – Чтобы он убил ваших друзей? Женщин? Ни в чем не повинных простых людей, бурятских крестьян из улусов, китайцев, монголов? Чтобы он повесил вас головой вниз на Китайских воротах?!

– Нет. Нет, не хочу.

Подпоручик Рубо не опустил голову. Глаза мужчин, как глаза зверей, светились во мраке. За пологом палатки стояла, как черная вода в проруби, тяжелая ночная тишина.

Ганлин играет

Я хочу узнать, что суждено.

Я не хочу кануть камнем на дно.

На дно времен, что я не проживу.

На дно жизней, что я не увижу.

На дно глаз, что я не поцелую, дрожа от любви; что я не выколю ножом, дрожа от ненависти.

Я хочу узнать, что ждет меня и мою Дивизию. Мою Армию. Мою Войну.

Мою собственную Священную Войну, что я веду против восставшего на Священное Мирового Зла.

Я знаю, что Священное – вечно. Это азбука бытия.

Но я хочу знать, хватит ли у меня сил. Исполню ли я завет. Подниму ли непосильный груз.

Человек силен. Но Бог сильнее его.

А судьба сильнее человека и Бога.

Судьба. Моя судьба. Я люблю тебя. Я ненавижу тебя. Я хочу знать меру моей вины и твоего прощения.

Они сказали Резухину: бери командование! Барон – уже полутруп. Он свое отыграл. Не играй в преданность! «Вы предлагаете мне – предать?» – процедил он, поочередно взглядывая в глаза им – капитану Лаврецкому, полковнику Виноградову, подпоручику Рубо, артиллеристу Маштакову. Ишь ты, чистый, пожал плечами Рубо. Не хочет мараться. «Не мараться не хочет, а искренне предан нашему чудовищу», – отчего-то с горечью и болью, с неожиданной завистью подумал Иуда. Это мысль пронеслась в голове слепящей двузубой молнией – и умерла во тьме. Люди сидят на конях. Темная, теплая февральская ночь. Снег проседает. Ноги коней по бабки вязнут в снегу, в подламывающемся насте. Звезды предательски мигают, весело, полоумно валятся с зенита – вниз. «Капитан Безродный, арестуйте изменников!» – дурным голосом, надсадно кричит Резухин, шаря безумным взглядом по строю, по лицам молчащих людей, оборачиваясь к Безродному; у того дрожат руки, он… «Ты тоже с ними?!» – умалишенно вопит Резухин, и из передних рядов – первый выстрел. «А-а-а-ах, твою ж мать, ногу прострелили…» Резухин, истекая кровью, поднимаясь с подмерзлого сырого снега, кричит, и голос его срывается, как у соловья-тенора на императорской сцене в былые, уже канувшие в вечность времена: «Ко мне-е-е, моя верная сотня!» Люди расступаются перед ним, бегущим к ним, истекающим кровью. Снег в крови. Красная кровь – на белом снегу. Красный иероглиф – на белом знамени Чингис-хана. «Китайцы, спасите!» Китайцы отступают. «Татары, где вы!» Татары отворачиваются. «Вы все в заговоре!» – истерически орет Резухин, и по его щекам текут слезы, и лицо его – страшная маска, и все в смятении и смущении отворачиваются от нее.

А это ж кто там такой?! А это ж казак наш, ух ты, явился не запылился, Николка Рыбаков собственной персоной! Идет-ковыляет! Проталкивается ближе, расталкивает народ локтями. «Ах ты, сердешный, болезный… Ах ты, наш бригадир родимый… Ах ты, ноженьку ему прострелили, звери-нехристи… Ай, пустите, люди добрые, пустите…» Все ближе, ближе, давай, давай, подходи, казак, может, ты добрый вправду, лекарь либо знахарь, может быть, кровь заговоришь, спасешь. Ух, близко как ты! Подле лежащего на спине бригадира. Наклоняешься. В лицо ему всматриваешься, будто бы самоцвет на просвет разглядываешь. От боли он корчится. Ранен. А ты – от боли не корчился, когда тебя – наотмашь – он в строю бил?!

Никола Рыбаков стоял с минуту, глядел на распростертого на снегу Резухина, на кровь, льющуюся на снег из раны. Перекосилось лицо. Борода сбилась набок. Выхватил саблю Никола из ножен. Ахнули люди одновременно с замахом сверкающей сабли, выдохнули – с опусканьем ее. Х-хак! Голова Резухина покатилась прочь от туловища по скользкому, переливчатому, как перламутр, бугристому насту. И темная, темная, как вишневая староверская наливка, густая кровь хлынула, уже не стесняясь, нагло, нахально – из разрубленной шеи – людям да коням под ноги, клокоча, пузырясь.

Люди в ужасе отступили. Кто-то заорал, оборвал крик. Послышался топот убегающих ног. Иуда поднял наган, выстрелил в воздух. «Панику прекратить! Слушай мою команду! Выкопать могилу бригадиру Резухину! Похоронить с почестями! Через сто метров – юрты лагеря Бурдуковского! Его будет обстреливать полковник Виноградов! Частям собираться у дороги! Пушки – тащить! Запрягать лошадей! Раненых – в подводы! Татарская сотня, кто командир?! Команду на татарский – перевести!»

Разноязыкие команды выкликались, повисали в ночи. Лошади ржали.

* * *

Машка, крадучись, осторожно подошла к палатке Кати. Барон распорядился разбить ей не юрту – палатку: юрт уже в лагере не было. Она спала там на положенных друг на дружку двух старых тощих железнодорожных матрацах, украденных с остановленного когда-то на Транссибирской магистрали поезда. Блестящая Катя Терсицкая, цвет петербургских балов… Как изменилось время. Как изменилась судьба! Но ведь время не стоит на месте, и неизвестно, что будет завтра. Может быть, завтра будет еще хуже, еще страшней, и нынешнюю жизнь мы вспомним как пресветлый Рай!

Машка просунулась в палатку и негромко позвала:

– Катерина Антоновна… а Катерина Антоновна!.. Спишь?.. Проснись, Катя, дело опасное!.. Живо просыпайся!

Катя с трудом оторвала голову от грязной, скомканной подушки, набитой полынным сеном. В палатке стоял крепкий, горький полынный дух. «Трифон любил полынь, – зло подумала Машка, – всегда просил то меня, то Катьку заваривать ее… вместо чая…» Она села на корточки и подхватила Катю под мышки. Катя терла лицо руками, пытаясь проснуться скорее.

– Хочешь, холодной водой тебя оболью?..

– Не надо… Что стряслось?..

– А то. Барона, суку, будут нынче под корень косить! Все! Отпрыгался! – Машка выматерилась, сплюнула вбок, утерлась рукой. – Укатали сивку крутые горки! Слава тебе Господи! – Она широко, по-мужицки, перекрестилась. – А нам, слышишь, подруга, нам бежать надо. Ты – первая. Я – потом. Обо мне – не думай… Конь твой после ночи свежий… На, читай!

Она сунула Кате в руки записку. Нашарила в полутьме керосиновую лампу. Зажгла; прикрутила фитиль. Тусклый печальный свет осветил Катю, ее заспанное румяное лицо, ее распущенные, перепутанные, как светлое сено, волосы, падающие на щеки, на грудь, на листок бумаги, что она подносила к самым глазам, разбирая слова.

– Господи, ничего не понимаю… Ничего, Господи!.. Кто это писал?.. Когда я должна ехать?.. Куда?..

– Здесь все черным по белому, матушка, глазыньки-то разуй, – сердито бросила Машка, взяла лампу и ближе поднесла к трясущемуся в руках Кати листку бумаги. – Адресок тут прописан ургинский! Туда и покатишь! И чем живей, тем лучше! Шкуру свою спасешь! – Она поставила лампу на брезентовый пол палатки. – Одевайся!

Машка кидала ей ее разбросанную по палатке одежду – платье с кружевами, теплую кофту с подставленными ватными плечиками, исподнюю рубаху, панталоны, пояс, чулки – белые, ажурные, облизнулась Машка, ну да, от мадам Чен, она-то у нее тоже в свое время исподнее покупала, – беличью шубку, которой Катя укрывалась от холода, и Катя все это, все вороха одежд, ловила руками, прижимала к себе, беспомощно оглядывалась на стены палатки, будто оттуда на нее уже наставлены оружейные дула, – и одевалась, одевалась судорожно, боязливо, быстро, как одеваются солдаты по тревоге, стараясь попасть крючком в петельку, пуговицу скорее застегнуть…

– Ботинки шнуруй! – крикнула Машка повелительно. – Или я тебе буду шнуровать?!

Катя вскинула испуганное лицо.

– Это не ботинки, а сапожки… Они без шнурков…

– Тем лучше! Ну, готова?! Давай, скачи в Ургу… Не вздумай возвращаться! – Она поморщилась, будто хотела заплакать. Резко растерла лицо ладонью. Шумно выдохнула. – Здесь таковское будет… Каша здесь будет, смертоубийство! Унгерн со своими будет драться до последнего, отбиваться, я знаю… Но уже много народу отвалилось от него. Слишком много крови он, вурдалак, из людей высосал, не рассчитал. Поэтому… не поворачивай назад! Уходя, никогда не возвращайся! Это закон! Ну ступай, ступай, пошевеливайся…

– А мальчик?.. Что будет с мальчиком?.. С Великим Князем?..

– Не твоего ума это дело, Катя… Ты его не рожала…

– Маша, я возьму мальчика с собой!.. Дай мне это сделать… пожалуйста…

– Ты полоумная, что ли?! Шевелись!

Она вела, толкала Катю к выходу из палатки, согнувшись в три погибели, чтобы не задеть головой брезентовый обвисший потолок, и Катя, опять затравленно, как соболенок, оглянувшись, оглядев темное, нищее пространство кочевого маленького дома, сказала тихо:

– Но ведь взять с собой что-то надо… из еды, деньги… У меня денег нет… Я даже не смогу купить хлеба в хлебной лавке в Урге… и подарок этому Харти…

– Вон, о вежливости думаешь! – Машка порылась в кармане юбки, выгребла оттуда несколько огромных мятых купюр. – Бери, это монгольские! Все купишь, что надо!

Катя с изумлением уставилась на Машку.

– Откуда такие… большие деньги?.. Тебе… Унгерн дает?..

– Ах, ну перестань пытать меня, – Машка отвернула голову, как отворачивает ее попугай в клетке, когда ему предлагают заплесневелое зерно. – Это не твое дело! Есть у меня деньги! Дают – бери! А бьют… беги, конечно…

Она не могла сказать ей, что эти деньги ей дает Иуда. За шпионство. За предательство. За работу. За ежечасный страх раскрытия и расстрела.

Она не могла сказать ей, что по ночам – и это всегда внезапно, она не знает, когда это произойдет в следующий раз – к ней в юрту приходит человек в маске, властно и грубо овладевает ею, бьет ее плетью, терзает, связывает, взнуздав, как коня, продев ей в зубы ремень конской сбруи, и, насытившись ею, напоследок ударив ее по щеке, как последнюю дрянь, уходит, развязав ей руки и ноги, и она после его ухода под подушкой находит купюры, много купюр, и они странно, сладко пахнут медом, и липкие, будто бы деньги пчеловода, – а ведь ближайшие пасеки отсюда далеко, у лесистых предгорий горы Богдо-ул.

Ей платят двое. Одного она знает; другого – нет. Ее работа тяжела. Катька, чистая дура, и ведать не ведает… У всякой бабы – своя жизнь. Свои слезы.

– Спасибо. – Катя попыталась положить деньги во внутренний карман беличьей шубки, но Машка, огрызнувшись, каркнув, как ворона, схватила деньги, грубо, больно затолкала Кате за пазуху, под лифчик:

– Дура! Вот сюда! Чтобы не обчистили тебя так скоро! В Урге, знаешь, – щас воришки одни, все беспризорниками кишит! Так и норовят где-нибудь что-нибудь слямзить…

Они выскочили из палатки. Морозный воздух опахнул их лица. Машка плотней запахнула старую кофтенку с блестящей серебряной нитью. Ах, кабаре, ах, блаженные мясные, блинные, кофейные запахи «РЕСТОРАЦIИ»… Девок, должно, давно всех поубивали… Перестреляли, как зайцев на осенней охоте… Кто погиб под клиентом, кто – не понравился баронским бойцам… Кого к стенке красные поставили за все хорошее… Женщина – орудие в руках мужчины. Шпионский заработок – верное женское дело. Глашка, ведь и ты шпионила! Иринка, а может быть, и ты!.. Где вы теперь, девочки, куколки нарумяненные, пташки залетные?!.. На черта им вся эта Азия… эта страшная Монголия… А чем красная Сибирь лучше?!.. Там тебя в клочья изорвут на клопиных матрацах красные командиры и комиссары, а потом – как Унгерн Лизу Ружанскую – и солдатам потешиться отдадут… Хочешь такой смерти, Машка?!.. Мало видывала смертей – своей отпробовать захотелось…

– Вон твой конь. Тебя узнал. Ах, зверюга, животина!.. заржал, хозяйку почуял…

Это был не Гнедой. Катин Гнедой провалился во время, растворился впотьмах там, в Урге. Это был тот конь, которого в поводу привел тогда, в тот день захвата Урги, на храмовую площадь лама Доржи. Катя звала его – Чалый, по масти, а то и просто – Зверик. Она подошла к нему, погладила морду.

Звезды совершали огромные круги над спящим лагерем. Все затаилось. Мир спал. Мир ждал. Сияющие далекие миры водили хоровод вокруг небесного Золотого Кола, Полярной звезды, над бедным и нищим, несчастным земным миром, погрязшим в крови и распрях, не знающего, как раз и навсегда прекратить ужас братоубийственной бойни. Может, Иоанн Богослов прав, и нужна одна-единственная, страшная Последняя Бойня, а потом – великая тишина, чтобы все наконец прекратилось и настало, при восходе солнца, светлое Тысячелетнее Царство праведных, золотой век, по коему так вечно плачут люди?

– Садись… Я поддержу тебя…

Машка подставила Кате, когда она садилась в седло, ладонь, как сделал бы это мужчина: наступай! Обопрись! Прыгай!

– Я не смогу… Я раздавлю тебе руку… У меня сапожок грязный…

– Ты… кисейная барышня!..

Катя внезапно наклонилась и поцеловала голую, грязную Машкину руку, грубую, красную, всю в шрамах, крошившую лук на кухне, державшую саблю, сжимавшую наган, гладившую срамные мужские телеса, красившую театральным гримом свои губы и веки и щеки певичек-подруг. Руку, выходившую ее, спасшую ее от верной смерти в больном тяжелом бреду. Руку, давшую ей деньги на дорогу и задавшую рано поутру овса ее коню. Поцеловала – и стремглав, одним порывом, сама, без Машкиной помощи, вскочила в седло. Натянула поводья. Слегка ударила коня в бока пятками.

– Прощай, Маша…

Горло перехватило. Небо наливалось розовым. Вот-вот солнце встанет. Пора!

– Прощай, Катерина! Не поминай лихом!

Катя повернула коня к Урге, снова ударила его в бока пятками, посильнее – и поскакала, по наезженной тропе, вон из лагеря, к ургинскому широкому тракту. Небо разгоралось все сильнее. Белые рисины звезд таяли, исчезали в находящей с востока красной волне зари. Стук копыт становился все тише, все глуше. Машка подняла руку и перекрестила далекую всадницу, другою рукой утирая обильно текущие слезы с захолодавшего, красного на ветру, опухшего от выпитой ночью, в одиночку, втайне, китайской водки, побитого жизнью лица.

* * *

– Когда мы нападем на него?

– Сегодня.

– Кто нужен вам в первую очередь?

– Четыре офицера и десяток казаков.

– Кто будет поднимать людей?

– Андреев. Суровцев. Ерофеев. Несвицкий. Вы. Я.

– При любом исходе дела – удача или провал ждет нас – будем двигаться к Джаргалантуйскому дацану, от Толы – к Селенге, к бродам. Так решено.

– Да, так решено.

– Костерин с бригадой будет ждать нас на правом берегу Селенги три дня, потом уйдет. Это будет значить…

– …что мы все погибли.

– Но ведь этого не произойдет.

– Да. Этого не произойдет. На нашей стороне много людей. За барона вся Дивизия уже не встанет.

– Седлаем лошадей?

– Седлаем. Тьма какая, хоть глаз выколи.

– Знак к наступлению?

– Четыре выстрела. Виноградов должен сделать четыре орудийных выстрела по юрте Бурдуковского.

Табачный дым светился во тьме потусторонним, опаловым светом, разводами перламутра, как раковины с Желтого моря. Мужчины больше ничего не говорили. Докурив, загасили сигареты. Первым встал Иуда, отодвинул брезент палатки. Звезды и снег ударили ему в лицо всей сияющей жестокостью равнодушного космоса.

Лошади были быстро оседланы. Люди спешили. Огней не зажигали. Напряжение сгущалось, росло с набеганием широких, розово-красных волн рассвета. Четыре залпа орудия словно взорвали умирающую ночь. Люди взорвались тоже. Кровь, возжаждавшая свободы, взорвалась в них. Войско поднялось, покатилось лавиной. Люди повалили к дороге, к ургинскому тракту, таща за собой лошадей, пушки, пулеметы, тачанки, кони тянули телеги и подводы с ранеными, скакали башкиры, татары, монголы, тубуты, русские казаки, бурятские конные, кричали, окликали друг друга, понукали коней, ругались на разных языках, и все это бурное море взметенных восстаньем народов текло на восток, к юртам Бурдуковского и барона.

«А куда нас всех ведут-то?..» – «А, друг ситный, похоже, красные на нас напали!.. Ружжо-то с собою в порядке?.. Защищаться ить будем!..» Казаки щурились во тьму, хлестали коней по крупам нагайками. Сабли били лошадей по бокам, всадников – по ногам. «Эй, паря, а каво замышляют?..» – «Да барона укнокать норовят!..» – «И-ишь!.. А он-то сам нас потом – таво… не укнокает?..» – «Выстрелы слыхал, ты, бык мирской?!.. Оглох, што ль?.. Начало-о-ось!..»

Он обвел лам глазами. Всматривался в каждого.

Ламы молчали.

Ламы не спали всю ночь – они пытались, путем воззваний и молений к Будде, достоверно предсказать и воочию увидеть в туманной дали всепоглощающего времени его судьбу.

Судьбу его – и его войска.

Будда не подавал знак. Тары безмолвствовали. Докшиты молчали. Небо не склонялось к их просьбам.

Мрак и молчание – тоже знак, однако.

«Ты будешь стоять перед черной пропастью, о цин-ван», – только и смог произнести старый, коричневый как старый дуб, сухолицый, весь в складках глубокий морщин, лама из храма Мижид Жанрайсиг.

Черная пропасть? О, это по-нашему. Он сразится с черным драконом?.. Он ступит на черный путь без возврата?..

Он уже сразился. Он уже ступил.

«Что меня ждет, вы, Посвященные?!»

Старый лама – единственный – встал из круга сидящих, молча уставивших глаза на огонь жаровни лам и сказал, чеканя слоги по-тибетски:

– Цин-ван, готовься. Небо занавесилось черным шелком. Золотой Кол выдернул Махагала, для того, чтобы сражаться им, как копьем. У тебя есть в груди мужество?

Унгерн усмехнулся. Белые глаза вспыхнули.

– Ты – меня – спрашиваешь!

– Тогда нам нечего тебе сказать.

Ламы были слишком напряжены, он это чувствовал. Ламы ловили звуки, шорохи напряженным слухом. Вытягивали шеи, внимая. Закрывали глаза, молясь.

Внезапно прямо рядом с его юртой, во мраке раннего зимнего утра, раздались выстрелы. Он отчего-то подумал – вот они, те таинственные преступники! Похитители его людей! Они проявились, вышли на свет!

Вскочил. Схватился за рукоять пистолета, расстегивая кобуру.

Голоса. Голоса! Голоса его людей! Его офицеров! Его солдат!

Ламы переглянулись. Раскосый старый лама печально посмотрел на него.

– О ты, страшный, ярко горящий, как предвечный Огонь при Конце Мира…

– Дьявол! – Дуло пистолета глядело ламе в лицо. – Конец – моего мира?!

Рванулся к двери юрты. Выскочил наружу. Пули, просвистев около него, прошли мимо. Вонзились в землю. Прострелили шкуру юрты. Улетели в снега, в небо.

Все, стрелявшие в него, промазали.

У стрелявших в него дрожали руки.

Они расстреляли все пули из всех патронов, бывших в барабанах – и не попали в него.

Он стоял в предрассветной тьме, стоял свободно, прямо, во весь рост, не прячась, не таясь, словно насмехался над убивавшими его. Вот они, он видел их – на расстоянии шести-семи шагов.

Предатели.

Виноградов. Несвицкий. Рубо. Суровцев. Ерофеев. Лаврецкий.

Лаврецкий, и этот с ними, новый…

– Стреляйте! – крикнул он громоподобно и медленно поднял свой пистолет. – Что же вы не стреляете, трусы?! Вы, шакалы?! Красные собаки?! А?!

Стрелявшие попятились. Упали на четвереньки. Ползли на животах прочь, в кусты за палатками. Не пригнулся, не упал на землю только один Лаврецкий. Миг он глядел в глаза барона. И барон – в его глаза.

И, вскинув выше пистолет, Унгерн стал стрелять.

Он стал стрелять в тех, кто полз по земле.

В того, кто стоял – ни выстрела.

А сзади уже бежали. И другие, обозленные, возбужденные, науськанные командирами, стреляли в него – из-за куполов юрт, из-за спин дико ржавших лошадей.

«Вот оно. Так должно было быть. Вот она, черная бездна. Ламы все чуяли. Я что-то делал неверно. Неправильно я что-то делал. Я хотел держать время, своих людей и всю Азию в жесткой железной рукавице рыцаря. Мое рыцарство не удалось мне. Но ведь все мои предки умерли в бою. Вот он, твой последний бой, барон Роман Унгерн фон Штернберг. Гляди в лицо своей смерти! Род свой – не посрами!»

Перед лицом гибели он думал не о том, сколько людей в этой жизни погубил он сам. Скольких забил палками. Скольких повесил. Скольких послал под пули. Скольких уморил голодом. Скольких – в походах – застрелил, чтоб не мучились от воспаленных ран, отправил под лед, бросил замерзать в снежной пустыне. И ради чего? Ради своей великой идеи – Азия, Азия превыше всего.

Он думал о том, как бы ему остаться храбрым и благородным перед Неизбежной Чернотой, как – не ударить в грязь лицом перед Вечной Белизной.

Он был озабочен тем, как достойно встретить смерть.

Отстреливаясь, он вспомнил о том, что у него под полой княжеской желтой курмы, за отворотом, зашита крошка цианистого кали, что он отобрал когда-то у подосланного к нему китайцами хорунжего Немчинова. Что лучше – яд или пуля?! Что достойней рыцаря?! Яд хорош для несчастного влюбленного. Он воспользуется ядом, только если его возьмут в плен. Но до плена не дойдет. Он умрет в бою. Иначе не может быть.

Быстрее полета пули, стремглав он вскочил на свою белую кобылу Машку, топтавшуюся возле юрты. Возвысился над седлом ярко-желтой живой башней. Сивая стриженая голова проткнула розовеющее небо. Гикнул оглушительно. Машка взяла с места в карьер. «А Машку до сих пор не подстрелили, и это удивительно, – подумал он счастливо, – видать, она тоже заколдована против пуль, как и я. Ну, где же ты, моя пуля! Моя последняя пуля! Приди! Молюсь о тебе!» Копыта кобылы застучали по мерзлой дороге, он несся во весь опор, и за ним и бежали, и скакали, и стреляли в него люди – его люди. Бывшие его люди. Бывшие его бойцы. Теперь уже – не его.

«Так, сволочи. Так! Хорошо! Все мимо! Ни одна пуля не настигла меня! Я – заговоренный! Лама Доржи был прав! И Ташур – прав! Рассвет, я умру на рассвете… Ли Вэй, дорогая, ты говорила: рассвет – наилучшее время суток, когда можно проститься друг с другом без слез, взирая на восходящее солнце, как на алый пион в твоей руке…» Он скакал на юг от лагеря. В сторону Тибета.

Вот так он скакал бы в Тибет.

В Тибет, куда он так хотел повести свое войско.

В Страну снегов, сверкающих, как драгоценные рубины, под красным ослепительным солнцем рассвета.

Он скакал туда, где кучей малой, людским бушующим морем катились, мешая сквернословие и языки, коней и повозки, ружья и тачанки, обозы с провизией и телеги со свернутыми в валики юртами части его Дивизии – туда, к Толе, к реке, к текучей, как время, воде. Неужели же и монгольский дивизион не верен ему?! Неужто все – уже на стороне Виноградова?! На стороне Рубо?!

А Резухин?! Где Резухин?!

Проклятье, верно, они убили Резухина… Да, скорей всего… Как же он не слышал выстрелов?!.. Казаки, подстрекаемые восставшими офицерами, запросто могли зарубить Резухина саблями…

Он скакал к Толе. Копыта кобылы Машки стучали по каменистой дороге. На миг он вспомнил о живой, настоящей Машке. «Она – в своей юрте. Бедняга! Они не пощадят ее. Я благоволил к ней. В такой военной каше баба – пожива мужиков. Они растерзают ее, озверев. А эта… красотка… эта, Терсицкая?..»

Прочь мысли о бабах. Вот оно, его войско, изменившее ему.

К ним. Туда. Ближе. Еще ближе. Не бойся.

Копыта стучат по закаменелой от мороза дороге.

ЭТО ОНИ БОЯТСЯ ТЕБЯ. ВИДИШЬ, ОНИ НЕ СТРЕЛЯЮТ.

– Кто здесь?! Какая сотня?! – зычно крикнул он. Его голос раскатился по долине Толы. Рассвет набирал силу. Красное зарево кровью заливало широкие небеса.

Раскосое лицо в рассветной дымке. Каменное лицо Востока.

«Восток, я так люблю тебя. Я так любил тебя. Ты изменил мне, Восток».

– Очиров! Командир Бурятского полка!

Каменные губы раскрылись.

– Я.

Без «высокопревосходительства». Без «генерала». Без «барона». Без «господина Унгерна».

Это холодное «я» сказало ему больше, чем все унылые предсказания лам.

Вот сейчас он поверил. Все было настоящее. И предательство; и рассвет; и гибель.

– Очиров! Приказываю тебе вернуть полк в лагерь!

– Нет, – снова разлепились ледяные губы. – Не верну! Никто не вернется назад! Мы и мои люди пойдем на восток. Мы не пойдем с тобой ни в Тибет, ни в Россию. Мы пойдем на родину, в родные кочевья. У нас есть родина, слышишь?! Мы больше не хотим умирать! Мы не хотим умирать за то, за что хочешь умереть ты!

Унгерн облизнул губы. Ветер налетел и заморозил их. Слова смерзлись в глотке. «Каждый должен жить на своей земле, он прав. Где твоя земля?! Где твоя родина, барон?!»

– Вы должны продолжить поход! – Его голос камнями катился вдоль по дороге, падал в Толу, грохотал в стремительно розовеющем небе. – Если вы одни пойдете на восток – вы умрете от голода! Вы будете жрать собак! Охотиться на кошек! Вы будете жрать друг друга! Красные перебьют вас всех! Всех! Всех до одного!

Люди молчали. Кони молчали. Небо светлело, ярчело, солнцу уже не терпелось родиться.

Никто не выстрелил в него. Все слушали его.

И он хлестнул кобылу плетью.

И он поскакал на белой лошади перед своими войсками – высокий, как пожарная каланча, надменный, как король, жестко прикусив властный рот, и полы желтой княжеской курмы с зашитым в складки ядом развевались над лошадиными боками, и Георгиевский крест блестел тусклым мертвым серебром в призрачном рассветном свете.

И солдаты глядели на него – на своего генерала: ободранные, вшивые, с заштопанными локтями продранных грязных тырлыков, с плохо намасленными винтовками, еле державшимися на сутулых плечах на изгрызенных полевыми мышами ремнях – на него, закусившего губы в последней ярости, бледного, страшного, с лицом цвета сугроба, с белыми глазами, бешено горящими, как две свечи горят в пустом черепе, когда малые дети играют в привидения. И офицеры глядели, выпрямившись, положив руки на оружие на поясах.

И все молчали. И никто не стрелял. И всех объял последний страх. И он скакал, выбивая копытами искры из мерзлых камней, и резко крикнул, продолжая скакать, не остановясь ни на миг, словно устраивая последний смотр своим изменившим войскам:

– Доктор Сироткин! Поворачивайте в лагерь госпиталь и всех раненых! Они же умрут в дороге!

Молчание. Небо светлеет все сильнее. Свет ясный. Свет нестерпимый.

– Владимир Рерих! Я приказываю вам повернуть обоз!

Темные глаза Рериха вплыли в его глаза, как две медленных рыбы – к ледяной кромке проруби. Эти глаза все знали о нем. О его жажде Предвечного Азийского Царства. Рерих, колдун… Ты, обозник! Неужели ты знаешь взаправду, где сияет моя Шам-Ба-Ла?!

«Знаю, – ясно сказали глаза, – знаю, и в память твою, генерал, ее буду всю жизнь петь и искать».

Молчание. Никто не шелохнется. Молчание – знамя, застывшее над полками. Живые знамена и живые хоругви попрятаны. Молчание реет и вьется в слепящем предсмертном воздухе.

Он сжал в кулаке поводья. Скрипнул зубами. Желваки на скулах вздулись. Бледное лицо под светлой щетиной пошло дикими красными пятнами.

– Я проклинаю вас! Жалкие трусы! Дерьмо! Мусор! Вы, грязь под ногами! Вас отрясут с сапог те, кто придет сюда после вас! Победители! Вы – не воины! Вы – не солдаты! Вы – дерьмо! Бабы! Иуды!

Кобыла скакала, задравши хвост. Небо ослепляло. Об эту пору бывает самый сильный мороз. Лица людей покраснели и посинели от холода. Все молчали. Никто не двинулся с места. Не поднял винтовку. Не поднял «кольт». Все лишь сжимали оружие в руках. Оружие на морозе приросло к рукам, – отодрать – только с кровью.

Оцепенение. Заря.

– Я страшно накажу вас, предатели! Вы, собаки! Поворачивайте в лагерь! Дряни, кал коровий! Вас ждет ужасная смерть!

Вопил надсадно. Голос хрипел, рвался на ветру, как старое знамя.

«Ты же видишь, они боятся тебя. Они – воистину собаки. Они поползут к тебе на пузе и будут лизать твои руки. А ты будешь бить их сапогом в морду и под ребра. И вешать на железных крючьях, как мясные туши. И хлестать ташурами. И жечь на кострах. Ты их всех победишь. Ты – один!»

Еще немного. Еще один выкрик. И они повернут.

– Я, барон Унгерн, приказываю вам!..

Крик оборвался. Федор Крюков, казак из Казачьей сотни есаула Макеева, тот, что писал, крючась, по ночам при свете сального свечного огарка свою Военную Библию Славных Унгерновых Походов, поднял ружье и выстрелил барону в грудь.

Промазал.

И, освобожденный от заклятия страха, повалил огонь.

Огонь бил из пулеметов. Огнем дышали и плевались ружья. Огонь вырывался из винтовок. Огнем палили в белый свет, как в копеечку, револьверы и пистолеты, наганы и «кольты», «маузеры» и «вальтеры». Огонь ярился и грохотал, огонь вырывался на свободу, оцепенение было расколдовано, стена молчания рухнула. Прозрачная ткань проклятий была прорвана. Огонь гремел и шел напролом, огонь безумствовал.

Унгерн пришпорил белую кобылу. Поскакал сумасшедше быстро. Стал похож на белый ветер, на призрачный вихрь. Взлетел на холм над Толой. Обернулся к стрелявшим.

– Ну что! – крикнул, и лицо его было страшно, как маска докшита Жамсарана на священном празднике Цам. – Ни одна пуля меня не задела! Видите! Я – докшит! А вы все – жалкие смертные! И я умру в своем бою! В честном! Не в предательском! Не от ваших грязных, поганых рук! Вы меня не убьете!

Желтая курма золотела под красным небом. Слепяще-алый край огромного солнечного диска вынырнул из-за края земли. И стал стремительно, неуклонно набирать высоту. Солнце выкатывалось из-за окоема торжественно и радостно, заливая землю и людей могучим и яростным светом.

И все стало красным: лица людей и сбруя лошадей, слеги телег и фургоны обозных повозок, приклады винтовок и вещевые мешки за плечами солдат, обручальные кольца на пальцах офицеров и конские лоснящиеся шкуры. Все стало красным, вопреки его желанью. Все становилось красным, красным, дьявол задери. Красное солнце смеялось над ним.

И белая кобыла под ним стала розово-красной, волшебной, как тибетский бумажный Конь Счастья, которого, шепча заклинанья, сбрасывают в метельный новогодний день в горах с высокой скалы, чтобы он летел по ветру и приносил счастье тем, кто встретит и поймает его над головой.

И огонь прекратился.

Он раззявил рот, выпучил белые глаза, засмеялся, показывая цинготные зубы, и крикнул, наблюдая встающее солнце:

– О ты, ярко горящий!..

Свист стрелы раздался в оглушительной тишине. Стрела, пронесшись над войском, над головами людей и коней и над железом, плюющим огнем, вонзилась всаднику, застывшему на снежном холме, в грудь. Стрелок был меток, да не рассчитал. Не слева, где сердце, а справа.

Унгерн опустил голову. Глаза наткнулись на еще дрожавшее оперенье. Стрела крепко засела в груди.

«Великолепно. Все-таки кто-то смог! Не все… трусы… Кто-то… оказался воин…»

Пальцы бессознательно взялись за древко. Если вытащишь – истечешь кровью. Как небо. Как солнце.

Белая кобыла дрогнула, содрогнулась всей шкурой, горестно, томяще заржала, повернув голову, кося красным глазом. Всадник покачнулся в седле. Держась рукой за древко стрелы, откинулся назад, закинув голову, глядя в красную бездну.

«Она не черная, а красная. Ламы, вы были неправы».

В полном молчании стоявшего войска, на белом холме над ледяной рекой ржала, будто плакала, белая кобыла.

Тот, кто выпустил стрелу, опустил лук.

Тот, кто выпустил стрелу, еще слышал содроганье лука и дрожь тетивы замерзшими пальцами, яростью сердца.

«Так отец мой стрелял. Так дед мой стрелял. Так будут стрелять внуки внуков моих. Лунг-гом-па оборвал свой бег. Я побегу за него. Не так я хотел взять тебя к себе, ты, докшит орус. Ты думаешь, стрела настоящая? Я выдумал ее. Я пустил ее мыслью. Это лишь тень стрелы. Так отец мой в горах стрелял во врага в час, когда над снегами всходило великое солнце».

* * *

Она отстреливалась как могла. Она ведь так хорошо умела стрелять. Она научилась давно – там, под Екатеринбургом, в Пятках; там, в Омске; там, в Новониколаевске; там, в ургинской «РЕСТОРАЦIИ». Она так метко стреляла в жизни – то в белых, то в красных, то в анархистов, то в святых лам, и уже не знала, где свои да наши, а где чужие; те, кто платил ей, кто держал ее при себе, как пса у ноги, могли через миг оказаться врагами, и надо было в любом случае уметь хорошо стрелять.

Машка, пригнувшись за палаткой Федора Крюкова, встав на одно колено, прищурясь, стреляла, вскрикивая каждый раз, когда ей удавалось попасть в солдата. Она стреляла в людей Резухина, пытавшихся уйти, двинуться, пробивая себе путь огнем, в сторону Селенги. В нее тоже стреляли, но все не могли подбить ее, как птицу.

– Катя, – шепнула она, вытирая пот, выступивший на губе, отирая запястьем мокрый висок, – эх, как хорошо-то я тебя отправила в Ургу, Катюха, вовремя… осенило Иуду Михалыча… а ловко он замаскировался… да все мы… все мы, леший бы нас всех побрал, ловко замаскировались… все мы маски, маски этого, как его, ихнего Цама!.. маски… маски…

Она низко пригнулась к коленям, согнулась в три погибели. Пуля просвистела над ее головой. Она упала животом на снег. Стреляла лежа. Люди Резухина, продолжая палить в нее, отходили. Этого, что маячил в арьергарде, настойчиво целясь в нее, она хорошо знала. Это был приятель погибшего подпоручика Зданевича, Игнат Коростелев. Прапорщик Коростелев обернулся в последний раз и выстрелил – и Машка, застонав, закусив губу, повалилась в снег лицом, стала кататься по снегу, грызть снег зубами. Ругательства посыпались из ее рта, как шелуха от семечек.

– Попал… попал, гад… Попал все-таки… Ах, дря-а-а-ань…

Она, лежа на животе, прицелилась, спустила курок. Коростелев, уже лихо скакавший на лошади прочь от лагеря, пошатнулся, вскинул руки. Машка зло, хрипло засмеялась:

– Попала! Попала!..

Она снова упала лицом в снег. Полежала так немного. Прапорщик, собака, всадил ей пулю в плечо, в мякоть пухлой, огрузлой руки. Боль от засевшей глубоко в руке пули была нестерпимой. Машка скрежетнула зубами, провыла тихонько:

– Теперь перевязывать надо… у-у, нехорошая рана, у-у, все-таки влипла я…

Она перекатилась через спину, опять легла на живот, по-пластунски подползла к палатке. Казаков в палатке не было – они были там, в Казачьей сотне, и она не знала, на чьей стороне сейчас Казачья сотня. Если кто-нибудь из них вернется к палатке и обнаружит здесь ее – ее прикончат, если узнают, что она стреляла в резухинских прихвостней. А впрочем… Впрочем…

– Если бы я убила красного, земля много бы не потеряла. Красные рожи, я ж вас тоже еще как ненавижу! Вы ж меня… – Она сплюнула на снег. Перезарядила пистолет, вытащив патроны из кармана кофтенки. – Вы ж меня, дорогие красные, в свое время так отделали… вы ж меня первые ухлопать хотели… а предварительно – растянуть на лавке… что там на лавке, бери выше – на голой земле… Эх, я, я… Верила тем, верила другим… Я вас… обоих… и белых, и красных… я вас – всех… ненавижу!..

Машка. Застонала. Уцепилась пальцами за край палатки. Палатка пуста. Надо в нее вползти. Как хлещет желтыми плетками по стонущему от боли телу с неба – солнце! Она вкатит себя, как скалку, в палатку… отлежится… Может, тут у Крюкова, у Рыбакова где-нибудь и штофик… завалялся…

Водка. Глоток водки. Он не помешает. Разумовский, тьфу, этот, Егор Медведев его настоящее имя, говорил: Богдо-гэгэн, этот монгольский старикан, ихний царек, водочку любил, так и искал бутылочку, чтоб приложиться… Пьяница, значит… Вот и она – пьяница. Развратилась она там, в «РЕСТОРАЦIИ». Что ни вечер – выпивка… Нет, она развратилась раньше… Там, на омских разъездах… на екатеринбургском вокзале… в иркутских притонах, где ее хорошенько подпаивали, прежде чем повалить ее прямо на пол, на грязный пол в плевках, окурках, винных пятнах, кровавых незамытых пятнах…

Чья-то нога в монгольском сапоге с чуть загнутым вверх носком возникла у ее касающейся снега щеки. Сапог двинул по щеке. Машка, ахнув, перевернулась на спину. Солнце ударило ей в лицо, на миг ослепив ее. Сапог снова ударил ее, въехал ей под ребра. Еще. И еще.

И противный, гадко-скрипучий птичий голос над ней выдавил, проскрежетал:

– Гас-рын душка! Гасрын хор-роший! Гасрын дурсгал! Гасрын дурр-р-сгал!

Она разлепила, щурясь, глаза, не выпуская пистолет из руки. Попугай на плече у человека, бившего ее наотмашь сапогом, крякал и скрежетал – что, она уже не понимала.

– Ташур!.. Ташурка!.. Ты что… ты, твою мать… спятил?!.. Это ж я… Машка… Машка!..

Сапог ударил еще раз. Пистолет вылетел из Машкиного кулака и отлетел прочь, покатился по скользкому блестящему на солнце, как горный хрусталь, насту. Попугай выхрипнул: «Дур-ракам закон… не пис-сан!..»

– Да. Да, я вижу. Я хочу увидеть еще кое-что. То, что я сделал сам.

Ташур, тяжело дыша, в расстегнутом малиновом тырлыке, наклонился над ней. Переложил наган из правой руки в левую. Вцепился в воротник Машкиной старой, с блестящей нитью, кофтенки, штопанной на локтях. Резко рванул поношенную ткань, дернул вниз. Разлезшаяся непрочная шерсть порвалась вмиг, расползлась под сильными пальцами Ташура. Под солнечные яркие лучи вывалилось белое полное плечо. Черно-синяя свастика огромным пауком, черным катящимся злобным глазом глядела с плеча.

– Как… ты сделал?!.. Что брешешь… Разве ты?!.. Не ты же!.. Как… ты… нет… не может быть…

Ташур еще раз больно пнул Машку сапогом. Теперь уже в лицо.

– На всех работала. Шлюха. На тех и на других. Шлюха есть шлюха. Что со шлюхи взять. Это я заклеймил тебя тогда. Я. Вы все перегрызлись. Вы все убиваете, жжете, вешаете, грызете друг друга. Но вы – чужие. Вы – орусы. Вы – короста на священном чистом теле Востока. Вы только думаете, что вы владыки мира, и вы грызетесь за этот мир, не подозревая, что все вы, и белая кость и черная грязь, все вы обречены. Вы все не нужны этой земле. Слышишь, шлюха, не нужны! И твой Унгерн никогда не увидит Тибета! И твой Медведев, и твой Иуда никогда не увидят себя ни на троне Монголии, ни на троне России, ни у какого руля власти! Ибо власти у вас нет и никогда не будет! Власть – у нас! Власть…

Он замолк. Крепко, цепко взял ее руками за плечо. Впился пальцами, как когтями, в вытатуированную им самим свастику.

– Власть – вот у кого! У чего!

Из-под его ногтей, впившихся в кожу дебелого Машкиного плеча, показалась кровь. Он выпустил ее плечо. Под Машкиным глазом вздувался синяк от удара сапогом.

– Ригден-Джапо еще не повернул перстень! И не скоро повернет! Шам-Ба-Ла – в центре знака «суувастик»! Ты! Шлюха! Скажи, ты, ищейка, ты ведь вынюхала все! Целы ли в юрте Унгерна сундуки и ящики?! Ведь они не успели их вывезти! Ну! Что воды в рот набрала!

Он поднял ногу, чтобы ударить ее, и Машка поняла – он сейчас выбьет ей глаз. Завизжав, она подняла руку, закрыла лицо, закричала истошно:

– Целы! Целы! Не убивай! Пощади!

Попугай заблажил: «Пощади-и-и! Пощади-и-и-и!»

– Ищейка запросила о пощаде, – губы Ташура дрогнули в усмешке, – а деньги любила получать?! И от Трифона, и от барона, и от Разумовского, и от Носкова?! От всех своих хахалей?!

– Да кому ж я уже гожусь… я ж старая… кто ж на меня, такую, клюнет…

– Сейчас на любую бабу всякий клюнет! На шлюху – и подавно! Говоришь, целы ящики?! Если соврала – вернусь, пришибу!

– Ташур, миленький, Ташурчик, Господа ради…

– О Господе своем вспомнила, поганая тряпка?! Тобой полы будут подтирать в вашем христианском аду!

Шаги заскрипели по снегу. Хруп-хруп. Машка чувствовала, как стремительно теряет кровь. Рукав уже насквозь промок. Теплое, нежное струилось из нее, вытекало. Это вытекала жизнь. Слабость обняла ее крепко, пьяняще. Ей стало страшно и сладко, она не могла пошевелиться, не могла крикнуть, вымолвить слова. Не прошло и пяти минут, как снег снова заскрипел под сапогами. Машка закрыла глаза. Голос внутри нее сказал ей: все, дорогая, конец, отбегалась, отплясалась.

– Не наврала. Здесь его золото, – Ташур плюнул в снег, добавил что-то по-монгольски, она не поняла. – Ты тоже следила за золотом?! Выследила?! Ну и как, кому след продала?! Быстро говори, кому!

«Иуда, Иуда, Иуда», – билось у нее в висках быстро-быстро. Иуда, брат Трифона. Иуда, возлюбленный Катьки. Иуда. Если она назовет его имя – он поскачет за ним, он найдет его, он убьет его. Иуда. Иуда и Катя. Катя и Иуда. У нее никогда не было детей, и на мгновенье она почувствовала себя старой, почувствовала себя старухой, матерью этих двоих – Кати и Иуды. Будто бы она, Машка, их свела, сосватала, обженила. Будто бы она стояла у колыбели, у крестильной купели их детей, внуков своих.

И вдруг канкан, яркий, сумасшедший, цветной канкан привиделся, примстился ей. Вихрь мечущихся юбок, подвязки, кружева исподнего белья, Глафира, Аська Ворогова… Горланящая похабные частушки Аринка Алферова… Ноги в лаковых узконосых туфлях, вздернутые до потолка… Запахи – духов, пота, помады… И эта музыка, слепящая, сбивающая с ног… С дощатой сцены – сюда, на снег…

На снег перед екатеринбургской усадьбой, где на паркетном полу, залитом кровью, валялся убитый старик-помещик, а рядом с ним – старое охотничье ружье…

На снег перед Омским железнодорожным вокзалом, где на перроне красные солдаты молча расстреливали кричащих пассажиров…

На снег перед Крестовоздвиженской церковью в Иркутске, где народ косили из пулемета, и на нее, как в плохом канкане, падали, падали, падали люди…

На миг время расселось, как трещина в скале, разверзлось перед нею. Она еще крепче зажмурила глаза.

– Бей! Скорее!

– Ах, ты так…

Она поняла: он не станет тратить на нее пулю. Уже не видя зреньем, она увидела внутри себя, как он выхватывает из-за голенища сапога длинный тибетский нож-пурба, взмахивает им, всаживает ей в яремную ямку, и потемневший медный нательный крест тут же заливается кровью, и кровь красной рекой течет на плечо, на черную свастику на белой коже, и тело дергается, дергается два, три раза – и затихает. А потом она, вылетев из себя наружу, как из куколки – бабочка, увидела сверху мешком застывшее на грязном снегу дебелое, толстое, гадкое тело свое, увидела, как Ташур поворачивается к ней спиной, идет прочь от нее по снегу, заливаемый белой водкой солнца, отирая нож о полу тырлыка, будто зарезал барана, и его конь жалобно, громко ржет, почуяв близкую человечью смерть.

* * *

Он лежал на снегу. Иуда спешился, подошел и выдернул из его груди стрелу.

– Ну вот и все. Но это не мы. Это не мы убили тебя.

Несвицкий подскакал на лошади. Войска замерли. Солнце кинжально застыло, всаженное по слепящую рукоять в прозрачное зимнее небо.

– А жаль, что это не мы. – Несвицкий тяжело спрыгнул с лошади, его следы на снегу напоминали больших мертвых рыб. – Жаль, что не мы это сделали. Тогда кто?

Несвицкий оглянулся. Горизонт был чист. Ни дымки, ни облачка. За бугром, покрытым чистым, серебрящимся на солнце, чуть розовым снегом, стояло, как вода в проруби, нежное, как молитва, молчание. Тишина, время без выстрелов, казалась странной, неземной. Иуда посмотрел на Несвицкого. Его глаза были полны черной пустотой, как глаза медной статуи Будды в захолустной часовне при дороге.

– Тот, кто выстрелил в него, всего лишь совершил правосудие. Однако поторопитесь. Барон может быть еще жив. Прикажите перевязать его рану. На подводу его, и – в ближайший улус. Туда, где может быть любой фельдшер… любой коновал с примитивными хирургическими инструментами, с иглой и скальпелем, а также с пузырьком spiritus vini. Если он жив – его будут судить. Если он мертв… – Иуда помолчал. Ветер взвил его темные волосы на непокрытой голове. – Если он мертв – помолимся за него.

– По христианскому обряду? По буддийскому? – Несвицкий усмехнулся. – А может, по дьявольскому? Вам не кажется, капитан, что это был дьявол?

– Может быть. – Иуда смотрел, как кровь медленно окрашивает ткань пробитой стрелою желтой курмы вокруг маленькой круглой раны. – Но ведь дьяволы не умирают, не правда ли, поручик?

Далеко, в степи, скакали по подмерзлому насту лошади, разносились крики солдат и казаков, перешедших на сторону заговорщиков: «Ура-а-а! Ура-а-а-а! Свобода-а-а-а!..» Иуда внезапно подумал: от кого – свобода? От чего? Свобода была горькая, соленая на вкус, слишком алая, слишком страшная. Ему не надо было ТАКОЙ свободы.

Он наклонился над неподвижным телом. Из кармана желтой курмы торчала рукоять ножа. Он потянул – и вынул, вытащил наружу тот самый тибетский нож-пурба со срамной рукояткой, с выгравированной на лезвии фигуркой полуобнаженной девушки. Поднял, протянул к солнцу. Повернул под его лучами. Нож высверкнул, и он на короткий миг, равный вдоху, увидал девушку. Он увидал ее не со спины – с лица. Его пронзило: да, Катя! Да, сумасшедшее сходство! Но почему? Кто подсмотрел ее? Быть может, века назад… Нет, нож не выглядел древним. Он словно вчера вышел из-под наждака мастера. Катя с лезвия смотрела прямо ему в глаза. Он почувствовал, как стесняется дыхание, при виде ее нагой груди, тонкой талии, расширяющихся книзу бедер, очерком похожих на античный кратер. Нож с изображением женщины, разящей, как нож… Он осторожно положил пурба на грудь Унгерна. Солнце полоснуло вдоль по лезвию белым, как снег, лучом. Катя исчезла. Остался один Унгерн, недвижимо лежащий на снегу лицом вверх, к небу, разбросав руки, будто пытался небо обнять.

* * *

«И пятый Аньгел вострубилъ во синихъ степныхъ нъбесехъ, и восста народъ тогда на барона Унгерна, ибо баронъ застрелилъ звезду, взошедшую на нъбеса; и упала звезда та съ нъбесъ на зъмлю, и данъ былъ ей ключъ отъ кладязя бъздны. И вышедъ дымъ изъ кладязя, какъ изъ огромной печи; и помрачились солнцъ и самый воздухъ отъ дыма того, сърого, страшнаго, военнаго. И изъ дыма того вышла саранча на зъмлю, и дана была той саранчъ такая страшная власть, кою имъютъ зъмныя скорпiоны. И саранча та дълала връдъ только однимъ людямъ, ибо сами злые люди – это и была та саранча; а исчо была саранча железная, на коей те злые люди летали, воюя друг съ другомъ. И так, люди стали саранчою; стали пожирать другъ друга; и тотъ, кто больше всъхъ дълалъ зла – грозный Унгернъ – и изничтожилъ народу на зъмле болъе всъхъ. Мучилъ Унгернъ народъ православный – а народъ думал: мучимся мы за Свободу! За Счастiе мучимся! И желали многие умереть; но сама Смерть бъжала отъ нихъ».

Федор Крюков оторвался от грязного клочка бумаги. Застонал. Закрыл глаза. Скрючившись, он лежал под обозной телегой на берегу Селенги. Он был ранен смертельно и сам чувствовал, что может не выжить; Никола Рыбаков, правда, старательно выхаживал его, ходил за ним лучше любой няньки, заботливей сестры милосердия, да рана уже загноилась, а против гангрены что можно было придумать? Да ничего. Скорей написать… скорей. Успеть. Ибо каждый человек, и грамотный и неграмотный, и стар и млад, и знатный и смерд, пишет во всю свою жизнь свою Библию; а ну как он помрет – да не успеет дописать ее, Библию свою, знаменитым старинным слогом?!

– Федюшка… А Федюшка… Ты, милай, вот каво… подыми башку-то… попей, а… испей водицы!.. Ну, поднатужься… так, вот этак…

Никола вынул плотницкий толстый карандаш из его руки, выдернул бумажку – обрывок ургинской газеты «ГОЛОСЪ ВОСТОКА», засунул в карман тулупа, приподнял его голову, придерживая за затылок, поднес к его губам кружку с кипятком. Федор отпил и отфыркнулся – горячая, брат! Рыбаков досадливо крякнул, подул на воду, поднес ко рту казака снова.

– Горяченькой… ить холодно, морозно… задубеешь тут, обморозисся… Руки-ноги никакой тебе тут хирург ножом не отымет… Погоди, паря, я тя щас закутаю… Тута лишний тулупец нашелся, в Петьки Грязева палатке… Петьку убили… а шматье осталось, не пропадать же добру… На-ка, согрейся…

Кружка снова прижалась к Федькиным губам. Федор вхлюпнул в себя вскипяченную на костре воду, прошелестел запекшимися губами:

– Благодарствую… Николушка…

– Да ить каво благодаришь, я ж не Никола-угодник, я ж то делаю, што кажный должон сделать… ах, бедный, бедный… и пишет, строчит еще каво-то, ну не дурень ли…

– Я должен… – Федор застонал – раны болели нещадно. Мороз отъедал уши. Пальцы не гнулись. – Где карандаш, Николка?.. я должен, должен… это ить важно… про то, как мы друг друга тут ели поедом… про то, как барон наш Унгерн умер со славой… погиб!.. стрельнули его, я сам видел, издаля, а видал… стрельнули… Я – должен!.. Я… напишу…

Он говорил все тише. Хрипел. Никола прислонил ухо к груди казака, послушал. Сердце билось медленно, глухо. Рыбаков шепнул:

– Ты… не тушуйся, братушка!.. Выживешь…

– Карандаш… где карандаш?.. не отнимай… дай…

Никола, кривясь лицом, вытащил карандаш из кармана тулупа. Всунул опять в деревенеющие пальцы Крюкова. Федор лежал на расстеленной под телегой мешковине, укрытый тулупом Петюшки Грязева; крепко сжал в пальцах короткий и толстый плотницкий карандаш. Ему его Михайло Еремин подарил. Драгоценный подарок, навечный. Он напишет этим карандашом важное самое, наиважнецкое. Самое святое в своей Библии напишет. Пальцы сжались еще крепче. Побелели. Потом разжались. Карандаш покатился в снег. Лошадь, старая сивая кобыла, впряженная в телегу, обернула голову, тихо заржала. Рыбаков, плача, стянул ушанку, перекрестился. Рука сама протянулась, закрыла светло-синие, радостно глядящие в небо из темной земли морщин, казацкие глаза.

Ганлин играет

Красные рядом. Красные близко!

Эй, а белые – тоже близко? Или – уже далеко?

А кто нынче хочет вернуть Великую Империю, господа?!

«Мы, мы, мы!» – дикий хор голосов. Кто вас слышит, голоса? Воля. Небо. Степь. Кому вы кричите? Кто ответит вам?

Кому будет принадлежать Империя? Кому будет принадлежать Республика?

А тайная Шам-Ба-Ла в синей Стране снегов, ответьте, о мудрые, кому принадлежит?

Людские моря восстают гигантским прибоем и отходят великим отливом; народы приходят и исчезают, и ничто не вечно под Луною. Только Гасрын Дурсгал – Глаза Земли – вечно глядят в широкое Небо. Ибо Земля и Небо – супруги; они всегда любят друг друга. А тот, кто вечно любит, неподвластен смерти.

Китайская принцесса

В эту пору всеобщей беды

Снег и вьюга вступили на белой горе

В битву с моей легкой одеждой.

Учитель Милареспа

– Ты не так целишься. Дай я тебе покажу, как надо.

– Нет, я знаю! Пусти!

Великий Князь Алексей Михайлович и дивизионный выкормыш Васька Хлыбов рвали друг у друга из рук наган. Игрушечный? Настоящий? Никто не знал. Да никто на них и особенного-то внимания не обращал. Дети возились, пыхтели, наседали друг на друга, роняли друг друга в снег, хохотали. Нынче утром хоронили убитых, рыли ямы на берегу реки и засыпали перемешанной со снегом сухой степною землей. Похоронили и эту смешную толстую веселую тетку, с размалеванными щеками, что всегда из кармана юбки вынимала им замызганную медовую конфетку; и того рыжебородого, рыжеусого казака, кажется, фамилия его была Казанцев, что огрызался на них и даже нагайкой невзначай замахивался, пугая; и офицера Несвицкого; и еще много других солдат, офицеров и казаков, и так трудно было рыть могилы в промерзлой земле, и Васька Хлыбов помогал мужикам, ковырялся в снегу и земле ржавой лопатой, а Великий Князь – ну, так ведь белая кость, голубая кровь, нюня и неженка! – не помогал, наоборот, зажмуривал глаза и убегал за кусты, и лицо закрывал руками. Трус, одним словом. Или – запаха мертвечины не сносил? А он, Васька, все терпел. Христос терпел и нам велел, это ж понимать надо!

– Отдай! Я покажу!

– Нет! Я сам!

Великий Князь Алексей взял верх, вырвал наган, отбежал с ним в сторону и прицелился. Он целился в странный узкий темный предмет, привешенный к суровой нитке, привязанный к тесовой перекладине, похожей на виселицу – на этой перекладине, на крюках, Иван Передреев, один из поваров Дивизии, вялил и коптил над костром бараньи туши, и оттого доски были все черные, прокопченные, – и предмет этот качался, мотался на ветру, и мальчик целился, старательно щуря глаз, а мушка ходила ходуном, и он все не мог нажать на курок.

Все-таки он решился. Закусил губу, побледнел. Выстрел прозвучал сухо и резко, как сухой громкий хлопок в ладоши посреди зрительного пустынного зала праздничной зимы. Алексей сдернул шапку. Русые кудри рассыпались по плечам, и Васька Хлыбов сморщился: фу, как у девчонки.

– Каво, жарко стало?!.. Ну… попал?..

Не дожидаясь ответа, побежал, заплетаясь ногами в снегу. Странный темный предмет слетел с нитки, состриженный выстрелом. Васька обернулся, показал оба кулака Великому Князю.

– Попал! Ишь ты какой! Стреляешь, как… как Георгиевский кавалер!

– У меня отец получил когда-то Георгия. А сам я стреляю плохо. Это чистая случайность. Ножны качало ветром, и я бы не смог. Это Бог помог.

– Бог… – Васька утер рот грязной ладошкой, засунул замерзшую руку в карман поддергая. – А вот ты скажи мне, паря… Ваше высочество, ах-ах, звиняйте, званье забыл!.. Скажи мне, Алешка, а вот ты веруешь в Бога?.. Бог-то – он есть али нет?..

Алексей стоял, опустив еще дымящийся наган. Печально, внимательно, чуть склонив русокудрую голову набок, смотрел на Ваську.

– Тебя Бог сейчас слышит и смеется.

– Я ему посмеюсь!..

Васька Хлыбов занес кулак, замахнулся. Алексей не зажмурился, не отпрянул. Стоял все так же, печально глядел. Глаза его были большие, светло-зелено-серые, как озера в Саянах.

– Конечно, Он есть. О чем разговор.

– А каво ж тогда он такую чертову прорву людей взял и умертвил?.. Разрешил людям так нещадно колошматить друг дружку?.. Ты вот трупы глядеть не пошел, нос отвернул, а я – казакам помогал… Захоронить-то народ по-христиански надо…

Алексей глубоко вздохнул. Солнце било ему в лицо. Он отвел со лба золотисто-русую, просвеченную солнцем прядь.

– На. Держи. Это же твой. А мне капитан Лаврецкий обещал свой подарить.

Он протянул Ваське на ладони наган. На снегу, под перекладиной, где коптили баранину, валялись узкие самосшитые кожаные ножны от тибетского ритуального ножа-пурба.

* * *

А они все, все, кто искал, искали не там, где надо.

Не там, где надо, искали они!

Он правильно сделал, что поскакал не вверх по течению Толы, к Урге, а вниз. Вниз, он так и скакал на своей кобыле, на Принцессе, вниз по течению неширокой извилистой реки, все еще не скованной льдом – Тола не замерзала даже в суровые здешние зимы, по ней только шла шуга, сало, иной раз слюдяные забереги разбивали дотошные рыбаки пешнями, – она не замерзала так же, как Байкал, Ангара, Селенга и Уда, не говоря уж об Орхоне. Баяли знающие люди – в Орхоне, на дне, белые офицеры утопили сундуки с Царским золотишком. Вот бы ихнему барону, владыке Азии, едрена его лапоть, поживиться, да кончилось его времячко… Не успел… Да, нырять тут глыбко надо… тут смочь надо, людей снарядить, камышовых тростин наделать, чтоб под водою дышать…

Осип скакал на белой кобыле вниз по течению узкой Толы долго, долго – так долго, что сам потерял счет времени.

Лошадиная мерная рысь завораживала. Скача на лошади, Осип любил напевать песни – не голосом, не глоткой, а внутри себя, потайно. Тряска мешала петь громко, а вот тихонько, почти беззвучно, глубоко внутри себя, он петь мог. И пел, что придется – свои слова, свою мелодию. Снег поблескивал ало-розовым, малиновым в лучах огромного, как шар круглой монастырской мандалы, ярко-красного закатного солнца. Здесь, в степи, солнце на закате становилось слишком большим и страшным, превращалось в погибельное, на полмира, зарево. И снег становился алым, красным. Красный снег. Кровавый снег. Сколько крови вытекло на русский снег, на монгольский снег, на уссурийский, на китайский… одному Богу Христу, одному ихнему узкоглазому Будде известно, люди-то уж и счет потеряли…

Красный снег мерцал, вспыхивал вокруг. Степь расстилалась, уходила в безбрежье. Белая кобыла шла неуклонной, размеренной рысью, Осип скакал, пригнувшись к холке лошади, и напевал: «Красный снег, я тебя не боюсь, красный снег, тобой, как полотенцем, я утрусь… напиши письменами ты мне всю печаль, всю тоску, что мне суждена на моем на веку…» Утоптанный тракт постепенно переходил в ненаезженную узкую тропу, и Принцесса с рыси перешла на мерный шаг, то и дело увязая бабками в снегу. Осип попридержал кобылу, натянув повод.

– Ну-у, миленькая, тпру-у-у, тута осторожней… ишь, заехали мы с тобою, лошадка…

Оглядевшись, остановивши лошадь, Фуфачев понял: похоже. Похоже на то место, о коем толковала Катерина. Вот они, горушки, вот они, те самые гольцы около реки. Темная вода быстро текла около льдистой зазубренной кромки заберега, в оправе искрящегося розового снега. Рядом берег плавно переходил в отвесно торчащие скалы. «Ровно как Столбы под Красноярском», – вспомнил Фуфачев, задирая голову. Казацкая шапка с бараньей оторочкой свалилась с его головы, он сплюнул и спрыгнул из седла в снег, утонул ногами до колен, схватил шапку, нахлобучил на затылок; снег набился ему за голенища сапог. Вытряхивая из сапог снег, снова напяливая их, прислонясь к боку Принцессы, Осип проронил:

– Ну-ну-у-у, добрался… Доскакал-таки… Каво увидал!.. дак это ж и есть, как на духу, те самые гольцы… эх и хороши, чисто Тункинские…

И правда, местность тут напоминала скорее Восточные Саяны, чем равнинную Монголию. Земля здесь вспучивалась, взбегала вверх – круто и дерзко. Бугрилась и развевалась, будто флаг. У самого берега начинались горы, поросшие лесом; вершины их были голы, каменны, в резких сколах, блестевших в свете заката кроваво, зловеще, – точно рубила, каменные ножи древних людей, что Осип с мальчонками-казачками находил иной раз, ныряя, в речке Ужурке в родных краях. В этих гольцах было что-то неуловимо восточное – такого на родине своей Фуфачев не наблюдал. Словно бы китайские пагоды или монгольские дацаны, закручивались, наподобье витиеватых облаков, углы нависших скал. Лапы сосен торчали, протянутые к солнцу, как черные руки. На миг Осипу помстилось – на близком сколе гольца высверкнул красный, призрачный лик улыбающегося Будды. Он зажмурился, помотал головой. Видение исчезло. Держа кобылу за повод, он медленно проговорил:

– Похожее местечко, похожее… Катеринушка, исчезла ты, матушка, да твоя пещерка-то, видать, не исчезла… А что, если… я тут найду?!..

Он внимательно, подобравшись, будто охотник в засаде на тетерева, огляделся. Тихо. Ни души. Небо ясное, метелью и не пахнет. Кругом скалы. Темная Тола журчит поодаль. Надо искать. Лошадь привязывать он не будет – умная кобыла и так никуда не уйдет. Ну же, давай, Оська, начинай. Взрой тут все, отвали все камни, прислоненные к скалам. Авось отыщешь, казак отважный, утаенный лаз, перекрестясь, проникнешь. Давай-ка, начинай… на ладони поплевав…

Повозившись немного с камнями, наваленными у отвесной скалы, он замучился, вспотел, приустал. Решил перекурить. Нащупал в кармане кисет, вывалил на ладонь горстку табака, набил цигарку. Прислонился спиной к гладкому гранитному срезу скалы.

И чуть не полетел внутрь.

Камень отошел вбок, будто провалился. Осип едва не свалился в черную дыру у себя за плечами. Из дыры пахнуло холодом, сыростью. Осип, раздув ноздри, ощутил странный, пряно-сладкий запах, донесшийся из темной пустоты.

– Ага, – процедил он сквозь зубы, ухмыляясь, отряхивая снег с портов и с тулупчика, – вот он ларчик-то и открылся… Ну, таперича берегись, мертвяки проклятущие… попужаете еще бедных барышень… Катичку мою испужаете еще… я-то вам…

Переведя дух, стоя перед случайно обнажившимся лазом в пещеру, он широко, по-мужицки, перекрестился. «Катичку мою». Он назвал ее своею, сам не помыслив об том, можно ли, нельзя, каково это. Вдруг, внезапно, она вся, во весь рост, встала перед ним в розово-алом свете степного заката – с развеваемыми ветром золотыми волосами, с широко открытыми глазами, темнее ночи. Точь-в-точь та девица на лезвии ножа… Теперь барон, матерь его за ногу, на небесах ножиком любуется… Кровавый кулеш офицеры сварили, солдаты расхлебали… А ты-то, ты-то сам, Оська, в генерала своего – неужли стрельнул бы? А?.. А они все – стреляли…

В командира своего. В генерала своего…

Осип глубоко вздохнул и, наклонившись, сгорбившись, скинув тулупчик, оставшись в одной гимнастерке и широких солдатских портах и сапогах, скользнул в дышащее чернотой отверстие.

Сунул руку в карман. Вытащил спички. Спичек полна была коробка; он вспомнил – в нагрудном кармане была еще одна коробчонка, покойный Федюшка Крюков щедро оделил его спичками, зная, что Осип любит вечерами в степи жечь костры, да где и покурит лишний раз. Ух, благодарствую, Федичка родимый, как теперь кстати спички.

Чиркнув спичкой о громоздкую большую коробку, он высоко поднял огонь и осмотрелся.

Потолок не давил его – Осип стоял под высокими сводами, можно было не пригибаться. Казак раздул ноздри. В воздухе стояло сразу два, и очень сильных, запаха: запах гнили и тления и терпкий, приторный запах меда, и оба запаха – невыносимо сладкие. Осип не различал, когда тленный дух переходит в аромат меда. Спичка догорела, он бросил огарок, быстро зажег другую. Быстро огляделся. Вот то, что ему нужно.

У тайного лаза были свалены в кучу странные пучки тонких веток. Фуфачев схватил одну связку хвороста, поднес спичку к концам ветвей. Против его ожидания – он думал, связки хвороста сырые и не вдруг загорятся, – ветки занялись почти мгновенно, пламя запрыгало, затрещало, в мгновение ока в руке Осипа уже пылал яркий факел. «Сейчас прогорят», – испуганно подумал казак, поднимая пылающий пук розог, но ветки горели на удивленье медленно, огонь обнимал лишь концы метлы. К двум сладко-тошнотворным запахам примешался третий – пряный, кружащий голову, тонко-перечный. «Сандал», – догадался Осип. Он поднял сандаловую связку выше над головой, снова остро, как охотник, осмотрелся – и, освещая себе дорогу, медленно, выбирая, куда ступить ногой, пошел вперед, выгадывая шаг, соразмеряя его с разглядываньем того, что окружало его.

Когда он увидел, у входа в подземный зал, первый скелет, он даже не испугался. Скелет словно бы сторожил вход. Раструб пещеры расширялся, скалистый потолок взмывал ввысь, пространство раздавалось вширь и вглубь. Рвущийся из руки Осипа огонь выхватывал из тьмы выступы камня; сундуки в углах; связки сандаловых ветвей; скелеты. Вон скелет. И еще один. И еще.

По стенам пещеры сидели и стояли скелеты.

Осип сглотнул. Крепче вцепился в пук сандаловых розог. Пламя слегка потрескивало над его головой, рассыпая время от времени мелкие, как мошки, искры. Поднес огонь к ближайшему скелету. Скелет скалился. Кости были затянуты промасленной светлой тканью, туго прилегавшей к высохшему телу мумии. Что-то неуловимо знакомое просверкнуло в высохшем лице. Осип попятился. Закусил губу. Господи сил, да ведь это ж… Алешка Свиньин. Казак, друг его… Пропал, сгинул, исчез из лагеря… А вот ты… Вот, оказывается, где вы все… Вот это кто тут сидит в вечном мраке, спит вечным сном… Боженька родный, милосердный, и как же, и чем же их убили… Только б не пытали перед смертушкой, а…

Скелеты. Скелеты вдоль стен. Когда-то – живые люди.

Шаг. Еще шаг. Еще шаг.

А забавно… Кадык его судорожно дернулся. А любопытно все ж… жива душа, душенька после смерти аль нет?..

По Писанию – жива, жива, конешно, а как же иначе…

Господи, прости мя грешного… што ж это я думку какую грешную думаю… Дума плохая – это ж тоже грех… исповедаться надо будет… говеть да причаститься…

Скелеты. Мумии. Как их много. Кого они сторожат?! Свою смерть?!

Как остро, невыносимо пахнет гниющей плотью. Нет, врешь, это пахнет медом. Здесь хозяин пещеры хранит мед. Откуда тут мед, окстися, Оська, ни одного горшка с медом, ни одной бочки, ни крынки, ни плошки… ни рамок с сотами… а запах сладкий, сахарно-приторный, так и лезет в ноздри, так и дразнит…

Вперед. Осторожно. Шаг. Еще шаг.

Он, высоко держа над собою горящие сандаловые прутья, вошел в пещерный зал под высокими темными сводами.

Весь этот подземный зал занимал огромный четырехугольный каменный стол. «Гроб», – отчего-то подумал, дрожа, Осип. Стол крепко стоял на массивных каменных ногах, широкая столешница была толщиной со ствол столетнего дуба. Поверхность стола слегка поблескивала, и Фуфачев не сразу понял, что она – железная. Кованое железо переливалось под взлизами пламени бронзовыми, густо-медовыми, золотыми отсветами. А это что?..

Из стальных кованых листов, отсвечивавших под огнем старой бронзой, глядели мрачные круглые глаза.

Осип попятился. Остановился. Вгляделся.

Господи, помоги, да ведь это же отверстия в железе. Дырки. «Дыры просверлены», – шепнул он сам себе изумленно, как малец.

Алтарь?.. Святилище?.. Обо – для поклоненья горному духу, демону?.. Плаха, ихнее Лобное место – для жертвоприношений?.. Тутошние божества любят кровь… А во имя Христа, Оська, – что, не сжигали-не вешали?!..

«Охрани, помоги, спаси и помилуй», – выдохнули, трясясь, губы. Крепче, до боли казак сжал связку сандалового хвороста в кулаке. Ближе подошел к каменному столу. Вспомнил: у них, в Забайкалье, поверье ходило такое средь бурят – у богов Нижнего Мира есть Каменная Лодка, и они посылают ее за теми, кто должен умереть, уйти вон с земли, чтобы на той Лодке перевезти их на Тот Берег жизни – в Верхний Мир, ежели у тебя за душой грехов нету никаких, и в страшный Нижний Мир, коль ты грешил напропалую…

Каменная Лодка… Лодка для отплытия из жизни, любимой, грешной, гадкой, страшной, рушащейся, пропитанной, как старый грязный бинт, кровью войн и революций, – а все равно неизбывно любимой… «Господи, неужто и я тоже… так же… когда-нибудь… отплыву… навеки…»

Он сделал еще шаг к столу. Пламя рвало на куски темноту. Он оказался рядом со столешницей, наклонился над отверстием. Оттуда пахнуло невыносимо, душераздирающе сладким. На краю стола лежала позолоченная – или бронзовая?.. – большая ложка, скорее черпак, с длинной витой ручкой. «Навроде ополовника», – подумал Фуфачев. Не размышляя, он взял ложку, повертел в руке, рассматривая. Вещь старинная… небось, монахов тех, что сюда ходят, мумии обихаживают…

– У, собаки недорезанные, ясно, китайское капище, – пробормотал он, – монголы на такие чудеса неспособны… А пес их разберет… может, и они выделываются… ихние божества все, как на подбор, навроде шакалов… рвут живое мясо, грызут, рубят, вешают людей живых… Будду своего, вишь ты, от врагов защищают… Злюки… Федор говорил же мне, как их кличут, да я… забыл… Докшиты, иль по-другому как?.. Господи Христе, прости Ты их, помилуй Ты их, темных людишек, по велицей милости Твоей…

Он положил ложку на каменную столешницу. Ложка звякнула. Он вздрогнул.

И в полной тишине, после отзвеневшего звяка, изнутри, будто бы из-под земли, из-под ног казака, раздался тихий вздох.

Как тихий плач.

Тихий, нежный, безысходный плач. Легкий ветер тоски. Плач, уже переходящий в смерть. Во вздох по неминуемой гибели своей.

Раздался – и угас.

И снова настала тишина.

– Эй… кто здесь?.. – сдавленно прошептал Осип в страшной, пусто-недвижной тишине. Сандаловые ветки горели над его головой, и, хоть они горели медленно, огонь все ближе подползал к его кулаку. Все вокруг молчало. Не было ответа. «Показалось… Кого хошь тут ужас заберет…»

И вздох раздался опять.

Фуфачев вздрогнул всем телом. Отшагнул от стола назад. Искры слетали на его заломленную на затылок казачью шапку с бараньей оторочкой. Из-под шапки по наморщенному лбу тек мелкий пот.

– Кто здесь?! – отчаянно, надсадно взвопил он.

Прислушался. Пот заливал глаза. Он снова шагнул вперед. Наклонился над столом, над круглым черным отверстием, из которого так приторно-сладко пахло. Тихо пробормотал:

– Эй, кто тут вздыхает… эй, ты, отзовись!.. ежели сможешь… Ты живой?..

Вздох раздался из глубины Каменной Лодки. Осип наклонился над столом. Пламя плясало. Он поднес сандаловый факел ближе к истыканным неведомыми остриями, дырявым листам кованого железа. Ближе к той дыре, откуда, как ему показалось, раздавались жалобные вздохи.

И он, дрожа всем телом, мысленно осеняя себя крестным знамением – наяву руки не повиновались ему, – заглянул в просверленную в железе дыру.

И он увидел.

ОН УВИДЕЛ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО.

Живое женское лицо. Мертвенно-бледное. Глаза закрыты. Нежен овал лица. Дынная косточка. Плод абрикоса. Губы чуть дрогнули. Она слышала его. Она пыталась позвать его.

Он поднес к отверстию огонь. Если она почувствует огонь, жар – она откроет глаза.

– Эй, барышня!.. Вы… кто вас сюда… затолкал?..

Холодный пот тек у него по спине. Понятно, кто! Жрецы. Проклятые раскосые жрецы, поклоняющиеся зверским богам, сеющим смерть и требующим – в жертву Смерти – жизни! Девушка-то живая. А красивенькая, миленькая… вот ужас-то где!.. и, эх, кажись, тутошняя, китайка ли, монголка…

– Раскосенькая дак, – шепнул он и утер тылом ладони пот под носом, с губы, со щек. – Ласточка, эй!.. Как ты тут?.. Чуешь ли?.. я щас, щас тебя ослобоню… вот только найти бы, чем поддеть это дьявольное железо…

Он огляделся вокруг. Скелеты вдоль стен. Сидят и стоят, прислоненные к камню навек, ни слова не скажут. Эх… нож!.. был бы у него с собою сейчас нож, тот нож с процарапанной на нем женской фигуркой, тот, что Унгерн отнял у него… Вот знатный был нож, подцепить и рвануть вверх таким охотничьим ножом этот стальной лист ничего б не стоило… Хотя… гвоздями он прибит, надо думать, мощными… вон какие шляпки гвоздевые – инда грибы маслята…

– Э-э-эх… – мучительно выдохнул Осип.

Огонь лизнул тьму. Девушка, умиравшая внутри Каменной Лодки, открыла глаза.

Она открыла глаза, и Осип, продолжая держать сыплющий искрами сандаловый веник над головой, наклонился над отверстием, над глядящим изнутри смерти – живым лицом.

Да, она была раскоса, как все здесь, на Востоке, и черты ее лица, истощенного, изможденного, были все же до того нежны и излучали сияние утонченной женственности и взлелеянной поколениями, отточенной грации, что даже Фуфачев, грубый, неотесанный казак, догадался: эта – царского роду. Дыханье у него захолонуло. Сполохи пламени ходили по щекам, по губам, отсвечивали в широко открытых раскосых глазах, и мечущийся по лицу свет создавал впечатление, что девушка смеется… улыбается. Ее изящно вырезанные губы дрогнули, приоткрылись. Осип наклонился ниже, и из дыры на него сильнее, невыносимее пахнул запах приторного, загустелого, будто зимнего, меда.

– Ну… Ты меня видишь?.. Говори…

Меж губ блеснули зубы. Господи, она уж и говорить-то не может!.. Она – умрет вот-вот… живой скелет, труп… Если оно скажет хоть словечко… Господь милосердный, как же вытащить ее отсюда, как?!.. Разбить столешницу… найти бы хоть молоток тут, топор!.. Эх, Оська, что чушь сам себе мелешь… надо запомнить место, пометить, красную тряпку, как к камню обо, привязать, ускакать, приехать еще раз – с топорами-молотками, с ножами-кинжалами, а то и гранат связку с собой прихватить – это капище к лешему разнести в пух, чтоб только клочки, щебенка да осколки по гольцам, по степи полетели!..

– Говори!..

Раскосые темные глаза глядели на него. Губы-лепестки вздрогнули еще раз. Вместо «да» раздался стон. Длинный, еле слышный, тягучий, как льющийся из ложки мед, стон.

– О-о-о-о-о-о…

– Ты жива… ты жива, – забормотал Осип, вертя над головой факел, продолжая отчаянно осматриваться, вглядываться туда, сюда, буравить глазами тьму. – Эх, деточка, жива ты!.. Как же тебя вынуть, болезная?.. А?.. Вытащу-то я тебя – как?..

И его осенило. Ружье. Ружье у него за плечом.

Как же он забыл, он же при оружии.

Он… ну да, он… прострелит те места, куда вбиты громадные гвозди со шляпками, как грибы.

Он руками, голыми руками оторвет к едрене матери эти железные листы, прибитые к каменной столешнице.

Бедняжка… валяется тут под железом… всего лишь под листом железа!

Ой ли?.. А вдруг… он оторвет железный лист… а там… прочная каменная столешница?.. которую – разбить – только могутным молотком… «У барона есть геологический молоток. Он его Сипайлову дает. Для казней». Он вспомнил, как Ружанскому молотком перебивали ноги-руки. Пот холодным ручьем продолжал течь между лопаток. Он, осмотревшись, укрепил горящий пук ветвей в черном отверстии в столешнице рядом с дырой, откуда глядело лицо несчастной. Сдернул с плеча ружье. Вскинул. Приставил к плечу приклад. Дуло наставил на угол стола.

– Не бойся, барышня, – хриплым шепотом вымолвил Осип, – щас выстрелю… ну, погрохочет тут немного…

«А прошьет ли пуля таковую жестянку-то?!.. а ну как рикошетом отскочит – да мне в рожу!.. Нет, прострелит, не такая уж толщина несусветная… тонкий лист… да ржавый…» Мысли метались. Пот заливал лицо. Было ощущенье – тут, в пещере, будто б топили сто печей, будто бы жар тут стоял несносимый. Он прищурился, бормотнул: «Матушка Богородица, помоги!..» – и нажал на курок. Грохот заполнил пещеру до отказа. Осипу показалось – обвалился потолок. Он прижмурился и присел перед столом. Глянь-ка, пуля взяла ржавую железяку. Ну верно, вблизи что не взять. Разворочала… рваная дырка, гляди-ка…

Он наклонился, чтобы рассмотреть дыру, проделанную пулей – и услышал за собой внятный, железный, каркающий, искусственный голос:

– Дур-ракам закон не пис-сан. Дур-ракам зак-кон не пис-сан.

Он обернулся стремительно. За его спиной стоял человек. Осип успел рассмотреть лишь островерхую монгольскую шапку. Тень метнулась с плеча человека, отлетела в сторону угольным пеплом, паровозной сажей. Казак не успел даже крикнуть – человек, восставший за его спиной из мрака, бросился наперерез ему и в мгновение ока выбил у него из рук ружье, и оно отбросилось в сторону с шумом и лязгом, клацая, звякая прикладом, затвором и стволом по камням. Другим мощным ударом человек в монгольской шапке выбил из дыры в столешнице пылающий сандаловый факел. Ветки свалились на пол, монгол рванулся вперед, наступал на огонь сапогами, затаптывая его. Настала тьма.

И во тьме, в пустоте человек схватил человека. Двое начали бороться.

Осип ухватил человека за пояс и попытался перевернуть. «Х-ха!» – выдохнул противник в лицо ему и подсек ногу Осипа ногой, одновременно чиркая ребром ладони перед его лицом. По жиле, проходящей вдоль шеи, около уха, человек не попал в темноте – и испустил вопль негодования и досады. Осип не знал приемов восточной борьбы, но так в его станице, где он вырос, не дрались ни мальчонки, ни мужики. Он понял – перед ним опытный, злой и опасный противник. Воин. Размышлять было некогда. В сладкой, непроглядной, душной тьме пещеры монгол отпрыгнул от Осипа, ибо казак мощно развернулся, чтобы кулаком крепко ударить подлеца, – и кулак наткнулся на пустоту, а в воздухе послышался хруст материи по шву – человек резко поднял ногу и выбросил пятку вперед, и Осип, чудом почуяв, куда сейчас положится удар, еле увернул лицо. Однако удар все-таки достиг цели, правда, пятка ударила не в подбородок, а в плечо. Казак пошатнулся и упал на одно колено. Быстрее ястреба человек набросился на него, уперся ему в грудь руками и повалил его, подмяв его под себя одним еле уловимым, едва заметным движеньем. Прижал к холодным камням пещеры. Фуфачев задыхался. Острое колено противника уперлось ему в грудь. Поползло выше. Придавило горло. «Он удавит меня», – мысль билась отчаянно, в глазах темнело, Осип рванулся, как зверь, которого вот-вот прирежут, однако монгол держал его крепко, железной хваткой. Хриплое дыхание во тьме. Тишина. Красные круги перед глазами. Тьма вспыхивает последними огнями. Ты еще можешь их увидеть, огни жизни, Осип. Ты еще можешь вырваться.

Ты уже не можешь вырваться.

Если можешь, помолись Богу. Своему Богу. Христу родному. Не Будде.

Быстро шепчи молитву, через миг ты уже не сможешь ни дышать, ни…

– О-о-о-о-о-о!.. а-а-а-ах…

От столешницы, из отверстия, снова раздался вздох-стон. Тот, кто держал Осипа, на мгновенье вздрогнул и ослабил хватку. И казак, поняв эту слабину врага, рванулся, напряг все силы, вздул все мышцы, чуть не порвал все сухожилия – выпростал руку, ударил монгола в грудь, под ребро, развернулся, как медведь, попал локтем вражине в лицо.

Кто ты?! Кто тебя послал?! Ты ли убил всех, кто спрятан здесь?! Другой ли?! Я узнаю. Я все узнаю. Ты… ответишь…

И за нее – тоже…

Они, схватившись, покатились по камням. Острые выступы камней вонзались под ребра. Тулуп на Осипе расстегнулся, а монгол – или китаец – с которым он боролся не на жизнь, а на смерть, был одет даже не в тырлык – в легкое холщовое дэли, будто на дворе и не зима была вовсе, а сюда, в пещеру, он пришел из фанзы поблизости, чаю попить. Теперь Осип оказался сверху. Он налег всею тяжестью на спину поверженного врага, одной рукой крепко держал монгола за запястья, другой прижал его шею к камням. Клокочущее дыхание с шумом вырывалось из груди казака.

– Ты, ежели ты, сволочь, по-русски говоришь… ответь… это ты тут всех порешил?!.. я ж тебя, суку, щас придавлю, гниду…

Монгол незаметно извернулся. Осип не понял ни сном ни духом, как он опять вскочил на ноги и опять, вскинув руки во мраке с криком: «Йа-а-а-х!» – ринулся на него, лежащего, и крепко ударил ногой в живот. Осип свету не взвидел. Хрипы, всхлипы, невольный крик боли вырвался у него. Он откатился, как колобок, к сырой стене пещеры, когда монгол вновь занес ногу для удара – должно быть, страшного, смертельного. Почувствовав под боком стену, Осип вскочил. Шаги противника во тьме. Ближе. Еще ближе. Будто искры, синие и золотые, трещат и пролетают между ними. Нет, это мираж. Это все кажется. Может, этот убийца в островерхой шапочке тебе тоже блазнится, Оська?!.. Убей его! Ты! Первым. Это ты его убьешь – не он тебя.

Он не помнил, как вскочил на ноги. Адская боль черной мертвой водой стояла во всем теле. Усилием воли Фуфачев заставил себя выдвинуть кулаки вперед, чтобы отразить атаку, однако противник не спешил. Тьма молчала.

Тьма молчала так долго и так страшно, что Осип подумал: может, я его уже убил? Под подошвой сапога хрустнул камень. Осип чуть не упал через деревяшку на полу. Бревно?.. Сундук?.. Он наклонился. Его ружье!

Отлично, пащенок. Теперь-то ты точно не уйдешь.

Он вскинул ружье. Тьма кромешная. Тишина.

Где?! В какой стороне?!

Ни дыхания. Ни стука. Ни звука. Пустота. Никого.

Он убежал?! Он лежит у твоих ног, он чертов восточный хитрец и сейчас схватит тебя за щиколотку и повалит наземь.

Он думает, что ты не уйдешь отсюда живым. Ты думаешь: он не уйдет.

Осип, задыхаясь, целился во мраке то туда, то сюда, пот капал ему со лба на ресницы. Он не видел врага.

Он не видел врага!

«ТЫ УБЬЕШЬ САМОГО СЕБЯ, КАЗАК. ТЫ УБЬЕШЬ САМОГО СЕБЯ».

Что это?! Откуда этот голос?!

Он беспомощно озирался. Напрасно. Тьма – ни зги. Он ничего не видел. Он никого не видел. И тот, нежный, мучительный невесомый вздох, он тоже больше не раздавался.

Она умерла! Нет, она жива, и ты ее спасешь.

Свет. Он должен видеть, где затаилась эта собака. Он здесь. Он здесь, он же чувствует это. Не заполз же он туда… внутрь Каменной Лодки… к ней…

Лошадь. Его Принцесса. Она там мерзнет. Она замерзнет. Она, наверно, стоит, роет наст копытом, ржет, зовет его.

К черту Принцессу. Он убьет этого монгола. Этого дьявола в островерхой шапке. Отчего так мучительно, так удушающе пахнет сладким?!.. медом, вареньем, сладким вином…

Спички. Осип, у тебя в карманах спички. Ты забыл. В портках. И в нагрудном кармане, в гимнастерке.

Он медленно опустился на колено. Продолжая держать ружье, сжимая ствол рукой, прижимая приклад плечом, он беззвучно, стараясь не издать ни шороха, запустил руку в карман гимнастерки, отогнув полу тулупа. Зажал коробку в кулаке. Открыл большим пальцем. Поднес коробку ко рту. Подцепил спичку языком. Осторожно взял в зубы. Так. Теперь чиркнуть по серному краю. И держать в зубах, пока не прогорит. И, пока горит, пока ты видишь все, – найти его здесь, в черном брюхе проклятой пещеры, взять на мушку и выстрелить.

Он, держа спичку в зубах, быстро, с силой провел по обмазанному серой ободу спичечной коробки.

Огонь вспыхнул, осветил его лицо. С горящей спичкой в зубах он озирался вокруг. Там! Нет. Там! Нет. Тьма. Огонь. Тишина.

Осип, с ружьем в руках и с огнем в зубах, быстро, бесшумно и осторожно, как зверь, пошел вокруг каменного стола, оглядываясь, беря под прицел все, бросавшее тень, исторгавшее звук.

Здесь! Нет. Там!.. Пустота. Бедняжка, ты, там, в глуби каменного гроба, – почему ты молчишь, не стонешь?..

И, когда он обошел две стороны каменного четырехугольника и шагнул за край третьей, его за ногу схватили сильные руки и потянули, а спичка все еще горела у него в зубах. И, опустив глаза, увидев, он закричал изумленно, и яркий ужас, вместо огня выплюнутой спички, вспыхнул в его крике:

– Ташур!

И тотчас на крик казака из наступившей вновь кромешной, как вакса, тьмы каркнул жестяной, насмешливый, сумасшедше-скрипучий голос:

– Дур-ракам зак-кон не писан! Дур-раки! Дур-раки! Все дур-раки!

Сноп света озарил его череп, еще не высохший, еще не превращенный в мумию, изнутри.

Ташур. Его попугай. Его попугай у него на плече. Крик его попугая. Его попугая… как бишь чудную птицу-то он кликал?!.. Гасрына…

Так вот кто это все сделал. Кто убил его друзей. Кто перебил добрую дюжину офицеров Азиатской дивизии. Кто положил туда, внутрь Каменной Лодки, чтобы переправить на тот свет, эту несчастную раскосую девчонку… и, может, многих других…

О Господи, ответь мне, милосердный Иисусе, да отчего ж тут так невыносимо пахнет медом?!..

Он сплюнул: зубы пахли горелой серой. Теперь, катаясь по каменному полу, они оба хватались за ружье, и каждый тянул его к себе. Осип сдавленно, страшно бранился. Ташур молчал. Он боролся беззвучно, применяя неведомые Осипу болевые приемы, ударяя ладонью, кулаком, ногой в такие места на теле, что Осипа крутило в судороге или заливало волной такой несусветной боли, что он, бывалый солдат, раненный много раз, терпевший страдания без крика и стона, скрежеща зубами, – тут, не сумев сдержать себя, вопил как резаный телок, и его крики и ругательства прорезали мрак, будто слепящие молнии. Ташур изловчился и локтем разбил ему лицо. Осип, отплевываясь, плюясь кровью, чувствуя, как сукровицей подплывает подбитый глаз, в темноте нашарил горло врага – и вцепился ему в глотку, как зверю, медведю таежному.

А Ташур только легонько ткнул Осипа под ребра сложенными, вытянутыми вперед пальцами – и Осип, визжа, как поросенок, покатился по камням.

Откуда огонь?! О, сволочь, он зажег огонь! Он зажег эту связку этих сатанинских, пахучих веток!

Да, зажег. Спичками, что вывалились у тебя из кармана штанов. Он просто подобрал коробку. Они, монголы, как кошки и бабы, отлично видят в темноте.

Осип валялся на камнях, а Ташур стоял над ним с горящим сандаловым пучком в руках. И на его губах мирно покоилась улыбка. Равнодушная улыбка Будды.

Огонь. Огонь над ним. Огонь приближается. Огонь совсем рядом у его лица.

– Сначала ты будешь есть огонь. Пить огонь. – Голос Ташура ровен, спокоен и насмешлив. – Я заставлю тебя есть и пить огонь. Ты ослепнешь. Твои глаза вытекут. Я сожгу твое лицо. Но я оставлю тебя в живых. Ты храбро сражался. Ты достоин быть Бессмертным.

Пламя перед его лицом. Огонь обжигает его щеки. Опаляет брови. Треск, слепящее пламя. Ослепление. Он ослепнет. Если он ткнет сейчас огнем в лицо ему, в глаза – он ослепнет. Глаза лопнут от жара и вытекут.

Нога Ташура – не в валенке – в монгольском сапоге с чуть загнутым носком – на его груди. Где ружье? Он не даст ему взять ружье. Оно рядом. Протянуть руку. Он протянул руку. Ташур наступил ему сапогом на кисть руки. Раздался хруст. Боль пронзила его. Он забился, закричал, уворачиваясь от огня:

– Косая собака! Ты!.. ты сломал мне руку…

– Я оставлю тебе жизнь, – улыбнулся Ташур и снял сапог с руки Осипа. – Ты будешь умирать медленно.

Осип подтянул к себе раздавленную руку. Запястье стремительно опухало. Казак скрипнул зубами. Хорошо еще – левая.

– Я положу тебя сюда. В мой каменный сундук. В сокровище бессмертия. Ты будешь глядеть на мир из круглого окна. Видишь, у них у всех – окна?.. Да, ты уже разглядел. Ты понял все? Да, ты понял все. Что растолковывать. Ты понял – они там лежат. Они. Мои бессмертные. Те, кто дает мне силу.

– Почему здесь воняет медом?! – надсадно, сипло крикнул Осип. Огонь трещал, чадил рядом с его лицом. Обожженные веки саднило. Ташур все так же неподвижно улыбался. Улыбка льдом застыла, прилепилась бабочкой на клею к его губам. Осипу стало страшно.

– Потому что я кормлю моих бессмертных медом. А потом – тем, во что они сами превращаются. Священным эликсиром бессмертия. Да, они умрут. Они умирают, глотая эликсир бессмертия. И ты тоже умрешь. Но то, что ты вкусишь, избавит тебя от мук перерождения. Ты уйдешь навеки в небеса. Ты станешь жителем Шам-Ба-Лы. Ты станешь напрямую говорить с Буддой. А мы, те, кто остается на земле вкушать божественный эликсир и сторожить смертных, мы просто перейдем в обитель богов и великого Будды, когда пожелаем. Мы вам приказываем, а себе – желаем. В этом все отличие нас от вас. Мед, понимаешь, солдат? Мед. Унгерн боролся не за мед. Он боролся за свою победу. За свое величие. Он завоеватель. Он хотел завоевать Азию. Мою Азию. Мое пространство. Мое кровное. Мое святое. Я не дал ему это сделать. Я использовал его людей для изготовления напитка бессмертия. И это я взял его жену, красивейшую женщину Азии, принцессу Ли Вэй, похитил ее и принес сюда, и положил в каменный стол, под железо, и морил сначала голодом, а потом кормил из ложки медом. Только медом. Одним медом. И она сама превратилась в мед. Хотя она еще стонет. Она еще жива. И та, кого я превознес выше звезд и облаков, тоже жива. Я перехватил ее… на дороге. Она удирала из лагеря. Она не ушла от меня.

От адской боли по телу Осипа выступила холодная роса пота. Он подтянул к себе искалеченную руку. Ружье лежало рядом, так близко. Огонь тоже горел рядом. Пахло паленым волосом.

– Кто?!

– Хочешь, чтобы я назвал тебе имя? Ешь! Ешь огонь, орус! Ешь, тогда скажу!

И Осип услышал, как Ташур захохотал.

Хохот раскатывался под сводами подземелья, будто булыжники катились по раструбу горного ущелья, срывались в пропасть.

Он зажмурился. Пытался отвернуть голову. Отползти. Чуть только он порывался ползти вбок – сапог Ташура приподнимался над его лицом. Разинув рот, он из последних сил уворачивался от огня, закидывал голову, кричал – напрасно. Волосы его уже подожглись, уже горели. Ресницы и брови спалились. Огонь уже лизал кожу его щек, скул, подбородка, пузыри вздувались на лице, глаза в ужасе выкатывались из орбит, и Осип закричал – страшно, длинно, надсадно, обреченно.

Они оба, палач и казнимый, не услышали, как за их спинами раздался еле слышный шорох. Зато оба хорошо услышали, миг спустя, лязг взводимого курка.

– Брось факел, Ташур. Игра кончена. Подглядывание кончено, о Подглядывающий. Твоя песня спета.

За ними во тьме, озаряемой вспышками света, стоял капитан Кирилл Лаврецкий с наганом в руке. Он тяжело дышал. Его щеки были красны от мороза. Кожаная черная куртка распахнулась, грудь часто вздымалась под английской клетчатой рубахой. В медовый и трупный приторный запах ворвался острый запах живого пота.

И невидимый попугай хрипло, скрипуче проскрежетал из мрака:

– Гасрын душка! Гасрын умник! Гасрын дурсгал! Гасрын дурсгал!

– Огонь наземь! Быстро!

Ташур, медленно повернувшись, не отрывая взгляда от вскинувшего револьвер капитана Лаврецкого, бросил горящий факел на камни пещеры.

– Фуфачев… ты?! Вставай! Встать можешь?! Жив?!

Осип, бормоча вперемешку и ругательства и молитвы, поднялся. Левая кисть, опухшая, как слоновья нога, висела плетью. Он быстро наклонился и правой рукой схватил лежащее на полу пещеры ружье. Наставил на Ташура.

– Ах-х-х ты, с-с-су…

– Тихо! – Резкий, властный окрик Лаврецкого заставил его снять задрожавший палец с курка. – Не стрелять! Я сам с ним поговорю.

– Сами… или к мертвому Унгерну поведете?..

Голос Ташура был странно тих и вкрадчив. Осип бы мог побожиться – насмешлив.

Сандал горел сумасшедше, пламя рвалось, бешенствовало. Изнутри каменного стола не доносилось ни звука.

– К Чойджалу, на небеса, поведу. Барон жив. Он ранен. Мы сдали барона красным.

Даже в полумраке было видно, как побледнел коричнево-обветренный, прокаленный солнцем монгол. Из-под куничьего меха его аратской шапчонки по лбу потекли тонкие струйки пота. Он сдернул шапку. Огладил ладонью бритую голову.

– Красным?..

– Да, Ташур, красным.

– Вы… капитан Лаврецкий… красным?..

Осип, расширив глаза, глядел, как капитан Кирилл Лаврецкий медленно ухватывает себя за фальшивый ус, медленно, морщась от боли, сдирает его. Медленно стягивает с головы парик. И сполохи ходят, ходят, сталкиваются, бешено играют на таком знакомом, смугло-выточенном, суровом лице с капризно изогнутыми, как выгиб монгольского лука, губами.

– Иуда Михалыч!.. черт подрал бы…

Иуда быстрее молнии обернулся во тьму.

– Господи! Катя! Не ходи сюда! Катя… не ходи…

От скопища темных камней к ним, сюда, ближе, метнулась женщина в светлой дубленой шубке с горностаевой опушкой.

«Любимая моя, я наряжу тебя в самые замечательные наряды, какие смогу заказать в Урге – от Жаннетт, от Ли Сунь-Яо. Я одену тебя как куколку. Ты будешь красивее всех женщин мира. Война закончится, Россия возродится. С теми, кто сейчас у власти в России, можно говорить на одном языке. Это же русские люди, это же наши братья. Это мы сами. Мы будем счастливы с тобой. Мы будем. Обещаю тебе».

Катя подбежала к ним, задыхаясь, и Осип в который раз поразился фарфоровой, чистой белизне и румянцу ее лица, будто выточенного из слоновой кости. Она, она, ну конечно, она, – та, на лезвии ножа! Барон, раненый стрелой навылет, выжил – ох и живучий, как лесной кот… Восставшие против него сдали его красным, чтоб его судил красный трибунал, ну да, все шло к тому, как он истязал своих подначальных, как издевался, казнил… и мирных жителей, ни в чем не повинных, с лица земли стирал… ведь они, никто, ни один верный ему солдат, не хотели идти вместе с ним в Тибет… А генерал все бредил этим бегуном, этим… как, бишь, он кликал его?.. лунг-гом-па, что бежит по горным дорогам, лютой зимой, через неодолимые для смертных перевалы, чтобы быть ближе к небу, вздымая в вытянутой руке слепящий, сверкающий кинжал-пурба… Он так помешался на нем, на горце-бегуне, на безумном, через перевалы летящем ламе, что рассказывал о нем солдатам, офицерам, казакам, все уши прожужжал…

Он сам, Унгерн, – лунг-гом-па… И он бежал… И он – не добежал?!..

Когда ж это случилось?.. Сместились, смешались времена. Прощай, главнокомандующий… Тебя сдали красным, все к этому шло… Никто же не хотел идти с тобою в Тибет… Удался заговор… И Иуда, Иуда возглавлял его, судя по всему… Когда барона сдали?.. Вчера?.. Позавчера?.. Да, да, он же двое суток был в пути, он искал, все искал эту треклятую пещеру… Пещера засела в его голове, как заноза, он знал, что она есть… И он ее нашел… И он нашел того, кто – все это время – в Азиатской дивизии – убивал людей…

Лунг-гом-па бежит. Он бежит. Он все еще бежит через перевал.

Он вздымает кинжал. Закатное солнце озаряет его прямую как доска фигуру, развевающийся ярко-оранжевый, как у ламы, плащ.

Он все бежит… а Унгерн… упал?.. Убит?!.. Его… уже – после трибунала – расстреляли – красные?!..

– Катя, зачем ты…

Высверк ножа. Монгол выхватил кинжал из-за пазухи. Одно движенье.

Он же рожден в Тибете, этот раскосый сатана, он же тубут, вспомнил Осип, закусив губу до крови, и этот кинжал – это же… пурба…

Казак бросился вперед. Подхватил Катю на руки. Она еще не поняла, что с ней случилось, но уже улыбалась странной, отходящей улыбкой. Ее лицо восково, призрачно высветлилось, словно озаренное мерцанием алмазного снега под звездами, под дынно-желтой монгольской Луной.

Иуда, с перекошенным лицом, разрядил в Ташура всю обойму.

Монгол не сразу упал. Протянув вперед руки, сделал шаг к стоявшему со вскинутым револьвером Иуде. Медное застывшее лицо. Бесстрастная улыбка Будды. Бессмертный.

– Я – Бессмертный… Я бегу по облакам… через… перевал…

Он выхрипнул, будто выкаркнул, как ворон, еще два, три тибетских слова. Покачнулся. Упал – лицом вверх. Улыбка замерзла на его губах.

На голом черепе скелета, стоявшего у стены, сидел попугай, молчал.

Осип Фуфачев стоял с бездыханной Катей на руках. Из пронзенного пурба бока девушки потоком текла кровь, заливала платье, светлый мех шубки, распахнутый солдатский тулуп казака.

Пук сандаловых розог на камнях пылал неистово, безумно. Сандаловые ветки догорали. В пещере пахло медом, смолой, сандалом – и тонкими, еле уловимыми духами Кати, купленными Иудой в парфюмерной лавке «КИТАЙСКIЯ ПРЪЛЕСТИ» в Урге, на Маймачене. Осип сильнее, крепче притиснул к себе Катю; она заметно тяжелела, ему было все труднее ее держать. Он наклонился к ее лицу, пытаясь поймать ее дыхание. Золотистая тонкая прядь чуть вьющихся волос отгибалась от его дыхания, а он думал, это дышит она. «Катеринушка, солнце, да как же это?.. Катеринушка, ты оживешь, очнись…»

Он не сознавал, что делает. Его губы быстро, летуче касались ее висков, ее щек, ее волос, ее сомкнутых век, ее губ. Кровь из раненого подреберья Кати текла горячей лавой по его пальцам.

Иуда шагнул к нему – он не видел. Почувствовал только чьи-то руки, просунувшиеся под колени и под локти Кати, и то, как внезапно легко стало ему ее держать.

– Дай ее мне, – беззвучно проговорил Иуда. Руки обоих мужчин столкнулись, сплелись, поддерживая истекающую кровью женщину. – Дай. Идем быстро. Наши кони там, у входа в пещеру. Скачем не в отряд – в Ургу. К доктору. К лучшему хирургу! Я заплачу… состояние… К ламе Доржи! Может, ее еще можно спасти. Ты…

Иуда поднял голову. В свете догорающего сандалового хвороста, в умирающих густо-алых, багряных бликах и вспышках, прежде чем они, Катя, мертвый Ташур, Каменная Лодка и все вокруг погрузилось во мрак, Иуда увидел глаза Осипа. И понял все.

– Ты… тоже любил ее?..

– Да. Да!

Осип глядел в лицо Иуды, постаревшее разом на много лет, почернелое, как старая бронза, с красной полоской – следом от приклеенных усов – над верхней бритой губой.

– Эта женщина принадлежала к редким женщинам, каких мало на земле. Она вызывала любовь во всех мужчинах, мимо которых шла, на которых смотрела. Она глядела на них, и они умирали от любви. Такие женщины умирают от рук мужчин. Или кончают самоубийством сами, если не выдерживают мук любви. Я хотел быть с ней счастлив, но я знал, что этого не будет. Я всегда был готов к этому. Я…

Осип переложил Катю на руки Иуде. По его лицу текли слезы. Левая, раздавленная сапогом Ташура рука казака не сгибалась в кисти, распухшей, как березовое полено. Он наступил сапогом на свою залихватскую казацкую шапку с бараньей опушкой, валявшуюся под ногами. Иуда, с Катей на руках, опустился на пол пещеры, близ края каменного стола.

– Я любил ее, я шел с нею на руках по лезвию ножа… по лезвию…

Последняя ветка сандала вспыхнула и погасла в святилище бон-по, в Обители Бессмертных.

Они пошли к выходу, зажгли еще один пук сандала – связки и метелки сандаловых ветвей валялись в изобилии у стен, у ног завернутых в покрывала мумий, недавно забальзамированных трупов и высохших скелетов. Осип шел впереди, держа огонь, сторожко озираясь – не ждет ли где засада. Иуда нес на руках Катю. Они уже выходили из зала, где стояла укрытая листами железа Каменная Лодка, как вдруг снова донеслось нежно-мучительное, призрачное: «А-а-ах…» – и растаяло в пропитанном тошнотворно-сладким запахом воздухе пещеры.

Осип остановился. Обернулся к Иуде. Огонь над его головой дергался, бешено метался.

– Слышите?!

Иуда смотрел перед собой заледеневшими, остановившимися глазами. Не отвечал ничего.

Они оба встали. Послушали пространство. Молчание висело, обнимало их, накрывало сладкой пеленой. Сладость хотелось снять с губ, стереть с лица ладонями, как грязь, как слезы.

– Иуда Михалыч, слышите ли, там ведь, в каменной этой ступе, лежит человечек!.. труп, конечно, уж не выживет, так чую… ихняя, раскосая мадама!.. китаянка ли, монголка… пес ее знает… лежит, помирает!.. А может – спасем?!..

– Китаянка? – Иуда обернул к Фуфачеву невидящее лицо. – Ах, китаянка. И умирает?.. Пусть умирает. Моя Катя тоже умирает. Я спасу лучше мою Катю. Пусть китаянку спасет кто-то другой. Не я.

Он зашагал к выходу, заваленному отломом нависающей над лазом скалы. Это был другой лаз, не тот, который обнаружил Осип. Но сейчас им обоим было это все равно.

Они оба вышли на волю. Завивалась прозрачными кудрями легкая метель. Зима была на исходе. Скоро должна была начаться дружная монгольская весна. Солнце клонилось к закату, валилось за край земли. Оранжевая, как одеяние ламы, яркая солнечная кровь текла с неба, заливала лица офицера и казака, бледное запрокинутое лицо девушки, лоснящиеся бока привязанных к кусту стланика лошадей. Все было искрящимся, розовым и золотым, как на лубочно-ярко расписанной мандале в игрушечном и страшном буддийском Раю.

Иуда взвалил бесчувственное тело Кати на коня, поперек седла. Задохнулся в мгновенном рыдании. Прижался лицом, щекой к висящей плетью над конским боком холодной руке, схватил руками безжизненно болтающуюся, как онгон под куполом юрты, голову.

– Катя, Катя… что я наделал!.. Я же чувствовал… я подозревал… я должен был давно, давно убить его… Прости меня… Прости…

Осип подумал смутно: «А попугая, попугая-то того дьявольного мы там, в пещере, так и оставили… Так на черепе чьем-то, на чьих-то костях – и сидит, сирота, бедолага… Поганая птица… Как человек, брехал… Загинет в пещере крючконосый с голоду… А каво это я, балда, птицу жалею, когда кругом – столь людей – поумерло… полегло штабелями…» Отер потное лицо ладонью. Рука распухала, болела все сильнее. Он глядел, как Иуда целует бездыханную Катю, и его губы горели.

Под ногами ветер-шелонник, налетающий со стороны Байкала, шевелил торчащие из осевшего, подавшегося снега, из-под блескучего, как друза хрусталя, свежего наста седые, желтые бастылы сухой степной травы, «верблюжьего хвоста».

* * *

Китайскую принцессу Ли Вэй, бывшую жену барона Унгерн фон Штернберга, никто не спас.

Никто не пришел за ней ни в ту ночь; ни на следующую ночь; ни в один из дней и ни в одну из ночей, пришедших на землю потом. Земля обернулась вокруг себя много раз – Ли Вэй не считала. Ей снились последние сны. О церемониях во дворце. О разворачиваемых перед нею, знатной дочерью сановника императорского рода, отрезах алого, вишневого, малинового, огненного шелка. Шелк горел как огонь, купчихи цокали языками, закатывали от восторга глаза, предлагая знатной девочке роскошный товар. И она все покупала. Она покупала все, бросая горстями, пригоршнями золотые и серебряные монеты торговкам. Она бросала пригоршни золота в толпу, гудящую в зале дворца, слугам, падающим к ее ногам, челяди, поклонникам, придворным. Она смеялась, она видела себя в зеркалах: нежные как лепестки губы, нежное как лист лотоса лицо, прозрачно-смуглые, как нежно-оранжевый обточенный ювелиром сердолик, щеки, две черные яшмы косо прорезанных подо лбом нежных глаз. «Сама нежность Ее Высочество», – скрипел старый Го Циньши, сгибаясь пополам в поклоне, держась за больную поясницу, охватывая ее всю цепким взглядом старого бабника. Ваша Нежность, Ваше Высочество, примите гостя. В дверях появляется высокий, длинный как каланча человек в военной форме. Она не понимает – может, это генерал? Человекподходит. Он не кланяется ей, как все остальные. Он пристально, тяжело глядит на нее. У него белые глаза, как у волка. У волка, загнанного собаками на охоте, пойманного, привязанного, лапами вверх, к шесту, который несут на плечах раскосые охотники, ее верные слуги. Где вы поймали волка? В горах, госпожа. Там, за хребтом Ма-Цзун-Шань, где на тысячи миль – ни одной юрты, где скрещиваются караванные пути из Юм-бейсе на Цайдам, Тибет и Китай. Мы привезли тебе волка в подарок. Можешь снять с него шкуру. Дайте я посмотрю зверю в глаза! Посмотри, госпожа, в последний раз.

Ганлин играет

Глядите, дыханье затаите, люди, где я сейчас.

Я же над вами, люди, я же над вами лечу.

А вы меня пытались забыть; вы меня пытались убить. Вылили вы на меня ушаты помоев и грязи, мазали черной смолой.

Разве докшита Жамсарана можно замазать смолой?

Разве улыбку великого Будды можно замазать смолой?

Я улыбаюсь, над вами летя. Только одно не дает мне покоя.

Господь мой Христос, от коего я к Будде Златоликому ушел, покоя мне не дает.

В полете своем, в летящем беге своем над землей я часто вижу Его.

И Он – Он летит, он бежит рядом со мной.

И я оборачиваюсь и в глаза Ему смотрю.

И Он глядит мне в глаза.

И улыбка у него на устах, улыбка, улыбка.

Он говорит мне улыбкой Своей: зачем ты ушел от Меня?

Он говорит мне улыбкой Своей: вернись же ко Мне.

Он говорит мне нежной, прекрасной улыбкой Своей: я все еще люблю тебя. Я по-прежнему люблю тебя. Я люблю и прощаю тебя.

А ганлин, дудка веселая, страшная, желтая кость человека, все играет, играет.

И Он, великий сумасшедший лунг-гом-па, Он летит, бежит рядом со мной через перевал.

Он бежит через перевал.

Он все еще бежит через перевал.

Он все еще бежит через перевал, освещенный закатным солнцем, и розово-кроваво блестят в лучах снежные вершины и острые, как ножи, сколы горных кряжей.

И закатное солнце нам одежды и лица кровавит.

И я бегу, лечу над землей вместе с Ним. И я улыбаюсь Ему.

Последняя мандала. Печать огня

Я отдаю свою плоть алчущим, кровь жаждущим, свою кожу тем, кто наг, кости свои на костер для тех, кто страдает от холода.

Тибетский ритуальный текст «Красное пиршество»

Они сидели ровными рядами напротив Учителя – все как один бритые, лысые, их голые головы медно, гладко светились, маслено блестели в пламени горящего перед ними в каменной чаше, белесого на солнце жаркого, мощного огня.

Солнце стояло высоко. Огонь с небес, огонь из земли. Огонь внутри нас.

– Огонь внутри вас, – ровным голосом сказал Учитель, стоявший на каменном возвышении бритый старый римпотше, – и каждый из вас, чтобы стать простым тсхам-па, должен уметь вызвать огонь внутри себя. Я обучу вас превращению в огонь. Это первая медитация для вступающих на Прямой путь. Лама Марпа и лама Милареспа, основатели Кхагиуд-па и учения Прямого пути, говорили: даже самому сильному не уберечься от внезапной слабости. Первое искусство состоит в том, чтобы научиться преодолевать в себе внезапную слабость, замещая ее изначальной силой. Огонь – изначальная сила. Прикоснитесь к огню. Зароните его внутрь себя.

Солнце палило немилосердно. Жгло бритые головы учеников. Они все были одеты в одинаковые темно-красные одеяния. Грубый холст, выкрашенный в чанах красной краской, выжимаемой из растения фэй, что послушники добывают высоко в горах. Выше фэй уже не растет ничего. Голые камни, ветер, снега. А здесь, в монастыре, жара. Ученики сидели на земле, в пыли, поджав под себя ноги; они не сводили глаз с Учителя. Они жаждали озарения. Римпотше замолк и поднял руку над головой, обернув ее ладонью к слушающим. Тсхам-па все, как один, уставились на вывернутую наружу коричневую высохшую ладонь старого ламы. Один ученик не смотрел на голую ладонь ламы. Он смотрел вбок. На куст цветущей вишни села маленькая птичка. Она не пела, лишь разевала клювик. Губы молодого тсхам-па дрогнули. Улыбнулись немой птице.

– Вы видите – из моей ладони бьет свет, – изрек лама, и его слова были похожи на удары медного гонга. Цзанг-донг, цзанг-донг. – Я способен выпустить наружу внутренний огонь. Я всегда поддерживаю огонь в себе. Сосредоточьтесь. Думайте. Помните: сначала тава – смотреть; потом гомпа – думать; потом тщиспа – делать. Вы смотрите?

– Смотрим, – хором ответили послушники.

– Теперь думайте. Думайте так: внутри меня проходит жила, толщиной в человеческий волос. Она наполнена вздымающимся по ней пламенем. При моем дыхании через огонь проходит воздушная струя.

Ученики закрыли глаза. Смуглый тсхам-па с лицом тонким и изящным, сильно загорелым на тибетском солнце, тоже послушно закрыл глаза. Птичка на ветке вишни коротко чирикнула. Смуглый тсхам-па вздрогнул всем телом.

– Думайте: жила, по коей течет огонь, расширяется до толщины мизинца… затем до толщины моей руки… затем огненная жила наполняет все мое туловище, и тело мое теперь имеет вид трубы, вмещающей печную топку…

Печная труба. Изба. Горящий очаг. Пламя. Огонь внутри юрты. Огонь, и душащие руки на горле. Когда тебя душат, огонь взрывается в глазах. Огонь горящего сандала. Огонь целующих губ. Огонь ножа, что входит в твою живую плоть.

– Думайте: мне тепло, мне горячо. Вам горячо?

– Горячо, – с закрытыми глазами промычали послушники.

Огонь. Огонь не гаснет никогда. Огонь перед Китайскими воротами – там, где вешают виновных. Огонь на склонах горы Богдо-ул. Пытка огнем. Казнь огнем. Под подошвами разводят огонь, и пытаемый страшно кричит. Тебя бросают в огонь, и ты сгораешь. Может ли боль победить торжество огня? Можешь ли ты когда-либо вспомнить о том, что было, без боли?

– Думайте: из меня внезапно исчезло тепло. Ощущения тепла и жара больше нет. Жила внутри меня непомерно раздулась. Она огромна. Она вмещает теперь всю вселенную, которую я вижу и которую не вижу. Я весь превращаюсь в развеваемое ветром пламя. Я – огонь. Меня развевает ветер. Я – пламя, и меня развевает ветер. Я пламя пылающих волн вечного огненного океана.

– Я пламя. Я огненный океан…

– Я огненный океан…

– Я…

Ты тоже огонь. Если жизнь сохранена, ты тем более огонь, чем дальше течет он по раструбу видимого мира, по скрученным жилам живого и по сладкой гниющей кости мертвого. Ты будешь огнем всегда. Пусть римпотше кричит и шепчет: буря стихает, волны бушующего пламени спадают, огненный океан успокаивается и поглощается вновь появившимся телом. Все это не более чем заклинания, и ты овладеваешь ими. Единственное, чем ты уже не овладеешь никогда, – это своим прошлым. Жила сужается до толщины руки, до толщины мизинца, и вот она уже не толще волоса. Не толще паутины. Жизнь моя, ты не длиннее и не короче того поцелуя, что сотворил и убил тебя. Коротко дыхание. Коротка жизнь огня. Зачем ты врешь, римпотше, что огонь – вечность вселенной?

– Урок великой добродетели тумо, Внутреннего Огня, я нынче преподал вам. Благодарю вас за внимание и прилежание. Будьте достойны самих себя. Будьте кротки. Солнце в зените.

Учитель опустил руку, сжал в кулак, спрятав огонь от созерцания любопытных. Сложил ладони лодочкой и прижал их к склоненному лысому лбу. Его коричневое сморщенное, как сушеная слива, лицо не выражало ничего, казалось выбитой в обветренном коричневом камне маской. Ученики повторили жест учителя, прижав сложенные руки ко лбу, потом к губам, словно давая обет молчания, неразглашения тайны. Смуглый молодой тсхам-па открыл глаза. Его глаза не видели ничего вокруг. Они были полны слез и походили на два камня коричневой гималайской яшмы, опущенной в кипящее масло. Его глаза не были раскосы, как глаза всех остальных послушников. Когда он встал с пыльной каменистой земли, вместе с остальными, под его холщовым красным плащом неявно, едва приметно обозначилась женская грудь.

Смуглый тсхам-па отряхнул красный плащ от пыли. Сделал шаг прочь от горящей в каменной чаше смолы. Вскрикнул: случайно наступил на осколок стекла. Нагнулся, задрал босую ногу, цепкими пальцами вытащил стеклянную занозу из пятки. В пыль монастырского двора капнула кровь. Когда тсхам-па выпрямился, на его лице не было заметно ни боли, ни муки.

Римпотше улыбнулся углами губ. Медленно, переваливаясь с боку на бок, как утка, грузный, одышливый, подошел к ученику. Положил руку ему на плечо, и желтая шелковая ткань огнем стекла с тяжелой грузной руки ламы на бедняцкую грязно-алую холстину одежд послушника.

– Хвалю тебя, женщина. Ты освоишь науку. Ты победишь смерть. Ты поймешь, Сенами, зачем все сгорает в священном огне и снова рождается из пламени. Помнишь начало гимна?

– «О ты, восстающий из вечного пламени, ты, ужасный, ярко горящий, как огонь при Конце Мира…» – мерно, равнодушно зазвучал на жаре, в пыли, молодой голос. Лама довольно наклонил грузную круглую, как каменный шар на ступе у въезда в монастырь, изморщенную голову.

– Верно, Сенами. Ты понимаешь, для чего мы обучаемся медитации и военным искусствам?

– Мы должны уметь погружаться в себя и уметь выходить наружу из себя, овладевая искусством нападения и защиты, ибо в мире все время, всегда идет Зимняя Война. Она идет всегда, необъявленная и без видимых причин. Иногда она стихает, ибо воинство Шам-Ба-Лы отдыхает.

– Ты знаешь, что новая Зимняя Война начнется на Востоке?

– Я верю, Учитель.

– Ты знаешь уже многое. Терпи. Молись. Внимай. Если ты будешь прилежна, ты станешь когда-нибудь римпотше, говорю тебе.

Женщина в монашеском одеянии наклонила бритую голову. Поклонилась учителю. Повернулась. Тихо пошла по каменистой дороге к воротам монастыря, где на ступах, украшенных гранитными шарами в виде упавших на землю красных лун, сидели два злобно скалящихся каменных льва. За женщиной по пыли тянулась узкая кровавая дорожка. Она глубоко поранила пятку. Красный грубый плащ трепал резкий жаркий ветер. Она шла, сжав обе руки в кулаки, чтобы не выпустить изнутри обретенный огонь.

Content

Елена Крюкова
Тень стрелы

Пролог

Часть первая Степь

Запах сандала

Восемь ужасных

Подглядывающий

Ганлин играет

Глаза Луны

Венчание с тьмой

Часть вторая Страсть

Черный вихрь

Всадники ночи

Корм для попугая

Змеиная водка

Маска Жамсарана

Праздник цам

Часть третья Судьба

Золотая бабочка

Племянник царя

Смерть бессмертного

Красная бездна

Китайская принцесса

Последняя мандала. Печать огня