Елена Ларина

Магия, любовь и виолончель или История Ангелины Май, родившейся под знаком Рыб

Мужчина и женщина – это две ноты, без которых струны человеческой души не дают правильного и полного аккорда.

Д. Мадзини

Пролог

В стекло постучали. Я подошла и увидела снаружи на подоконнике смятую бумажку. Открыла окно, развернула записку и ничего не смогла разобрать. Строки таяли под моим взглядом. Я успела заметить только подпись – «Ева».

Проснулась я, судорожно сжимая записку в кулаке. Медленно разжала пальцы. Конечно, ничего… Все это только сон. Другой бы махнул рукой. Только я привыкла доверять трем вещам – собственным снам, интуиции и голосу моего мужа.

Ева, Ева… Мы перезванивались регулярно. Регулярно – это значит два раза в год. Ева всегда поздравляла меня с днем рождения. А я ее -с Новым годом, потому что на свой день рождения она вечно куда-то уезжала.

Так уж повелось, что каждый раз мы повторяли одно и то же – хорошо бы увидеться. Но так прошло много лет. Не виделись мы с тех самых пор, как окончили курсы астрологии под руководством незабвенной Эльги Карловны.

Поговорить с Евой всегда приятно, поэтому я быстренько нашла ее номер в записной книжке и, не задумываясь, набрала его.

– Ева, привет! Это Ангелина. Ты будешь смеяться, но я звоню тебе потому, что мне сегодня приснилось – ты меня зовешь.

– Гелка, какая же ты умница! – искренне восхитилась Ева, и я поняла, что сны меня, как всегда, не подвели. – Ты не представляешь себе, как ты вовремя! Я действительно хочу найти всех наших девчонок из астрологического кружка. Ведь в этом году будет десять лет, как мы окончили курсы. Давай, Гелка, попробуем сделать это вместе. С этими девичьими фамилиями – сплошная засада!

– Ну мою-то фамилию, ты, слава богу, знаешь.

– Ну! Еще бы не знать! – живо откликнулась Ева. – А остальных – понятия не имею. Телефоны поменялись. Фамилии не те. Пока всех найдем – сто лет пройдет.

Прошло, конечно, не сто лет. Но два с половиной месяца мы честно на это потратили. И ровно к концу декабря все бывшие сокурсницы обнаружились.

Всем нам сейчас слегка за тридцать или около того. Первое десятилетие женской жизни уже завершилось. И нам, конечно же, есть о чем рассказать друг другу. Ева так просто горела желанием все обо всех узнать.

Она пригласила нас к себе в загородный дом на Рождество, поскольку Новый год, как известно, праздник семейный. И потом, дом у Евы был просто рождественской мечтой, ожившей зимней сказкой. Я приехала сюда заранее, чтобы помочь ей все подготовить. Мы с ней даже успели побегать на лыжах по снежному лесу!

Потом вместе наряжали елку в золото и мишуру, украшали гирляндами дом, болтали обо всем на свете, суетились и по очереди спотыкались то об одного, то об другого Евиного добродушного далматинца. Я смотрела на них с легкой грустью. У нас уже давно не было собаки. Мы ее так любили, что другую брать пока не решались. К тому же Серафима была пока слишком мала. И собака, и маленький ребенок – это слишком. Вот будет ей лет пять, тогда посмотрим… Дочку на несколько дней я отправила к маме. Муж должен был вернуться из-за границы только к старому Новому году. Салон свой я смело оставила на Райку. Она справится не хуже меня. И временной свободой решила воспользоваться на полную катушку.

С каждой из девчонок было взято торжественное обещание – что бы ни случилось, изо всех сил постараться на встречу приехать. Когда еще мы такое провернем!

К вечеру в назначенный день действительно приехали все. И это было славно! Но я почему-то начала волноваться. Ведь каждой из нас предстояло поведать о себе целую повесть, а может быть, даже настоящий роман. Я погружалась в свои воспоминания, и все, что со мной произошло за это время, оживало и наполняло меня слегка забытыми чувствами и эмоциями.

Мне стыдно, но я не могла сосредоточиться на других рассказах. Единственное, что меня прощает, – это то, что мы все записали на камеру. То, что прослушала, узнаю потом.

Ну вот, подошла и моя очередь сесть в кресло и все им рассказать.

Невское время

Мне нужно было с ним поговорить! Но не могла же я просто так подойти к нему на улице и спросить: «Что у вас с рукой?» Да и потом, я понятия не имела, по каким улицам он ходит и как выглядит.

Мне помогли. Позавчера вечером я в конце концов дозвонилась до своего старого приятеля Виталика Саца из пресс-центра. Подружились мы с ним на картофельном поле, утопая по колено в грязи и теряя сапоги в недрах родной земли. Я тогда училась на филфаке, а он -на журналистике.

Во время краткого телефонного инструктажа Виталик оперативно раскрыл мне секреты своей профессии:

– Главное – не волнуйся. Никто тебя не рассекретит. Я позвонил Карине, сказал что ты из «Невского времени». Важно только одно – правильные вопросы. Настоящий журналист никогда не задаст вопроса, на которые можно ответить «да» или «нет». Иначе интервью не получится. Ты уж постарайся. Раз я тебя аккредитовал, значит, и текст ты уж мне, пожалуйста, сдай. Нечего добру пропадать. Может, и сгодится.

Правильные вопросы начинались со слов «какие», «что», «как», «почему». Я старалась это запомнить, как правила перед экзаменом.

Впервые после того как я уволилась с работы, я проснулась в семь утра и вопреки здравому смыслу никак не могла заснуть. Пальцы леденели и непроизвольно сжимались в кулаки. Я раз пять себя на этом ловила и усилием воли пыталась расслабиться. Ничего не помогало. Я давно так не волновалась. Наверное, в последний раз меня так капитально высасывало изнутри, когда я решила расстаться с невинностью.

Глаза я накрасила так, как, по-моему, должна была красить их журналистка: четко и ясно. Глазами мне предстояло на него смотреть. Губами – задавать свои меткие вопросы. Значит, нужно было слегка потрудиться и обозначить их местонахождение на лице. И тут я некстати подумала, что и ушами придется поработать, а значит, неплохо было бы и их отметить красными флажками. Гейши, например, свои традиционно торчащие ушки подчеркивали перламутром. Но меня с перламутровыми ушами, боюсь, в академическом заведении просто не поймут.

Волосы я заплела в две низкие девчоночьи косички. Рыжие кисточки болтались у меня на груди. Журналистка – профессия демократичная. Все-таки у нас свобода слова. А значит, и форма одежды – свободная.

Не знаю, что на меня нашло. Мне почему-то казалось, что роль свою я сыграю хорошо, только если буду в гриме и не буду похожей на себя.

Юбки я ношу редко. Но тут почему-то выбор пал на нее – узкую и длинную. Маленький черный свитер с большим воротом и сумка, как у почтальона, через плечо. Не знаю, зачем мне все это понадобилось. Он-то меня никогда не видел. Но интуиция диктовала мне свои требования. И я безропотно их выполняла. Голос моего разума никогда не был сильнее, чем она.

Проходя по коридору мимо двери соседки Лили, я слегка задержалась, прислушиваясь к приглушенным голосам, а потом постучала.

– Ау! – крикнула в ответ Лиля. – Можно. Заходи.

Я бы не сказала, что это называется «можно». Но у Лили нет лишних комплексов. В постели валялся неизвестный мне мужик. Он вяло повернул голову в мою сторону.

Приземистая и кругленькая Лиля в одной длинной футболке красного цвета с неприятно-желтой цифрой 69, стоя передо мной, изображала на лице улыбку.

Я постаралась сфокусироваться на ней и не смотреть на торчащую из-под одеяла волосатую ногу постороннего мужчины. И зашептала.

– Извини, я на секунду. Всего на два слова. Можешь мне дать свои запасные очки? Ну те, кругленькие, которые ты не носишь? Я вечером отдам.

– Ты что, Гелка? – Она посмотрела на меня с интересом. – Зачем тебе? Мутишь воду?

– Просто пытаюсь начать новую жизнь, -ответила я, как могла легкомысленно, и мягко улыбнулась. Мол, я и сама отношусь к этому со здоровой иронией.

– И напрасно! – сказала Лиля так громко, что волосатая нога на заднем плане вздрогнула. – Это типичный самообман – начинать новую жизнь в чужих очках, прятать голову в песок, как страус. – Но, несмотря на обличительную речь, все же пошла к серванту и вернулась с бордовым футляром. – Перемены, Геллочка, надо начинать изнутри…

– Конечно, изнутри, – нежно перебила я ее. – Вот я очки надену – и сразу же внутри поменяюсь. А сейчас извини. Я очень спешу. Пока-а…

Я захлопнула за собой дверь и пошла одеваться. Перед темным, как пруд, зеркалом в прихожей нацепила смешные Лилины очечки.

Никогда еще я не выглядела такой трогательной дурой.

В кармане моей белой шубейки нащупала маленькую катушку, отмотала кусок нитки, отгрызла ее зубами, деловито перевязала первый узелок и привычно зашептала:

– Как этот узел крепко вяжется, так чтоб и у меня, рабы Божьей Ангелины, дело с Туманским скоро сошлось. – Быстро завязала второй и третий. – Слово мое крепко. Слову моему ключ, язык, замок.

На каждом из трех последних слов я легонько прикусывала язык. Так всегда делала баба Нюра.

Потом я положила свою нитку вдоль порога. Открыла тяжелую входную дверь, переступила через ниточку и уверенно пошла по своим делам.

Общение с домовым было для меня делом совершенно обычным.

По гулкому и пустынному холлу Большого зала Филармонии ко мне приближалась холеная девушка в черном костюме с невероятно строгим лицом и бейджем «Пресс-служба: Карина Азизян». Прочесть его мне удалось задолго до того, как она подошла. Лилины очки существенно помогали смотреть вдаль.

– Добрый день, Карина! – глядя поверх очков, сказала я абсолютно уверенным голосом. Кто бы знал, чего мне это стоило! – У меня интервью с Владимиром Туманским в шестнадцать тридцать. Мы говорили с вами по телефону вчера вечером.

– Вы из «Невского времени»? – подсказала мне строгая девушка Карина.

– Да, – кивнула я обыденно. Да. Я из «Невского времени» – повторила про себя, чтобы ничему не удивляться.

– Сколько это займет? – спросила меня девушка, пока мы шли по длинным филармоническим коридорам. На этот вопрос готового ответа у меня не имелось.

– А что, мы сильно ограничены во времени? – решила я прощупать почву.

– Я же должна предупредить Туманского, сколько времени вы у него отнимете, – Карина посмотрела на меня с едва заметным недоумением.

– Ну да, конечно, – согласилась я, стараясь сообразить, сколько мне может понадобиться. Если я скажу час, не будет ли это слишком много? А двадцать минут – слишком несерьезно. Не вникая в причины моих колебаний, Карина взглянула на часы и холодно сказала:

– Не больше получаса. Длинное интервью вам не нужно. Да он его и не даст. Вы ведь в курсе? В конкурсе он из-за травмы участвовать не будет.

– Да. Безусловно, я в курсе, – придала я голосу выражение абсолютной компетенции во всех возможных вопросах.

– Хорошо. Подождите здесь. Я его позову. Лучше бы она этого не говорила. Мне стало

так страшно, что заболел живот. А может, мне лучше пойти домой? О чем мне прикажете говорить с незнакомым виолончелистом в течение тридцати бесконечных минут? Я не знаю о нем ничего, что положено знать журналисту. И не очень-то хочу это знать. Меня интересуют две вещи – что у него с рукой и имею ли я к этому отношение?

Кроме даты его рождения, я не знаю о нем ничего. Да, я знаю, что Марс у него в соединении с Венерой, а Венера в соединении с Солнцем. И еще у него в гороскопе Стеллиум, редкий, как алмаз Нила. Но что это мне дает? Только нездоровый интерес к его личности, не имеющий ничего общего с интересом журналистским.

К тому же я почему-то забыла все приготовленные дома вопросы. В голове такая же мешанина, как в крутящемся барабане Спортлото.

Все, что дома казалось мне таким простым и естественным, сейчас выглядело сущим бредом. Господи, ну зачем я пришла?

Я стояла в закругляющемся матовом коридоре, как в космическом корабле из будущего. И до меня доносились глубокие вздохи виолончели. В зале проходило прослушивание будущих конкурсантов.

Я подошла поближе к неплотно закрытой двери и прижалась ухом к самой щели. У виолончели все-таки неподражаемый звук. Он затягивает, как воронка. Скрипка на меня так не действует. Слишком высоко. Видимо, как женщина я реагирую на другие частоты. Мне даже кажется, что в душе моей натянуты виртуальные струны, которые входят в резонанс именно с виолончелью.

– Здравствуйте! – сказал кто-то низким голосом и кашлянул позади меня. Я обернулась, как подстреленная. И подняла голову.

У него были длинные темные волосы до плеч и зеленый свитер.

– Туманский, – представился он коротко, и на секунду на лице его промелькнула досада. Как будто бы ему вдруг наскучило, что он -Туманский. Он протянул было мне забинтованную руку, но потом спохватился и прижал ее другой рукой к себе. – Извините. Все время забываю.

Он совершенно не рад был меня видеть. И этого не скрывал.

– Ангелина Май, «Невское время», – так, кажется, принято представляться у журналистов. – Где мы можем присесть?

– Пойдемте, – сказал он, и низкие ноты его голоса потерялись в глубине коридора. Он вытянул из кармана часы на цепочке и мельком на них взглянул. – Сюда заходите.

Мы вошли с ним в маленький кабинет. А может быть, это был репетиционный зал. Здесь помещались рояль, два стула и бархатная темно-вишневая банкетка.

– Заходите. Садитесь.

Я вдруг подумала, что своей принципиальной невозмутимостью он очень похож на молодого врача. Спасибо, что не сказал «раздевайтесь». Левой, здоровой рукой он потер синеватый небритый подбородок и молча пережидал, пока я усядусь и выну из своей почтальонской сумки весь причитающийся инвентарь: диктофон, который мне всучил Сац, а также блокнот и ручку, рассматриваемые мной как частицы имиджа. Между прочим, в блокноте были записаны спасительные вопросы. Но открыть его было почему-то неудобно. Туманский медленно заправил за ухо блестящую прядь волос такого же цвета, как рояль, на который опирался локтями, и сказал:

– Я вас слушаю.

«Это я тебя буду слушать, дружок», – ехидно сказала я про себя. Сама же соорудила благожелательную улыбку и для разгона спросила с абсолютно утвердительной интонацией:

– Вы не будете участвовать в конкурсе.

– Нет, – ответил он, глядя на меня с терпеливым ожиданием.

– Вы возлагали большие надежды на этот конкурс? – ляпнула я, ужасно на себя сердясь. Вот журналистка-кретинка! Где же зазубренные слова: «какие», «как» и «почему»?

– Надежды юношей питают, – расщедрился он на три слова, смысл которых от меня ускользнул.

И опять замолчал, полагаясь на мой профессионализм. Насколько я знала, ему двадцать восемь. Пожалуй, не юноша. Скорее, мужчина. И тут он опять заговорил сам.

– Я вообще не особо понимаю, кому теперь может быть нужно какое-то мое интервью. Я не участвую в конкурсе Чайковского и скорее всего участвовать в нем не буду уже никогда. Возрастной ценз. До тридцати двух.

А конкурс бывает не чаще, чем Олимпиада. Так о чем нам вообще разговаривать?

– Ну, во-первых, у вас уже есть регалии. Вас знают. И возможно, вы могли бы поделиться своими прогнозами относительно будущих лауреатов…

– Я не предсказываю будущее, – сказал он не особенно дружелюбно, – и вообще не имею ни малейшего желания в него заглядывать.

– Никогда не встречала людей, которым было бы это неинтересно, – попыталась я затронуть любимую тему.

– Будущее интересует меня лишь настолько, чтобы продолжать жить и не покончить с собой. – Этот пассаж Туманский окрасил удивительным цинизмом. Видимо, оттого, что болезненно переживал внезапную перемену в своем ближайшем будущем… Самое неприятное, что в этом была моя вина. Или я слишком много о себе возомнила?

– Вы не могли бы рассказать немного о том, как все начиналось? – предложила я, припоминая, что, кажется, этот вопрос и был у меня первым.

– Что именно начиналось? – переспросил он, нахмурив темные брови и действительно силясь меня понять.

– Как вы стали виолончелистом? – сказала я, ужасаясь тупости вопроса.

Он шумно вздохнул, глядя в полированную крышку рояля, и сказал:

– Начал заниматься… – пожал он плечами. – Но виолончелистом я не стал. То есть я бываю им. Иногда. Когда беру в руки инструмент. Но потом перестаю быть. Становлюсь кем-то другим.

– Кем?

– В зависимости от того, что я делаю. Читаю – читателем, пишу – писателем. Пельмени варю – кухаркой. И так далее.

– А кто вы сейчас? – спросила я с интересом.

– Я вот как раз сейчас пытаюсь это понять, – он усмехнулся и оторвал свой взгляд от манящей черноты рояля. Какого цвета его глаза, мне рассмотреть не удалось. Заметила только, что темные.

– Какая музыка вам ближе? – попыталась я заговорить на тему, которая должна была быть ему интересна.

– Мне ближе то, что дальше, – кратко ответил он. Но потом, видимо, и сам почувствовал, что это сильно смахивает на хамство, и поспешно добавил. – Я имею в виду, что мне интересно то, чего я раньше не делал. Чем сложнее задача, тем интереснее. Я готовил для этого конкурса сложную программу. Шнитке. Шостакович. То, чего раньше избегал. Теперь дорос. Но пока, видимо, не судьба.

– Что у вас с рукой? – проникновенно спросила я. И мне показалось, что вопрос мой торчит из беседы, как сучок из доски.

– Поскользнулся, упал, очнулся – гипс. – По-моему, он надо мной открыто издевался. Даже голову набок склонил, наблюдая за выражением моего лица.

– Я серьезно… – вздохнула я и опустила глаза. Ну посмотри на меня. Разве можно такую обижать?

– В драку ввязался, – нехотя сказал он.

– Ну как же можно! Вам ведь надо руки беречь! – участливо пролепетала я.

– Голову мне тоже надо беречь, – резонно заметил он.

– А на вас что, напали? – Я попыталась сделать самое наивно-восторженное выражение лица, на которое была способна.

– Да нет, ну что вы… – он позволил себе рассмеяться. – Я всегда нападаю первым.

И я неожиданно увидела в нем за синеватой небритостью и мрачной невозмутимостью того самого юношу, которого питают надежды.

– Вы совершенно не похожи на музыканта, -сказала я, смутно отдавая себе отчет в том, что это, кажется, не мое собачье дело – на кого он похож.

– Вы, между прочим, тоже совершенно не похожи на журналистку, – он рассматривал меня с серьезными претензиями во взгляде.

– Да? Интересно, почему? – кокетливо засмеялась я, пытаясь скрыть за смехом панику.

– Потому что вы забыли включить диктофон, – сказал он, продолжая разглядывать меня уже с некоторым любопытством.

– Да что вы… – фыркнула я смущенно и стала вертеть в руках незнакомый аппарат. Что-то непонятно, где тут что. Чувствуя, что краснею, я пробормотала с жалким девичьим смешком: – А как его включать?

– Очень просто, – ответил он, подошел поближе и слегка притопил левой рукой клавишу с треугольничком. И взглянул на меня, видимо, пытаясь установить степень моей вменяемости. Зато я увидела, что глаза у него многоцветные – темно-серые со сложной арабской вязью. А вокруг зрачка всполохи рыжего огня. – Времени у вас осталось мало. Давайте, по возможности, поскорее.

Времени у меня осталось мало. А что я узнала у него? Да почти ничего. Правду он мне не сказал. Напали? Что-то непонятно. Да нет, не напали. Он нападает первым. О чем это он… Имею я хоть какое-то отношение к его травме или нет? Или все-таки это дело рук Антона? Как я могу это выяснить? Надо во что бы то ни стало вытянуть его на беседу. С протокольными вопросами ясно. Ему неинтересно.

– Знаете, Володя, – с некоторым трудом произнесла я. Мне всегда сложно впервые называть человека по имени. – Я скажу вам честно. Я шла к вам на интервью и думала, что по большому счету никому не интересно, сколько часов в день музыкант занимается и какие у него творческие планы. Но журналисты только об этом и спрашивают. А мне интересно другое – почему одно и то же все играют по-разному? Это потому, что каждый по-своему воспринимает мир. А мне вот интересно, как мир воспринимаете вы. Что с вами происходит, когда вы играете? О чем вы думаете? Мне бы очень хотелось отступить от схемы. Задать вам вопросы, которые обычно не задают серьезным людям.

– Вы что, думаете, я серьезный человек? -скептически спросил он, совершенно не заражаясь моим энтузиазмом. – И потом, это вряд ли кому-то интересно. Я тут слышал недавно… Известный дирижер говорил о Вивальди. Ну, музыка всем известная, красоты необыкновенной. И он здорово дирижировал. Правда. Так оказывается, думает он при этом, что ноябрь печальный – потому что у крестьян тяжелое похмелье. А быстрая тема июля, знаете, там тим-тим, там тим-тим, там… – и он точно напел мелодию, которую я прекрасно знала. – Это мухи летают. Вы уверены, что кому-то надо знать, что думает о музыке музыкант? Я – не уверен.

У него был ужасно интересный голос. Такой же двуцветный, как глаза. На низких частотах он на долю секунды пропадал. И временами звучал как-то глухо. Как будто бы хозяин накануне сорвал его на морозе.

– Музыка чаще всего говорит о любви, – я не знала, спрашиваю я или отвечаю.

– Возможно, – сдержанно кивнул он.

– В двух словах: что такое любовь?

– В двух словах – это ответственность, – он нахмурился и нетерпеливо подался вперед. Пальцы сложенных домиком рук соединились. Получился пульсирующий шар. Он то уменьшался, то увеличивался, как бьющееся сердце. Потом он поморщился от боли в руке и шар исчез.

– За что вы любите женщин?

– А с чего вы взяли, что я их люблю? – он пожал плечами. И, взглянув на меня с неодобрением, добавил: – И потом, мне казалось, что «Невское время» пока еще не стало «желтой» прессой.

Со своими длинными волосами и шокирующей небритостью, в этот момент он больше всего был похож на раненого испанского революционера, захваченного в плен. Море собственного достоинства, печать страдания и полный отказ от диалога.

– «Желтой» прессу делают ответы, а не вопросы, – сымпровизировала я. Закона такого на свете не существовало.

– Значит, вопросы каждый понимает в меру своей испорченности. Мои ответы на них вашему изданию точно не подойдут. Не стоит и проверять.

Терять мне уже было нечего. Интервью явно не заладилось. Туманский не был расположен к беседе. И все мои надежды его разговорить, можно было хоронить заживо. Пытаться прикидываться журналисткой и задавать правильные вопросы смысла уже не имело. Без прежнего энтузиазма я сказала, пытаясь оправдать свой наивный вопрос.

– Было бы странно не спросить вас о женщинах… Они составляют восемьдесят процентов аудитории в филармонических залах! А как вы думаете, почему? Может, потому что они тоньше чувствуют?

– Только хорошие музыканты все сплошь мужчины… – проговорил он, глядя на свои руки. – Вот ведь парадокс…

– Ну вот, – я воспряла духом. – Значит, вы играете для женщин…

– Я играю не для женщин, – перебил он меня и совершенно убежденно сказал: – Я играю для себя! Может, я просто эгоист… Мне все равно, кто там сидит в зале… Собаки, между нами, тоже неплохо слушают. И потом, – он поскреб подбородок, – честно говоря, было бы немного странно, если бы женщин я любил за то, что они хорошо слушают. Вам так не кажется? Тогда врач должен любить женщин за то, что они часто болеют. А вы, наверное, должны любить мужчин за то, что они дают вам интервью. Логично?

– Это не логика. Это софистика, – возразила я.

– Ну а за что же вы любите мужчин? – обреченно вздохнув, спросил он.

– Мужчинам я симпатизирую слепо. Как выпрыгивающим из воды дельфинам, – медленно ответила я.

– Спасибо, конечно…– он посмотрел на меня слегка обалдело. – Но, по-моему, вы нас идеализируете…

– Вас я не идеализирую, – заверила я его, потому что в этот момент совершенно осознанно поняла, что идеализирую. И чем дальше, тем больше. Рамки моего липового профессионализма трещали по швам.

– Знаете, – он усмехнулся, – а, по-моему, вы любите мужчин так же, как депутаты любят народ. А еще говорят, что женщины склонны к моногамии. Может быть, жизнь их уже исправила?

– Их могила исправит… Да, кстати. А это вы берете у меня интервью или я у вас?

– А вам как больше нравится? – спросил он, в конце концов улыбнувшись по-человечески. – Так и сделаем. В вопросах человек, между прочим, виден не хуже, чем в ответах. Если вопросы, конечно, искренние. Вот я и думаю, зачем вам все это надо? Может, действительно, будет лучше, если я буду спрашивать, а вы мне отвечать?

– А как же я сдам интервью в редакцию? -я растерянно поправила съехавшие на нос очки. – Мне же нужно будет что-то сдавать…

– Ну придумайте что-нибудь… – сказал он, задерживая взгляд на моих сползающих очках. Потом полез в карман за часами и рассеянно сказал, думая уже о другом: – Что хотите. Я вам разрешаю. Вы извините, мне уже идти пора. И еще по делам заехать надо.

– Вы уезжаете? – с паническим ужасом спросила я. И фанатично добавила: – Я с вами!

На секунду он потерял дар речи. И я этим воспользовалась.

– Понимаете, мне нужно, мне просто необходимо сдать хорошее интервью! У меня судьба решается. А вы ничего не говорите. Я буду ходить за вами хоть весь день. Ради работы я на все готова! – последнюю фразу я произнесла многообещающим театральным шепотом.

На этом месте моей пламенной тирады он, видимо, уже пришел в себя и посмотрел на меня иначе, явно прикидывая, на что именно я готова. А я, заигравшись, вдруг отметила, что его оценивающий взгляд мне неоправданно приятен. И в ситуации этой мне странно хорошо.

– Здесь прослушивание идет, между прочим, – сделал он попытку меня образумить. -Вам бы туда, наверное, не мешало попасть для работы. Там вы как раз и узнаете, что к чему. И интервью возьмете у настоящих конкурсантов. Я могу вам достать пропуск.

– Спасибо. Но пропуск мне могут сделать в редакции. – Такая забота в мои планы совсем не входила. – Все журналисты пойдут к участникам. А мне нужно поговорить именно с вами.

Он вздохнул, сживаясь с неожиданной корректировкой своих планов. Ну давай, подгоняла его я. Тебе же сейчас совершенно нечего делать. Репетировать нельзя. Времени вагон. Ты выпал из процесса. Давай же!

Туманский не спеша подошел ко мне вплотную, медленно снял с меня очки. Я часто заморгала, пытаясь достойно выдержать его зондирующий взгляд.

– Вы уверены, что именно этого хотите? -осторожно спросил он меня, вглядываясь в мои глаза. Я кивнула. – Плечики опустите… Что вы так испугались? – с наилегчайшей иронией сказал он.

Но я уловила. И мне это не понравилось. Пожалуй, я чуть переиграла. Пора отвоевывать позиции. Я расправила плечи и отважно на него посмотрела. Ну, есть в нем что-то такое. Мужское, притягательное. Есть. Но кому, как не мне, знать, что именно. В свое время его гороскоп я изучала без малого шесть часов. Чему удивляться? Это пусть другие удивляются и не понимают, почему их так тянет к нему. Пусть другие ведутся на этот зов. Но я-то прекрасно все это понимаю. Стоп. А почему, собственно, другие? Почему все – другим?

– Я не испугалась, Володя, – сказала я уже совершенно другим тоном. Будто бы оказалась наконец не на сцене, а за кулисами. – Я действительно еду с вами.

– Диктофон-то, наверное, надо выключить? Или он так и будет все время записывать? – И с этими словами он, не отрываясь от моих глаз, взял его и выключил. А если бы не заметил, то я бы потом прослушала запись и многое бы прояснилось.

Послушайте, я не знаю, как со мной такое могло произойти! Я нормальная девушка. Ну, не девушка, а как это называется? Женщина. Хотя женщина – это как-то слишком взросло. Ну… В общем, я – нормальная современная девушка. Разве что рыжая. И бабушка у меня кое-что умеет. А я вот – не пойми что.

Я хожу по тем же улицам, что и все. Ношу джинсы. Слушаю в троллейбусе плейер и мучаюсь на каблуках. А когда возвращаюсь к себе на Косую линию после работы, то представляю, что я балерина, поэтому носочки моих сапог всегда смотрят врозь, а спина прямая.

Сколько себя помню, больше всего я любила слушать музыку и мечтать. Я мечтала и видела кадры из своего собственного кинофильма, переходя от одного зеркала в квартире к другому. «Лебединое озеро» было заслушано «до дыр». Я не умела танцевать. Просто под музыку я застывала в красивой позе перед сумрачным зеркалом в прихожей и тоскливо глядела на себя из-под руки-крыла.

А в это время скрипка жаловалась виолончели на свою судьбу. А виолончель успокаивала и обещала, что все будет хорошо. И так она хорошо успокаивала! Только виолончель так могла…

…Мы шли с ним по снежным улицам очень быстро. Руки в карманах. Вроде бы мы и не вместе. Но он обо мне не забывал, периодически проверяя мое наличие.

Не могу сказать, что я знала, зачем я шла с ним. Я еще ничего окончательно не решила. Но почему-то чувствовала ответственность за его поломанную судьбу. И это, наверное, было главным.

Конкурс Чайковского – как Олимпийские игры. Быть лауреатом конкурса имени Чайковского – это марка. Он был к нему готов. Полон сил. И такая неудача! Да еще двадцать восемь лет… Это Эдику Шелесту двадцать. И если он пролетит сегодня, то сможет наверстать завтра. А Туманский?

Он, конечно, переживал. Я могла себе вообразить, какой запал в нем перегорает.

Столько сил потрачено на подготовку. И ничего теперь не надо.

Неужели это я такое сотворила? Или все-таки не я? Я все равно чувствовала свою вину и громадное желание ее искупить.

Мне уже хотелось просто ему помочь. Отвлечь от тяжелых мыслей. Это все потому, что по гороскопу я Рыба. Жалостливая очень…

И потом – мне было чудовищно любопытно. Как это так бывает?… О чем это можно так быстро договориться и сделать при этом вид, что ровным счетом ничего не происходит.

Я разрешила себе прожить эту ситуацию до конца, потому что вообще-то мне все еще казалось, что это совсем не я.

– У меня дел полно. Сейчас возьмем виолончель из дому и поедем к реставратору. Пока мне заниматься нельзя, самое время и ей подлечиться. А потом – к врачу на перевязку.

– На перевязку? – ужаснулась я. – У вас там что, не закрытый, а открытый перелом?

– У меня там золото-бриллианты, – мрачновато усмехнулся он.

На улице Жуковского мы завернули во двор. Дверь оказалась на первом этаже. Я никогда не бывала в квартирах на первых этажах. И было в этом что-то такое патриархальное, как будто бы дом принадлежал Туманскому целиком и был в нем всего один этаж. Так мне показалось, потому что представить себе, что кругом живут какие-то люди, было невозможно. Мы были одни на целом свете.

За дверью гулко залаяли. Он не пропустил меня первой. Зашел сам и громко сказал:

– Клац! Свои! – А когда он чуть наклонился, я увидела, как громадная овчарка прикидывается умильной дурочкой. Хвост молотил по полу. Уши прижаты. В прихожей стало тесно, потому что овчарка начала бестолково крутиться, топтаться и радостно тыкаться ему в руку. -Здравствуй, здравствуй… Дуралей… Соскучился? А я тебе девушку привел, балда…

– Не уверена, что я к нему, – кашлянула я. И с опаской выглянув из-за его плеча, я льстиво помахала ручкой: – Собачка, привет!

– Не бойтесь. Он не тронет. Да, Клаксон? -Он обернулся ко мне. И я увидела, какие счастливые у него глаза. Да, пожалуй, утешиться он мог и без меня. – Руки только над головой не поднимайте. А то… Короче, просто не поднимайте и все.

– Постараюсь… А шапку-то можно снять?

– Вообще-то можно. Но лучше – я сам. -Он схватил мою вязаную шапочку за хвостик, я присела, и шапка осталась у него в руке. Каким-то баскетбольным движением он лихо закинул ее на верхнюю полку.

Потом он добрался до двери. Щелкнул замком. И почему-то неподвижно застыл. Я насторожилась и так и осталась стоять с шубкой, спущенной на локти, хотя кто-то настойчиво ее с меня стягивал. Володя повернулся. В руках у него был обломанный посередине ключ.

– Я не специально, – миротворчески поднимая ладони, сказал он, пронзительно глядя на меня абсолютно честными глазами. – Но, судя по всему, времени на интервью у нас теперь очень много.

– Ну дела… – протянула я, попытавшись осознать всю тяжесть своего положения. -А что же теперь делать? Может, надо вызвать кого-то?..

– Думаю, что нас здесь вполне достаточно, – срезав звук на низкой ноте, проговорил Туманский. И неожиданно прикрикнул: – Клац! Фу!

Клац разжал челюсти, и шуба сразу стала вдвое легче. А Туманский взял ее из моих рук. Взял правой. Коротко зашипел от боли. Выронил на пол. Поднял шубу другой рукой.

– Извините… Да вы сапоги не снимайте… Тапок все равно нет. Клац сожрал. На кухню проходите. А тебе, дружище, на улицу надо… – он покачал головой, а пес тут же всем своим видом показал, что, мол, да, надо. – Придется нам с тобой в окно лезть… М-н-да… Вовремя. Ничего не скажешь.

– Володя, так что у вас с рукой? – задохнувшись от непонятного волнения, быстро спросила я. Надо спросить, пока еще помню, зачем я пришла.

– Вы уже третий раз спрашиваете. Хотите взглянуть? – иронично спросил он. – Все равно перевязывать мне теперь придется самому. Поможете? Левой – не с руки.

Я не успела ответить. Просто тупо смотрела, как быстро разматывается бинт. А потом закрыла ладонью рот. На запястье была рваная рана. Края ее в нескольких местах были стянуты швами. А вокруг чернели следы чьих-то острых зубов. Следы я увидела четко.

Вообще-то в обморок я не падаю. Но тут со мной произошло что-то странное…

– Это не я, – прошептала я, плавно проваливаясь сквозь землю. В глазах потемнело. Ноги подкосились и поехали куда-то, как на лыжах.

– Тихо, тихо, тихо… – услышала я возле самого уха. – Куда ж тебя несет…

И совсем рядом с моими оказались его, темные с огненным всполохом глаза.

Это было последнее, что я помню. А ведь до этого у меня была целая жизнь.

…Деревья в три обхвата. Громадные валуны, прикрытые мхом, как попоной.

Когда-то, давным-давно… однажды ночью, на этом валуне, свесив босые ноги до самой воды, сидела моя юная прабабка в сто первом колене. Накручивала на свой нежный пальчик кончик рыжих, как у меня, волос. Смотрела на полную Луну и мечтала о чем-то так сильно, что все у нее сбылось. Да так и пошло. От матери к дочери, от бабки к внучке. Вот только у меня все наперекосяк.

Стоят деревянные домишки в старинной бабкиной деревеньке Мешково, Псковской области. Уходят на полметра в землю. А на земле этой каждая травинка всасывает корнями ДНК моих погребенных предков. А значит, и одуванчик с лютиком – кровные мои родичи.

Чем отличается упавшая на пол копеечка от шляпки гвоздя?

Тем же, чем прошлое отличается от настоящего.

Прошлое торчит в настоящем, но тонкой своей ногой уходит в глубину времени, как гвоздь в толщу дерева. Я обожаю находить эти гвозди.

Две тысячи лет от рождества Христова. Что такое две тысячи лет?

Это вереница из сотни молоденьких женщин, каждая из которых – мама моей мамы моей мамы. Бабками и прабабками называть их не хочется. Какие они прабабки? Рожали своих детей в расцвете красоты и молодости. Пусть такими и живут в моем воображении. Сто женщин – это три полных класса женской школы – «А», «Б» и «В». Вереница матрешек: Шестопалова, Жукова, Вязовская, Дудкина, Крылова, Череватенко, Роголева… А дальше я не знаю. Вот стоят они, как на линейке, в шеренгу по одному. Отсюда и до рождества Христова. И знаю по фамилиям я только первых семерых. Зато я знаю, что каждая из них передавала другой, как эстафету, маленькую тайну – нормальные люди в нее не верят. Я все понимаю и никому ничего не навязываю. Как-нибудь потом расскажу.

Фамилию дают по отцу. Отцовская линия -длинная-длинная, как страховочный фал, уходящий в пропасть. Одна фамилия на века. Эгоцентризм. Тут и до войны недалеко. «Рюриковичи мы!».

А вереница матрешек веселей – ведь фамилии у них у всех разные. Как в классе. Смотришь в прошлое по женской линии и веришь, что все люди братья и сестры. Женщины всегда против войны.

Зачем я все время об этом думаю? Я тренируюсь. Слова затупились, как кухонные ножи. Ни черта не режут. Не доносят до меня свой смысл. И я повторяю их про себя снова и пытаюсь понять то, что сказала мне баба Нюра. Сказала, как будто это банальная прописная истина: «ЕСЛИ ЕСТЬ ПРОШЛОЕ, ЕСТЬ И БУДУЩЕЕ». А значит, его можно увидеть.

Я думаю об этом, и голова моя начинает «зацикливать», как заезженная пластинка. Точно такой же сбой происходит, когда я представляю себе бесконечную Вселенную. Тут же наступает предел сознания. Начинаешь скрипеть когтями, карабкаясь на его глухую стену, и падаешь мордой об землю. М-н-да… И кто это говорил, что сознание – целый космос? Может, и космос, только вот звезды на нем нарисованы, как очаг на картоне у папы Карло. Наткнешься носом – поймешь…

Моя жизнь

Это было месяц назад. Почти под самый Новый год.

Антон вышел из кабинета с моим заявлением в руке. Это я видела точно. Прошел мимо нас. Не глядя, бросил:

– Будут звонить, я у финансистов.

Я пониже склонила голову, слепо глядя на кратенький недельный отчет, который мне нужно было перевести для французских партнеров. С неослабевающей свежестью во взгляде я смотрела на него уже часа три. Если не больше. Ну да, Антон кинул его мне на стол еще до обеда. Он был мастером ничего не значащих фраз, которые по-русски звучали весьма внушительно. Но чтобы перевести их на другой язык, надо было по меньшей мере понять, что он сам желал сказать. А вот с этим проблемы были. То ли у меня, то ли у него. Вот уже три часа, как я пыталась в этом разобраться.

«Рост узкоцелевой аудитории за период третьего квартала убеждает в нецелесообразности расширения специального направления, рассчитанного на повышение покупательной способности потенциальных рекламодателей и потребителей рекламной продукции в видеоформате push and go».

У нормального шефа, наверное, можно было бы потребовать разъяснений. Но наш предпочитал иметь дело с людьми, не задающими лишних вопросов. А вернее, мы сами предпочитали никаких лишних вопросов не задавать.

Антон вернулся довольно скоро. Все так же отстраненно спросил:

– Звонил кто?

Ирка протянула ему список. Он взял. На ходу начал читать. И, уже открывая дверь к себе в кабинет, мельком взглянул в мою сторону и сказал:

– Зайди-ка. Ты мне нужна. – И оставил дверь открытой.

Видимо, зайти я должна была немедленно. От скорости, с которой он пронесся через приемную, меня окатило ветром. Я вздохнула, остановившись на секунду на пороге. И решительно вошла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Это как понимать? – спросил он тихо, усаживаясь за стол и пододвигая ко мне мое выстраданное заявление. Его голова, гладкая, как колено уютной женщины, зловеще сверкнула, пустив мне в глаза молнию. Зевс… Громовержец…

Антон уставился на меня прозрачными глазами, которые всегда меня немного пугали почти полным отсутствием цвета. Они были точь-в-точь как стеклянная банка с водой, да еще и на подоконнике. Почти невидимки, прибитые к лицу черными шляпками зрачков. Белые длинные брови заняли разновысотные позиции. Породистое лицо истинного арийца, некогда так глубоко поразившее мое девичье воображение, выражало брезгливое недоумение.

Руки соединил перед собой в замок. Мирного урегулирования явно не предвиделось.

– Антон Альбертович, я считаю, что должна уйти. После всего, что случилось.

Я чувствовала, что поведение мое крайне честное и благородное. Жаль, не было зрителей. Из-за ошибки в сделанном мной переводе у него был грандиозный скандал с французским боссом. Это даже не было ошибкой, – это было невнимательностью. Перепечатывая в таблицу цифры, я переставила их местами. Не специально, просто устала. Но финансовый отчет от этого выглядел сущим абсурдом.

– Да ты еще застрелись! – цинично посоветовал он. И после недолгого молчания нежно произнес: – …твою мать, – с такой интонацией, как будто это было: «горе мое луковое». Если бы я была кошкой, то, наверное, прижала бы уши. Матом он нас не баловал. – Разреши все-таки мне решать, что тебе делать. Если б мне нужно было, чтобы ты ушла, тебя бы здесь давно уже не было.

Он демонстративно порвал мое заявление. Я сидела, положив руки на колени, и наливалась черной злостью. Я для себя уже все решила. И сложностей не предвидела. Именно в этом и заключалась моя ошибка. С этим человеком без сложностей у меня не было ничего и никогда.

– Это что же – рабство? – спросила я отчаянным шепотом. – От вас что, думаете, нельзя уйти?

– А ты попробуй! – предложил он, вальяжно откидываясь на спинку кресла. Но расслабленная поза была лишь иллюзией. Я прекрасно видела, как нервно он барабанил пальцами по столу.

Он старше меня на восемь лет. А значит, скоро у меня тоже будет уютная лысая голова, почему-то подумалось мне. От «нерьвов». Если, конечно, сегодня меня не уволят.

– Я не могу здесь работать, – начала я спокойно и рассудительно. Только не нервничать! – Ведь вы мне теперь не доверяете. И вообще, на меня теперь все так смотрят… Не хочу. Отпустите.

– Да кто на тебя смотрит?! – он вдруг разъярился. – Кто на тебя смотрит! Да никто даже понятия не имеет… Идиотка! Даже Жорж об этом не знает. Я сказал, что отдал отчет в бюро переводов, а ты болела. Поняла? Смотрят на нее… Может, из-за чего другого смотрят, а?

– Пожалуйста, не надо кричать! – ледяным голосом ответствовала я, вызывая огонь на себя только для того, чтобы переключить поток его мыслей.

– Что-что? – спросил он, делая вид, что не расслышал.

– Не надо кричать, пожалуйста! – повторила я холодно, как последняя стерва. И почувствовала, что ужас тает у меня под коленками, как будто у колготок синхронно спускаются петли на обеих ногах.

– А вот мы сейчас посмотрим, кто здесь кричит, – неожиданно тихо сказал он и угрожающе встал из-за стола. Я вскочила тоже. Стул с грохотом упал. Сцена явно ускользала из-под моего контроля.

– Я у вас больше не работаю и шефом своим не считаю! Помыкайте вашими девочками! – картинно указала я на дверь. И приложив ладонь к груди, задушевно добавила: – А меня оставьте в покое!

И я, печатая шаг, стала гордо уносить ноги.

Но поворачиваться спиной к зверю было неосмотрительно. Потому что не успела я дотянуться до ручки двери, как горячая ладонь плотно накрыла мне рот так, что я не смогла даже пискнуть. Я стала молотить локтями ему в живот и тщательно прицелилась каблуком ему в ногу. Но прицел был сбит, потому что он прихватил меня свободной рукой под ребра.

Я инстинктивно согнулась. Так, повиснув на его руке и болтая в воздухе ногами, я была унесена в комнату для переговоров, в недосягаемую для секретариата глубину. Дверь он захлопнул ногой. После чего выпустил меня и разжал мне рот. В общем-то зря…

– Ты что, идиот?! Зарвавшийся придурок! Маньяк! – Внезапно я почувствовала себя так, как будто с меня сняли намордник. Какое изумительное чувство свободы слова! Раньше я себе такого не позволяла. Ну сейчас-то он меня точно выгонит с работы. – Немчура поволжская!

Я кричала так, что голос начинал хрипнуть. Жаль, раньше не тренировалась. Оказалось, что мощность моя от природы невелика.

Он стал на меня надвигаться. Я кинулась ему навстречу и стала лупить кулаками в грудь. Раньше я мужчин никогда не била. А потому не знала, что удовлетворения от этого ноль. Кулакам стало больно. Онемело основание ладони, которым я ударилась обо что-то твердое.

О пуговицу, что ли… А на его лице не отразилось и тени страдания. Он ничего не чувствовал, а я теряла силы. И вот, когда он вдруг перехватил мои руки в запястьях, я поняла, что все только начинается.

Я попыталась вырваться, но мне не удалось выиграть даже полсантиметра. Он припер меня к стенке в полном смысле этого слова. Я тянулась зубами к его рукам, но недотягивалась. Попыталась задействовать ноги, но он плотно прижал меня к стене. Я еще некоторое время боролась, с зажмуренными от усилия глазами и кряхтеньем. Но статическое напряжение без всякой свободы маневра – вещь очень выматывающая.

– Ненавижу! – с чувством крикнула я, глядя в его прозрачные и до омерзения трезвые глаза. – Пусти, гад!

– А говорила, что любишь! – с мрачной усмешкой упрекнул он. – Или уже все прошло?

В этом-то и заключался основной философский вопрос моей жизни на данном этапе. Сказать ему, что все прошло, я не могла бы даже в истерике. Я не могу говорить такие вещи в лицо. А говорить, что не прошло, было выше моих сил. Врать в лицо я тоже не люблю.

– Ну так что? Кто здесь кричал? – сказал он сквозь сжатые зубы, разводя мои руки, которыми я пыталась его отпихнуть.

Не люблю ему проигрывать. И я решилась на змеиную хитрость. Резко перестала сопротивляться. Я знала, что ему тут же станет неинтересно и он меня отпустит.

Он почувствовал перемену и мягко поцеловал меня в лоб. И пока я не передумала, торопливо поцеловал еще и еще, пунктиром передвигаясь от одного виска к другому. Скорее всего, ему просто очень не хотелось подыскивать кого-то на мое место. Иначе с чего бы это такие нежности?

Было бы неправдой утверждать, что на меня это не действовало совершенно. Но действовало уже не на уровне чувств, а на уровне разума, если допустить, что он у меня все-таки есть. Чувства иссякли давным-давно, в самом начале этого провального порыва, когда я еще была студенткой филфака. А он закончил свой сербо-хорватский и мыкался с ним, пытаясь найти какую-то работу по специальности.

Сейчас я видела эту сцену со стороны, и внутренний голос без всяких эмоций подводил итоги: когда-то ты мечтала о том, чтобы все так и было. Получила – распишись! А о сроках никто не договаривался. Поддаваться порыву в этой ситуации имело смысл только для галочки. Что да, мол, все сработало. Все вышло по-моему. Мечтать вообще опасно. Все обязательно сбудется, только тогда, когда ничего уже не надо.

Но я еще раз напомнила себе, что пытаюсь уйти с работы именно для того, чтобы все это в конце концов прекратить. Освободить себя и его. Порвать этот порочный круг.

Я уже дожила до такого состояния, когда все не только отболело, отцвело, но и пожухло. Остатки следовало убрать граблями. Теперь это только мешало жить нормально. Хотя, по правде говоря, нормально жить это мешало с самого начала.

Я устала от черной дыры наших отношений. Она высасывала мои силы. И его силы тоже. И чтобы не ухнуть туда безвозвратно, оба мы выгребали из нее в обратную сторону, отталкиваясь друг от друга. А она все тянула и тянула в свою пропащую бездну.

Два года прошло в топтании друг против друга, взглядах исподлобья и бдительном сопении. Я сама все это затеяла. Мне и следовало бы прекратить.

Но противник попался азартный. Он никак не желал меня отпускать. Чтобы уйти, мне нужно было повернуться к нему спиной, а этого я боялась. Потому что до конца ему не доверяла. И только что еще раз убедилась в том, что опасения мои небезосновательны.

Мне стало казаться, что я загнана в угол сторожевым псом. Я не делаю резких движений – он сидит, высунув язык. Стоит мне попытаться уйти – щерится и дыбит загривок. Страшно!

В это время «сторожевой пес» Антон Альбертович Дисс, не встречая сопротивления с моей стороны, прикоснулся губами к моим прикрытым векам.

Еще немного, и двину ему со всей силы коленом, решила я. Усыпив его бдительность кротким поведением, я сделала энергичную попытку двинуть. Но размаха не получилось. Двинула я, прямо скажем, весьма посредственно.

Зато разбудила лихо. Он вцепился в мои запястья, как змеелов в шею ядовитой змеи.

– Да больно же, дурак! – прошептала я, пытаясь освободиться. – Пусти!

– Дурак, может, и отпустил бы. А я нет! Потерпи, сердце родное! Потерпи! Кто-то тут придурок! Кто-то – идиот! Кто-то собрался увольняться от этого идиота. Давай! Вперед! -интимно советовал он мне на ухо.

Но, по-моему, сам уже не очень хорошо понимал, что со мной делать дальше. И за что, собственно, он только что так яростно боролся и почти победил.

Его, как всегда, вел инстинкт. И, как я чувствовала, вовсе не основной. Ему просто нужно было самоутвердиться. Отыграть все по-своему. Не дать мне осуществить задуманное просто потому, что это задумала я, а не он. Решать должен был только он. А иначе он терял почву под ногами.

Инициатором наших отношений всегда была я. Может быть, поэтому он с таким скрипом разворачивался в мою сторону, да так и забуксовал по дороге.

Если бы не чудовищный комплекс самостоятельности, мне наверняка не пришлось бы прибегать к запрещенным средствам… Но об этом как-нибудь позже.

А сейчас мне нужно было срочно «разрулить» ситуацию. И позаботиться о том, чтобы все выглядело так, как будто он одержал полную и безоговорочную победу.

– Ну все! Ладно… За придурка… и за идиота, так и быть… Прости! Я не хотела тебя обидеть. Правда, Антон! – добавила я задушевного сожаления в свой голос.

Я знала, что выручаю его. Если мне не пройти напрямик, я могу сделать пару шагов назад и выбрать другую дорогу. Мне это совсем не трудно. Это у него девиз – только вперед. И ни шагу без «подъема».

– Ага! Прощения просим! – с явным торжеством сказал он и отступил от меня на шаг. Я с облегчением вздохнула. – Дай-ка заглянуть в эти глаза!

– Смотри, – любезно разрешила я, добровольно окунаясь в его водохранилища.

– Ну до искреннего раскаяния тут еще далеко, – констатировал он деловым тоном.

Надо же… Проницательность никогда не была его сильной стороной.

– Про «немчуру поганую» ты уже забыла? -напомнил он.

– Я такого не говорила, – отреклась я. -Я сказала «поволжская»! Как можно на это обижаться? Это же правда, Антон!

– Обижаться… – повторил он, глядя на меня с неподражаемым превосходством, и передернул плечами, чтобы вписаться в съехавший пиджак. – Знаешь, Линочка, обидеть может только равный. А значит, тебе это точно не под силу.

– Ну, значит, и извиняться мне в общем-то не за что…

Он собирался возразить, но у него зазвонил мобильный. Антон с досадой вытащил его из внутреннего кармана. Так вот обо что я ударилась ладонью, когда дубасила его в грудь.

Он совершенно неожиданно заговорил с кем-то по-немецки, тут же обо мне позабыв.

Еще минуту я простояла у стены, вслушиваясь в абсолютно непонятный мне речевой поток. Для меня этот язык – загадка. Кому-то он кажется некрасивым и лающим. Но, по-моему, это просто штамп, вбитый в сознание фильмами про войну. Немецкий – значит, вражеский. А мне он нравится. Немцы – великие музыканты, сказочники, мистики и поэты. Если вспомнить об этом, то за резкостью языка можно услышать его мрачновато-готическое звучание.

Шеф радовал меня немецкими пассажами, но надо было использовать момент. С одной стороны мне преграждали дорогу его колено и шкаф. С другой – рука, упирающаяся в стену. Но по его озабоченному лицу было понятно, что думает он сейчас явно не обо мне.

Я смело нырнула под руку.

Он все-таки попытался схватить меня за шкирку. Но схватил воздух. А некто важный требовал от него срочных объяснений. Он повернулся к окну и начал что-то сердито растолковывать.

Зато моя задача теперь стала ясной и конкретной – сбежать из офиса. Пробегая мимо его стола, я прихватила первые попавшиеся под руку бумаги. И, якобы вчитываясь в них, стремительно вылетела в приемную. Всем своим видом я пыталась показать, что у меня сверхважное дело. Закрывая лицо документами, я быстро пробралась к вешалке. Девочкам совсем не обязательно знать, что устрашающий Антон Альбертович Дисс припирал меня к стене своим атлетическим телом и зачем-то мелко целовал в лоб.

Перед дверью я вороватым движением стянула свою белую шубку с крючка и выбежала на лестницу. Конспиративные бумажки с легким сердцем засунула в первую попавшуюся за углом урну.

До конца рабочего дня оставалось еще два часа. Но меня это больше не волновало. Рабства у нас нет. И если я не захочу, никто меня заставить не сможет. Даже Зевс-Громовержец с глазами цвета дистиллированной воды.

На улице лежал пышный, как пена в ванне, снег. В кои-то веки мир показался мне прекрасным. Я взяла в странно дрожащие ладони мелкое кружево снежинок и умыла лицо. Щеки были такими горячими, что снег зашипел.

Я шла по Невскому и безумно радовалась тому, как чудно было оставить все ненужное в году уходящем. Как здорово, что я сбежала с работы. Как замечательно, что весь предновогодний гон со сдачей отчетов и «подбиванием бабок» на этот раз состоится без моего участия. Как-нибудь разберутся. Наймут переводчика на недельку. Незаменимых нет. А я не звезда бродвейского мюзикла. Ничего, ничего. Никого я не подвожу.

Подумать только, еще пару часов назад я изнывала от рабства и собственной подневольности. С завистью смотрела в окошко на тех, кто тащил из магазинов мешки с подарками. Обычно, я уходила с работы, когда все магазины были уже закрыты. А распустить нас на праздники Антон обещал тридцать первого после семи вечера. И то если мы к этому времени все успеем.

Он – трудоголик. И праздники для него -мучение.

Он, как обычно, зальет в себя залпом бутылку водки и застынет в анабиозе до лучших времен.

Работа и водка для него – мирная альтернатива самоубийству.

Стоит устроить ему отпуск, и он сведет счеты с жизнью. На то у него свои причины. И моя вина в этом очевидна.

Моя соседка Лиля, конечно, сказала бы мне, что брать на себя ответственность за чужую разбитую жизнь – это мания величия. Не мы вершим судьбы. Мы – только винтики в колесе фортуны. Но Лиля-то не знает, что я наделала. А рассказывать ей об этом я не буду ни за что и никогда. Ведь она психоаналитик, и час беседы с ней стоит тысячу рублей. Но на нашей коммунальной кухне она разбазаривает свой товар бесплатно. Я готова предложить ей сколько угодно денег, только бы она молчала и не произносила своего любимого слова «напрасно». И без нее я говорю себе его слишком часто…

Я гуляла по заснеженному городу и чувствовала себя студенткой, сбежавшей с лекций. Сошла с рельсов и ничего, жизнь продолжается. А казалось… опоздаешь – трагедия. Ошибешься – скандал. Забудешь – предательство и подстава. Нервный начальник – нервная работа. Вернее, шеф не нервный. Он эмоциональный. И у него громадные амбиции и замах на сверхкарьеру. Это для нас – просто работа, а для него ступень.

Но теперь все.

Я взяла билет до Пскова на тридцатое декабря. Я уезжаю к бабе Нюре. И гори оно все синим пламенем.

К своему дому на Косой линии я подходила в приподнятом настроении. Прошла под аркой и попала в сложный лабиринт желтых дворов-колодцев. Свернула налево, прошла мимо пустующей в потемках детской площадки. Все фонари над ней были перебиты местным криво подрастающим поколением. Они обычно сидели здесь на спинках скамеек, как воронье, поставив рифленые ботинки прямо на сиденья для бабушек и мамаш.

Сейчас здесь не было никого. Мой раздолбанный подъезд находился в самом темном углу двора. Я уже давно перестала бояться людей. Есть вещи пострашнее.

За мной громыхнула входная дверь, заглушив собой все остальные звуки. А когда я посмотрела наверх, вступив на сумрачную лестницу, ноги у меня чуть не подкосились.

Прямо на первой площадке у кривобоких почтовых ящиков темнел высокий силуэт. Он стоял, преграждая мне путь наверх. Ноги широко расставлены, руки скрещены на груди, как у капитана Немо.

– Так куда ты девала мой годовой отчет? А? – вкрадчиво спросил знакомый голос, мистическим эхом отозвавшийся в пролетах пятиэтажной лестницы.

– Какой годовой отчет? – обмерла я от всей ситуации разом, уставясь на Антона Альбертовича Дисса, как на статую командора, зашедшую ко мне в гости. И с ужасом вспомнила прихваченные в пылу сражения бумаги с его стола. А вот урна где стояла – не помню.

– Вся контора на ушах стоит! А ее черти где-то носят! – Он нетерпеливо поправил козырек кепки, съезжающей на глаза. – Уволю к ядрене фене по статье за нарушение трудовой дисциплины! Никто кондуктором в трамвай не возьмет!

Как все-таки хорошо я его знаю! Если бы я надумала повеситься, он вынул бы меня из петли только для того, чтобы задушить собственными руками.

Книга перемен

Этот трижды неладный годовой отчет он заставил меня искать по всем окрестным урнам в глубокой тьме. А сам только ходил за мной, как немецкая овчарка, и угрожающе рычал.

– Нечего было от руки строчить! Взял бы и распечатал еще раз, – с негодованием сказала я.

– Нечего было хватать что ни попадя с начальственного стола! – начал он яростно. Но потом вдруг посмотрел на меня как-то по-другому, чуть склонив голову набок и прищурившись. Мне показалось, что он на глаз пытается определить, какова мне цена в базарный день. И задумчиво сказал, поправляя козырек кепки указательным пальцем в черной перчатке: – И потом, откуда я знаю, может, ты эти бумаги загнала моим конкурентам? Самые опасные люди – вот такие как ты: нежные и преданные. А, Лина? Продала меня?

– Если кажется, креститься надо, – сварливо ответила я, с опаской заглядывая в очередную урну. – За нежных и преданных, конечно, спасибо.

Это же надо до такого додуматься… Я уже давно научилась спокойно реагировать на Антона.

Отчет в конце концов он нашел сам. Он осторожно вытянул скомканные бумаги из-под неприятных обледеневших тряпок. Встряхнул, как только что выстиранное белье, и двумя пальцами передал мне. Пятнадцать листов непереводимой цифровой ахинеи, свидетельствующей о неуклонном росте продюсерского центра Антона Альбертовича Дисса.

Я долго колебалась, прежде чем взять их в руки.

– У меня билет на тридцатое. Я не успею, – извиняющимся тоном сказала я.

– А куда это, интересно, ты собралась?

– К Санта-Клаусу, в Лапландию! – с вызовом ответила я, потому что истинного направления выдавать не хотела.

– А… В Лапландию? Ну в добрый путь… – самодовольно улыбнулся он. – Паспорт-то твой заграничный у меня в столе лежит. Вот так!

– Я себе другой сделала, – смело сказала я, потому что тот, что лежал в столе у Дисса, был абсолютно пуст и имел узкое служебное назначение. Для того чтобы ехать в Канны, не иначе.

– Что ты гонишь! – скривился он. Верить мне ему не хотелось. – Никуда ты не поедешь.

– Я вообще-то от тебя уволилась, – напомнила я.

– Да что ты? Я и не заметил, – нагло удивился он. Но потом потряс бумажками у меня перед носом и серьезно сказал: – Короче, Лина… Держи отчет. А уволю я тебя сам, если сделать не успеешь.

– Слушай! – Я всплеснула руками. – Ну почему, почему с тобой нельзя говорить, как с нормальным человеком? Ты просто зомби какой-то! Гестапо по вызову!

– Со мной можно, как с человеком, – задушевно сказал он. – Только ты этого никогда не умела! Сама вспомни…

– Неправда… Я пыталась… – устало ответила я. От воспоминаний, к которым он взывал, я внезапно потеряла силы. Это он опять их из меня высосал. – Ты сам мне говорил.

Мы помолчали. Он действительно сказал мне однажды, что ни с одной женщиной, кроме меня, не может работать. Я гордилась. Если отбросить конец фразы, то звучит очень романтично.

– Возьми! – Он так и держал на весу свой замызганный отчет и смотрел не на меня, а на бумаги. А я их упорно не брала.

С принятием решения у меня всегда возникали сложности. Это оттого, что по гороскопу я Рыба. И на символе моего знака нарисованы рыбы, плывущие в разные стороны. Так и с моими решениями. Если есть выбор, меня разрывает на части. Остановиться на чем-то одном мне ужасно трудно. За помощью я обращаюсь к китайской Книге перемен. Сегодня утром она сказала мне вот что:

«Вы на пороге больших перемен. Смело меняйте в своей жизни все то, что в последнее время вас сильно тяготило. Мелкие неприятности на этом пути уйдут, благодаря вашему здравомыслию».

Мелкая неприятность в виде запачканного годового отчета должна была уйти благодаря моему здравомыслию.

– Ладно. Давай. – Я решила здраво помыслить над ним сегодняшней ночью. А если не успею, то подбросить остатки Нике. Она выручит. – Только отвези меня, пожалуйста, домой.

– Только до метро, – отрезал он. – Мне обратно в контору.

– Пошел к черту, – нежно сказала я и бодро зашагала по обледеневшему тротуару, чувствуя себя крайне неуютно, потому что знала – он смотрит мне прямо в незащищенную спину. Смотришь? Смотри! И самым изящным из присущих мне движений запихнула многострадальный отчет все в ту же урну.

Через минуту возле меня взвизгнул тормозами громадный джип. Дверь отворилась, и я услышала:

– Садись! Только быстро!

Книге перемен я доверяю. Здравомыслия, конечно, надо было побольше. Но уж как пошло…

В ноль часов ноль минут он не позвонит, хотя завтра все будут звонить друг другу в полночь и поздравлять, поздравлять, поздравлять. Но меня в городе не будет.

В двадцать три тридцать тридцатого числа я уже ехала в ночном поезде Псковского направления. Весь этот день и прошлую ночь я корпела над диссовским гнусным отчетом. Но до конца все-таки не успела.

Уже по дороге на вокзал встретилась с Никой и сунула ей замурзанные листки Дисса и собственную версию перевода. Ника обрадовалась неадекватно. Я по глазам поняла, что оплату за труд она собирается получить с Антона натурой. В добрый час! Только зубы не обломай. Антон Дисс – крепкий орешек.

Нике я призналась, что на работу скорее всего не вернусь. И посоветовала ей устроиться на мое место, которое теперь уже точно будет пустовать. Ждать, пока шеф официально уволит меня с работы своим волевым решением, желания у меня не было. Пусть Ника поработает. Ей – в кайф.

Будущее очаровывало меня своей млечной туманностью.

Интересно, кто доберется до деревни Мешково первым – я или моя телеграмма? Встретить Новый год с бабушкой – моя давняя мечта. Пока училась, мешали сессии. Раньше мама не отпускала одну. Ездили только вместе. А на работе к концу года всегда был аврал.

Уже утром я буду смотреть на заснеженные купола. Буду вдыхать чистый сухой воздух. Слушать, как скрипит под ногами снег. Почему-то в Питере он давно уже не скрипит.

А на кончике вдоха буду каждый раз ощущать то, что чувствовал сам Александр Сергеевич. «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет».

И никаких тебе поволжских немцев!

Поезд набрал скорость и наконец застучал колесами именно в том темпе, который так бередит душу.

Расстаться с Антоном – звучит красиво. На самом деле значило это только одно – уйти с работы. И больше ничего.

Антона я знала давно. Он узнал о моем существовании много позже.

В университете я пересекалась с ним только на первом курсе. Я поступила на французское отделение, а он заканчивал непопулярное сербо-хорватское отделение. Пришел туда уже после армии.

Он брился наголо. За его бритую голову впервые и зацепился мой любопытный взгляд. На филфаке такое нечасто встретишь. Не говоря уж о том, что лица, похожие на мужчин, здесь и вовсе редкость. Если представить побритыми налысо тех немногих мальчишек, которые у нас были, то получились бы узник концлагеря, испуганный новобранец и больной брюшным тифом.

Антон мне казался похожим на гладиатора. Вот уж неуемное девичье воображение!

У него были пружинящая походка борца и удивительно целеустремленный взгляд. Он не обращал внимания на мелочи. На меня в том числе.

Учился он без всякого энтузиазма. А поступил, потому что на русском училась его молодая красавица-жена Дина, очень скоро ставшая бывшей. Обо всем этом рассказала мне моя однокурсница Ника. Она знала про него все, потому что Антон очень ей нравился. И в общем-то я могла ее понять. Параллельно с учебой Ника работала библиотекарем в здании Двенадцати коллегий и была лично знакома с Диссом. Книжки он у нее вроде на абонементе какие-то брал, и знакомые общие у них были.

Однажды, когда я была в библиотеке, я видела его совсем близко. Ника даже представила нас друг другу, очень гордая тем, что может это сделать.

– Антон.

– Ангелина.

Он носил обручальное кольцо на левой руке. Часы – на правой.

Меня поразили тогда его светлые, как «Ессентуки», невеселые глаза. Он меня не запомнил, это точно. Он даже не пытался. Я подумала еще, что его, наверное, подтачивает изнутри какой-то червь. Или он серьезно болен. Или не очень счастлив.

Это уже потом я рассказывала ему, что несколько раз встречала его в универе и прекрасно помню. А он тер переносицу, сдержанно удивлялся и переводил разговор на волнующую его тему. А волновало его только одно -работа.

Работа у нас с ним оказалась общая. Я попала в сферу его деятельности два года назад, когда училась на четвертом курсе. Позвала Ника, которая связи с Антоном не теряла.

– Антоха стал крутым продюсером. Работает с Би-би-си. С какими-то канадцами. Повеселел. Язык забросил. Если не страшно, давай поедем вместе. Он мне вчера звонил, – она завела глаза, подчеркивая значимость момента. Я восхищенно подняла брови, подыгрывая ей.

– Говорит, интересная работа на неделю со швейцарским телевидением. Завтра утром нужны три переводчика – встречать в аэропорту. Платят много. Правда, рабочий день ненормированный. Гелка, ты как? – обеспокоенная моим нерешительным видом спросила она. И категорично добавила: – Гелка, я ему обещала, что найду переводчиков.

Вечером нужно было ехать знакомиться с московскими продюсерами в гостиницу «Прибалтийская», где располагалась штаб-квартира съемочной группы. Я немного засомневалась. Вечером? В гостиницу? Но Ника меня утешила – там же Антон.

Поехали Катя, которая уже давно подрабатывала переводчиком, сама Ника и я. Честно говоря, я заставила себя сказать да, просто понимая, что переводчик без практики равен нулю. И когда-то этому должен быть положен конец.

Мы встретились с девчонками на выходе из вестибюля станции метро «Приморская» в полседьмого. Все были отчаянно хороши. Да и настроения нам еще никто к тому времени не испортил.

Мужчины произвели на нас вполне благоприятное впечатление. Я заново и по-деловому познакомилась с Антоном. Он был здесь не самым главным. Барин из Москвы по имени Юра, лет сорока пяти, взял на себя светскую часть общения с тремя симпатичными девчонками. Мне сразу стало понятно, что дело это для него не столько приятное, сколько привычное. Каждой из нас он отвесил по милому комплементу. Кате сказал, что ресницы у нее, как стрекозы. Я малодушно позавидовала. Нике что-то промурлыкал про глаза-озера. Меня это неприятно кольнуло. Свои глаза я тоже считаю голубыми. Мне Юра ненавязчиво предложил: «Садись, красотка». Не так конкретно. Но меня это вполне устроило.

Антон томился, пережидая обязательную часть программы по ознакомлению с вновь прибывшими сотрудниками. Он сидел за столом, закинув ногу на ногу, и с отсутствующим видом отстукивал карандашом какой-то бравурный ритм. Ворот своего видавшего виды свитера он натягивал почти до самого своего арийского носа. Вид у него при этом был абсолютно запредельный.

Встреча длилась не больше получаса и была чисто формальной. Главное, что мы поняли что утром опаздывать нельзя. Иначе «Икарус» уедет без нас.

Мне тогда было девятнадцать. И ничего особенного в моей жизни к тому времени еще не произошло, кроме того, что я стала жить одна в коммуналке на Косой линии. Так мы осуществили обмен с моим отчимом Васгеном Вартановичем Мовсесяном. Жить с ним под одной крышей я не могла категорически. Мне не нравилось, что этот одутловатый, всклокоченный по утрам дядька пытается занять вакантное место моего отца. И мучилась до своего совершеннолетия целых два года.

О моих мучениях Васген вероятнее всего не догадывался. Я человек воспитанный. Портить жизнь маме в мои планы не входило. Чисто теоретически я все понимала. Ей не было еще сорока. А отца своего я даже не помню.

Васген был не самым плохим человеком. К тому же еще и ветеринаром. Правда профессиональными навыками он, кажется, тоже не блистал. Мама носила к нему нашего дряхлого кота Амура, гниющего с двух сторон. Васген сделал ему операцию. И Амур сдох, не приходя в сознание. Мама плакала. А Васген ее утешал. Сначала в коридоре. Потом в кабинете. А потом у нас дома, приняв кончину Амура близко к сердцу.

В этом как раз ничего плохого не было. Но я не могла слышать, как он ест и пьет. Как сливает в туалете воду. Как утром полощет горло. Мне кажется, я даже за ручки дверей перестала хвататься. Стала открывать их, толкая плечом. И чашку после него перемывала с мылом.

И еще от него пахло зверьем. От него самого, а не от его одежды. Или это уже плод моего воображения.

Как бы там ни было, но в августе перед третьим курсом я переехала в коммуналку. Две недели мы с моей двоюродной сестрой Райкой делали в комнате ремонт. Запах краски и новых обоев полностью вытеснил запахи Васгена.

Это было сплошным блаженством! Жить самостоятельно, пока самостоятельность еще не называется одиночеством, – это настоящий подарок судьбы.

Я тогда ходила в астрологический кружок. В Публичке нашлась необходимая мне дефицитная таблица Эфемерид. Я сидела в Ленинском зале с зелеными лампами и строила космограммы на всех своих друзей и знакомых. Никто не назначал мне свиданий, никто не осаждал мой бастион, потому что о моем существовании на этой планете знали совсем немногие. Но меня это совсем не беспокоило. Я знала, что мой час настанет. Стоит только захотеть и выйти из подполья.

Я старательно учила язык. Каждый день выписывала по пять незнакомых французских слов и вешала их перед собственным носом. Подолгу сидела в лингвистической лаборатории и слушала тексты, начитанные французами, понимая в них лишь половину. Я вспоминаю то время со щемящей ностальгией.

До встречи с Антоном Диссом мне было спокойно и хорошо. В университет поступила. До окончания еще почти три года. Васген удалился на ментальный план моего сознания. Деньги они с мамой давали мне регулярно. Стипендию я тратила на книжки. Два раза в неделю ходила на аэробику в клуб «Первомай», через два двора.

И все это разом кончилось.

Ночью накануне работы со швейцарскими телевизионщиками я нервничала ужасно. Теперь-то я понимаю, что это моя интуиция, изъясняющаяся посредством мычания и пихания, мешала мне сладко заснуть.

Как маленькое зеркальце, Луна бросала на меня солнечных зайчиков.

Я встала как зачарованная. Подошла к окну и поставила на подоконник стеклянный кувшин с водой. Гладкая поверхность воды тут же поймала желток Луны и стала укачивать его в кувшине. В полнолунии – сила. Для женщин – особая. Луна отражается в воде, вода набирает мощь и цепко запоминает слова, нашептанные в самое ушко.

Бабушка Нюра так делала всегда. И меня учила. Так, говорит, и батюшка в церкви святую воду делает. Только без Луны. Но у него другой источник силы. А ты бери то, что сама можешь.

Мне хотелось чего-то сказочного. Все мои девятнадцать лет замерли в тревожном ожидании счастья. Чего только я не нашептала над той водой, которая давно уже утекла и в которую не войдешь дважды.

Сложность заключалась лишь в том, что повторить нашептанное нужно было трижды. Повторить же то, что льется из самого сердца в одном душевном порыве, было невозможно. Теперь-то я знаю, что подходить к таким ритуалам надо, все хорошенько взвесив, точно зная чего ты хочешь. Тогда повторишь и не трижды, а все девять, что хоть и утомительнее, но зато надежней.

Может быть, поэтому, а может быть, и нет, но сбылось далеко не все из того, что я так самозабвенно призывала. Но настоящая жизнь, на которую я заговаривала воду, не замедлила явиться.

Началась она с нервных потрясений.

Оказалось, что приблизительно понимать, о чем идет речь, – для переводчика недостаточно. Для меня это было серьезным откровением.

Пятнадцать человек французов и швейцарцев грузили в наш автобус свое неподъемное оборудование. Были они молодые и интересные. Но никто на меня не смотрел.

Красивый, как Ален Делон, французский продюсер Жан-Шарль Бурсико в красной дутой куртке приехал вместе с невысокой раскосой девушкой. И тут же представил ее нам.

– Моя невеста Сюко. Мисс Япония прошлого года.

Ну конечно, стоило на него взглянуть, и сразу становилось понятно, что обычной девушки он бы рядом с собой не потерпел. А эта была, как породистая сука, с медалью. То есть Сюко с медалью. Мисс Жапон.

Переводчик с французской стороны Вивиан Разумовская прожила десять лет в России, будучи замужем за известным литературоведом. Русский у нее был лучше моего. А французский родной. Она оказалась очень энергичной. Только благодаря ей все это не кончилось полным крахом.

– Я очень-очень рада, что у меня будут такие очаровательные помощницы. Работы хватит на всех. Народу очень много. – И она показала на сутуловатого режиссера Мишеля, его пожилую жену в двояковыпуклых очках, на кишащий людьми автобус.

– Ангелина, – над ухом сказал мне Антон, – скажи всем, чтобы ждали внизу в гостинице. И повнимательнее с оборудованием. Сейчас везем их в «Прибалтийскую». Через полтора часа едем на объект. С Петропавловкой я договорился. Снимаем сегодня до вечера. – И видя, что я смотрю на него и чего-то жду, он нетерпеливо сказал: – Ну! Говори!

Я перевела и тут же устала от умственного напряжения и от того, что пришлось говорить громко, чтобы все услышали. Катя и Ника стояли за моей спиной.

До гостиницы мы доехали нормально, если не считать моего резко ухудшившегося настроения. Вивиан переводила стремительные переговоры Антона и красавчика Жан-Шарля. Я не понимала ничего. Даже того, что говорилось по-русски. Это был тревожный симптом. Девчонки совсем приуныли. Мы переглядывались, делая большие глаза, как заключенные, решившие убить своего тюремщика.

Перекинувшись парой фраз со съемочной бригадой, мы поняли, что все-таки что-то сказать по-французски можем. Но говорить от себя лично и переводить – вещи абсолютно разные. Если я не понимаю слово в слово, что мне говорят, – это не беда. Я вообще могу перевести разговор на другую тему. Или ответить примерно так, как надо. Но перевести на русский то, что я понимаю не до конца, я просто не могу.

Так получилось, что в самый ответственный момент, когда русская съемочная группа встретилась с французской, нас троих перестало хватать на всех. Нашим видеоинженерам нужно было уяснить какие-то тонкости по поводу французского оборудования. Нас растащили по разным углам автобуса. И дело закончилось тем, что русский Вася на пальцах объяснял швейцарскому Ксавье, куда что воткнуть, потому что напрямую они понимали друг друга лучше, чем с моей профессиональной помощью.

Я чувствовала себя официанткой. Мне щелкали пальцем, подзывая туда, куда надо. Антон в основном обходился помощью Вивиан. Но когда она была занята, подозвал меня.

– Значит, смотри, Ангелина, – сказал он очень энергично, пожирая глазами чужое оборудование, – они сейчас будут монтировать. Переводи мне все, что они будут говорить. Поехали. Матюги можешь опускать.

Он оперся руками о спинки сидений и даже пригнул ухо к моим губам. Белобрысый Ксавье с резинкой на хвосте и двумя тонкими косичками, обрамлявшими красное лицо, вместе со своим помощником собирали какой-то агрегат. Подсоединяли его к монитору. Потом к автономному блоку питания. Они беспрерывно переговаривались. Да еще и шутили. Но, кроме отдельных слов, я в этом потоке речи не различала ровным счетом ничего.

– Ну?! – нетерпеливо поторопил меня Антон. И гневно ко мне обернувшись, спросил, как у идиотки: – Ну! Что они говорят? Ты будешь переводить или как?!

– Я не понимаю, – смущенно проговорила я, готовая провалиться на этом месте сквозь землю. – Это какая-то специальная терминология… И потом, очень быстро… Практики маловато…

Антон застонал, как раненый, привалившись лбом к покрытой белой тканью спинке кресла.

– Девочка, тут тебе не ликбез! – наехал он на меня с чудовищным напором. – Тут – работа! Вкалывать надо! Ферштейн?

Я была совершенно уничтожена. Я была уверена, что сейчас он нас высадит из автобуса и с позором выгонит в шею. Но он с силой провел по лицу ладонью и как будто сменил его. Взял себя в руки и живо оглянулся в поисках Вивиан. Я смотрела на него, как на птицу феникс, возрождающуюся из пепла.

Пауза в нашем нелегком труде случилась тогда, когда ссутулившийся от пронзительного осеннего ветра режиссер Мишель Клод выбирал места для натурных съемок. Пока он ходил по стрелке Васильевского острова, мы стояли рядом с автобусом вокруг Антона.

И тут случилось вот что.

– Антон, понимаешь, – сказала Ника, притопывая ногами от холода, – ты только не обижайся. Мы с Катей, к сожалению, не сможем с тобой поработать. Катя заболела, а я отвезу ее домой.

– Да, вы извините, Антон, мне так неудобно, – вклинилась Катька, – но я правда ужасно себя чувствую. Я в таком состоянии работать не смогу. У меня диабет. И бывает иногда, что от стресса начинает зашкаливать. Я упасть могу. Можно, Ника меня проводит?

Я очень хотела к ним присоединиться, сказав, что внезапно почувствовала симптомы острого отравления. Но, увидев лицо Антона, прикусила язык.

Он ни словом, ни взглядом не выразил своего упрека. Сказал им: «Спасибо, девочки», да еще отслюнил им по крупной купюре за бездарно потраченное время.

Но все-таки я заметила, что шея его над воротом свитера побагровела, а на скулах обозначились чуть заметные красные пятна. Это хорошо, подумала я тогда, что в трудной ситуации он не бледнеет. Цезарь взял бы его в свое войско.

Вот после этого я и решила остаться до конца. Все-таки и я могу пригодиться для мелких французских фраз типа «кушать подано». Поедем же мы в конце концов обедать.

– Ангелина, – сказал он мне, когда все уже садились в автобус и мы остались на улице последними, – я просто хотел сказать: хорошо, что ты осталась. Я все понял и оценил. Так что… не комплексуй!

И он подсадил меня на подножку автобуса.

Я отработала весь срок. И на собственной шкуре поняла: то, что тебя не убивает, делает тебя сильнее.

Но когда мне уже казалось, что я начинаю обретать зачатки профессионализма, к нам подошел шофер микроавтобуса с силовым оборудованием. И через меня спросил у французского продюсера Жан-Шарля, можно ли ему отлучиться на полчаса и куда потом подъехать, чтобы найти группу. Красавчик с нотками глубокой озабоченности в голосе ответил. И мне показалась, что я все поняла.

– Можете отойти, – перевела я. И шофер засиял. – Через сорок минут мы будем снимать на мосту Лейтенанта Шмидта. Подъезжайте туда. Вы нас увидите. Только не задерживайтесь дольше.

Удовлетворенный водитель уже собрался было уходить, но тут Вивиан, стоявшая за моей спиной, быстро вмешалась:

– Извини, но он сказал совершенно другое. – Меня как будто водой окатили. Я стояла и обтекала, закусив губу и слушая правильный вариант. – Через сорок минут мы будем снимать на мосту Лейтенанта Шмидта. Мы поедем туда, и будем снимать в дороге. Поэтому не уезжайте. Через сорок минут, не больше, мы будем там. И тогда вы сможете отойти.

Я, в который уже раз, готова была все бросить, как чукча-хирург из знаменитого анекдота, который в истерике кромсал скальпелем тело больного и приговаривал «Нитиво не полютяется!».

Возвращалась я домой к полуночи. Смывала с себя въевшийся за день запах сигаретного дыма. Курили в группе все, включая Вивиан. Ложилась в теплую ванну и плакала от полнейшего бессилия. Голос садился от постоянной эксплуатации. Голова раскалывалась. Спать хотелось неимоверно. Я в таком ритме жить не могла. Как же мог Антон? Куда он спешит? Почему все таким галопом?

Галопом… Галопом – мне тоже нравится. По высокой траве, по лесной тропе. Верхом на покладистой лошади Внучке. Теплые бока. Подвижная спина. Белая грива щекочет пальцы. Плавный галоп укачивает. И ветер в ушах. Ветер с медовым запахом. Медленный укачивающий галоп… И мягкий стук копыт. Тук-тук. Тук-тук…

– Ну сколько можно! Гелка! Мне срочно в ванную надо. Ты что – утонула? – И опять стук в дверь. – Ты же здесь не одна живешь, в конце концов!

– Лиля, сейчас… – я плескала в лицо водой, чтобы проснуться. – Сейчас. Через десять минут…

– У меня нет десяти минут! – возмущенно крикнула Лиля. – У меня только две минуты! А то разбегутся все! Слышишь? Это вопрос жизни и смерти! Пусти!

– Господи, да кто у тебя разбежится? Вот ведь не спится по ночам… – Я открыла дверь, завернувшись в свой старенький махровый халат. По ногам текла вода. Вытереться я не успела.

– Контрацепция должна быть контрацептуальной! – провозгласила Лиля и вломилась в ванную с куском лимона в руке. – Все. Иди отсюда. Я пол сама подотру. Давай, давай, быстренько… Разбегутся, потом абзац.

А вот меня этот животрепещущий вопрос в то время не волновал абсолютно. Самый безопасный секс – это его отсутствие.

Чуть позже именно на этом мы и сошлись во мнениях с гладиатором и громовержцем Антоном Диссом.

Кровавая Мэри

Все началось тогда же, в гостинице «Прибалтийская». До завершения работ уже оставалось совсем немного. Два или три дня. Из графика старались не выбиваться, но у режиссера Мишеля возникли какие-то новые идеи, которые можно было еще успеть воплотить.

А я все никак не могла понять, что за кино мы снимаем. Потом оказалось, что вся эта свистопляска нужна лишь для того, чтобы снять документальный фильм о концертах швейцарского струнного квартета в Филармонии. Концерт был еще впереди. А виды чудесного города, для перебивки музыки, мы как раз и снимали.

В тот день мы закончили позже, чем обычно. А Антону зачем-то понадобилось тащить меня на ночь глядя в гостиницу, чтобы я помогла ему переговорить с глазу на глаз с Мишелем.

Но работы опять не получилось. День был тяжелым и длинным. Последние два часа я все время стояла на улице и, когда на ней не было прохожих, кричала одно-единственное слово «Аксьон!», что по-русски означает «Мотор!». В принципе, его могли прокричать и без моего участия. Промозглый осенний ветер вырывал последнее тепло из моей груди. Руки коченели. И когда появился Антон, он тут же отправил меня посидеть в автобусе. «Не женское это дело, на улице торчать…».

Но вымоталась я ужасно. А тут – времени полдвенадцатого, до дома далеко. И на тебе – переводи какие-то приватные беседы.

Мы расположились в баре. Взяли всем коньячку. Я выпила. И почувствовала себя домиком с печкой внутри. А крыша у этого дома съехала чуточку набок. Ему стало хорошо. Он захотел спать решительно и бесповоротно.

А надо было работать! В такие противоречия с природой я еще не вступала! Мишель заговорил. Музыка в баре заиграла громче. Я поняла каждое слово, все-таки за две недели беспрерывной практики скачок произошел гигантский. Я блаженно улыбнулась. И собиралась поразить Антона своим профессионализмом.

Только сказать ничего не могла! Как будто случился паралич. Губы не слушались. Язык не ворочался. Я даже не могла объяснить, что мне нехорошо. Только сосредоточенно смотрела на стол.

Трогать меня не стали. Я чувствовала себя элементом интерьера. Откуда-то появилась Вивиан. Втроем они прекрасно поговорили. Потом исчезли. Потом возник Антон с московскими операторами Андреем Резцовым и Яшей Голутвой.

Они сели со мной рядом и зачем-то угостили меня кошмарным коктейлем голубого цвета с противным картонным зонтом на палочке. Я подносила бокал к губам, а в нос мне лез колючий шуршащий зонтик. И так было до тех самых пор, пока Антон не сжалился надо мной и не выкинул его.

После гадости под названием «куантре», дар речи ко мне вернулся. Недаром говорят – клин клином вышибают.

– Тебе придется сегодня остаться здесь. Я водителя отпустил уже, – сказал мне Антон, перекрикивая музыку.

– А где здесь? – резонно спросила я. О том, что мне нужно в ванну, говорить, как я понимала, было уже бесполезно. Что у меня с собой нет ни крема, ни косметики – тоже вроде бы слишком интимно. Что если я смою тушь с глаз, то завтра меня никто не узнает – просто неприлично.

– Да где хочешь! – разрешил он мне сразу все.

Антон жил в «Прибалтийской» все эти две недели. Ему так действительно было удобней. Все под контролем. Рука на пульсе.

– У нас тут у всех двухместные номера. А живем – по одному. И вставать не так рано, и на автобус не опоздаешь.

Я сидела с одной стороны стола. Антон напротив. А Андрей с Яшей с обеих сторон от меня. И тут произошло следующее. Мои пальцы, которые свешивались со стола, кто-то стал нежно перебирать. Я не сразу поняла кто, потому что Яша сохранял невозмутимо-равнодушное выражение лица. Но, кроме него, с этой стороны никого не было. А правую ногу пожал мне Андрей, позволив себе призывно поднять бровь.

Вариантов у этой ночи могло быть довольно много. Если бы…

Если бы я уже имела какой-то опыт. А я к этому еще не приступала.

Тем не менее двусмысленность ситуации меня развлекала. Быть нарасхват все-таки чертовски приятно. Даже чисто теоретически и умозрительно. В каждой девушке живет будущая женщина. И женщина эта жаждет приключений.

Я многозначительно посмотрела на знойного Яшу и, прежде чем освободиться, легонько пожала ему руку в ответ. Сигнализировала ногой могучему Андрею и стала медленно удаляться, положившись на волю случая.

По правде сказать, ни в одном из них я не видела своего первого мужчину. Но оставить интригу без внимания мне не позволяла натура.

В коридоре меня догнал Андрей. Он нес в обеих руках по бокалу. Дал их мне подержать. Открыл свой номер. И мы уединились.

Андрюха был хорошим парнем. Мы успели с ним подружиться, торча целыми днями на ветру. Ему было около сорока. Как многие операторы, он был богатырем. И понятно почему. Как-то он дал мне в руки свою камеру. Держать ее на весу было невозможно. Что уж и говорить о том, чтобы руки не дрожали и камера снимала плавно. Работа тяжелая – вечный тренажер.

Мы выпили на брудершафт, потому что в киноиндустрии, оказывается, все на «ты». Так объяснил мне Андрей.

После «брудершафта» последовал долгий поцелуй. Целовался он удивительно хорошо. Все-таки все делают это по-разному. А до этой отметки я доходила не раз еще в школе.

– Убери язык, – неожиданно сказал он мне. – Сейчас начнется самое интересное!

Но мне почему-то от этого предложения стало немного не по себе. Что же «самое интересное» должно было начаться, я так никогда и не узнала, потому что язык не убрала.

– Я – девушка честная, Андрюша. Ничего уж такого интересного не начнется. Это я тебе точно говорю, – трезво проинформировала я его.

– Ну хорошо, хорошо… Да что, я не понимаю, что ли? – наитеплейшим голосом пробасил он. – Да у меня дочка такая, как ты…

Он понял ситуацию правильно и быстро ушел из номера в бар, любезно посоветовав мне пока что воспользоваться его душем.

Когда он ушел, я закрыла дверь изнутри, но почему-то так и не решилась раздеться. Я ведь не знала, когда он вернется. Критически оглядев себя в зеркало, я вяло ужаснулась, слегка ополоснула лицо, но ресницы решила не смывать. Ложиться спать с открытой дверью было неприятно. Хотя Андрей, кажется, прописался на эту ночь в баре. Может быть, он просто не хотел меня смущать. Но мне из-за него тоже невозможно было спокойно лечь и уснуть. Я промаялась до часу ночи. И вышла, захлопнув за собой дверь.

Дверь в номер Антона была распахнута настежь. Настольная лампа горела на тумбочке у кровати. Я несмело приблизилась и остановилась в дверях.

Антон еще не ложился. Весь пол был усеян какими-то бумажками. Он сидел на кровати все в том же свитере и джинсах. Только громадные ботинки на рифленой подошве стояли в углу, раскинув шнурки и языки на стороны.

– А, привет, Лина! – бодро сказал он мне, отрываясь от своих записей. – Чего не спишь? Ребята не дают?

– Антон, ты не мог бы посоветовать, где мне было бы безопасней всего переночевать?

– Безопасней всего тебе будет здесь, – абсолютно по-деловому сказал он, набирая по телефону чей-то номер и кивнув мне головой, чтобы я зашла. И тут же заговорил в трубку: – Доброй ночи! Извините за поздний звонок. Могу я поговорить с Михаилом Александровичем? Здравствуйте, Михаил, с вами говорит некто Антон Дисс. Мы договаривались с вами…

Что он говорил дальше, я уже плохо понимала. Я устала все это понимать, потому что мой мозг не привык осознавать все, что слышит. Я никогда не вслушиваюсь в чужие разговоры. Мне есть чем занять свою голову.

– Только я встаю в шесть, и звонить мне с утра начнут без перерыва, – договорил он. -Но ты ложись. Я уже скоро закончу.

Единственное, что я поняла, – что вот здесь я действительно усну, даже если он всю ночь будет говорить по телефону. Было что-то в его равнодушии изысканно-благородное. Это и заставило меня пристальнее к нему приглядеться.

Я свернулась калачиком прямо поверх покрывала, укрыв ноги его загнутым краешком.

Антон собирался ложиться. Стянул с себя теплый свитер. Остался в белой футболке. Взял с подоконника стакан с водой и стал жадно пить. И пока я смотрела на это, тут же сама ощутила ужасную жажду. Он полностью опустошил стакан и со стуком поставил его обратно.

– Слушай, а у тебя больше нет попить? – жалобно попросила я, приподнимаясь на локте.

Антон повернулся к окну. Налил и мне. Подал стакан и остался надо мной стоять. Надо понимать, чтобы не возвращаться за стаканом и два раза ко мне не ходить. Я выпила залпом пару глотков. Глаза мои расширились. А дыхание перехватило.

– На! – Он сунул мне в нос кусочек черного хлеба. – Сама же просила…

– Я думала, вода! – прохрипела я, едва отдышавшись. – Ну ты, Антон, даешь!

– Мне это как снотворное… Иначе не заснуть. Вертится в голове все время… – Он взял у меня стакан и отошел к своей кровати. – Ты ляг по-нормальному. В этой постели еще никто не спал. Все чистое.

– А почему ты кольцо на левой руке носишь? – Я не выдержала и спросила о том, что уже давно меня сильно интересовало.

– Я разведен, – скупо разъяснил он.

– А зачем тогда ты его вообще носишь? Разведенные не носят. Только вдовцы…

– Просто я люблю свою жену, – сказал он так, что дальше воспитанный человек спрашивать бы не стал.

– А почему вы тогда разошлись? – спросила я как можно мягче, чтобы не оскорбить его лучшие чувства.

– По глупости… Все. Спать пора. – И он погасил свет.

– А хочешь, я тебе погадаю? Я умею… – почему-то попросила я его. – У меня тетка цыганка…

– Я в это не верю, – отозвался он в темноте.

– А в Деда Мороза веришь? – улыбнулась я.

– И в Деда Мороза не верю.

– А в президента Ельцина?

– Верю.

– А разве ты его когда-нибудь живьем видел?

– Нет. По телеку…

– Так и Деда Мороза ты по телеку видел… А почему ж не веришь?

– Над этим надо будет подумать, – хмыкнул он.

– Антон?

– Ну что тебе еще?

– Что такое любовь? В двух словах.

– Ты что, сама не знаешь? – проворчал он сонным голосом.

– Просто я коллекционирую чужие мнения по этому поводу, – сказала я, глядя в темный потолок. Он помолчал. Я думала, не ответит.

– Любовь, – сказал он наконец медленно, – это жертва, которую ты способен принести ради другого и получить от этого удовольствие.

– Спасибо.

– Не за что. Спим.

Утром я проснулась от звонка, как мне и было обещано. Хотелось завернуться в одеяло с головой. И проспать так еще часов двенадцать. Но бодрый голос Антона врезался в мое уплывающее сознание. И вместо того чтобы под него заснуть, я стала его слушать.

Потом он пошел в душ, и под звуки текущей воды я опять задремала.

Проснулась я оттого, что телефон разрывался, а он не подходил. Я немного подождала, а потом вылезла из-под одеяла и прямо в трусиках и майке стала перебираться через его постель, чтобы снять трубку. А вдруг что-нибудь важное, а я тут, как дура, лежу и ответить не могу. Но в этот момент из ванной вылетел Антон с намыленным лицом и бритвой в руке. Он ринулся к телефону, как хоккеист за шайбой.

– Я взял! – крикнул он, добираясь до трубки. Я испуганно отдернула руки. И кожей почувствовала его взгляд, скользнувший по моим ногам. Когда он сказал: «Слушаю!» – я быстро полезла под спасительное прикрытие одеяла.

Было только полседьмого утра. Автобус отходит в девять. Я могла встать еще через два часа. Но сон почему-то как рукой сняло. Он поговорил по телефону и сказал:

– Ты не обижайся. Просто я не хочу, чтобы кто-то подумал, что здесь у меня ночуют всякие там девицы.

И ушел в ванную.

А я все думала о том, что он любит свою жену. И как, наверное, сильно страдает от одиночества. Я вспомнила ее, Дину. Я видела ее в университете. Темненькую девочку с горячими восточными глазами. Если кого и видела я из женщин, похожих на газель, то это была Дина.

Антон вышел из ванной чисто выбритый. Таким я видела его за время нашей работы впервые. До сегодняшнего дня он зарастал щетиной совершенно безбожно. И обычно бывает, мужчина, которого ты долгое время видишь заросшим, очень преображается, когда открывает миру свое лицо.

Он сильно помолодел. И даже усталость куда-то подевалась. Я сделала вид, что еще сплю, и разглядывала его в свете маленькой лампы. Лицо его показалось мне чертовски привлекательным. Не красивым, как у Жана-Шарля, а породистым и волевым. С таким лицом он действительно мог себе позволить абсолютно нулевую прическу.

Лучше бы мне было в тот момент крепко спать!

Работа закончилась. А значит, всем нам предстояло расстаться. А я привыкла за две недели и к бешеному ритму, и к постоянному присутствию Антона. Он чем-то все время распоряжался, что-то решал и был красив. В работе он чувствовал себя, как рыба в воде. Он был на своем месте.

Я боялась себе признаться в том, что постоянно ищу его глазами, что мне нравится за ним наблюдать. И что, судя по всему, я глупо, по-девчоночьи влюбилась.

Закончилась работа, а с ней и все остальное. Моя маленькая тайна обречена была на верную смерть. Я еще дважды пыталась схитрить, и звонила ему по каким-то несуществующим делам. Но он намеков моих не понимал.

Антон был всегда рад моим звонкам, рассказывал мне свежие анекдоты, был со мной приветлив и, видимо, записал меня в почетный разряд боевых подруг. Ни на какую взаимность рассчитывать не приходилось.

Месяц прошел в страданиях. Я стала его идеализировать.

Но в один прекрасный день я узнала, что он уезжает в длительную командировку на Дальний Восток по заказу Би-би-си. Мне оставалось всего два дня для того, чтобы предпринять решительные шаги. Или отказаться от этого предприятия навсегда.

Кровь стучала в висках. Я сидела на подоконнике и лихорадочно думала, что же мне делать. И додумалась. Бабушка этого, правда, не велела.

Каждый из нас когда-нибудь делал то, что взрослые не велят. Иногда действительно происходит что-то плохое. А иногда ничего. Кажется, что просто они перестраховываются. Ну подумаешь, красный. Ну не ждать же зеленого света, когда нет ни одной машины.

Я сходила и купила чекушку водки. Пошептала над ней заветные слова. Больно кольнула иголкой безымянный палец и смотрела, как капельки крови медленно стекают в бутылку. Хватит и малого. Только одно условие этого рискованного предприятия ставило меня в тупик. Этой же ночью мне нужно было спать с ним в одной постели. Насколько трудной была поставленная передо мной задача, я старалась не думать. Решила идти напролом. А там будь что будет!

Это только в романах пишут: «Она его соблазнила». Я никого еще никогда не соблазняла. Более того, никто никогда не соблазнял меня. Поэтому целый день я ходила, как больная из нервного отделения, с подрагивающими руками и ногами.

Я приехала к нему вечером в гости под нелепым предлогом, что желаю с ним попрощаться.

Как мне показалось, бутылочку водки он принял немного радушнее, чем меня. Я, не переставая, говорила ему, что мы расчудесно поработали вместе. И что я многому научилась, что университет за столько лет дал мне меньше. Лесть пополам со стопочкой водки несколько смягчили его непростой характер.

Я с замиранием сердца смотрела, как Антон опрокидывает в себя вместе с водкой мою кровь. И уверенности во мне прибавлялось. Кровь моя в нем прорастет. И мысли обо мне не будут давать ему покоя.

Я его не соблазняла. Я его попросту уговорила. Он сидел за столом, а я встала, медленно, чтобы не спугнуть, подошла к нему сзади, положила руки ему на плечи и тихо зашелестела возле его уха.

Он упирался. А я нажимала.

«Это не ко мне! – говорил он. Ты – хорошая. Ты – красивая. А я лысый и грубый. Я тебе совсем не подхожу! И потом, я люблю свою жену!»

Я же уверяла, что конечно любит. И подходить мне он вовсе не обязан. Это просто. Ничего не значит. Моя благодарность. Мое прощание. Мне не нужно ничего взамен.

Руки, которые чинно лежали на его плечах, теперь соединились у него на груди. Это уже было похоже на объятие. Я касалась щекой его щеки и мягко убеждала. Мне нельзя было отступиться. Ведь я так решила. И пока что ни в чем не сомневалась. Близость его приятно волновала. Все было так же, как раньше. Он мне нравился.

Антон сдавал свои позиции одну за другой. И теперь уже оправдывался, что у него этого просто давно не было. Он забыл, как это бывает. Он забыл, что это возможно с кем-то, кроме Дины. А поэтому он никогда не думал обо мне в этом ключе.

Ну что ты все о себе да о себе? Не драматизируй! Представь себе на секунду, что это нужно мне. И вопрос не в том, разрешишь ли ты это себе, а в том, можешь ли ты дать мне то, о чем я тебя прошу. Что тебе, в конце концов, жалко кусочка твоего тепла? Знаешь, я до дрожи не люблю жадных мужчин!

И он сдался. Нет, ему не жалко. На, бери.

Но полутона ему были незнакомы. Темперамент… Наши недостатки – продолжение наших достоинств.

И тут я ужасно испугалась. Теперь, когда все так чудесно сложилось, я поняла, что могу попросту не доиграть свою роль до конца. Проболтаюсь в последний момент от страха. Или возьму и позорно убегу, оставив его в глубоком недоумении. Поэтому я сжала зубы, чтобы они не стучали. Закрыла глаза, чтобы они меня не выдали. И попыталась уговорить себя, что именно этого я и хотела.

Верилось с трудом…

– Ты дура совсем? – спросил он меня внезапно и застыл.

– А что такое? – бессильным шепотом поинтересовалась я, убирая дрожащей рукой прядь со лба.

Он сидел передо мной на простыне, как атлет на низком старте. Казалось, что он застыл, потому что ждет выстрела из стартового пистолета. Поза его выражала такое же напряженное ожидание – он неудобно опирался на кончики пальцев и едва касался одним коленом постели.

Видимо, до него дошло. И это был шок!

Я настороженно за ним наблюдала. Время растянулось.

Он шумно выдохнул и тряхнул головой. Он старательно не смотрел мне в глаза. Он смотрел вниз. Но и там он уже ничего не видел. Он очень сосредоточенно думал. Не меняя своей напряженной позы, он опять сокрушенно покачал головой. Потом все-таки сел на оба колена. Прихватил одной рукой кисть другой и слегка ее размял. Пауза затянулась. И положение мое теперь казалось мне ужасающе неловким.

Он наконец на меня взглянул. Ну что я могу сказать? Так, наверное, смотрят в глаза на Лубянке. В постели с таким выражением на женщину не смотрят. Это точно. Ну разве что в девятнадцатом веке, если ситуация складывалась с точностью до наоборот: подсунули невесту, а она не девица.

– Так… – глаза его странно позеленели. -Да ты знаешь, как это называется? – Он чуть не задохнулся, начав с довольно громкой ноты и сорвавшись на шепот в конце. – Значит, ты меня использовала!

Я медленно стала тянуть на себя завалившееся в щель одеяло. Хотелось закрыться с головой.

– Ты же меня подставила…

– Каким, интересно, образом? – тихо спросила я, глядя на зажатый в руках пододеяльник.

Пододеяльник вытягивался, а одеяло оставалось в щели между диваном и стеной. Я этого ужасно не люблю, как ножом по тарелке, как задетый заусенец, как… Как я не знаю что… Как такая вот беседа…

– Как можно мужику не говорить о таких вещах? А? – Он взял меня за подбородок. – Можешь мне объяснить?!

Такой реакции я никак не ожидала. Я думала, когда он узнает, то будет со мной по крайней мере нежен.

– Если бы я тебе сказала, у нас ничего бы не было, – ответила я подавленно. – Ты бы струсил. На пушечный выстрел ко мне бы не подошел. Что? Разве не так?

Он резко отпустил мой подбородок и теперь прицельно смотрел в окно, как снайпер. Но вовсе не из-за того, что слова мои показались ему справедливыми. Просто он наливался диким бешенством.

Да… Не так я себе представляла свой первый опыт с мужчиной. После того что я пережила, мне нужно было хотя бы немного покоя. Я совершенно не готовилась к следующему раунду сражения. Глаза стали наполняться слезами.

– Я тебе не какой-нибудь там мальчонка, -прошипел он, – с которым вот так вот можно… Я тебе не штопор – бутылки открывать! – Он остановился и отчетливо произнес: – Я должен был знать, что я делаю!

– Зачем? Так даже лучше… А то бы разнервничался… – пробормотала я, пожав плечами и изо всех сил сдерживая слезы. – И потом какая тебе, в конце концов, разница!

– Вот дура-то, прости Господи! – темпераментно поделился он своей бедой с небесами, воздев глаза к потолку. – Тебе непонятно, зачем? – Он навис надо мной, посмотрел с полным безнадеги упреком и тихо проговорил: -Я бы не сделал тебе больно!

И тут я, наконец, разревелась, закрыв лицо руками. Похоже, он был прав.

– Ну поплачь, поплачь, – равнодушно сказал он, выбираясь из постели. Встал и направился в сторону ванной. По дороге добавил зло, так что от равнодушия не осталось и тени: -Плакать есть о чем! Спору нет!

… И в который уже раз за этот вечер он сокрушенно качал головой, как будто бы его только что в пух и в прах обыграли ушлые наперсточники. Притом на крупную сумму. А деньги-то были казенные. Именно это и было написано у него на лице.

– Что же ты мужу своему будущему рассказывать будешь? – недобро усмехнулся он, сидя на краю ванной, в которую только что меня загнал.

– Я уж и сама боюсь, Антоха, – прокудахтала я по-старушечьи, желая все-таки разрядить эту средневековую обстановку. – Хто-ш меня теперячи, окромя тебя, возьметь?

– Бояться-то раньше надо было. Камикадзе… – он сильно потер переносицу и опять покачал головой. Ну сколько можно! Это я тут сегодня кое-что потеряла, а не он. – Чаю тебе принести?

– С коньячком, – скромно добавила я.

– С медом, – отрезал он. И вышел.

В теплой воде наконец отпустили нервы. Очень хотелось спать. Перебесившись, Антон оказался на редкость заботливым. Слишком долго лить слезы мне не пришлось. Кажется, я, сама того не желая, повесила на него мощный комплекс вины.

Мои собственные душевные метаморфозы были для меня неожиданны. Положа руку на сердце, я готова была поклясться, что могла бы легко уйти в монастырь. И о плотских радостях не пожалела бы ни разу в жизни. Все происшедшее со мной больше всего напоминало ураган, который однажды мне довелось пережить в деревне.

Он налетел внезапно, и сила ветра вызвала во мне священный трепет. Против стихии ты никто. Дом еле выдержал. Я слышала, как стонут стены и рвется крыша. Никогда еще капитальное понятие «дом» не подвергалось такому сомнению. После урагана осталось ужасное чувство незащищенности в этом мире.

Это же чувство пришло ко мне опять. Знакомство с сермяжной правдой жизни открыло мне глаза. Я и не подозревала, что мужчина таит в себе столько угрозы. Я ходила по улицам, поздно возвращалась, легкомысленно заходила в лифт с незнакомыми людьми, кокетничала с мужчинами и не подозревала, насколько они опасны. Какие они эгоистичные самцы, сильные и жестокие. И как все это чудовищно не похоже на мои романтические представления об этом. По сравнению с действительностью мои девичьи эротические мечты оказались совершенно бесполыми, как у ангела в раю.

И дело было не в Антоне. Я прекрасно осознавала, что мужское начало не может быть недостатком в мужчине. Дело было в самой ситуации, которая хромала на обе ноги. Антону выпало быть моим проводником. Но он-то об этом не знал!

Вот пойдет со мной человек по болоту и не скажет, что ни разу здесь не ходил. Я вперед пойду, песенку буду петь и оглядываться не стану. А то, что он позади меня по пояс проваливается и с жизнью на каждом шагу прощается, я разве об этом знаю?

Но если бы мне сказали, что я – проводник, я бы сто раз обернулась, опасные места указала, руку бы дала и вообще рядом бы шагала. Так чего мне теперь требовать от Антона?

Он не знал. Он обрушился на меня, как тяжелая авиация на пехотинца. Мне бы в бомбоубежище. А я… За что боролись, на то и напоролись.

Чая в тот вечер я так и не дождалась.

Когда в дверь позвонили, я резко очнулась от расслабленной полудремы. Сидеть голой в чужой ванне, когда к хозяину пришли гости, -как-то не очень.

Еще больше я смутилась, когда услышала нежный женский голос.

– Я просто хотела с тобой попрощаться. -Все сегодня были неоригинальны. – Я завтра улетаю во Франкфурт.

– До свидания, Дина, – это был совсем другой Антон. Такого я еще не знала.

– Я могу пройти? – уверенная в том, что ей не откажут, спросила Дина. – Чаю-то мы можем попить по-нормальному?

– Ты ведь хотела попрощаться, – глухим голосом сказал незнакомый мне Антон. – Какого черта тебе нужен чай?

– Что с тобой, Антош? – участливо спросила она.

– Улетаешь во Франкфурт – лети. И оставь меня в покое. Можешь даже не начинать. Мне там делать нечего. Я буду жить здесь. Здесь я горы могу свернуть.

– Я не хотела без тебя. Я же любила тебя, Антон. Ты знаешь…

– Если б ты любила, ты бы осталась. А ты себя любишь больше. Свой комфорт ты любишь больше. Тряпки красивые ты любишь больше!

– Ну не заводись, пожалуйста… – она сказала это таким нежным голосом, что я готова была кусать себе локти. Они замолчали. Думаю, она его обнимала. Потом чьи-то шаги приблизились к двери, за которой лежала я.

– У меня ванна занята, – ответил он спокойно.

– Что, белье полощешь? – легкомысленно спросила она.

– Нет. Женщину.

– Неправда…

– Можешь посмотреть, если очень хочется.

– Я что, не вовремя? – безнадежно спросила она.

– Да. Ты не вовремя, Динара. – И тут он сорвался. – Я бы сказал, с некоторым опозданием! Года на полтора!

Дверь широко распахнулась, и на пороге показалась красавица Динара с безумными глазами раненой газели. Я думала, она меня сейчас утопит. Но она тут же выбежала. Захлопнула дверь, обдав меня волной холодного воздуха и горьким запахом духов.

– Я думала, что ты… – она задыхалась от возмущения. – Я даже не думала, что ты…

И дверь за ней закрылась. Антон щелкнул замком.

Когда он зашел ко мне, вода уже совсем остыла. Но я терпела. Я думала, что, если я пущу горячую воду, он вспомнит обо мне. А хорошо это или плохо, я еще не знала.

– Ну как ты? – спросил он скорее всего из чувства долга, потому что ответ его не интересовал. – Вот полотенце, – сказал он мрачно. -Вытирайся. Одевайся. Я отвезу тебя домой.

Антон небрежно заткнул полотенце за батарею. Оно упало на пол. Но он этого не увидел. Он свирепо смотрел в стену.

– Запомни, Лина! Это было в первый и в последний раз… Больше этой ошибки мы не повторим.

– Это невозможно повторить при всем желании, – прошептала я, вылезая из холодной воды и становясь под душ согреться.

Он одарил меня долгим взглядом.

В тот момент он еще не понимал, что желания наши удивительным образом совпадают. Пока я лежала в ванне, я сделала для себя тот же вывод – это было в первый и в последний раз. Мне этого просто не нужно.

Прежде чем поить его собственной кровью, надо было сделать тест-драйв. Ведь даже покупая машину, ты имеешь право сесть за руль и попробовать на ней прокатиться. И если не понравится, не покупать.

И еще одно роковое открытие ждало меня в тот вечер.

Я не могла делать вид, что не замечаю его трагического лица. Моя собственная роль в этой истории мне совершенно не нравилась. И когда мы оказались с ним тесно прижатыми друг к другу в лифте, я кротко спросила.

– Я сильно испортила тебе жизнь?

– Да, – без колебаний ответил он.

– Я думала, ты свободен. Ты же сам говорил, что разведен.

– Мы разошлись. Но не развелись, – ответил он, страдальчески наморщив лоб, и тяжело вздохнул. – У меня старики уехали в Германию. Там у них пенсии шикарные, все отлично. Квартиру дали. Они довольны. А Динара уехала с ними. Если бы мы развелись официально, ей бы не дали вид на жительство. Документы вместе оформляли. Она как моя жена уехала. Какая она без меня к черту немка! Татарва монгольская…

– А ты почему не уехал? – спросила я.

– Мне и здесь хорошо, – с горечью ответил он. – Мы из-за этого и поссорились. Она выбрала заграницу. Думала, что я все брошу и помчусь за ней. Полтора года сидела там и нос не показывала. Видать, надоело. Мириться приезжала. А тут ты… Поди ей теперь объясни, что к чему. Я и сам не понимаю.

– Да… Нехорошо, – сказала я. – Ты меня прости. Я же не знала.

– Это ты меня прости, – пробормотал он. -Черт знает что получилось.

По дороге домой нас остановил гаишник. Стопка водки, смешанная с моей кровью все еще не выветрилась из Антоновой бедной головы. За управление автомобилем в нетрезвом виде у него тут же отняли права.

Связь со мной явно не принесла ему ничего хорошего.

Я же долго не могла прийти в себя, потому что прекрасно знала: приворот чужого мужа на крови – дело темное. Бабку мою однажды пыталась обмануть некая хитрая девица. Приехала из города, наплела с три короба, что муж от нее гуляет, что надо бы его вернуть в семью. А бабка ей сразу и сказала: «Что ты мне тут огород городишь. Нет у тебя мужа. Один вот венец безбрачия и вижу. А ежели чужого приворожить хочешь, то жизнь порушишь и себе, и ему. Приворот чужого мужа с мясом вырывается. Знаешь?» И девицу прогнала со двора прочь. Но я же не знала…

С Антоном я не виделась после этого довольно долго. Несколько месяцев он был в командировке. И все эти события как-то отодвинулись на второй план. Я писала дипломную работу, сдавала «госы». Окончила университет. На радостях летом уехала отдыхать к гостеприимным родственникам отчима в Ереван. А когда вернулась, то и думать забыла о том, что сделала что-то не то.

И вдруг позвонил Антон. Дела его пошли в гору, и он просто хотел предложить мне работать у него постоянно. А уговаривать меня особенно долго не пришлось. Я обрадовалась его звонку, и работа в совместном с французами предприятии очень мне подходила. Перспектива же близкого общения с Антоном совсем меня не смущала, хоть он все-таки счел необходимым меня предупредить – на работе мы только на «вы» и только работаем. Меня этот вариант полностью устраивал.

Слово не воробей

И вот я свободна как птица и еду к любимой бабушке встречать Новый год. Стучали колеса. Поезд мчался среди заснеженных полей. Вагон давно уже превратился в сонное царство. Перед завтрашней новогодней ночью все желали выспаться.

Только я все никак не могла заснуть. Все копалась в своем прошлом и вспоминала, положив щеку на руки и глядя со своей верхней полки на далекие огоньки деревень и целые моря заснеженных лесов.

Я все дальше уезжала от своей городской жизни. И, как всегда перед Новым годом, хотелось подвести итоги.

Так с чем я вступаю в Новый год?

Я не буду больше вставать в семь тридцать утра, клевать носом в метро, давиться в автобусе и с нетерпением ожидать обеда.

Я не буду больше подвергаться допросам с пристрастием после совместного распития кофе с товарищами мужеского пола в «ленфильмовском» буфете. Я не буду больше жертвой жизненной философии Антона «ни себе, ни людям». И слышать у себя над ухом в самый неподходящий момент полные тихой угрозы слова: «Я не понял! Это еще кто?»

Он своим бритым черепом и временной утратой (в такие моменты!) чувства юмора распугал всех моих потенциальных кавалеров. Я могу точно сказать – никаких оснований для этого у него не было. С ним нас не связывало ничего, кроме нескольких крупных ошибок двухлетней давности. Но почему-то череда этих несчастных ошибок превратилась в цепь, которой мы были прикованы друг к другу.

Сколько бы я ни извинялась перед своими приятелями, сколько ни пыталась представить эти слова как корпоративную шутку, до конца мне никто не верил. А личная жизнь вне работы была невозможна. Потому что жизни помимо работы у меня не было.

Правда, кое-что Антон все-таки упустил. И у меня на Косой линии целых полгода прожил субтильный и нежный Слава Демченко, звукорежиссер студии дубляжа. Я носила туда монтажные листы с переводом одного французского фильма. Трудные задачи вроде Антона Дисса, конечно, придают тебе значимость в собственных глазах. Но когда вдруг появляется человек, общение с которым похоже на взаимодействие смазанных маслом зубчатых колес, просто отдыхаешь.

Долгое время после Антона я откровенно шарахалась от «мужчинистых» мужчин. А слабые и утонченные городские вьюноши были для меня гарантами личной безопасности. Слава много говорил. И мне не надо было напрягаться. Все время проявлял патологическое желание обо мне позаботиться. Правда, как потом выяснилось, только на словах. Он не представлял для меня проблему. Он щебетал, как птица весной. И какое-то время это радовало. Но ведь и весенняя птица, которая каждый день будит тебя своими трелями, может сильно достать!

К совместной жизни мы с этим мальчиком были явно не готовы. Я поторопилась, потому что хотела вывести свой легкий роман из-под бдительного ока шефа. А вывести я его могла только на домашнюю территорию. Но там он не то что затух… Там он просто загнил. В какой-то момент, стоя перед дверью в подъезд, я поняла, что не хочу возвращаться домой, потому что там живет совершенно чужой и ненужный мне человек. И наверняка ждет, когда я приду и сварю ему сосиски.

Взбиваются только тридцатипроцентные сливки. То есть результат можно получить при наличии сколько-нибудь пригодного исходного материала. У Славы был не тот процент жирности. Это когда крутишь, взбиваешь, взбиваешь, уже рука отваливается, а никаких сливок не получается. Ну не тот процент жирности. Именно безрезультатным взбиванием шестипроцентного молока я и занималась со Славой. А чем нам еще было заниматься, когда домой я возвращалась к ночи?

Теперь с работой покончено! Я не буду больше класть свою молодую жизнь на алтарь кинопроизводства.

Моя жизнь принадлежит мне. И я должна распорядиться ею так, чтобы… Ну, в общем, я не оригинальна, увы: «чтобы не было мучительно больно». Для кого-то это пустые слова. А вот мне мучительно больно бывает практически ежедневно.

К тому же – мне не нужны деньги, которые некогда потратить. Слишком долго от решительного шага меня удерживал страх. Ведь больше, чем в кинокомпании «Первого и экспериментального фильма» в качестве переводчика мне не заплатят нигде. Но зачем мне деньги? То, что мне нужно, за деньги не купишь.

Я все еще считаюсь молодым специалистом. Все у меня впереди.

А молодость, кстати, надо успеть использовать. Говорят, после двадцати пяти начнутся первые морщины. Так написано на ночном креме, который мне к Новому году подарила Райка. Нет, у меня их еще нет. Но, как говорил санитар из известного анекдота про морг, ведь мы еще и не доехали. К двадцати пяти обещают.

Да ладно морщины! Я спокойно отношусь к возрасту. Ценности у всех разные. В возрасте меня привлекает мудрость. В свои годы я уж точно мудрее, чем была в девятнадцать. Настолько мудрее, что обратно не вернулась бы ни за что.

В конце концов, можно устроиться дворником, как все интеллигентные люди. Или вахтером, чтобы сидеть и читать книжки. А выходные на это уже не тратить. В выходные – выходить.

А вот сторожа из меня, пожалуй, не получится. Обходить темные помещения «на предмет обнаружения нарушителей порядка» я бы не смогла.

Я боюсь темноты. Потому что прекрасно знаю, что в темноте всегда кто-то есть. Что темнота кишит ими, как муравейник. Теми, к чьей помощи я иногда обращаюсь, раскидывая руны и карты. Ничего в этой жизни не бывает бесплатно. Те, чья помощь давно превратилась во вред, однажды придут ко мне получить долги. Когда это произойдет и как, я стараюсь не думать. «Отмажусь», уйду в монастырь, замолю грехи.

Но рядом с моей кроватью всегда горит свет. Маленький, оранжевый, как восходящее солнце, шар.

Масло щелкало и шипело. Нож ударил по белой скорлупе, и яйцо плюхнулось на сковородку. Забулькало и превратилось в оранжевый шар на заснеженном поле.

В бабушкином окне и на сковородке я видела совершенно одно и то же.

Мне казалось, что бабушкин домик стоит на высоком островке в реке времени. И время его никуда не уносило. Только с последнего моего приезда все в этом доме немного уменьшилось в размерах. Потолок стал ниже. Ступеньки мельче. Буфет приземистей. А бабушка меньше.

Она крепко меня обняла и прижалась. Я гладила ее по покрытой платочком голове, как старшая младшую. Бабушка оказалась мне всего до подмышки. В моих воспоминаниях баба Нюра всегда представала фигурой значительной и большой.

А в остальном – все так же скрипели под бабушкиными ногами затертые половицы. И воздух, который витал вокруг, был таким же – накрахмаленным, отутюженным и головокружительно вкусным.

– Тощая-то какая! На просвет видна! – сокрушенно вздохнула бабушка. – Но ничего, ничего… Я тебя, Гелка, откормлю. В бане напарю. В снегу изваляю. К ночи как новенькая будешь. Нечего свою городскую гарь в следующий год тащить…

По телевизору шла «Ирония судьбы». Все-таки традиция перед Новым годом ходить с друзьями в баню – очень понятная и полезная.

Если бы можно было выложить на полати мозги, вытряхнуть, постучать по ним пихтовым веничком, а потом покатать, как футбольный мяч по снегу, было бы совсем хорошо. Нечто похожее баба Нюра со мной и проделала.

– Все дурное с тебя сниму. Может, кто тебе позавидовал или накричал. В трамвае пихнул, в спину плюнул. Сама не упомнишь, а оно на тебе висьмя висит и силы твои отымает. Тощая ты, тощая… Колосок мой на тонкой ножке…

В бане тускло горела свеча. Пахло березовым веником и новогодней распаренной пихтой.

Бабка кинула черную тряпку на пол. Села на табуретку, поставила перед собой глиняную миску и стеклянный кувшин с водой. Миску у левой ноги. Кувшин у правой. Медленно взяла горсть соли из миски и плавно ссыпала ее в кувшин с водой. Взяла еще. И неторопливой тонкой струйкой потекла соль через пальцы в воду. И зашелестел бабкин мерный шепот.

– Соль солона, вода чиста. Вода колодезна, вода речна. Соль с семи домов собрала, солью сглазы сняла. Как соль моя тает в воде – слово злое тает в воде. Соль соборная – слово оговорное, слово наговорное, сплетня, морока. Солью солю свой порог, слово злое обидчику возвращаю в рот. Слово с языка соль моя нашла, соль сплетню сняла, боль с души ушла.

В глазах потемнело. Свеча померкла. Капля пота проехала по лицу и лениво сорвалась с подбородка. Я наклонилась вперед и увидела, как медленно, словно осколок хрусталя летит она на пол, разбивается вдребезги и в стороны бьют золотистые искры.

Черная тень, заслонившая мне пламя свечи, ринулась прочь, как коршун. Язычок пламени мотнулся в сторону. Все дурное, что понавешала на меня моя сумасшедшая жизнь, сорвалось и унеслось вдаль.

А баба Нюра окатила меня с головы до ног ледяной водой. Дыхание перехватило. И чтобы не задохнуться, пришлось завизжать, как только что родившийся младенец.

… Я встретила Новый год легкая и чистая, как снежинка. Компания состояла из бабы Нюры и моей крестной Клавдии с сыном Серегой. Без пяти двенадцать ввалилась в дом запыхавшаяся тетя Роза из Пскова.

А потом мы с другом детства Серегой полночи катались с обледенелой горы на какой-то облезлой картонке. И не было в моей жизни еще ничего лучше этого!

Моя баба Нюра была особенная. С детства я с неослабевающим интересом пыталась уследить за тем, чем она занимается.

– Девок убери отсюдова, Верка! Пусть к Клавдии бегуть… Нечего им здесь… Пошли, пошли! – Баба Нюра, строго поджав сухонькие губки, строго гнала нас, маленьких, к матери.

Когда к ней приходили, взгляд ее совершенно менялся. Из привычного добро-лукавого становился острым и колючим. И каким-то слегка напуганным, как будто к ней пришли не за помощью, а для того чтобы что-то отобрать. Нюра суровой бывала только тогда, когда чего-то боялась.

Мама хватала нас с Райкой за руки и волокла по коричневой глиняной тропинке к калитке. Я все тянула шею назад и никак не могла понять. Что там такое? Почему нельзя? Но разобрать ничего не могла. Бабушка поворачивалась спиной и уходила, скрываясь за кустом сирени.

А я все смотрела назад. Кто-то чужой пробегал за ней. Но не к дому, а к бане.

Сколько я себя помню, всегда какие-то люди ходили в наш дом. Но это были не гости. Гостей принимали в доме. А тех, непонятных, которых мне никогда не давали рассмотреть, уводили в баню. Они и сами не особенно любили показываться. Шмыгнут за бабкой, и все.

Дед серел лицом, и спрашивать у него ни о чем было нельзя. Нас гнали к крестной тете Клаве, жившей через два дома от нашего. Ее сын Сережка был младше меня на три года. А Райки – на шесть. Поэтому она с ним не общалась. А мне Сережка показывал свои календарики. Я их в детстве тоже собирала. И летом привозила ему из города то, что в моей коллекции было абсолютно лишним – танки, самолеты и машинки.

Самая ранняя картинка в моей детской памяти – коричневая глинистая дорожка, заросшая по краям подорожником. Дорожка гладкая, словно окрашенный пол. И лужа всегда в одном и том же месте, перед самой калиткой. Сколько раз в этом месте дорожку присыпал красным песком мой высокий и худой, как шест, дед Илиодор. Где ему такое имя выкопали – не знаю.

Говорят, его мать была из староверов. Бабушка называла его всегда Илюша. А чужие – не иначе как Илиодор Акиндинович.

С двух сторон от калитки – высокая трава. Выше меня и Райки. Дремучий лес травы вдоль забора, покрашенного зеленой краской. В детстве я очень любила ее отдирать. Поддевать ногтем и тащить широкие мягкие пласты.

Здесь мы с Райкой играли до одурения. И никто нам не мешал. От забора до серого сарая была наша с ней территория. И даже траву здесь дед не косил. Из-за нас. К концу лета трава высыхала, пахла концентрированным счастьем и громко шуршала.

Пушистая дедовская собака Шимка любила прокладывать себе здесь коридорчики. С радостным азартом добиралась до нас, припадала на передние лапы, игриво шарахалась в сторону и улыбалась во всю свою развеселую пасть. Стоило кинуть ей маленький мячик, как она тут же прокладывала себе новый шуршащий коридорчик и исчезала в зарослях. Шимка исчезала всегда надолго, потому что без мячика прибегать стеснялась. А не находила его почти никогда. Только высокие колоски шелестели и качались, качались и шелестели. А потом появлялась Шимка с прижатыми ушами и мордой, опущенной ниже лопаток. Она поднимала брови скорбным домиком и виновато смотрела своими удивительными карими глазами.

Шимка уморила себя после смерти деда Илиодора. От тоски по нему перестала есть. Верная была очень. Дед умер, когда мне было одиннадцать. Ни на какие похороны меня не взяли. Дело было промозглой осенью. Я жила в городе и болела. Так что для меня так и осталось не до конца понятным исчезновение нашего деда Илюши. Кажется, что ушел он с Шимкой за грибами или на охоту. И когда-нибудь обязательно вернется. А уж расскажет такое, что все вокруг соберутся, обопрут подбородки на руки и будут слушать, как околдованные. Это дед умел. Да он много чего умел… Преданная Шимка будет лежать у дедовых ног, положив морду на лапы, как все вокруг, и складывать брови домиком. А баба Нюра опять засияет и засветится и будет тихонько стоять с краю, поглядывая, кто как деда слушает, и наливаться такой гордостью, как будто бы это не муж ее родный, с которым прожила она тридцать лет и три года, а сын.

Сын-то был, да не приезжал никогда. Райкин отец, мамин брат. Но об этом в семье говорить не любили. Дядя Митяй пил беспробудно. Работал с грехом пополам в авторемонтной мастерской. Как его оттуда еще не выгнали – неизвестно. Руки золотые были, видимо, поэтому. С личной жизнью ни у моей матери, ни у дядьки как-то не заладилось. Развелись оба, когда дети были еще маленькими. Я-то, естественно, осталась при маме. А дядя Митяй свою дочку Райку видел потом раз или два – не больше. Зато бабкина невестка цыганка Роза почему-то осталась в семье. Жила в Пскове и Райку регулярно сдавала на лето в деревню к бабе Нюре.

Райка была черноволосой и яркой, вся в мать, только лицом светлее, и старше меня на три года. Поэтому превратилась в девицу гораздо раньше. Летом, когда ей было уже пятнадцать, наши интересы резко разошлись. В то лето мы с ней не дружили совершенно. Райка уже была лебедью, а я еще угловатой девчонкой с рыжей косой, веснушками и белесыми ресницами. Ее все тянуло к парням – пройтись перед кучкой пацанов, облепивших мотороллер. Постоять и повздыхать над озером, так чтобы ее было видно с футбольного поля. А я ей в то лето ужасно мешала. Я злилась на нее и пряталась. Но все равно продолжала за ней присматривать. Скрывалась в ветвях деревьев и никак не могла понять, почему она со мной не играет. И на кого она меня променяла?

После того лета мы долго не виделись. Райка поступила в Псковское медучилище. Когда мне исполнилось пятнадцать, мы подружились опять. И писали друг другу письма. Ей было восемнадцать, и она стала работать в Псковской городской больнице. Там она молниеносно вышла замуж за молодого врача по имени Паша Райкин. И стала соответственно Раисой Райкиной. Познакомившись с моей ядерной кузиной, будущий супруг тут же сообщил ей, что с детства знал, чей он Паша, ясен перец – Райкин. Реакция у них друг на друга произошла, как у щелочи с кислотой. В результате получилась соль, а потом осадок в виде новорожденной дочки Настеньки.

Почему-то Райке ужасно нравилось это имя. А когда девочку отдали в ясли, оказалось, что все мамаши между собой солидарны. Из шести девочек в группе пятеро были Настасьями. Но, конечно, такой черненькой среди них не было ни одной, кроме нашей Насти. Цыганские корни давали о себе знать.

Отработав положенные по распределению несколько лет, Паша вместе с семейством уехал в Питер, и у нас вновь появилась возможность видеться.

А в то последнее лето детства дулась я на Райку еще и потому, что бабушка взяла ее в помощницы. И теперь, когда к бабке приходили, Райка шла с ней. А я оставалась, как маленькая, во дворе. И маялась одна. Забор я уже давно ободрала. Деда уже не было. Никто меня к Клаве не отсылал. Мама была в городе. А подходить к окошку бани мне было категорически запрещено.

– Чирьями покроешься. Нос не суй! Бабка знала: чужими бедами заниматься -

дело опасное.

Чужие беды – липкие. С одного сойдут, к другому прилипнут. А особенно к тому, кто по незнанию от них незащищен.

Я и не подсматривала никогда. Боялась.

То лето было первым без деда. Года не прошло, как баба Нюра без него усохла и постарела. Без него ей было теперь плохо и страшно. В то лето по вечерам мы с Райкой ходили за бабушкой по всему дому со свечами и повторяли за ней нестройным хором.

– Стена нерушимая вокруг дома моего дом хранит от порчи, от корчи, от зависти, от языка-слизуна, от черного глаза. Стена нерушима от земли до небес стоит, дом мой крепко хранит. На перекрой-месяце от января до марта, от февраля до апреля, от марта до июля, от июня до сентября, от августа до ноября, от октября до декабря. Вокруг дома моего нерушимая стена.

А перед сном баба Нюра зажигала лампадку перед иконами и терпеливо читала вполголоса молитвы, которые я, к сожалению, на память не помню. Но некоторые из них, как музыка, звучат в моей голове и по сей день.

Я засыпала и в полудреме слушала, слушала непонятные волшебные слова.

– …Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога слова рождшую, сущую Богородицу тя величаем…

…Маленькая церковь стояла на высоком пригорке, а потому видно ее было издали и казалась она очень высокой. Вокруг нее все заросло кустами жасмина и черемухи. Бабушка ходила в Колокольное причащаться. Ну и я ходила вместе с ней. С отцом Митрофанием, тамошним попом, они вечно сцеплялись языками. Не было между ними никакой подобающей дистанции.

– Да кто ж тебе власть дал?! Гордыни-то откуда столько? Раба божья Анна! – басил толстый седой батюшка.

– Да зачем мне власть-то твоя, батюшка? Власть, власть… – махала рукой бабка. – Все вам, мужикам, власть нужна. А мне енто ни к чему. Я прошу, а не властвую.

– Она мне дана от Бога, – объяснял терпеливо Митрофаний. – А тебе-то кто помогает?

– Кого попрошу, батюшка, тот и помогаить, – скромно отвечала бабка.

– Богу молиться надо! А ты неканонические молитвы читаешь. Грешно это…

– Чего все его-то беспокоить! Есть скорые помощники… Бестолковый ты, отец Митрофа-ний, какой! Ежели у тебя в храме крыша протекеть, на Москву, что ль, с телеграммой побежишь?

– Ты как язычница какая. Скорые помощники…

– Дак в твоей же церкове святых по стенам развешано – Пантелеймон, Никола, Георгий да Владимир. Значить, один Боженька со всем не управится. И мне они заступники и скорой помощи податели.

– Кто к тебе на помощь приходит, тебе неведомо. Сама не знаешь, что творишь! Гордыня тебя снедает…

– Вот слова-то умные ты выучил в своих семинариях, а вот что постишься по средам и пятницам – сомневаюсь. Вон брюхо какое наел, батюшка, на постных-то щах! Стыдоба!

– От гордыни твоей все грехи, баба Нюра…

– А ты не гневись, батюшка, – гневиться-то грех смертный! Да ежели бы я с чертями какими зналась, прости господи, – (отец Митрофаний положил широкое крестное знамение), – я б в церкву не ходила! Не виновата я, что ко мне идуть, а к тебе не идуть!

– Ко мне идти – значит, над собой работать! Душу свою выращивать! А к тебе-то на все готовое. Пусть полюбит, а ты – пусть. Пусть болезни не будет, а ты – пусть. Потом-то аукнется! Господь дал испытание, и не тебе решать – зачем. Внучек-то своих, небось, день и ночь сахаром не кормишь – зубы заболят, знаешь!

– Знаю, батюшка, знаю… Может, и аукнется… Так ведь я чуть-чуть. Вон и дохторша лекарства даеть. А про любов – я никогда! Тут уж что Бог послал… А Господь милостив!

После очередного разговора с батюшкой бабка заметно огорчилась. Подвязала платочек с голубыми незабудками потуже под подбородком. Пождала губы гузкой и строго глядела перед собой. Вышла из церкви. Обернулась, быстро перекрестилась и что-то зашептала. Я разобрала только последние слова.

– Зло сняла, подельнику отдала. Словом Божиим укрылась. Милостыней откупилась.

Она быстрым движением вынула из сумки краюшку хлеба и, проходя мимо, положила в шапку перед молодым парнем в десантной форме. Он сидел перед церковью на земле, и ног его нигде не было видно. Когда я это вдруг осознала, будто кусок льда прокатился по мне от макушки до пяток. Раньше ничего подобного я не видела.

– Мать! Ты чего! – недобро сказал он. И вдруг стал стучать себе в грудь и нараспев рвать себе душу. – Мне печаль залить не на что! А ты мне корку, как собаке… Эх ты… Все вы такие! А я, смотри…

Но бабка прошла и не оглянулась.

Мы возвращались из Колокольного пешком. Шли часа полтора. И всю дорогу она молчала.

А я все оглядывалась на гору с церквушкой на вершине. Пыльная двухколейка петляла среди полей и перелесков. А между двумя колеями шла гряда, заросшая розовым иван-чаем. Я шла по ней и стучала веткой по распушенным коробочкам с семенами. Что-то терзало меня изнутри. Этот несчастный безногий солдатик и бабушкина краюха хлеба.

– Баб Нюр, – спросила я наконец, – чего ты ему денег не дала? Жалко ведь…

– Когда порчу снимешь, деньгами не откуписся. Все на тебе останется. Милыстыню только хлебом можно давать. Подашь – и уходи. И главное самое – не оглядывайся, даже ежели звать будут. Ты, Гелка, об этом помни. Авось пригодится.

У бабы Нюры я пробыла до Рождества. Отдыхать с непривычки стало тяжеловато. Первое упоение полной свободой прошло. Туманное будущее несколько настораживало. Надо было возвращаться. Куда-то устраиваться. Как-то жить.

– Ты мне что-то, Геля, не нравишься. Завидует тебе кто-то, похоже… – Роза покачала головой и заглянула черными глазами прямо мне

в душу.

Я неопределенно пожала плечами. Завидовать, на мой взгляд, было абсолютно нечему.

– Ну была зарплата приличная. Может, и завидовали, – неуверенно предположила я.

– Да можешь мне ничего не рассказывать, я и так все вижу.

– А что ты видишь? – осторожно спросила я. – А?

Роза деловито вытерла руки о передник.

– Вижу, что тощая. И мужики от тебя разбегаются. А почему – пока не знаю.

– Да не разбегаются от меня мужики, – запротестовала я.

– Да потому что уже все разбежались, – прямо рубанула Роза. – Сглазил тебя кто-то, милая.

– Сглазил? – переспросила я. – Бабушка бы заметила.

– Она и заметила. – Роза отчего-то рассердилась. – Яйцо в воду разбила и возле кровати на ночь поставила.

– И что? – пробурчала я. Очень не хотелось знать правду.

– Пленкой затянулось, – сварливо ответила Роза.

– Бабка же сняла! – недоумевая, сказала я. -В бане пошептала.

– Если бы все было так просто, не было бы в жизни никаких несчастий, – озабоченно вздохнула Роза. – И баба Нюра – не колдовка. Так, зубы заговорить может, порчу в спину отчитает. Народ-то к ней за тем и ездит. А вот цыганский сглаз-то ей не по плечу, не по плечу…

– Меня цыганка, что ли, сглазила? – напряженно спросила я.

– Не знаю, Гелка. Я сейчас не про тебя. Я про бабку. Если бы все было так просто, жили бы мы с Митяем по сей день вместе и горя не знали. Думаешь, бабка сынулю своего так просто бы оставила – погибай, сынок, живи, как знаешь. Она его спасала. И заговоры читала. И над ним. И надо мной. Только все бестолку. Нас не иначе как на свадьбе сглазили. Ух, знала бы кто – убила! А ведь все они могли… Все говорили, чтоб за русского не выходила. И мать моя, старуха.

– А ты? Ты же должна знать. У своих спроси, как снять… – Никогда мне никто об этом не рассказывал!

– А то я не спрашивала! Говорят, кто наслал, тот и снять может. – Она помолчала, а потом добавила нехотя: – Только вот матери моей давно на свете нет. А я чувствую, что это как раз она и была. За то, что не послушалась, наказать меня решила. – Роза презрительно ухмыльнулась. – Я ж за русского вышла. Предала своих.

– Да как ты их предала-то? Двадцатый век на дворе!

– А вот так. Им надо было, чтобы я на полу спала и книжек не читала. Чтобы не одна у меня дочка была, а десять. Чтобы знала свое место. На рынке торговала, всех обсчитывала. – Роза говорила спокойно. Видимо, так часто обо всем этом думала, что уже и злости не осталось. – А я в Пскове техникум окончила. От рук совсем отбилась. С Митяем повстречалась… – Она запнулась. Заправила за ухо с золотой сережкой прядь густых волос, стриженных каскадом. Сколько я ее помню, она всегда красилась в каштановый. Не хотела, чтобы ее чернота сразу бросалась в глаза. Да разве такое скроешь! – В общежитии жила. Вот мне жизнь-то и попортили. Бабка за Митяя Богу молится. А он все ниже пола падает, – сверкнула глазищами и горько добавила: – Пропащий совсем. Жалко… А какой был!

– Какая ж мать своему ребенку такое сделает? Что ты!

– Я потому и думаю, что она. Мне-то ничего. Я вон – здоровая, как бык. И Райка – тьфу, тьфу, тьфу. А мамка моя злопамятная была. Митьку сразу невзлюбила.

– Тетя Роза! – Я накрыла ее руку своей. Мне хотелось ее отвлечь от грустных мыслей. – А погадай мне лучше, пока бабушка не видит.

Роза, как фокусник, вытащила колоду из складок своей широкой юбки.

– На. Сдвинь колоду. Карты правду говорят. Бабушка не любила, когда Роза гадала.

«Жизнь прогадаешь, – говорила она. – Что будет, знать не надо». Но мне почему-то ужасно хотелось, чтобы Роза мне что-нибудь сказала.

– На сердце у тебя… – Роза заставила колоду перелететь из одной руки в другую. Я с завистью хмыкнула. У меня так не получалось, хотя Роза не раз пыталась научить. – Разлучница.

Я напряженно вытянула шею. Роза выкинула ее на стол, пиковую, ухмыляющуюся.

– Под сердцем у тебя…

Колода веером перелетела в другую руку, и на стол вылетела карта. Но что там было, узнать не довелось. Дверь открылась, и в дом вошли запорошенные снегом бабушка и тетя Клава. Роза мгновенно сгребла карты со стола, и они исчезли там же, откуда взялись.

… Я уезжала. Но так никому из своих и не рассказала, что сделала то, что делать мне было категорически запрещено бабушкой еще в ранней юности. Что воспользовалась знанием себе во вред и приворожила того, кто был мне совсем не нужен. Приворожила из собственного тщеславия. Хотелось доказать себе свою женскую силу, а по-честному не получалось.

Навязала тогда при Луне узелков, да на каждый узел по привороту. Как веревке деревом живым не стать, так рабам Божиим Ангелине и Антону врозь не живать. Как все едят хлеб белый, едят хлеб серый, едят хлеб черный, едят и не наедаются, к хлебу тянутся, так раб Божий Антон не пресыщается, к рабе Божией Ангелине тянется. Как этот узел крепко вяжется, так и слово мое крепко. Делу и слову моему ключ, язык, замок.

Вот Антон и таскается за мной, бедный. Ни ему это не надо, ни мне.

А слово не воробей…

Чайная церемония

Я возвращалась домой после Рождества. И чувствовала себя прекрасно. Я уговаривала себя, что все у меня хорошо. И сама в это верила. А про Розины слова думать не хотелось.

Я уже давно заметила: когда вокруг много народу, то все эти бабкины заморочки, порчи-заговоры, отвороты-привороты кажутся мне смешными предрассудками. А гадальные карты – простыми картинками, напечатанными в обычной типографии…

Да и любимица моя – астрология кажется мне иногда настолько мудреной, что она уже сама в себе не может разобраться. А ведь все зависит от трактовки. Астрология – точная наука, а расшифровка – искусство. Иногда я ужасно устаю от построения чьего-либо гороскопа. И тогда мне хочется относиться к небесным светилам как в старой песне – «Луна, словно репа, а звезды фасоль». И никаких сложностей.

Так легче. Меньше знаешь – крепче спишь.

Но это не про меня. Про меня другое: много будешь знать – скоро состаришься. Рыбы вообще считаются зодиакальными стариками. Ими замыкается круг созвездий. В них сосредоточены мудрость, врожденное знание и глубинная интуиция.

А интуиция громко подсказывает, что верить надо. Что мир гораздо сложнее, чем кажется. Но навязывать свою точку зрения я никому не собираюсь. Мне уже хватило всех этих скептических восклицаний моих однокурсниц. Ника так просто открыто со мной скандалила.

– Ты же умная, Гелка! Неужели ты веришь во всю эту чушь! Ты сама подумай!

Ну что с ней разговаривать, если мои слова для нее такая же дичь, как страшилка про черную руку.

Не видела она, как к бабке из города привозили одну девицу с изрытым нарывами лицом. Она нам в глаза не смотрела. Рассказывала ее мать, нервно поглаживая дочь по голове, как младенца. Звали ее Кристина. Помню потому, что когда бабка уже шептала, то раз сто, наверное, прозвучало ее имя.

Кристина, молодая и нагловатая, не уступила в автобусе место какому-то старику. Подумала, что девушка мужчине не обязана уступать. Тем более что рядом сидел молодой парнишка. Но старик разорался, разбрызгался слюной и пальцем своим крючковатым тыкал в ее сторону. И от этого пальца все у нее внутри выворачивалось.

– Расселась, барыня! Стыд потеряла, а рожа, как у свиньи! – А когда она собралась выходить, плюнул ей вслед и крикнул: – Чтоб мужики от тебя шарахались! Лярва! Чтоб ни один за всю жизнь тебе места не уступил и дверь не открыл!

Она попыталась забыть об этом. Но голос все звучал в ушах. А через неделю катастрофически начала портиться кожа. Из хорошенькой девушки она превратилась в невесту Франкенштейна. Родители, не бедные люди, таскали ее по врачам да по косметологам. Но становилось все хуже и хуже. Кто-то надоумил найти бабку. Так через десятые руки в Мешково и приехали.

Я бабке тогда помогала. И видела все сама.

Порчу бабка снимала яблоками.

– Яблочко спасское в руки беру, яблочком спасским сглаз уберу. Сглаз девичий, сглаз мужичий, сглаз бабий, сглаз жабий, сглаз змеиный, поддел чертиный. Яблочко по телу белу катится, чертово дело и поддел с девицы скатится. Черт дело спортил, черт дело забрал, поддел поддельнику отдал. Кто зависть на девицу напустил, тот от зависти дух испустил.

У нас ушло восемь яблок. По всему телу катали их и видели, как наливные яблочки подергиваются гнилью.

На следующий день девочке надо было снести их на кладбище, найти могилу с именем Кристина, оставить на ней яблоки и не оглядываясь уйти. А потом никаких яблок сорок дней не есть. Бабка особенно настаивала на том, чтобы та ни при каких обстоятельствах не оглядывалась. Даже если кто-нибудь окликнет.

Они приезжали к нам еще раз. Благодарить бабку. Кристина почти совсем поправилась. Лицо зажило, остались только небольшие следы. Но это, сказала бабка, дело времени.

Денег баба Нюра никогда не брала. Говорила: «Нельзя брать! Грех зачтется, дар отымется». Так ей подарки привезли: конфеты и электрический чайник.

И еще возбужденно рассказывали, как трудно было найти могилу с редким именем Кристина. Добрались до Литераторских мостков. Там только и нашли. Яблоки положили и ушли. А сторож, откуда-то взявшийся, за ними, и все окликает: «Гражданочка! Подождите! Вы перчатки оставили! Да что же это за наказание! Что я за вами гнаться должен?» Перчатки подруга из Англии привезла. Такие красивые были, из змеиной кожи. Мать хотела обернуться, но дочка ее одернула и скорей потащила к выходу.

Чем больше негодовал сторож, тем страшнее ей становилось, что опять она получит в спину проклятие.

Я вернулась в Питер утром. У людей заканчивались новогодние каникулы. Светило солнце. В городе было никак не меньше двадцати градусов мороза. Под Псковом тот же мороз ощущался совсем по-другому. Влажный воздух Питера с противным невским ветром делал этот мороз невыносимым. Нос отмерзал, глаза слезились. Аж дыхание перехватывало.

Когда я ввалилась в свою дверь, меня встретил сонный коридор. Свет еще никто не включал. Наверное, спят.

Я на цыпочках добралась до двери, тихонько открыла ее ключом, чтобы никого не разбудить. И оказалась в своей светлой комнатке с двумя высокими окнами, выходящими в желтый двор-колодец. Светло у меня потому, что этаж последний. Впереди только разномастные крыши, покрытые блестящими листами железа. Сейчас они нестерпимо сверкали на солнце. И мне вдруг показалось, что уже весна.

Надо с чего-то начинать. Я чувствовала в душе нестерпимый порыв поменять в своей жизни все. А если такой порыв чувствуешь, его нельзя упускать. Этому нас учила на курсах астрологии наша преподавательница Эль-га Карловна. Потому что порыв души возникает при передвижении планет в нужном направлении. Нужно идти, куда глаза глядят, и ловить все отправленные тебе послания судьбы. Сейчас пойду. Только чаю попью, чтобы согреться.

Я взяла чайник со стола и собралась пойти на кухню. Но у двери наткнулась на старый пакет с мусором. Я забыла его вынести на помойку, когда в спешке отбывала в Псков. Прошлогодний мусор. Его, как старую жизнь, нужно было оставить в прошлом году. Я взяла со стола забытую обертку от конфеты, раскрыла пакет и засунула ее внутрь.

В нос шибанул ужасный запах гнили. Я поскорей завязала его опять. М-н-да… Надо было выбросить до отъезда. Я поставила чайник на плиту. Накинула свою белую кроличью шубку, взяла мусорный мешок и вприпрыжку поскакала вниз по лестнице.

После темного подъезда солнце совсем ослепило. И я с размаху налетела на кого-то, кто собирался войти в дверь.

– Ой, извините, – рассмеялась я, ничего не видя.

Настроение было весеннее. Но тут я увидела знакомую до боли бритую голову, пускающую мне в глаза зайчиков. С удручающим выражением лица передо мной стоял Антон Альбертович Дисс.

– Ну? – требовательно спросил он.

– Ты, наверное, хотел сказать: «Здравствуй, с Новым годом»? – подсказала я.

– Нет. Не хотел, – упрямо ответил он. – Если б я хотел, я бы сказал. Мне надо с тобой поговорить. Срочно! Давай к тебе поднимемся. Ты меня кофе угостишь. Холодно так стоять.

– А ты парик купи. Теплее будет, – посоветовала я искренне. – Правда!

– Я подумаю, – сдержанно пообещал он.

– Кстати, а какого цвета у тебя волосы? Были… – добавила я злорадно.

– От природы я жгучий брюнет, – поклонился Антон, сверкнув черепом, потом выразительно поднял и опустил длинные абсолютно белые брови. На этом веселье закончилось. И он поторопил: – Давай скорее – туда или сюда!

– Только не сюда. Возвращаться – плохая примета. Давай туда. – Я махнула рукой в неопределенном направлении.

– А чего еще от тебя ждать… – проворчал он и вытащил из кармана куртки ключи от машины. Джип, как большой пес, взвизгнул и приветливо подмигивая фарами. – Садись. Только по твоим делам я тебя никуда не повезу. Учти. Я – не таксист.

– Я в курсе, – снисходительно кивнула я, усаживаясь в теплую и удобную машину. – Антон, какая ты все-таки… – хотела сказать «сволочь», но передумала: – Экстравагантная личность.

– Какая есть… – равнодушно пожал он плечами, расстегивая куртку.

– К тебе на работу я не вернусь, если ты об этом. Я прекрасно отдохнула. И поняла, что жизнь и работа вещи несовместные, как гений и злодейство. – Он молча слушал, глядя через лобовое стекло на мой двор. И это было несколько необычно. – Как Ника? Справляется?

– Да… Спасибо, – рассеянно поблагодарил Антон. – Я еще точно не понял. Праздники и все такое.

– А что, Антоха, первого числа у тебя опять не было? Сразу второе? Или, может, третье? Да? – Его глаза цвета виски с содовой уставились на меня. В них был вселенский упрек. Однако ему удалось его тут же погасить.

– В общем, я чего тут за тобой бегаю… – начал он собранно.

– Да, чего ты за мной бегаешь? – перебила я, ощущая особую радость оттого, что он мне не начальник.

– С тобой хочет поговорить одна очень важная дама, – сказал он так серьезно, что я даже слегка напряглась. – Я обещал ей устроить вашу встречу. И приезжаю за тобой, кстати, уже не в первый раз!

– Обещал? Хотя даже не знал, где я и когда вернусь… Ответственный ты мой.

– Лина! Мы говорим о деле! – прикрикнул он. – И дело это для меня крайне важно!

– Ты не мог бы сделать одолжение и не орать, если это для тебя так важно, – тихо проговорила я. Все, как всегда, завертелось по знакомой схеме. – Хотелось бы, в конце концов, узнать, что это за дело и при чем здесь я.

– Даму зовут Тамара Генриховна Шелест. У нее сынуля – Эдик. Закончил консерваторию в прошлом году. Виолончелист. Очень талантливый паренек. Со своими, правда, задвижками… Ну, как все гении. У них сейчас цель – набрать ему все возможные титулы. Лауреатство, шмауреатство, благотворительные концерты в Цюрихе. В общем, они разъезжают по конкурсам.

– Я же немецкого не знаю, – вставила я. Эта история явно не могла мне подойти.

– Ты можешь не перебивать?! – разъярился Антон. – Просто дослушай меня до конца!

– А конец скоро? – не удержалась я. И видя, что он, как кобра, смотрит на меня не мигая, стала невинно водить пальчиком по полированной поверхности прямо перед собой. – Говори, говори… Я слушаю.

Он подождал еще секунд пять. Чтобы я как следует прочувствовала, что сбила его с мысли.

– Так вот! Ее Эдик стал очень нервничать. Бояться. Она хочет найти человека, который смог бы заглянуть в его гороскоп и что-то там ей разъяснить, составить прогноз на конкретный конкурс. Успешно, неуспешно. В общем, им нужен личный астролог. Я сказал, что такой человек у меня есть.

– А у тебя такой человек есть? – недоуменно переспросила я.

– Ты же умеешь со всей этой ерундой управляться. Помнишь, ты мне что-то такое говорила. Ну гороскоп, там, какие-то тригоны, кашпироны, – он вдруг заговорил быстро, и я поняла: он очень боится, что я откажусь.

– Кашпироны… – повторила я, покачивая головой. – Мудозвоны…

– Тебе ведь нужны деньги? Ко мне ты возвращаться не собираешься?

– Надо же. До тебя все-таки дошло.

– Да я тебя, если честно, больше бы и не взял!

– Ну хорошо… – я решила углублять конфликт. – Понятно. А тебе это зачем? Чтобы я с голоду не умерла? Что-то на тебя это не очень похоже.

– Зря ты так, Лина. Все-таки мы ответственны за тех, кого приручаем. Вот и я эту ответственность ощущаю, несмотря на то что ты будешь это сейчас изо всех сил отрицать, – он ухмыльнулся, ожидая неминуемого подтверждения своим словам. Я не могла его разочаровать.

– Это ты меня приручил? – театрально удивилась я. – Да что ты говоришь! А мне казалось, это я за тебя должна нести ответственность! Антоша! Проснись и пой! Мне твои подачки не нужны!

– Давай только не будем вспоминать, кто да кого… А то сейчас довспоминаемся.

– Да уж не будем, – согласилась я, встретилась на мгновение с ним глазами и отвернулась, разыгрывая полную независимость.

– Ну все. Поехали, – удовлетворенно сказал он и завел машину.

– Куда поехали? – осторожно спросила я.

– К Тамаре Генриховне. Она тебя ждет, не дождется.

– Ты с ума сошел? Я не готова! Не одета, не накрашена. Это же деловая встреча!

– А по-моему, одета, – он удивленно на меня посмотрел. – Не накрашена? – Он зачем-то близоруко прищурился и приблизил ко мне лицо. Вгляделся и сделал неутешительный вывод: – Разницы никакой. Можешь мне поверить. И потом, она тебя в кино снимать не собирается. И вообще, – он взглянул на меня уже раздраженно, – какая тебе разница? Она же женщина!

– А могу я узнать, почему она для тебя так важна?

– Да. Она замужем за моим потенциальным спонсором, Сергеем Шелестом. Я его активно окучиваю.

– И потом, у меня с собой мешок с мусором. Он ужасно воняет. Я его еще до Нового года забыла вынести, – тихо пожаловалась я, уже смирившись со своей участью. – Или мне с ним ехать к твоей Тамаре Генриховне?!

– Я приторможу у помойки, – сказал он, настороженно меня разглядывая. – Только без глупостей!

– Ладно. Не сбегу. Только я поеду с одним условием: ты отвезешь меня обратно! – Я знала, что он этого ужасно не любит.

– Так! – Он постарался ответить мне как можно спокойнее. – А вот этого точно не будет! У меня дела. Я тебя ей представлю и помчусь.

Я стала демонстративно копаться в карманах и считать мелочь. Не хватало даже на метро. В конце концов, я же вышла вынести мусор.

– Ну хорошо, хорошо! – Он искоса наблюдал за моими манипуляциями. – Я дам тебе денег на такси!

– Какая щедрость! – съязвила я. – Что-то это на тебя не похоже.

– В долг! – огрызнулся он.

…Мы остановились на тихом Греческом проспекте, проехав еще квартал от «Октябрьского». Здесь, на углу одной из Советских улиц, стоял высоченный старый дом с эркерами и лепными атлантами.

Я зябко поежилась от порыва холодного ветра. Антон поднял воротник куртки и пошел к парадному. Скользко было ужасно, ветер сдул весь снег. И ведь руку даже не предложил! Старый лифт громыхнул дверями.

– Антон, какая ты все-таки… – я опять хотела сказать «сволочь», но сказала: – Интеллигенция… В первом поколении.

– А в чем дело? – очень по-деловому спросил он. Он уже был весь там. В своих прожектах.

– Да так… Я у тебя за спиной свалилась два раза. – Фактами я спекулировала. Я только дважды поскользнулась. Но ведь могла бы и упасть. – А ты даже не обернулся.

– Значит, так, – он сделал вид, что не слышал ни единого моего слова. Полез за пазуху и вытащил бумажник. – Вот тебе на обратную дорогу. Я тебя сейчас представлю и отчалю. Если нужна будет какая-то помощь – звони.

– Да какая от тебя помощь! – посетовала я уже перед дверью в квартиру. – Одно беспокойство.

Дверь открыла миловидная барышня в беленьком передничке.

– Натулик, привет! – Я не поверила глазам. Антон включал свое обаяние, как зажигание в джипе, одним поворотом ключа. – Держи конфетку!

– Антон Альбертович! Здравствуйте! – слащаво протянула она. Кокетливо ему улыбнулась и сунула конфету в карман передника.

– Как Тамара Генриховна? Гений дома? -продолжал артобстрел Антон, отдавая ей куртку.

– Хозяйка ждет. Эдик репетирует. Будет после шести.

Она обернулась ко мне и взяла мою белую кроличью шубку, с легким недоумением быстро оглядев меня с ног до головы. Я взглядом поискала сочувствия у Антона, но не нашла. Что ж поделаешь. Вот такая я – из-под Псковщины прямо к вам. Как заказывали.

Я решительно подтянула лыжные штаны, аккуратно загнула обширный ворот походного свитера и сняла сапоги-луноходы, надетые на толстые носки, красиво и ярко заштопанные на больших пальцах обеих ног.

– Проходите в гостиную. Я о вас сейчас доложу, – пропела Натуля и бесшумно исчезла в глубоких недрах квартиры.

– Как я выгляжу? – с вызовом спросила я у Антона, тряхнув волосами, освобожденными от резинки.

– По-моему, вполне! – подбодрил меня он шепотом. – И потом, все эти астрологи-звездочеты-ворожеи все немного того. С приветом. Так что твои носки как раз в тему! Придают колорит.

Гостиная поразила меня той пылью, которую здесь явно старались пустить в глаза. Золоченая рама громадного зеркала, канделябры, атласные подушки и белый рояль, конечно, впечатляли. Но как-то уж нарочито. Или это просто мне так показалось. Я же вернулась из бабушкиного деревенского минимализма – и сразу в такие «князи».

Я озиралась по сторонам, когда в комнату вошла средних лет женщина с приветливой улыбкой на устах. Она шла прямо ко мне и уже от двери протягивала мне пухлую ручку, унизанную фамильными драгоценностями.

– Очень, очень рада познакомиться! – уверила она меня так искренне, что я тут же растаяла.

Удерживая мою руку в своей и прикрыв ее для надежности другой, она беспомощно обернулась к Антону.

– Это Ангелина Звездинская! – торжественно представил меня Антон, и я так явно вздрогнула, что Тамара Генриховна Шелест с беспокойством на меня посмотрела. (Он что, рехнулся?!) – Именно о ней я вам, любезная Тамара Генриховна, и рассказывал. Ангелина – уникальный специалист в своей области. Ну а в подробности я вас уже посвящал. Ангелина – человек скромный, сама вам такого про себя не расскажет. Но это, как вы понимаете, очень ценное качество – не говорить ничего лишнего. Поэтому уверяю вас, можете ей доверять, как самой себе.

Тамара Генриховна с восторгом на меня посмотрела, как будто бы я на самом деле могла разрешить все ее проблемы разом. В этот момент мне стало активно не по себе. Но легенду, блистательно созданную на моих глазах Антоном, следовало поддержать. Он же предусмотрительно уносил ноги.

– А я, с вашего разрешения, откланяюсь. Привет Сергею Петровичу и персональный от меня – гению! Все, все. Целую ручки. – Тут Антон Дисс подошел и склонился к руке госпожи Шелест, а потом поцеловал мою. И быстро вышел из гостиной. Вот же великий комбинатор!

– Как мне вас называть, деточка? – ласково поинтересовалась Тамара Генриховна. – Ангелина, а уменьшительно?

– Гелла, – порекомендовала я ей наиболее подходящее к случаю имя.

– Очень мило, – опять с восторгом сказала она. – Хотите кофе? Чаю? Наталья приготовит.

– Я бы с удовольствием, – честно призналась я. – Ваш приятель Антон, видимо, так старался быть оперативным, что привез меня к вам сразу после поезда.

– Да-да-да… Антон говорил мне, что вы отдыхали в Финляндии. Тогда давайте – завтрак. – И она так уютно наморщила нос, соблазняя меня съесть завтрак, что я тут же согласилась.

– Знаете, многие дети не любят ходить в музыкальную школу. Это же труд. Адский труд! – интимно делилась она со мной за истинно европейским завтраком: кофе и свежайшие рогалики с маслом и джемом. – И Эдька тоже. Представляете, вот такой вот был, – она показала ладонью, в каком месте от стола заканчивался в то время ее Эдик, – так стрелки на часах придумал переставлять, чтобы время на музыку поскорее прошло. Глупый был… Маленький. Но я его не ругала. Просто я ему объяснила тогда: если что-то делаешь, то должен быть лучшим! И он это усвоил.

Тамара Генриховна была аристократкой до мозга костей. Наверняка ей было уже за пятьдесят, но выглядела она прекрасно. Подтянутая. Стройная. Никаких тебе домашних тапок – туфли на каблуках. Кремовая блузка с изысканным бантом. Изящно мелированные волосы были собраны во внушительный валик на затылке. Я равнодушна к драгоценностям, но круглые серьги со вставкой из зеленой бирюзы, окруженной кольцом мелких и ярких бриллиантов, так и притягивали взгляд. Бирюза совпадала по цвету с глазами Тамары Генриховны. И к этому совпадению привыкнуть было не так-то просто.

– Понимаете, Геллочка, – обрабатывала меня Тамара Генриховна, – мой сын – мальчик очень одаренный. Антон шутит и называет его гением, – она одобрительно засмеялась, потом посмотрела на меня очень серьезно, -но он не так уж далек от истины. Почему я решила прибегнуть к вашей помощи? Потому что искусство – это прежде всего вдохновение. Мастерство – это труд. И с трудом у Эдика все в порядке. Он мастер. Это понятно. Он прекрасно играет на концертах. Ему ничего не стоит это сделать. Играет с удовольствием. Но конкурс – для нас проблема!

– Тамара Генриховна, я думаю, надо посмотреть космограмму вашего сына. Все проанализировать. В натальной карте заложены все противоречия и тайные страхи. Я знаю несколько способов, как эти страхи можно погасить. И в каких ситуациях они наиболее остро мешают. Для этого мне нужно знать место и максимально точное время рождения вашего сына.

– Геллочка, тут есть один нюанс. У Эдика появился соперник. Владимир Туманский. Я понимаю, что молодым музыкантам необходимо имя. И имя это они получают на конкурсах. Но первая премия, как вы понимаете – это одно. А быть вторым – это совсем другое. Страх быть вторым стал пожирать Эдика. Можете вы мне сказать, Гелла, кто из них будет первым? У кого из них больше шансов? Кто из них сильнее? Все, что сможете выяснить. А за ценой мы не постоим. Эта информация для нас очень важна. Что скажете?

– Мне нужны время и место рождения вашего конкурента.

– Да-да, конечно. Я в курсе. У меня уже все это есть. Вот. – Она протянула мне сложенный пополам листик из блокнота.

– Насчет времени рождения вы уверены?

– Туманского-то? – Тамара Генриховна смотрела не на меня, а на фотографии, в большом количестве развешанные по стенам на стене. На них было множество разных людей. И все эти лица, наверное, ей было приятно видеть. Она задумалась, потом кивнула. – Да, думаю, уверена. Он идет в гору и перед конкурсом внимание к его персоне журналистов, естественно, возросло. Он из Новосибирска. У него мать там так и живет. Я попросила своего помощника позвонить и узнать, когда он точно родился.

– Вашего помощника? – я вежливо переспросила, чтобы понять, о ком идет речь.

– Ну да. С кафедры, – неохотно ответила она. – Я читаю историю права у юристов. Антон разве вам не говорил?

– Ах да, конечно, – заверила я. – Я просто сразу не поняла, о каком помощнике речь. Но не в этом дело. Просто я хотела, чтобы вы, Тамара Генриховна, понимали, что время рождения для меня принципиально важно. Если данные приблизительны, то результаты моей работы полностью теряют смысл.

– Да-да, – кивала головой Тамара Генриховна, слушая меня, как больной врача. – Я все понимаю.

– Вы ведь, наверное, слышали, что даже у близнецов разные характеры и разные судьбы? А разница во времени рождения минут пятнадцать-двадцать. Но она сразу видна по натальной карте. Даже по рисунку линий. Вы когда-нибудь видели гороскоп рождения?

– Нет, Геллочка, не приходилось, – извиняющимся тоном сказала Тамара Генриховна.

– Это удивительное зрелище. Это круг, который перечеркивают разные линии. Узоры у всех разные. Но у многих знаменитых личностей линии складываются, например, в звезду Давида. Представляете? Это значит, что всю жизнь они под космической защитой!

– У вас так глаза горят, Геллочка, когда вы об этом говорите, – умильно сложив ручки на груди, проговорила Тамара Генриховна, – что я теперь абсолютно спокойна. Вы обязательно все выясните.

– И еще. Когда у вас конкурс?

– Ближайший – в Москве через месяц. Но прослушивания начнутся уже через неделю. – Тамара Генриховна посуровела и постучала наманикюренными пальчиками по полированному столу.

– На осмысление натальной карты у меня уйдет несколько дней. Так что давайте я вам сама позвоню, когда буду готова.

– Так долго? – ужаснулась она, на мой взгляд, несколько преувеличенно, хотя ход этот был психологически верным.

Мне и самой неловко стало, что я говорю о неделе, а не о паре часов. Некоторые так же здорово умеют ужасаться ценам у поставщиков. Что ж, историю права она читает не зря.

– Мне надо просчитать очень много положений и вероятностей. Это сплошная математика. А потом понять, где выход из сложившейся ситуации. В астрологии все очень непросто. Просто только для тех, кто купил в магазине тоненькую брошюрку. Это – наука. Наверное, не менее запутанная, чем право, которое вы читаете.

– Ну вы, Геллочка, постарайтесь все-таки поскорее, – надув по-детски губки, плаксиво протянула Тамара Генриховна. – Дорогая, мы будем очень, очень ждать! Да… Что касается гонорара… – она как будто вдруг протрезвела и снова стала серьезной. – Антон сказал, что все разговоры об оплате вы просили вести через него?

– Он так сказал? – светски улыбаясь, спросила я. – Значит, так оно и есть.

– И еще… – Тамара Генриховна немного смутилась. – Я все понимаю, со стороны это может показаться ужасной глупостью. Но Антон говорил, что вы очень хорошо умеете гадать на картах. – Она выпрямилась и заискивающе попросила: – Вы ведь можете сказать, что нас ждет? Сразу, без гороскопов, сейчас.

– Я могу вам погадать, конечно, но… Во-первых, у меня карт с собой нет.

– У меня есть! – подняла палец Тамара. – Один момент…

– Подождите, подождите, Тамара Генриховна! Дело в том, что я могу гадать только на своих. Они – цыганские, не простые. Но я вот что хотела вам сказать. Знаете, здесь очень много тонкостей. Моя тетя, цыганка, учила меня так: пока карты не разложены, судьба не определена. Есть выбор. Карты раскинешь – все. Как карта ляжет, так и будет. Поэтому часто гадать нельзя. Учтите это…

– Но мы ведь не будем часто, – настойчиво попросила она. – Давайте завтра.

Домой я поехала на метро. Сейчас не время разъезжать на такси. Деньги еще могут пригодиться.

Дома меня ожидал «приятный» сюрприз. Чайник сгорел дотла и обуглился. В коридоре висел смрад. И было ужасно холодно из-за открытого настежь окна в кухне. Все-таки этим утром соседка Лиля спала как-то по-особенному крепко. И вылезла из постели только на запах паленого. К счастью, она была психоаналитиком. А потому не стала меня ругать.

– Гелка, ты часом не влюбилась? – мягко поинтересовалась она.

– Увы, Лиличка. Увы, – сильно удрученная содеянным, ответила я.

– И напрасно! – сделала вывод Лиля. – Тогда бы во всем этом был хоть какой-то смысл…

Впервые в жизни я полностью с ней согласилась.

Карты правду говорят

Я не верила своим глазам. Я никогда такого не видела. Мне нужно было успокоиться. Я все бросила и стала ходить по комнате.

Передо мной лежали две астрологические натальные карты, нарисованные от руки. Я просидела весь вечер, обложившись отксеренными в Публичке таблицами Эфемерид, конспектами Эльги Карловны и четырьмя томами Авессалома Подводного. Первая, математическая часть работы была сделана.

Сразу скажу – результат оказался совершенно неожиданным.

Натальную карту Эдика Шелеста я пока отложила. Ничего особенного она собой не представляла. С ней нужно было разбираться.

А вот космограмма Туманского выбила меня из колеи.

Владимир Туманский, уроженец Новосибирска, двадцати восьми лет от роду, судя по гороскопу, являлся личностью уникальной.

Я считала себя знатоком личных гороскопов. Я перевидала их, наверное, целую тысячу. Но о том, что такое Стеллиум, знала лишь по книгам. Человек с таким положением планет обладает особой концентрированной силой.

Не вдаваясь в подробности, скажу: Стеллиум – это соединение в гороскопе нескольких планет в одной точке. На небе это явление известно как парад планет. Бывает очень редко. Даже Вифлеемскую звезду, которая зажглась перед рождением Христа, многие астрологи считают соединением Сатурна и Юпитера, которое как раз должно было быть в то время. Каждая из этих планет светится в несколько раз ярче любой звезды. А когда они соединяются, это выглядит, как лампа.

У меня на листке вырисовывался Стеллиум из двенадцати соединений. Как такое возможно, когда планет всего девять? Но тут у меня получался еще один фокус. Положение Солнца, то есть знак Зодиака, определяет характерные черты только половины личности. Вторую половину определяет Асцендент – Знак, восходящий в минуту рождения над горизонтом. Он меняется каждые десять минут. У Туманского Асцендент соединялся с Солнцем. Он не был наполовину Скорпионом, наполовину каким-то другим знаком. Он был Скорпионом. И еще раз Скорпионом. И еще десять раз Скорпионом.

Марс и Венера стояли в соединении между собой, что обещало редчайшую гармонию с противоположным полом. При этом и Марс, и Венера соединялись и с Солнцем, и с Асцендентом. И то же самое делал Юпитер, планета удачи, соединившись в свою очередь с ними со всеми.

Но и это было еще не все. Неизвестно какими судьбами оказавшийся на их фоне таинственный Плутон окрашивал каждое светило по порядку мистическим обаянием, нечеловеческой целеустремленностью, чертовской удачливостью и гипнотической властью над умами и сердцами людей.

Это было похоже на астрологическую шутку. На такое же невероятное происшествие, как два трамвайных билета подряд со всеми одинаковыми цифрами. На выигрыш миллиона в рулетку.

На всей Земле в тот день такое уникальное совпадение случилось только над Новосибирском и только в четыре пятнадцать утра по московскому времени. А потом все эти космические соседи очень быстро разъехались по небу и больше таких шуток не устраивали. Я была заинтригована. Более того, мне жутко захотелось своими глазами увидеть этого человека.

Сравнивать гороскопы Туманского и Шелеста, на мой взгляд, не имело никакого смысла. Но и говорить об этом трепетной матери Тамаре Генриховне тоже было нельзя.

Надо было думать.

Эльга Карловна однажды сказала нам интересную вещь, которая меня удивила. Если человек пришел к вам с конкретной проблемой, то ищите решение именно этой проблемы. Никогда не говорите лишнего, того, о чем не спрашивают. Чем меньше вы вмешиваетесь в судьбу, тем лучше для вас и для самого клиента.

Эльга Карловна предупреждала нас, что сам астролог перед составлением карты должен соблюдать пост и уединение, иначе кармические запутки, в которых ему предстоит разобраться, могут перекинуться на него. Девчонкам все это казалось похожим на анекдоты про крокодильчиков, которых сумасшедший перекидывает на врача, а врач обратно на сумасшедшего. Но я не видела в этом ничего смешного, потому что именно так делала баба Нюра при снятии порчи. Надо уметь защищаться.

Чтобы найти что-нибудь утешительное для Тамары Генриховны, необходимо хорошенько разобраться во всех тонкостях и нюансах. Что-нибудь обязательно найдется.

Например, что у Эдика, несмотря на наличие таланта, покровителей и работоспособности, совершенно нет воли к победе. Он всегда будет жертвой фантомных, ни на чем не основанных страхов. И конкурсы – совершенно не для него.

У Туманского в гороскопе тоже есть слабые места. Стеллиум неуязвим, но остальные планеты вовсе не безупречны. Неудачно расположенный Сатурн говорит о том, что за все в жизни приходится бороться. С неба ничего не падает. А Луна разрывается между мыслями и чувствами – это тоже минус.

Поздно вечером позвонил Антон.

– Ну что там у тебя, Звездинская? Процесс пошел? Будущее вытанцовывается?

– Ничего смешного, между прочим, нет, – грустно ответила я. – Достань мне компьютер и электрочайник. И желательно побыстрее. Иначе я расскажу, что ты про меня все наврал и фамилия моя никакая не Звездинская.

– Это что за наезд? – спросил меня Антон. – Спирт, спирт, огурец? При чем здесь чайник?

– А при том, что когда ты меня похитил вместе с мусорным мешком, у меня, между прочим, чайник на плите стоял. Или чайник гони, или деньги за такси я тебе возвращать не собираюсь.

– У тебя появляется деловая хватка, Лина. Скоро ученик превзойдет учителя.

– Боже, какое самомнение!

– Про такси, кстати, я уже забыл. Хорошо, что напомнила, – буркнул он. – Компьютер я тебе заброшу. А насчет чайника – извини. Пару раз поработаешь на семейку Шелест, купишь себе десять чайников и прицеп в придачу.

На этот раз мой визит к Тамаре Генриховне был тщательно подготовлен. Время я постаралась назначить сама. Она настаивала на одиннадцати утра, а я клялась, что могу только вечером. И потом, карты такая вещь… обращаться к ним лучше после захода солнца. И при свечах.

Я включилась в эту игру. И теперь мне хотелось произвести впечатление на госпожу Шелест.

Я вынула из шкафа старое мамино нарядное платье. Оно было настолько старомодным, что выглядело уже экстравагантным. Мама носила его двадцать пять лет назад. Тогда она была такой же худенькой, как я сейчас. Черный плотный атлас благородно поблескивал в мягком вечернем свете. Наивные вытачки на талии и груди подчеркивали фигуру. Весь его утонченный силуэт выгодно контрастировал с современными вещами.

Под круглым воротничком завязывался зеленый бант. Мне это платье очень шло. И рука не поднималась его выбросить. Но я надевала его только дважды в жизни – оба раза на Новый год. Это единственный праздник, прощающий погрешности во вкусе.

Но сейчас я оставила бант на вешалке. Мне нужен был только строгий черный атлас.

…Свечи слегка потрескивали и мигали. По громадной квартире бродили сквозняки. Где-то открывались двери и слышались приглушенные голоса. На черном монастырском покрывале раскиданы были цыганские карты, подаренные мне на шестнадцатилетие тетей Розой. Я каждый раз удивлялась толковости этих карт. Они понимали меня с полуслова. Сегодня им удавалось держать в напряжении не только застывшую в ожидании ответа Тамару Генриховну, но и меня.

Получалась такая картина. В ближайшем будущем у обоих королей шансы были совершенно равны. Я специально гадала на ближайшее, потому что чутье мне подсказывало, что стоит заглянуть чуть дальше и перевес будет не в нашу пользу.

– Угу, – сосредоточенно кивала головой Тамара Генриховна каждый раз, когда я объясняла ей что к чему.

– При равных шансах перевес может произойти в любую сторону. Ведь первую премию пополам не делят?

– Ну, всякое бывает, – неопределенно ответила она и строго добавила: – Но надеюсь, что это не наш случай. Нам нужна чистая победа. Понимаете, Геллочка! – Она пыталась внушить мне еще какую-то сложно выразимую словами мысль, такими говорящими были ее глаза. – Надо что-то предпринять.

– Прежде всего надо работать над причиной страха. Страх Эдика напрямую связан со вторым домом, отвечающим за материальные ресурсы. Вам понятнее, что это может быть.

Я вам, Тамара Генриховна, уже сказала все, что поняла на настоящий момент. А плохих гороскопов, по моему убеждению, не бывает. Предупрежден – значит, вооружен.

– Значит, Туманский очень сильный соперник… – Она говорила будто бы сама с собой и моих слов и не слышала. – Послушайте, Геллочка, вопрос, конечно, щекотливый. Но есть ли какие-то особые методы, чтобы сделать Эдика сильнее. Ну, вы понимаете? Антон говорил…

– Что говорил? – насторожилась я.

– Ну, я и сама знаю, что многие экстрасенсы работают с политиками. Да и с артистами. Может, есть какие-нибудь народные методы… Ну я не знаю, просто мне кажется, что должны быть. Антон сказал, что вы потомственная… как это… ну ворожея, что ли, что ваша бабушка умеет…

– Да, – улыбнулась я вежливо, – но с политиками и артистами она не работала. Есть, конечно, старинные заговоры на удачу и против завистников. Но я уверена, это совсем не тот путь. Если карты говорят, что шансы равны, значит, все теперь зависит от самого Эдика.

– Я вам вот что скажу, дорогая. Есть такая наука математика. Если есть равенство, то изменить его можно, либо прибавив с одной стороны – что предлагаете вы. Либо убавив с другой – что предлагаю я.

– То есть? – начала понимать я. – Убавить у Туманского?..

– Именно так, – с торжеством полководца-стратега откинулась на спинку стула Тамара Генриховна.

Теперь она уже не казалась мне такой трепетной. Может, легче было нанять киллера? Меньше хлопот.

– Как вы себе это представляете, Тамара Генриховна? – с достоинством спросила я. – Порчу навести? Сгноить соперника? Видите ли, мне кажется, что вы просто не догадываетесь, с чем имеете дело. К моей бабушке довольно часто приезжали снимать порчу. Порча завистников – вещь распространенная. Но если ты снимаешь порчу, то надо отправлять ее прямехонько к обидчику. Если что, она вернется прямо к вам. Это опасно, не говоря уже обо всем остальном.

– Девочка моя, пойми! Дорогая ты моя! -вдруг в эмоциональном порыве обратилась ко мне Тамара. – Я ж в него всю душу вложила. Всю молодость свою растратила. Я верила, что из него получится великий музыкант. И получился ведь! А сколько денег вложил в него отец! Одна виолончель стоила столько, сколько… Да мне вам даже не сказать! И что он мне теперь говорит?! Уйду, говорит. Надоело! Не могу на сцену выходить. А бояться он стал, как только Туманский появился. Еще два года назад его здесь не было! Никто о нем не слышал. Он же из Сибири. А может, это он моему Эдьке завидует? Может, от него порча? Как же это я сразу не подумала Ну да, конечно!

– Да подождите, подождите, Тамара Генриховна, – замотала я головой, пытаясь остановить весь этот поток кликушества. – Зачем же сразу так!

– Ему отец такой редчайший инструмент купил. Да. Все завидовали. Все… И мне, конечно, все завидуют. Как же это я сразу…

Она вскочила и куда-то упорхнула. Свечи дернулись, как от пощечины. Я стала собирать карты со стола. Тамара Генриховна неприятно поразила меня своей готовностью хвататься за оружие.

– Геллочка! – Она неожиданно появилась в комнате. – Давайте начистоту. Уберите Туманского с дороги, и я вам очень хорошо заплачу. Только это должно остаться между нами.

– Мне надо подумать, – сдержанно ответила я ей. – Это совершенно меняет специфику моей работы.

– Да, да, – жарко зашептала она. – Я заплачу вам много. Очень много.

– Не думаю, что за все можно заплатить деньгами, – задумчиво сказала я.

Антон позвонил в мою дверь и в обнимку с громадным монитором ввалился внутрь квартиры. Сердито сказал:

– Лифт не работает. Пер эту хренотень на шестой этаж. Что ты торчишь в дверях? Дай пройти!

– Иди, иди. Только этаж-то пятый, – посторонилась я.

– Куда? – рявкнул он. Впервые он прорвался дальше моего подъезда.

– Вон туда! – указала я ему на дверь в коридоре.

Кроме Лилиной комнаты и моей в конце коридора имелась еще одна, опечатанная с тех пор, как я сюда переехала. Там когда-то повесился сосед. А теперь она считалась фондом, не пригодным для жилья. Дальняя стена в ней всегда была мокрой. Иногда мне казалось, что в комнате кто-то ходит. Или это капали на пол неторопливые струйки протечки.

Антон стоял посреди моей комнаты в распахнутой кожаной куртке и тяжело дышал.

В интерьере моей комнатки и он, и компьютер казались ненормально громадными.

– Надеюсь, в игры играть не будешь, – сказал Антон ворчливо. – Хотя что тебе – времени у тебя теперь вагон.

– Да, кстати. Об оплате труда, – вспомнила я то, что хотела у него выяснить. – «Все расчеты Антон Альбертыч просил осуществлять через него», – сказала я с интонацией Тамары Генриховны. – Тебе это о чем-то говорит? И как это понимать?

– Очень просто, – он самодовольно усмехнулся. – Я твоим шефом был, я им и останусь. Отныне и вовеки веков, аминь. Может, мне нравится, что деньги ты получаешь только из моих рук.

– Завтра же найду себе тихую работу под началом тетеньки в очках.

– Я те найду… – беззлобно проворчал он, с интересом разглядывая два круга с хордами и точками на моем столе. – Ну что там у них?

– Не знаю я, что сказать про твою семейку Шелест. Ничего хорошего. Эдик в конце концов проиграет. Не завтра, так послезавтра, -уставшим голосом сказала я.

– Ответ неверный, – безапелляционно сказал Антон. – Там, знаешь ли, Лина, тотализатор. На Эдика Шелеста такие бабки ставят, тебе и не снилось. Мне надо, чтобы он получил первую премию. Сделай для этого все, что возможно.

– Что я, по-твоему, могу сделать? – пожала я плечами.

– Боже мой, Лина, ты честная, как пионерка тридцатых годов! – сказал он с иронией и присел на мой стол. – Я Тамаре сказал, что ты можешь все. И она должна быть уверена, что это так и есть.

– Она уверена. Но ты-то сам мне говорил, что не веришь во всю эту чепуху! – возмутилась я, подошла и спихнула его со стола.

– Делай свое дело, – сказал он с нажимом, послушно вставая на ноги. – Подыграй. Тыкни там иголочкой в какую-нибудь куклу. В полночь. Ты что, кино не смотришь? Запудри ей мозги! – и добавил чуть мягче, глядя мне прямо в глаза своими аквариумами: – Ты умеешь. Уж кто-кто, а я-то знаю, как здорово ты умеешь это делать. А я займусь своими делами. В конце концов, ребята мои съездят по адресу и набьют этому музыкантишке морду, чтоб не высовывался со своим искусством.

– Ты что, с ума сошел? – я даже опешила от такого поворота. – Ты же не бандит!

– Да не бандит, не бандит… – отмахнулся он. – Не волнуйся. Обойдемся без рукоприкладства. Но у меня свой бизнес! И я должен крутиться, как уж на сковородке. Мне нужно выйти на другой уровень. Мне нужно финансирование. И я сделаю все, чего бы мне это ни стоило. Папаша Шелест ставит на сына деньги. И мне нужно, чтобы он выиграл! Сергей Шелест нужен мне богатым, счастливым и довольным. Мною довольным. Задача ясна? Действуй.

– Ты что, хочешь все свалить на меня? – спросила я неуверенно, сама удивляясь своей догадке. – Так, что ли? Антон!

– На тебя ничего невозможно свалить… – усмехнулся он. – Времена инквизиции давно прошли.

Вечером, когда Лили не было дома, я позвонила Райке. Телефон у нас висел в коридоре, и подслушивать меня соседка могла бы в свое удовольствие. А давать ей такую перченую пищу для размышления мне совсем не хотелось.

Но, кроме Райки, обратиться мне было не к кому. Осуждать меня Рая не стала бы. Сама иногда гадала знакомым своих знакомых за деньги.

– Может, я действительно честная, как пионерка тридцатых годов, но все-таки хотелось бы знать, что в таких ситуациях делать, – тихонько сказала я в трубку. – Ты же сама знаешь, бабка таким не занималась. Никогда не вредила. И денег за помощь не брала.

– Ну, время сейчас другое, – успокоила меня Райка. – Если денег не брать, то вообще прожить невозможно. Тем более ты не замужем. Можешь не заморачиваться. А человека убрать… Ты, Гелка, так шибко не переживай. Ты все равно этого сделать не сможешь. Надо злющей быть. Порчу наслать, только как это делается я тебе не скажу, конечно. Сама не знаю.

– Так что же тогда мне делать? – спросила я безнадежно.

– Ну есть один цыганский способ… Но лично я никогда не пробовала. Можешь записать. Только не перестарайся, – нехотя призналась Рая.

Спектакль, который я разыграла перед фанатичным лицом Тамары Генриховны, нельзя было назвать гениальным. Слова пьесы по ходу дела я перепутала. Заменила похожими собственного сочинения. Требующийся инвентарь был не весь. Иглы цыганские были заменены на обычные, штопальные. Камни морские – на обломки гранита с соседней стройки. Перец и соль настоящие. Взрыв получился весьма эффектным. Тамара Генриховна жутко испугалась, в панике обернулась на дверь и сдавленным шепотом просипела, немало меня удивив:

– Так его! Так, собаку! Чтобы исчез он, откуда взялся. Насобачился смычком пиликать. – Потом громко чихнула от перечных паров и быстро скомандовала: – Туши! Сережа еще учует! Будет нам с тобой на орехи!

Надо сказать, что ни на орехи, ни на карманные расходы я пока не получала. Напомнить об этом казалось мне неприличным. И потом, ведь пользы от всех моих действий было как с козла молока. За гадание, правда, могла бы и заплатить. Но расчеты должны были происходить через Антона.

Несколько дней после этого я спокойненько просидела перед компьютером, изучая возможности Туманского. Личность его не давала мне покоя. Потенциальных возможностей у него было не меньше, чем у Александра Македонского. Конечно, я знала, что даже с таким гороскопом можно всю жизнь просидеть перед телевизором и пить пиво. Под лежачий камень вода не течет. Но Туманский ведь не лежал. Иначе он никому бы не стал мешать.

В конце недели я поняла, что обо мне забыли. Пока что Тамара Генриховна в моих услугах больше не нуждалась.

Антон не звонил и не появлялся. Видимо, как всегда ушел в работу.

Философские размышления о судьбах и звездах вскоре закончились, потому что я поняла, что пора зарабатывать на жизнь каким-нибудь более тривиальным и надежным способом – устроиться в библиотеку, набрать учеников на частные уроки, а потом уже найти что-нибудь поприличнее. Потом, когда точно будешь знать, что зарплата у тебя пятого и двадцатого, тогда и пофилософствуешь, сказала я себе.

Я уже успела сходить в две ближайшие библиотеки на собеседование. И теперь с тоской выбирала между двумя не ахти какими приятными заведующими. И тут позвонил Антон.

– Лина, я через полчаса заеду к тебе за компьютером. Так что ты там давай заканчивай на нем все свои делишки. И чаю мне вскипяти. Замерз ужасно.

– У меня чайника, как ты знаешь, нет! – мстительно предупредила я трубку. – И к чаю желательно что-нибудь купить.

– В аптеке? – изящно пошутил он.

– В булочной, Антоша! В булочной! Я, между прочим, человек безработный. Мне каждая копеечка дорога!

Он повесил трубку. Прощаться – какая фигня! Все это предрассудки.

Я почему-то ужасно рассердилась. Или разнервничалась, не знаю. Не было о нем слышно столько времени – и прекрасно. Я начала понемногу привыкать к своей скромной свободе. И пусть мне самой иногда она начинала казаться какой-то старушечьей… Но ведь это не навсегда! Просто мне надо отдохнуть, успокоить нервы. Забыть про Антона Дисса и про все, что с ним было связано.

И только я опять захотела о нем забыть, как раздался звонок в дверь.

– Уйди с прохода, Лина! Что за дурацкая привычка! – с порога начал он. Я посторонилась, подняв глаза к небу. – Ну что ты опять такая злобная? Сердце родное! Ау!

– Да не злобная я никакая… Возьми свой компьютер и давай… Катись, короче. Я спать хочу.

– Катись… Короче… – беззлобно повторил он. – Деградируешь по-черному. А чай?

– Обойдешься. Сам-то что-нибудь принес? – я не могла скрыть своего живого интереса к этому вопросу.

– Спрашиваешь! – самодовольно ответил он и уверенно прошел в мою комнату. – Ну что, безработная. Пляши!

– С чего это, Антоха?

– Вот твои первые честно заработанные на ниве шарлатанства денежки. – Глаза-«Ессен-туки» торжественно блеснули. И он вынул из внутреннего кармана большой конверт. – Это тебе. А это мне за предоставление услуг посредника. – И он вынул из конверта несколько купюр. – Тамара Генриховна просили передать, что весьма довольны.

– А чем она, извините, довольна, можно полюбопытствовать? – спросила я, чувствуя приятную тяжесть конверта. Я не удержалась и заглянула. Потом с недоверием посмотрела на Антона. – Ты что, рехнулся? Это ж такие деньги?! Я никого не убивала!

– Тебе много? Поделись с другом, – и он хищно запустил лапу в конверт по-новой. – Ты тут, знаешь ли, сердце родное, особо деньгами не швыряйся. Когда следующие будут и будут ли вообще, никому неизвестно. Помощь твоя им в ближайшее время не потребуется.

– А что произошло? – упавшим голосом спросила я. – Объясни ты, наконец!

– Конкурент в ближайшем конкурсе имени Чайковского участия не принимает. Серьезная травма руки. Сейчас идут отборочные прослушивания, и он пролетает, как фанера над Парижем. Эдик остается один и весь в белом.

– А деньги-то за что? – с неприятным холодком в животе спросила я. – Уж моей-то заслуги в этом нет!

– А вот Тамара Генриховна считает, что как раз есть. И прямая! – Антон задержал на мне свои истинно арийские глаза. – И хорошо, что она так думает, Лина! Значит, задачу свою мы выполнили.

– Это ты подстроил? – голосом следователя, выводящего убийцу на чистую воду, сказала я.

– Я думал, это ты… – не моргнув глазом, ответил Антон.

Поздно вечером я в конце концов дозвонилась до своего старого приятеля Виталика Саца из пресс-центра.

– Мне нужно встретиться с одним подающим надежды музыкантом. Можешь направить меня к нему на интервью от какого-нибудь приличного издания?

Я хотела поговорить с Туманским! Я должна была знать!

Аплодисменты

… Я очнулась от резкого запаха, от которого перехватило дыхание. Очнулась в полнейшей темноте и успела испугаться дважды.

Во-первых, темнота, значит, я не дома.

Во-вторых, если я не дома, то где?

– Ну нет у меня нашатыря… – посетовал кто-то вполголоса рядом со мной. – Что ж теперь делать? Не ждали мы нервных барышень в гости. Уж точно не ждали… – И темнота стала рассеиваться, превратившись в сумрак. Первыми проявились в моем сознании темно-красные шторы, закрывающие высокое окно. И тусклая лампа над письменным столом. – Вот видишь, и клей «Момент», оказывается, очень бодрит. Главное, не увлекаться.

В полном непонимании я огляделась. Я лежала, а рядом со мной на диване сидел человек с утомленным лицом испанского гранда и темными волосами до плеч. Он очень внимательно на меня смотрел, терпеливо ожидая моего возвращения. И я его откуда-то знала.

– Ну вот… Так-то лучше, – сказал он и легко поднялся. В одной руке у него был желто-черный тюбик с клеем. Другая была забинтована. – А то, знаешь, по щекам тебя хлестать как-то жалко было. И потом, мы для этого пока недостаточно знакомы. Обиделась бы еще…

Его голос вызвал мгновенную и довольно странную ассоциацию – горький шоколад… Рука у него была забинтована.

Туманский! И я все вспомнила… Антона с его дурацкими идеями, воинственную Тамару Генриховну и спектакль, который я разыграла. А главное – бестолковое интервью и его неожиданное продолжение…

Сколько же, интересно, прошло времени, если он успел сам перевязать себе руку. Да и за окном как-то подозрительно темнело.

Он отошел к столу, взял оттуда колпачок от клея, зажал его зубами, поднес тюбик и стал вертеть. Закрыл и сунул в ящик стола.

– Так как, говоришь, тебя зовут? Лина или Гелла?

А вот этого я ему точно не говорила!

Я никогда так не представляюсь. Линой меня называл только Антон. Это его личное изобретение и спорить с ним было бесполезно. А Геллой я назвалась ради красного словца исключительно перед Тамарой Генриховной. Дома меня звали Гелей или Гелкой. В официальной обстановке я всегда представляюсь полным именем. Хотя, конечно, чтобы прикинуть, какими именно уменьшительными именами меня можно называть, особой проницательности не надо.

– Я ведь, кажется, говорила, – хрипло начала я и закашлялась. Он поглядел на меня с искренним сочувствием. – Ангелина. По-другому мне не нравится.

– Да? – он как будто бы мне не поверил. – Ну ладно, пусть будет так. Имя-то у тебя какое… «Ангел мой небесный, честнейшая Херувим и славнейшая без сравнения Серафим…»

Я с удивлением на него посмотрела. Так неожиданно было услышать от него эти слова. Мои любимые слова из молитвы, единственные, которые я помнила с детства. Но в его неторопливой речи послышался непонятный мне подтекст. Как будто бы он над всем, что говорил, слегка иронизировал.

– Ну хорошо, ты тут просыпайся помаленьку. Вспоминай, что к чему. А я пойду на кухню, кофе сварю.

Он направился к двери, коротко хлопнув по ноге ладонью. И тут же большой тенью за ним метнулась овчарка.

– Пойдем, Клац, не будем смущать барышню.

Собственно, барышня и так была смущена до крайности. Нет, я действительно никогда еще не теряла сознания. Может, все это и длилось каких-то пять минут. Но мне показалось, что я проспала часов двенадцать и вот-вот вспомню, о чем был мой сон. Только сон этот убегал от меня юрко, как маленькая ящерица. Я хватала его за хвост, а он жертвенно оставлял его мне на память, но в руки не давался.

Глаза саднило, и я вспомнила, что во сне этом я отчего-то сильно плакала. Но слезы были совсем не горькие. На душе было необъяснимое чувство легкости. Как будто бы кто-то, тобой обиженный, взял и простил тебя во сне.

Я села, спустила ноги на прохладный паркет. Тапок не наблюдалось. Ах да, все же Клац сожрал…

Я повернула голову и увидела виолончель. Она лежала в раскрытом футляре на бордовом бархате, и казалось, что она лежит в гробу, до того она была торжественна и скорбна в своем безмолвии. И пахло от нее как-то грустно, то ли ладаном, то ли канифолью.

Вся мебель в комнате была старинной – высоченный, под самый потолок, книжный шкаф, украшенный резьбой, зеркало с патиной в углу. Да и диван, на который меня перенес Туманский, что называется, видал виды. Кожа на подлокотниках истерлась, а посередине он был основательно продавлен. Единственной новой вещью была здесь, наверное, тахта. Она резко контрастировала с окружающей обстановкой стройными линиями и подтянутым силуэтом.

Я встала. Не удержалась от любопытства и прошла мимо старинного зеркала, оглянувшись на свое отражение. Боже мой, я и забыла, что я с этими девчоночьими косичками…

В ванной я долго прикладывала ко лбу смоченную в холодной воде ладонь. Ужасно болели виски. Кое-как освежившись, я вошла на кухню.

Да-да, сюда я уже, помнится, заходила. В самом начале. На столе все так же стояла пепельница, заполненная окурками до самых краев.

Туманский варил кофе, держа джезву над огнем и неотрывно на нее глядя. Чарующий кофейный аромат разливался по всей квартире. Кофе поднялся шапкой, и он снял его с огня. Подождал, пока пена осядет, и снова подержал над газом. Все повторилось снова. Я стояла в дверях, но он меня то ли не замечал, то ли действительно не мог оторваться.

– Интересный способ, – сказала я, чтобы нарушить тяготившее меня молчание.

– Главное – вовремя успеть, – ответил он, не давая еще одной шапке выйти из берегов.

Разговаривать с ним мне было сложно еще по одной причине. Вполне естественно, что пока он возился со мной и моим обмороком, он не заметил, как перешел со мной на «ты». Ну что мне с моими косичками, глупостями и полным отсутствием сознания выкать! У меня же такого качественного скачка не произошло. Даже наоборот. Плюс к чувству вины за его несчастья появилось еще и чувство признательности. Как-никак, а он со своей одной рукой все-таки не дал мне хлопнуться головой об пол и каким-то образом отволок меня на диван. Я была еще не готова к тому, чтобы сказать «ты» этому незнакомому мужчине, ужасно похожему на взрослого Маугли. А поэтому я все время сочиняла фразы, в которых обращение – «ты» или «вы» – было бы неявным.

Возле холодильника сидел громадный Клац с высунутым языком, шумно дышал и демонстрировал мне потенциальные возможности челюстей. У него была такая чудовищно большая башка, что при всей моей любви к собакам я никак не могла поверить в его позитивный настрой и миролюбивый характер.

– Гладить его нельзя? – спросила я, потому что пройти на кухню мимо пса мне было страшновато.

– Можно, – сказал он и едва заметно улыбнулся, – только осторожно.

– Это все равно, что нельзя, – заметила я и вздохнула.

Клац убрал язык.

– Только не говори, ангел мой, что слово «нельзя» для тебя что-то значит… – сказал он садящимся на нижних виражах голосом, выключил газ и изучающе на меня посмотрел. Что-то в его взгляде изменилось. – Все. Готово. Сейчас будем тебя отпаивать.

Ангел мой… Меня окатило горячей волной. Ангел охраняет. А я, в меру своих скромных возможностей, старалась навредить. Да уж, ангел мой… Хотя как, черт возьми, красиво.

Я машинально взяла пепельницу и опорожнила ее в ведро под раковиной. Ничего себе, здесь, наверное, целую пачку сигарет вчера выкурили.

– Кстати, я не поняла насчет «нельзя»… Можно поподробнее? – спросила я, пытаясь разобраться, что же в его взгляде изменилось. Неуловимо, но очень значимо. Раньше он меня как будто не видел, хотя, я помню, и пытался приглядеться повнимательнее. А сейчас он смотрел на меня так, как будто неплохо меня знал.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, Ангелина, – сказал он, ставя на стол две чашки. – Но, по-моему, твой жизненный девиз: «Если очень хочется, то можно»… Небезопасный, между прочим. Во всяком случае, мне так показалось.

– Можно, конечно, сказать и так, – не подавая виду, что он, сам того не зная, попал в десятку, ответила я и вежливо улыбнулась. – Но мне больше нравится: «Нет ничего невозможного». Звучит благороднее, а на самом деле означает, что если очень хочется, то можно.

– Женская логика, – скупо прокомментировал он мою неглупую речь. – Типичная. Тебе с сахаром?

– Вообще-то нет. Но сейчас – да.

– Во-во, – ответил он так, как будто бы мой ответ был еще одним веским аргументом в пользу типично женской логики. – Да, и достань, там над тобой, коньяк. Еще, кажется, есть. И рюмки справа. – И не давая мне вставить слово, сказал: – Я знаю, ты обычно не пьешь, но сейчас будешь.

– Ну да. Клей «Момент» надо бы занюхать, – попробовала пошутить я. Но он почему-то не улыбнулся. Только внимательно, но холодновато на меня взглянул и плеснул в рюмки коньяка. Потом поднял свою и сказал:

– За твою готовность на все ради интервью. Я кивнула. Мы чокнулись, и я поспешно выпила, пряча глаза. Об интервью и о готовности на все я совсем забыла. И, по-моему, он попытался тактично мне об этом напомнить. После коньяка я залпом выпила кофе. Почему-то опять сильно заломило виски. Я прикрыла глаза и прикоснулась к ним пальцами.

А я ведь слегка переиграла, когда это обещала. И вообще, неужели это была я? Свою женскую привлекательность мне никогда не приходилось использовать как условную единицу в обмен на что-то. А когда мы сюда шли, я помню, я считала себя обязанной помочь ему преодолеть тяжкое время. И считала себя виноватой. Но потом что-то изменилось. Что?

– Я все вижу, – не глядя на меня, сказал Туманский. Сказал таким тоном, каким говорят ворующему конфеты ребенку. – Давай-ка мы с тобой, честнейшая Херувим, так договоримся… – Он взял меня за руку, сочувствующе улыбнулся и заглянул мне в глаза. – Этаж первый. Выбраться отсюда – не проблема. Если ты в чем-то засомневалась – ты совершенно свободна. Окно я тебе открою. Обещаю. Заодно с Клацем погуляешь. А то засиделся, бедолага.

Только, если ты выйдешь, обратно тебе уже не зайти, имей в виду, – и спросил, отпуская мою руку: – А у тебя что, головушка болит?

Я отрицательно покачала головой. Говорить в этом контексте, что голова у меня действительно болит, было бы по меньшей мере банально.

Услышав, что о нем говорят, оперативно подкатился Клац. Он подошел и, к моему ужасу, пристроил свою башку прямо мне на колени, умильно скосив на хозяина глаза. Я отважилась погладить его крутой лобешник.

– Он на дельфина, по-моему, больше похож, чем на собаку, – восторженно произнесла я, оглаживая этого мастодонта и мгновенно проникаясь к нему симпатией.

– На скотину он похож, а не на дельфина… -приревновал Туманский. – Из-за него на конкурс не попадаю.

– Почему? – переспросила я, и внутренности мои сжались.

– Мы с ним тут гуляли в садике одном паршивом. – Он нашарил на полке сигареты. – Я закурю? Туда все с собаками ходят. Больше некуда. Центр… – Он прикурил, затянулся, красиво зажав сигарету в длинных музыкальных пальцах. Помолчал, вспоминая. Скривил рот, выпуская дым в противоположную от меня сторону, отчего показался мне гибельно аморальным. Прищурился и стряхнул пепел. – А там девица какая-то с бульдогом. Ну они сцепились. Собаки… Этот дурень-то здоровый. А бульдог – зараза, как в последний бой. Девка визжит. Села на колени и визжит: «Уберите собаку!» А подойти боится. Ее кобелина в Клаксона вцепился намертво. Мой рычит, как тигр. А тот молчит, потому что пасть занята.

– Ну… – не выдержала я.

Эта информация была мне необходима, как воздух. Значит, это не Антон. И что? Значит, я? Или просто совпадение…

– Пришлось разнимать. Я этому бульдогу пасть разжал. А он мне в руку вгрызся. Я не ожидал, – он взмахнул сигаретой и выпустил дым через уголок рта. – Связки перегрыз, собака такая. Еще неясно, что из этого теперь выйдет… Правая рука, понимаешь… Она должна в кисти подвижной быть. Это же звук! Левая – техника, правая – звук. Черт-те что…

– А что говорят врачи?

– Говорят, надолго, – коротко сказал он. -Но теперь уже все равно, «чайник» пройдет.

– Что?

– Ну, «чайник», – повторил он. – Никогда не слышала? Конкурс Чайковского.

– Володя, а зачем музыканты играют на конкурсах? Говорят, что искусство – не спорт. Ведь так?

– Это интервью? – спросил он бдительно, глянул на меня, и в двухцветных глазах его промелькнули чертики. – Если да – возьми диктофон. Повторять не хочется.

– Сейчас, я принесу. – Я направилась в темную прихожую.

И пока вытаскивала диктофон из сумки, пыталась найти для себя ответ на один очень важный вопрос. Если это интервью, то готова ли я на все?

Но так вопрос, слава богу, никто не ставил.

Интервью получилось, на мой взгляд, вполне настоящим. Не знаю, как средствам массовой информации, но лично мне многое стало понятно. О профессии музыканта вообще и о личности Владимира Туманского в частности.

Родители его были из Ленинграда. Вот и квартира эта досталась ему от деда. А родился и вырос он в Новосибирске. Отец был человеком незаурядным, каким-то упертым археологом. И в Новосибирске ему пообещали кафедру в университете. Поэтому они с матерью, недолго думая, взяли и уехали из Питера в Сибирь. А там у них действительно началась совершенно новая жизнь. По шесть месяцев в году отец проводил в экспедициях на Урале. Он нашел там следы каких-то древнейших поселений. С тринадцати лет Володя Туманский каждое лето хотя бы на месяц уезжал с отцом на Урал. Там, на раскопках древних курганов, работало множество разных людей – от дипломированных специалистов до потомка бурятских шаманов, с которым Володя успел сильно подружиться. И каждому было чем заняться. Из-за этих экспедиций Володя Туманский долго не мог понять, чем же ему все-таки в этой жизни заниматься – музыкой или археологией. И после школы все-таки поступил на исторический факультет.

Но потом жизнь сама дала ответ.

Отец нашел там что-то такое, из-за чего его стали часто вызывать в Москву. А уральские курганы оградили от любопытных глаз забором и колючей проволокой. Сначала отцу казалось, что все идет хорошо. Что вот-вот на подходе мощное государственное финансирование исследований. Но вместо этого постепенно все сошло на нет. Их заморозили. Отец переживал. Ездил все время кому-то что-то доказывать. А потом сломался. И совершенно потерял интерес к тому, что составляло дело его жизни.

Чтобы понять тайну мироздания, необязательно долбить камень, сказал Володе потомок бурятских шаманов Кадыр. Надо просто научиться видеть и слышать.

Археология померкла, а музыка осталась. На смене профессии он и потерял несколько лет. На возвращение утерянной формы ушел целый год. Он учился в консерватории, когда отца не стало. Нужно было зарабатывать деньги. У него были еще две младшие сестры. Был момент, когда он хотел уйти из консерватории и заняться чем-то, реально приносящим доход.

Но консерваторская профессура не давала ему покоя. Ему звонили каждый день и говорили, что нельзя зарывать талант в землю. Бог этого не прощает. И в общем-то он благодарен им всем за то, что они не дали ему тогда все бросить. Его уговорили поехать на конкурс молодых виолончелистов в Минск. Последний аргумент оказался решающим: премия на конкурсе – это деньги. Между прочим, на конкурсе Чайковского первая премия – двадцать тысяч долларов. А кто сказал, что он не сможет этого добиться?

На первом же своем конкурсе в Минске он легко, без особого напряга, занял первое место. Тогда Туманский совершенно не думал о том, чем ему грозит это первое место. Именно с этого все и началось. А там, в Минске, его заметили. Пригласили в Питер. В Питере он поступил в консерваторскую аспирантуру. Победил еще на несколько престижных конкурсах сначала в своей стране, потом в Финляндии и в Бельгии. В последние три года конкурсы стали его основным занятием.

На словах все выходило проще некуда. Но о том, что это тяжелый труд, нервы и жесткая конкуренция, он не сказал мне ни слова.

– Я не могу сказать, что музыку я люблю. Это знаешь как… Вот у тебя волосы рыжие, а у меня виолончель. Примерно так… Это для меня данность. В общем, мне сложно об этом говорить. Единственное, что я знаю точно, – музыка для меня не цель, а средство.

– Средство? Для чего?

– Для всего. Средство для понимания. Средство воздействия. Ну и к существованию, конечно. Не без этого.

– Ну а конкуренты? Соперники? Завистники? – заинтересованно спросила я. – Ведь конкурсов без этого не бывает?

– Да плевать я на них хотел, на своих конкурентов, – небрежно сказал Туманский. – В конце концов, это их проблемы. Мне никто не мешает. Ты совершенно права – это ведь не спорт, а искусство.

Когда я выключила диктофон, на улице было совсем темно. На заснеженный двор мягко падал свет из ярко освещенных окон.

Клац пошел гулять один. Это было похоже на забрасывание спиннинга. Туманский надел ему ошейник, намордник и самый длинный поводок на вертушке. Открыл настежь окно на кухне. Поднял плечи от ударившего в лицо холодного ветра. Высунулся, чтобы проверить нет ли там кого, и швырнул во двор красный сдутый мячик. Клац вылетел в окно с такой скоростью, что я вжалась в стену.

Под окном лежал большой сугроб снега. Этаж-то, конечно, был первым, но каким-то неоправданно высоким. В снегу Клац забуксовал. Он провалился туда по самые уши.

– Вылезай давай, балда! – уговаривал его Туманский, навалившись на подоконник.

– Ну давай, давай, Клацушка! Где твой мячик?! – Я мерзла, но тоже лежала на подоконнике животом и давала ценные указания.

Клац разгреб весь сугроб и, как снежный барс, бросился за своей игрушкой. Потом начал радостно мотаться по двору.

– А он сюда запрыгнет? – спросила я.

– Если не запрыгнет, мы к тебе ночевать пойдем, – он повернулся, и его лицо оказалось совсем близко от моего лица. – Пустишь?

Он смотрел на меня иронично и мудро, как волшебник из «Обыкновенного чуда». Как будто он все знал наперед. И это было плохо. Потому что от его взгляда я терялась.

Я видела в его глазах целую картину – рыжий кленовый лист и серые дождливые облака. Я перестала ощущать холод. А потом он совершенно откровенно стал смотреть на мои губы. А я – на его. И это оказалось щекотно и очень беспокойно, как будто бы плюс и минус медленно приближались друг к другу.

– А если запрыгнет? – завороженно прошептала я, так и не сумев оторвать взгляд от его губ. Думать о них было уже опасно.

– Значит, ты останешься у меня, – он победно улыбнулся. И отвернулся.

С третьей попытки Клац взял высоту бельэтажа, засыпав всю кухню и нас заодно свежим снегом. Это слегка остудило мою голову. Правда, ненадолго.

– … В деле этом есть только две страшные вещи – измена и насилие. С некоторых пор изменять мне некому. На насилие я сегодня точно не способен, у меня больничный. Значит, ничего страшного не происходит…

– А что, без больничного способен?

– Без больничного я на многое способен. Только тогда у меня времени на это нет. Виолончель насилия не любит… Знаешь, анекдот такой есть.

– Нет.

– Ну и не надо тебе его знать.

– Боишься, что я покраснею?

– Не боюсь. Просто есть другие способы заставить тебя покраснеть. И мне они нравятся больше.

– Ну, значит, из нас двоих на насилие сегодня способна только я. Так что…

– Я небритый, осторожно. У тебя кожа нежная такая… Я же тебя… Ужас, как калека!

– Хочешь, я тебе руки свяжу? Обе? Чтобы ты не мучился…

– Нет, спасибо. Они мне еще пригодятся. А ты не могла бы косички расплести? А то, ангел мой, боюсь, меня за тебя посадят…

… Я действительно не люблю темноты.

В темноте со мной происходят неприятные вещи. Я начала бояться ее еще в детстве, в деревне у бабки. Мне приснилось, что меня душат. Я проснулась, но душить не перестали. Я стала изворачиваться, потому что очень хотелось дышать. Кто-то остро царапнул мне шею. Я завизжала. Все переполошились, зажгли свет. Но никого, конечно, уже не было. Бабка утешила, сказала, что это кошка Шестерка такая дурная. Когда на улице дождь, любит на шее улечься спать. Там теплее. Может, конечно, это и кошка была. Не знаю, не знаю, но боязнь осталась.

С тех пор темнота для меня – как пластилин: из нее лепятся мои страхи. Она имеет способность сгущаться комьями и касаться моего лица. Если бы в моей комнате, где-нибудь напротив тахты, висела скрытая камера, способная видеть в темноте, – я была бы лучшей героиней фильма ужасов. Только никаких ужасов, кроме моего лица, в этом фильме, наверное, не было бы.

Я себя, конечно, балую и страхи свои не лечу, а лелею – сплю со светом, с маленьким оранжевым ночником. Лиля бы сказала «Напрасно!» И была бы права. Но так уж я привыкла.

Однако в эту ночь, проведенную на улице Жуковского почти без сна, страшно мне не было совершенно. Я успела по достоинству оценить все качества настоящего музыканта – потрясающее чувство ритма, способность слышать мелодию партнера, играть в ансамбле и кончать все это одновременно. Как и положено камерному оркестру, даже в отсутствие дирижера.

В нашем дуэте солировала я. Он тактично ушел в тень, чутко аккомпанировал и держал ритм. И еще: я впервые почувствовала настоящий успех на этом поприще. А успех порождает успех. Он откликался на каждый нюанс в моем соло. И явно одобрял.

Отгремел финальный аккорд. Наступила секундная пауза. И я услышала, как грохнули аплодисменты. Это бешено стучало его сердце, прижатое вплотную к моему. Музыка закончилась, и сердца наши позволили себе полный разнобой.

Отдышавшись, он поцеловал меня в нос и прошептал:

– Талантливая девочка… – а потом добавил, и я слышала, что он улыбнулся: – А вот журналистка так себе, не очень…

Я лежала в полнейшей темноте и была абсолютно счастлива. А позволять себе такую непростительную роскошь, конечно же, нельзя.

Двигатель внутреннего сгорания

К утру я ужасно замерзла. Проснулась от гулкого лая и от трезвона. Со сна я никак не могла понять телефон это или звонок в дверь. Если в дверь – то это моя карма пришла за мной к Туманскому.

– Кто? – совершенно бандитским голосом спросил он. Если бы я была за дверью, я бы точно решила отложить свой визит. Потом он еще что-то сказал, потише. Но что, я не знаю, потому что дверь в комнату была закрыта. Зато когда отворилось окно на кухне, я слышала каждое слово.

– Я не понял, это у тебя называется поздно или рано? – с пристрастием спросил Туманский.

– Рано… Вон, еще девяти нет. Поздно, что ли? – нагло поинтересовался женский голос. – Чего это ты меня домой не пускаешь! Озверел совсем?

– Вообще-то мысль неплохая. Хорошо, что подсказала, – задумчиво сказал он.

– Э, Вовка, что за дела? Что ты на меня так смотришь, интересно?

– Да вот думаю, за ухо тебя втащить или по веревке заберешься?

– Издеваешься? – осторожно спросили из-под окна.

– Да нет, – он негромко засмеялся. – На самом деле в окно залезать придется. Замок сломался. Ладно… Сейчас я тебе стремянку выкину. Жди здесь.

Он громыхнул чем-то тяжелым. Чертыхнулся. Лестницу, наверное, спустил в окно.

– Только учти, Аня, я не один.

– И он мне еще что-то будет говорить… – в праведном гневе зашлась девица.

Я стала быстро одеваться. Определенно, карма моя была несколько однообразна. Но он же сказал, что изменять ему в данный момент некому. Или он имел в виду только эту ночь?

Я осторожно подошла к своему окну. Незаметно раздвинула темно-красные шторы. Но так мне ничего не было видно. А выглянуть в открытую я постеснялась.

– Да, кстати, – с преувеличенным интересом громко спросила девица под окном. – Если ты не один, то сколько вас, интересно?

– Двое в комнате, – хмыкнул он. – Я и девушка, фотографией на белой стене…

– Вовка, ты теряешь квалификацию… – пробормотала она тихонько, явно преодолевая какое-то препятствие. Лязгнуло железо подоконника. – Уже утро. А она все еще девушка? У тебя ведь вроде только рука не в порядке.

– И за что ты только на мою голову свалилась, языкастая ты моя… – Кто-то сдавленно пискнул. Громко залаял Клац. На него цыкнули.

Я подошла к зеркалу. Торопливо протерла глаза и расчесала руками волнистые после вчерашних косичек волосы. Бережно прикоснулась ладонями к саднящему лицу.

Я ни в чем не виновата. И вид у меня должен быть абсолютно независимый. Я схватила сумку и стремительно вышла в коридор в полной боевой готовности. Мне на всю жизнь хватило явления в неподходящий момент Антоновой Динары, чтобы позволить этому повториться еще раз.

В кухне в коротенькой дубленке стояла моя карма – отчаянно симпатичная девица. И чтобы побольнее напомнить мне о вращающемся колесе судьбы, она была брюнеткой.

Клац выражал свой бурный восторг, крутил хвостом, улыбался и изредка взлаивал, не в силах сдержать порывы своей собачьей души.

Туманский здоровой рукой заботливо отряхивал девице колени, которые она вываляла в снегу. Правая, растревоженная этой ночью, висела на перевязи под расстегнутой джинсовой рубахой. Темные волосы падали на лицо. Я не ожидала, что сцена эта откликнется в моей душе таким болезненным уколом. Только не подавать виду.

– Доброе утро… – по-деловому произнесла я. Клац ринулся ко мне, игриво обежал вокруг и вернулся обратно к девице. Она была явно популярнее.

– Здравствуй, – Туманский обернулся, мотнул головой, отгоняя прядь, и посмотрел на меня как-то очень уж лично, парадоксально не тушуясь в присутствии юной красотки. И, слегка улыбнувшись, добавил: – Славнейшая без сравнения Серафим…

Девица слегка приоткрыла рот и перевела любопытный взгляд с меня на него и обратно.

Кармический диагноз, который я себе уже поставила, завис под вопросом.

– Познакомьтесь. – Он указал рукой на меня: – Это Ангелина – одаренная журналистка. А это Аня – моя непутевая сестрица.

– Хорошая у вас профессия, – сладко сказала Аня. – Только вот рабочий день не нормирован. Тяжело, наверное?

– Спасибо. Пока справляюсь, – ответила я ей в тон. – А вы, Аня, тоже с ночного дежурства?

– Анна, давай-ка. – Он взял ее за плечо и настойчиво подтолкнул к двери. – По-хорошему!

– Да чего ты пристал! – капризно сказала она из коридора. Клац хвостиком засеменил за ней. – У меня все равно первой пары нет!

– Я тебе сейчас расскажу, чего у тебя нет, -зловеще пообещал Туманский. Но остался на кухне. Потому что на кухне стояла я и чувствовала, что пора исчезать.

– Да… Ангелина! – в коридоре опять возникла хорошенькая Аня, пытающаяся увидеть меня за спиной Туманского. – Забыла попрощаться. Всего хорошего! Мы ведь, наверное, больше не увидимся!

– Кто знает… – философски заметила я и мудро улыбнулась Володе, делая вид, что меня ее слова нисколько не задели. Я, конечно, была ее старше. А значит, должна была быть умнее.

– Ну я пойду, – сказала я твердо и пошла в прихожую одеваться.

Удерживать меня он не стал. С готовностью подержал мне одной рукой шубку. И молча на меня смотрел. Нет, нельзя было сказать, что он дожидается, пока я наконец уйду. Взгляд его говорил. Но говорил он мне нечто такое, чего в этот момент я совершенно не способна была понять. А поэтому я постаралась с ним взглядом не встречаться.

– Слушай, а шапка моя… Ты ее куда-то туда закинул.

Голос мой, пытающийся быть нарочито естественным, отдавался в моих же собственных ушах фальшью. Он пошарил рукой по полке на недосягаемой для меня высоте и протянул комок моей вязаной шапки.

Вспомнив о том, что руки поднимать выше головы в этом доме нельзя, я сунула шапку в карман, коротко поблагодарив его глазами. Он подчеркнуто любезно кивнул мне в ответ, продолжая отстраненно за мной наблюдать. И от этого взгляда я ощутила несвойственную мне скованность в каждом движении.

Вылезать из окна, путаясь в шубе и длинной юбке, было ужасно неудобно. Сначала я долго на четвереньках ползла задом наперед по подоконнику, внутренне содрогаясь от тех впечатлений, которые вынуждена оставить о себе напоследок. Потом неуверенно ступила на лестницу, которая тут же провалилась в снег одной стороной глубже, чем другой. Я ойкнула, судорожно вцепившись в подоконник. Туманский присел на него боком, крепко прихватил левой лестницу, сильно щурясь от дыма зажатой в углу рта сигареты. В напряженной тишине я приближалась к земле, удаляясь от рокового окна.

Оказавшись по колено в снегу, я бодро попрощалась, задрав голову вверх.

– А интервью, перед тем как напечатать, я обязательно покажу. Мало ли что.

– Мне не надо. – Он стряхнул пепел в сторону. – Карине отошли. Она посмотрит.

– А… Хорошо, – согласилась я поспешно. И постаралась как можно легкомысленнее произнести. – Ну все. Я пошла. Творческих успехов! Спасибо за интервью.

– Да на здоровье, – с высоты своего положения сказал он, безжалостно задевая мужскими обертонами своего голоса нежные струны моей души. Горький шоколад. Ох, горький. И ведь больше ничего не сказал, гад…

Вот они, случайные связи. Дожили. И что на меня накатило?

Боже, Боже, Боже… Я пропилила по всему Невскому на собственном двигателе внутреннего сгорания. Жгучая неловкость этого утра поутихла только у Адмиралтейства. И откуда между людьми берутся эти глухие стеклянные стены?

Надо было выбраться в это проклятое окно глубокой ночью. Нельзя было расслабляться. Нельзя было забывать, что между мужчиной и женщиной всегда идет игра и ведется счет. Вместо того чтобы беспечно засыпать с глупейшей улыбкой на губах, пригревшись возле его горячего бока, надо было таинственно исчезнуть. Надо было оставить его в недоумении и заставить о себе вспоминать. Тогда не о чем было бы жалеть, потому что до этого проклятого звонка в дверь все было хорошо. Нереально хорошо.

Засыпая с ним рядом, я пыталась запомнить ощущение счастья, чтобы в трудный момент суметь воскресить его в душе…

Можно, конечно, поставить любимую пластинку. Можно съесть любимое пирожное. Или почитать любимую книгу. Но гораздо более действенным средством от печали для меня являются коллекционные воспоминания. Коллекция антидепрессантов – вещь великая. И в отличие от пластинки, которая адресована только слуху, или духам, которые пробирают тебя только благодаря обонянию, воспоминания – многомерны. Память воскрешает их по всем параметрам – цвет, вкус, звук, аромат и температура окружающей среды.

Успокоительное номер один – запах согретой травы и детская память о том, что трава тебя выше. Шуршание Шимки. Косые лучи заходящего солнца. Полное спокойствие. Все живы. Все вместе.

В детстве таких моментов было больше. И детское счастье было совершенно очищено от горечи. Это я сейчас постоянно ощущаю, что если хорошо – значит, есть что терять и дальше будет только хуже. Это простой житейский опыт. Здравомыслие. Но отсутствие опыта дает ощущения высших проб. Потому что они чисты и лишены примеси будущих потерь.

Вот и этой ночью я запаслась воспоминанием впрок. Утро выветрится из памяти. Оно мне не нужно.

А симфония, исполненная дуэтом, останется в моей коллекции вместе с едва уловимым запахом канифоли, ментолового дыма и легкой болью в висках.

Уже подходя к своему дому, я остановилась как вкопанная. Во-первых, взору моему предстал громоздкий черный джип, стоящий в моем дворе. А во-вторых, в тот самый момент я вспомнила, что посеяла Лилины очки.

Это ставило передо мной сразу две неприятные задачи – либо портить отношения с Лилей, оправдываться, извиняться и в конце концов покупать ей новые, либо снова встречаться с Туманским и чувствовать себя при этом жуткой дурой, которая выискала повод для нового свидания. В данном случае предпочтительнее было общаться с Лилей. Но она соседка. А значит, одной неприятной встречей не ограничишься.

Ну и перспектива общения с владельцем джипа не вызывала никаких чувств, кроме усталости.

Я постаралась в его сторону не смотреть и быстро проскользнула в подъезд. Может, не заметит. Дотопав до своего пятого этажа на последнем издыхании, я почувствовала, что силы меня оставляют. Одолеть мою лестницу натощак может не каждый.

Соседки моей в это время дома не бывает. И я предвкушала простые, но вечные радости – ванну, кофеек и какой-нибудь бутерброд. Потом здоровый сон, полное восстановление психического здоровья и подведение итогов операции «Журналистка».

Я вставила ключ в замок.

– Просвети меня, убогого! Ты что, сердце родное, устроилась работать ночным сторожем? Или ты теперь девочка по вызову?

Я затравленно обернулась. С лестницы на чердак вальяжно спускался, затмив собой белый свет, Антон Альбертович Дисс. Лица его, слава тебе господи, мне не было видно.

– Других вариантов нет? – ответила я независимо, усмехнувшись про себя нелепости происходящего.

– Другой вариант – мальчик по вызову. Но на мальчика ты не тянешь…

– А ты что, Антон, на чердаке у меня теперь проживаешь?

– Нет, – ответил он мечтательно, – весь вчерашний вечер я проживал у твоей соседки Лилии. Чудная женщина… Психоаналитик. Как раз то, что нужно трудоголику и алкоголику. Думаю, а не жениться ли мне на досуге?

– Нельзя жениться на том, чего у тебя нет.

– Это ты о чем? – насторожился он.

– О досуге, о чем же еще… – сказала я рассеянно и открыла наконец дверь. – Заходи.

– Ну! – на полном серьезе наехал на меня Антон, заполнив собой весь коридор и не давая мне пройти. – Так где тебя носило?

– Пропусти, пожалуйста, Антон, – устало сказала я.

– Ты не ответила на мой вопрос! – Он не сдвинулся с места.

– Я не обязана отвечать на твои идиотские вопросы, – твердо сказала я и по-голливудски неискренне улыбнулась. – Я взрослый человек и имею право жить так, как считаю нужным.

– А тебе известно, что взрослые люди так не поступают?! – взбеленился он. – Ты же никого не предупредила! Мать твоя с ума сходит! Ей хоть могла позвонить?

– То, что она сходит с ума, – целиком и полностью твоя заслуга! Да и потом – что, собственно, произошло? Маме я звонила вчера утром. Какого черта было лезть своими грязными лапами…

– … в твою чистую жизнь, – закончил он за меня и окатил меня презрительным взглядом. Потом кивнул на телефон. – Звони!

– Без тебя знаю, – огрызнулась я и набрала мамин рабочий телефон. – Веру Ильинишну, пожалуйста! – Антон стоял рядом, как надсмотрщик. Я повернулась к нему спиной. – Мам, привет, это я. У меня все нормально. Не волнуйся. Да. Мам, ну я же уже не маленькая! Да. Нормально. Я тебе потом позвоню. Я сейчас не могу говорить. Тут начальник мой бывший у меня над душой стоит. Угу. Ну пока.

– Значит, бывший начальник… – он повторил мои слова, как будто прислушиваясь к их звучанию. – А ты, сердце родное, ничего не запамятовала?

– Ну, Антон! – взмолилась я, бессильно опустив плечи. – Чего ты от меня хочешь? А? Чтобы я всем теперь оглашала список твоих подвигов?

– Пойдем, поговорим, – сухо сказал он и подошел к двери в мою комнату.

Я молча открыла дверь и зашла. Здесь было светло и уютно. Как давно я здесь не была. Кажется, что за это время успела пройти целая жизнь. А ведь еще не прошло и суток. Говорить с Антоном ни о чем не хотелось. Единственное, что я себе обещала, – не вступать с ним ни в какую полемику. Молчать. Молчание – золото.

Я кинула сумку на стул. Сняла сапоги. И решила заняться своими делами. Как будто бы нет в моей комнате никаких громовержцев. И никто не стоит посередине, как гестаповец, перекатываясь с пяток на носки и убрав руки за спину.

Я подошла к шкафу. Открыла его, заслонившись дверцей, и вжикнула молнией на юбке. Юбка мне мешала. Хотелось скорее в джинсы. Я осталась в колготках и аккуратно повесила юбку в шкаф. А вот джинсы оказались на кресле у окна. Ну, в общем-то, что с того.

Да, стоит у меня в комнате среди прочих громоздких предметов не просто мой бывший начальник. Я ведь и вправду ничего не забыла. Прятаться и стесняться его теперь было бы как-то нелепо.

Я с равнодушным видом вышла из своего укрытия и направилась прямиком за джинсами, обойдя Дисса, как предмет неодушевленный.

– Лина! – Он перехватил меня за руку выше локтя. Я угрюмо на него посмотрела. Он вглядывался в мое лицо, и глаза его отливали зеленью. Потом, как исследователь, он провел пальцами по моей щеке. – Что у тебя с лицом?

– Аллергия, – ответила я и красноречиво взглянула на больно сжимающую меня руку. Он отпустил.

– Интересно знать, на что? – саркастически спросил он.

– На тебя… – мстительно ответила я и неторопливо надела джинсы. – Как увижу, так сразу красными пятнами покрываюсь.

– Зря ты так… ерепенишься. Я действительно за тебя волновался, – тихо и серьезно сказал он, отбросив прежний обличительный тон. Он глядел в пол и сосредоточенно обгрызал ноготь. – Не хочешь говорить, не надо. Все. Закрыли тему.

Я подошла и дернула его за пальцы.

– Прекрати грызть. Заболеешь! – Сверкнуло обручальное кольцо на левой руке. Вот позер! Я смягчилась и спросила: – Ну ладно, что ты от меня хотел? Говори уже.

– Лина, разговор серьезный, – предупредил он меня.

– Не пугай, Антош… Я женщина слабонервная.

– С Шелестом у тебя получилось гениально. Бабки срубили. Все срослось. Я хотел предложить тебе общий бизнес, Лина. – Я села и глубоко вздохнула. – Давай откроем магический салон! Я тебе таких клиентов поставлять буду! Это прибыльное дело, Лина! Офис для этого у меня уже есть. Документы и финансирование я беру на себя. С тебя – интерьер, антураж, атмосфера и все причиндалы. Сделаем рекламу – народ повалит. Что скажешь?

– Что скажу? – потянула я время. – Скажу, что мне надо подумать.

– Да не над чем тут думать, Лина! – перешел он в привычное наступление. – Надо срочно начинать! И потом, извини меня, прежде всего это надо тебе, а не мне. У меня-то с делами все в порядке… Но у тебя ж талант! Его надо реализовать. А здесь все сходится!

– Антош, видишь ли… Даже не знаю, как тебе это объяснить. Понимаешь, магия – это такое дело… Денег за это брать вообще нельзя. А если не веришь… Как ты себе все это вообще представляешь?

– Ну что ты за человек, Лина! – взорвался он. – Что ты как старуха! Давай попробуем! Ты себя уже показала. С Тамарой сработала чисто! Работа непыльная? Не пыльная! Денег заплатили? Заплатили! Что тебе не понравилось?

– А знаешь, что мне, Антон, не понравилось? Сказать? То, что у виолончелиста Туманского начались проблемы, что он не попал на конкурс, что повредил руку и еще неизвестно, как там у него все сложится. Мне это не понравилось!

– Что ты зациклилась! Это простое совпадение… – отмахнулся от меня Антон. – Но и совпадения надо уметь использовать! У тебя будет имя! Будет влияние.

– Я не могу понять – ты вообще веришь в магию или нет?

– Я тебе так скажу, – он потер переносицу, – я верю в тебя.

– Спасибо, конечно, – растерянно проговорила я. – Но я почти ничего не умею. И знаю так мало…

– Возьми помощников! Давай бабку твою в город привезем. Кто у тебя там еще, цыганка? Ее давай. Одной тебе все равно не справиться.

– Это нереально. О бабке вообще забудь. У нее все по-настоящему. Она тебя с твоим кооперативом пошлет куда подальше. Тетка моя в Пскове. Работает бухгалтером. Если что умеет, то скрывает. Нет. Это все ерунда какая-то. Хотя…

– Думай, Лина! Думай! – он сильно провел рукой по лицу. И я вдруг заметила, какая жуткая усталость затаилась в его глазах. Да уж… Трудоголик и алкоголик. Так он себя, кажется, называл.

– Я вот только одного не могу понять, Антон. И зачем я от тебя уволилась? Видеть тебя реже я не стала.

– А вот память у тебя осталась девичьей. – Он взглянул на меня с сожалением. – Это я тебя уволил, сердце родное…

Лиля «висела» на телефоне. Я уже десятый раз выходила из комнаты и демонстративно перешагивала через Лилины ноги, вытянутые поперек коридора, и шла на кухню. Там я делала вид, что готовлю – громыхала кастрюльками, шумно закрывала их крышками и ставила обратно на полку. Открывала воду, имитировала бурные хозяйственные хлопоты и пробиралась обратно через равнодушную к моим демаршам Лилю. После того как я потеряла ее очки, в наших отношениях наступила глубокая осень.

– Я не вижу в чем проблема, – искренне удивлялась Лиля, прижав трубку к уху и тараща в пустоту свои честные круглые глаза. – Он приходит домой? Приходит. Ах, приходит не тогда, когда вам бы хотелось? А почему он должен приходить тогда, когда вам хочется? – интересовалась она, натурально имитируя полное непонимание. – Он же не джинн из бутылки. Он самостоятельная личность. У него своя жизнь. Значит, он вас не любит? – ужасалась она. -А какая тут связь? Объясните, пожалуйста. Нет, Катенька, вы ответьте себе на главный вопрос: вам хочется, чтобы он приходил? Да. Он приходит. Я не вижу проблемы. Хороша ложка к обеду? Так не обедайте без него. Надо научиться ждать. Помните: «Просто ты умела ждать, как никто другой».

В последнее время Лиля часто консультировала по телефону каких-то знакомых. Консультировала, на мой взгляд, жестоко. И я как-то раз попробовала ей на это намекнуть. Но она ответила, что психоанализ и жестокость – вещи не отделимые друг от друга. Человека надо отрезвить и избавить от иллюзий по поводу себя. Все проблемы делятся на две категории. Первая: все должны тебе. Вторая: ты всем должна. В первом случае жизнь становится невыносимой, потому что они тебе должны, но никто не отдает. Во втором случае жить невозможно, потому что ты должна и отдаешь, но на себя сил уже не остается. Ты-то отдаешь, а они взамен – ничего. И тут опять вступает в силу схема номер один.

Отсюда лечение – ни ты никому не должен, ни тебе никто не должен. Мне не очень нравится Лилин подход к оздоровлению психики. Хотя некоторая доля справедливости в нем есть. Но уж больно это все цинично.

Мне нужно было позвонить моей двоюродной сестре Рае. А Лиля говорила по телефону уже минут сорок и не обращала внимания на мои сигналы. Позвонить нужно было на работу. Я подозревала, что в присутствии мужа по существу Райка мне ничего не ответит.

Когда Лиля наконец закончила свой поучительный сеанс и независимо удалилась в комнату, я кинулась к телефону и набрала Райкин рабочий номер.

– Гастроэнтерология, – прожурчал женский голосок. Я тут же подумала, как, наверное, тяжело говорить такое трудное слово по стольку раз на дню.

– Здравствуйте, вы не могли бы позвать Раису Райкину, – вежливо сказала я, почему-то надеясь, что чем вежливее прозвучит моя просьба, тем больше вероятности, что Райка окажется на месте. И замерла в ожидании приговора.

– Подождите.

Я вздохнула с облегчением. Значит, Райка сегодня дежурит.

Ее искали долго. Я уже подумала, что про меня забыли. Я слышала какие-то голоса, которые то приближались, то удалялись, и наконец различила многообещающий стук каблучков. Он становился все громче. Трубка зашуршала. И я услышала Райкин голос.

– Слушаю.

Я не стала вводить ее в курс дела прямо по телефону. Решила все рассказать на месте. Райка дежурила и оставалась в своем довольно спокойном отделении всю ночь.

Я приехала к ней в семь вечера. Какое-то чудо чистоты сидело, наклонив голову, за столом в коридоре и что-то старательно писало. Накрахмаленный колпак голубого цвета и иссиня-белый халатик оттеняли глубокое декольте цвета крем-брюле. Когда Райка подняла на меня черные и блестящие, как у индианки, глаза, я посочувствовала всем здешним пациентам и Райкиному мужу Паше в том числе.

– Гелка, зараза! – приглушенно воскликнула Рая, выскочила из-за стола и колыхнула богатым бюстом съедобного цвета. – Здорово, корова!

– Привет от быка! – закончила я наше детское приветствие, счастливо улыбаясь и целуя упругую щеку. На меня пахнуло лекарствами вперемешку с нежнейшими цветочными духами. – Какая ты важная, Райка! Прям, королева Виктория!

– Да какая королева Виктория! – польщенно отмахнулась Райка. – Тут у меня царство еще то. Такое впечатление, Гелка, что всем больным нынче в неврологии места не хватило. Во… Гляди, Левочкин ползет. Сейчас жаловаться начнет. – И сказала громко, как глухому, обращаясь к худому до дистрофии высокому старику в растянутых тренировочных и спортивной кофте: – Да, Николай Яковлевич! Что у вас опять, лапа моя, приключилось?

– Та, понимаешь… Больной этот… Ну как его! Рахмет этот. Или Рашид! Ну ты поняла…

Черномазый… Ну скажи ты ему! – старик прижал сухую руку к сердцу и дрожащим от подлинных эмоций голосом взмолился: – А то, понимаешь… Ну сколько можно. Сидит и сидит. Сидит и сидит.

– Да где сидит-то? – добродушно поинтересовалась Рая. – В туалете что ли? Не попасть вам?

– Да зачем в туалете? – рассердился Николай Яковлевич. – На койке он сидит.

– Так что ж, я его уложу, что ли? – беззлобно попыталась отделаться от деда Райка.

– Ты ему скажи, чтобы не пя-лил-ся! – из глубины души исторг дед. – Он сидит и лупает! У меня так язва откроется, я вам всем обещаю!

– Да не нужна мне ваша язва, Николай Яковлевич! И никому не нужна. Бог с вами! Вы успокойтесь, успокойтесь, голубчик вы мой. Пойдемте. Я ему скажу, чтоб не лупал. Тоже мне! Завели манеру на Николая Яковлевича нашего лупать!

И Райка, многозначительно на меня оглянувшись, приобняла за худые плечи несчастного старичка и повела его в палату. Я осталась стоять, прислонившись к стене возле поста. Райка вернулась через пять минут, возводя глаза к небесам.

– Пойдем в сестринскую. Я чайку поставлю. Замоталась уже. Там, представляешь, – она хихикнула, – мужик медитирует. Сидит на кровати в позе лотоса и смотрит. Не на Левочкина, конечно… Просто перед собой. А этот, дурак, весь извелся. Пять человек в палате – ужиться вместе не могут. Бегают, жалуются. Я тут как вожатая в пионерском лагере. Дурдом.

– Как Паша? Уже ушел? – спросила я, помешивая щедро насыпанный мне в чашку сахар.

– В пять часов понесся. Он сегодня Настасью из садика забирает. – Райка отпила сладкого чая и зажмурилась от удовольствия, как кошка.

– Забыла… Я же тебе шоколадку принесла, – я взяла из сумки шоколадку и положила на стол.

– Да ты моя лапочка… – умильно проговорила Райка и радостно зашуршала фольгой. – Ну так чего у тебя стряслось? Надеюсь, не заболела?

– Райка, ты еще не забыла, как гадать на картах? – начала я понемногу поворачивать в нужную мне сторону.

– Ты что, влюбилась? – насторожилась она и даже перестала жевать, как будто хуже этого со мной ничего произойти не могло.

– Да нет, – ответила я уклончиво. – Дело не во мне. Просто мне понадобится твоя помощь. Ты же на работе не каждый день?

– Сутки через двое, – ответила Райка.

– Вот и прекрасно.

Когда я поведала ей обо всем, что наобещал мне Антон, Райкины глаза загорелись.

– А что скажет Паша? – неуверенно спросила я. – Он не будет возражать?

– Гелка, ты неправильно ставишь вопрос. Не что скажет Паша, а что я скажу Паше! Но это я беру на себя. Ты когда мне в прошлый раз звонила и говорила, что этим занялась, я тебе прямо позавидовала. По-хорошему, конечно. И я ведь кое-что умею. Слушай, ну ты прямо так кстати с этой своей идеей. Я уж тут извелась. Денег не хватает. Перспектив никаких.

Пашка каждый день на отделении. Я уж думала сама дать объявление в какую-нибудь дешевую газетенку – гадание там, то да се. И тут ты! Вот это судьба!

– А как мы наш салон назовем? – спросила я воодушевленно.

– Что-нибудь из наших с тобой имен. Райский ангел. Или ангельский рай.

– Можно и фамилии задействовать. Плохо, что ли – Май и Райкина. Рай, труд, май! – засмеялась я. – Майский рай.

– Райский май, – прыснула Райка.

– Ангел&Рая, – изрекла я и подняла палец. Что-то со мной произошло. Я произнесла «ангел» и начала медленно, но неотвратимо краснеть. И никаким усилием воли затормозить эту странную реакцию у меня не получалось. Вот еще напасть…

– Впечатляет, – глубокомысленно согласилась Рая.

– Да, кстати, – небрежно спросила я. – А ты, случайно, не знаешь, как снимать приворот на крови с женатого? А то ведь мало ли кто к нам с какими проблемами пойдет. Меня тут спросили, а я не знаю.

– Бабка говорила. Я помню. Приворот на крови вырывается с мясом. Только с чьим, я не знаю. Я это для себя так понимаю: он связывает двоих, как веревка. Чтобы оборвать – или у него кусок мяса вырвется, или у нее. Но лучше в это не соваться. Я так считаю. И вообще, давай определимся, за что мы беремся, а за что нет. Я, конечно, кое-что от бабки помню… Но сама понимаешь. Такого можно наворотить!

Салон «АНГЕЛ&РАЯ»

Наш с Райкой совместный бизнес начался во дворе двухэтажного дома на Черной речке, построенного пленными немцами. Сначала офис наш представлял собой обшарпанную однокомнатную квартирку, которую мы за две недели превратили в довольно таинственное местечко.

Когда Райка знакомилась с Антоном, она меня сильно удивила. Глянула своими черными индийскими глазами и, не стесняясь моего присутствия, томно представилась «Ашварайя». Откуда она только это взяла?

Антон, утвердив Райкину кандидатуру, чрезвычайно настойчиво потребовал сделать все оперативно, прислал пару подозрительно молчаливых малярш и велел купить все, что надо для интерьера, и быстро занять свои рабочие места. Получив карт-бланш на насущные расходы, мы с Райкой поехали на улицу Комсомола в Дом ткани и накупили там километр лилового, пурпурного и черного шелка, беспощадно иронизируя по поводу примитивности человеческого сознания. Чтобы проникнуться, ему обязательно нужен спектакль.

Наша дизайнерская мысль была проста – в одно мгновение наша теперь уже чистенькая, оклеенная светлыми обойками квартирка превращалась в приют потусторонних сил. Карнизы висели не только над окнами, но и под потолком вдоль всех стен. А с них шикарными складками спадали закупленные оптом шелка, превращая комнату в коробочку для драгоценностей. Даже пол в комнате был закрыт черной тканью. Но это уже было вызвано необходимостью – множество ритуальных заговоров, которые были записаны в Райкином пухлом блокноте, обязательно надо было читать на полу, закрытом черным молитвенным полотном.

А потом по списку, составленному хозяйственной Раисой, были докуплены и принесены всякие магические инструменты. Тут были стеклянный графин, высокие стаканы, веник, вязанка церковных свечей, гвозди, иглы, серебряные ложки, соль и перец в количестве, подходящем для армейской столовой. А старые ржавые амбарные замки с ключами были планомерно скуплены за копейки у ханыг, разложивших свое барахло на газетках у входа на Сытный рынок.

Труднее всего нам пришлось с иконами. Надо было найти такие иконы, как Пресвятая Богородица «Неувядаемый цвет», «Мученица Анастасия Римлянина», Богородица «Толгская», «Господь Седмица» и «Ангел пустыни». У Райки все было записано. Ведь она начала помогать бабушке тогда, когда меня еще считали маленькой. Я этих тонкостей не помнила. Помнила только, что у бабушки было множество разных иконок. А какие для чего – не то что не помнила, просто не знала.

Обманывать будущих клиентов я лично не собиралась. Я считала, что могу оказать им посильную помощь – разобраться в причинах их трудностей, подсказать, на что обратить внимание. Все, чем я более всего хотела заниматься, было скорее из области психологии. При этом в моем арсенале была не только астрология.

Мне самой всегда было сложно принимать решения. Я поняла это давно и с детства обращалась к неведомым силам, чтобы они помогли мне определиться. Орел или решка? Петух или курочка? Любит, не любит. Плюнет, поцелует. К сердцу прижмет? К черту пошлет! А когда повзрослела, моей советчицей стала Книга перемен. Она никогда не берет на себя смелость решать за другого человека. Она только описывает ситуацию, сложившуюся вокруг тебя. Это похоже на помощь, которую способна оказать заплутавшему туристу карта чужого города. Но карта при этом тебя никуда не посылает, стрелочками маршрут не указывает. Ты можешь идти направо и налево, вперед и назад. Просто теперь тебе понятно, где ты есть. Над пропастью во ржи или в двух шагах от цели.

Гаданию на Рунах я научилась сама, перечитав в Публичке все, что удалось по этой теме найти. Я даже не думала, что в недрах серьезной библиотеки окажется так много материала. Меня завораживали уже одни колдовские имена рун – Эваз, Альгиз, Уруз и еще множество таких же таинственных звукосочетаний, несущих в себе неведомую силу. И потрясающие названия слоев сознания – Альфхейм, Мидгард, Свартальфхейм и воля Богов – Асгард.

Распределить наши обязанности мы с Райкой договорились так: моя специализация – гороскопы, астрологические прогнозы, гадания на рунах и Книга перемен. Райка прекрасно гадала на цыганских картах и даже на картах Таро. Этого я не умела. Карты Таро способны рассказать целую историю. Главное, уметь ее правильно расшифровать. А для этого нужен талант. Видимо, цыганские корни давали о себе знать. И Райка видела за картами всю ситуацию. Мне же гораздо сподручнее было выуживать смысл из сложнейших рунических раскладов.

Гадание на рунах – это для искушенных. Для тех, у которых известные слова «чем сердце успокоится» вызывают лишь снисходительную усмешку. Руны – это целая шахматная партия, в которой каждый план твоего сознания и души подвергается анализу.

Теперь у нас был целый ассортимент услуг. По обоюдному согласию мы решили сосредоточиться на гадании. И никакими манипуляциями с судьбой не заниматься. Даже хотели сделать на дверях надпись большими буквами «Приворот запрещен». Но потом раздумали, чтобы не привлекать излишнего внимания к этой теме.

Только заговоры на омоложение, похудение на убывающей Луне и женскую привлекательность. Снятие порчи – возможно. Но с большими предосторожностями. Райка активно не хотела этим заниматься. Да и я, честно говоря, тоже. Это все равно что врачом работать в инфекционном отделении. Велика опасность заразиться.

Салоном нашим Антон остался доволен. Только внес небольшие коррективы.

– Все ваши причиндалы должны быть закрыты от любопытных. Сделайте комнату поменьше. А у этой стены тряпками отгородите себе тайную каморку. И вам пригодится, и мне.

– А тебе-то зачем? – обеспокоенно спросила я.

– А я в ней сидеть буду, когда клиентов своих к вам подгоню. Знаешь, Лина, в исповеди бывает очень много ценной информации.

– В какой еще исповеди, Антон? К нам сюда исповедоваться никто не придет. Антон, давай сразу договоримся, – взмолилась я, – у меня за спиной ты сидеть не будешь. Если что – у меня есть диктофон. Я все тебе запишу. Только не надо этих тайн мадридского двора. Я с ума сойду.

– Там видно будет… – ответил он, как хозяин. – И еще! Это относится к вам обеим – я не хочу, чтобы кто-то узнал, что я к этому салону имею отношение. Это важно! Лина! Запомнила? Никому!

– Да кому я могу сказать?

– Мало ли… Девкам моим на работе. Или еще кому. Договорились? Никому!

– Договорились, – пожала я плечами.

– О'кей, завтра объяву опубликую. А телефон, Лина, укажу твой домашний. Здесь пока сидеть нечего. Если начнут звонить, вы их по записи принимайте, чтобы целыми днями тут не торчать. Но ты уж тогда, будь другом, сиди дома и отвечай на звонки.

А что делать, пришлось сидеть. Я и не думала, что в нашем двадцатом веке столько людей не справляется со своими проблемами без магии.

Я только и делала, что бегала и отвечала на звонки, поражаясь тому, что женщины, оказывается, так агрессивны. Движущей силой большинства из них была месть. Обиженные женщины представляли собой целое черное воинство. А сколько их ходит среди нас и смотрит нам в спины ядовитыми глазами! Мне казалось, что уже от одних этих звонков я должна была заболеть с пробитой в пятнадцати местах аурой. Ведь мне приходилось обижать их еще больше, отказывая в содействии извести, разлучить, проучить, наказать и наслать несчастье. Неужели ненависть действительно сильнее, чем любовь?

Через несколько дней я ужасно устала от таких звонков. И искренне обрадовалась, когда вдруг услышала голос Виталика Саца. В суете и хлопотах, связанных с открытием салона, я о нем совсем забыла.

– Геля, куда ты пропала? – спросил он меня нервно. – У нас не хватает материала. Спасай! Полполосы надо прикрыть. Мне нужно твое интервью. Какое бы оно ни было. Если что – я подправлю. К завтрашнему утру сделаешь?

– Постараюсь… – пролепетала я. – Но ведь надо же еще показать их пиарщице, Карине.

– В десять интервью должно быть у меня. Иначе кранты. Выручай! И потом, ты же сама говорила, что виолончелист этот на конкурс не поехал. Значит, и пиарщица перетопчется.

После этого разговора, я села на стул возле телефона и бессильно опустила руки. Чтобы выполнить это поручение, мне нужно было собрать всю свою волю в кулак. Прокручивать в голове историю с Туманским я была еще не готова. Я старательно покрывала свою свежую память толстыми пластами новых забот. Воспоминания о нем были похожи на зерна озимой пшеницы. Дать ростки они могли не раньше, чем по прошествии длинной и снежной зимы.

Поток моих мыслей прервала Лиля, решительно остановившаяся передо мной. Я сидела в темном коридоре, зажатая в узкой нише между шкафом и тумбочкой, на которой стоял телефон. А Лиля стояла передо мной с пылающим негодованием в широко открытых глазах.

– У меня к тебе очень серьезный разговор, Геля! – начала она клокочущим от переполнявших ее эмоций голосом. – Мало того, что ты потеряла мои любимые очки. Ладно… Бывает. Но теперь получается вот еще что – ты воруешь моих клиентов!

– Как это? – не поверила я.

– Уже два человека, которых ко мне направили по знакомству, попали не ко мне, а в магический салон «Ангелы Рая». Как я понимаю -это то, чем ты в данный момент занимаешься. Мне бы не хотелось, чтобы такое повторялось снова.

– Лиля, дорогая, это какое-то недоразумение, – я в искреннем порыве прижала руки к сердцу. – Я ничего такого специально не делала. Может быть, если кто-то с места в карьер начинает говорить, что его бросили и у него проблемы в личной жизни… Но если зовут тебя, я никогда никому не говорю: «Лучше обратитесь к нам». Ты же понимаешь… Это какая-то случайность.

– Надеюсь, что так. Но мне бы моих клиентов вернуть! Я на нашем с тобой соседстве теряю деньги! – четко сформулировала свою мысль Лиля. Я бы, наверное, так не смогла.

– Ну хорошо, хорошо… Я тебе двоих верну. Не уверена, что тех, кто звонил. Но кого-то обязательно. Черт… Надо было раньше об этом подумать. Я ведь столько народу послала, кто мести жаждал. А ведь это все твои потенциальные клиенты. Как ты, Лиличка смотришь на наше сотрудничество? А? Сферы смежные.

– Правильно Гелка. Ты мне – я тебе.

Бывают такие воспоминания, которые лучше до поры до времени не ворошить. Они как открытые раны. Пройдет время, и однажды, случайно позволив себе к ним прикоснуться, ты понимаешь, что они уже не болят. Не вызывают в тебе бурю эмоций. Ты можешь прокручивать их перед глазами, как снятое кем-то кино. Но для этого требуется срок.

Если бы не производственная необходимость Саца, я бы не решилась притронуться к диктофону и воскресить все то, что со мной произошло.

Я положила перед собой чистый лист. Взяла ручку. Но вместо того чтобы скрупулезно записывать каждое слово, так и просидела, не шелохнувшись, прослушав подряд обе стороны кассеты, периодически падая в черную глубину засасывающей меня горько-шоколадной воронки.

«По-моему, вы любите мужчин так же, как депутаты любят народ. А еще говорят, что женщины склонны к моногамии. Может быть, жизнь их уже исправила?»

Собственный голос я слушала с раздражением. Неужели же он у меня такой… Детский, что ли. Я даже не знала, как это назвать поточнее… Не роковой. Я была о нем гораздо лучшего мнения.

Потом мне пришлось вернуться к началу и слушать по фразам. Да еще и по нескольку раз.

«Вы уверены, что именно этого хотите?»

Каждое слово, сказанное пропадающим в конце фразы низким голосом, отпечатывалось в моем несчастном сознании, словно клеймо на плече у блудницы. Меня то и дело бросало в жар. И вся эта процедура становилась похожей на изощренную пытку.

Я уже не вдумывалась в сказанные им слова, машинально записывая их на бумаге. Я только вслушивалась в его голос и тонула в его волнах, не предпринимая никаких попыток выплыть.

«Я не могу сказать, что музыку я люблю. Это знаешь как… Вот у тебя волосы рыжие, а у меня виолончель. Примерно так… »

Изрядно попортив себе нервы, я настрочила целых пять страниц текста сомнительной журналистской ценности. Приняла душ, чтобы успокоиться. И стоя под прохладным потоком воды, все никак не могла понять, как так получилось, что мы расстались без всякого намека на продолжение. Разве такими вещами бросаются? Или для него это ровным счетом ничего не значило? Так бывает?

Мне захотелось немедленно все повторить.

Только не расслабляться и не давать волю своим чувствам. А планомерно влюбить его в себя, а потом чрезвычайно жестоко бросить. Пусть помучается так, как мучаюсь теперь я.

Мне казалось, что сердце мне зацепил рыболовный крючок, а не гладкая и прямая стрела Купидона. И к тому же от этого злосчастного крючка тянулась толстая леска. А леска была привязана к удочке. А удочку эту крепко держал в своей левой руке господин Туманский.

Заставить его страдать и бросить! Сладкое предвкушение мести разлилось по телу приятным теплом. В конце концов, можно воспользоваться и магическими приемами. Я знаю одно замечательное руническое заклинание на власть женщины над мужчиной. Можно на деле проверить, насколько оно эффективно. Что же я, сапожник без сапог? Надо только вырезать ножом на деревянном амулете руны Кеназ, Гебо, Лагуз и Вуньо. А потом закрасить ложбинки своей кровью. Да, кровью. Кровь в магических ритуалах всех времен и народов используется как чернила. Но в ней сила.

Стоп, стоп, стоп! О чем это я размечталась? Я же зареклась применять запрещенные приемы в личной жизни. С личной жизнью у меня и так полный бардак.

Боже! Как недалеко я ушла от всех тех, кто названивал мне в последние дни. И я еще смею кого-то осуждать! Да уж, справедливые слова -не суди, да не судим будешь.

Напоследок окатив себя ледяным душем, я потушила-таки костер своих пагубных мыслей. И, с остервенением глядя на себя в зеркало и вытирая мокрые волосы, подумала: какие же все-таки все мы циники. Двадцатый век все вывернул наизнанку. Мгновенное осуществление желаний – болезнь века.

С мужчиной мы начинаем с того, к чему в былые времена долго и трудно пробивались. Чего ж удивляться, что после этого сразу идут титры. Все заканчивается, едва начавшись! Жизнь изменила наше сознание – за колбасой уже давно никто не охотится. Ее не выслеживают, ее покупают в магазине при первых же признаках голода. Чтобы увидеть Индию, необязательно томиться полгода в изматывающем путешествии на Восток, можно просто включить телевизор. И совершенно равнодушно взирать на красоты Тадж-Махала с дивана, жуя бутерброд с «непойманной» колбасой. Нет радости! Все равно что получить олимпийское «золото» в качестве новогоднего сюрприза. За просто так. Разве эта радость сравнима с «золотом», выигранным в тяжелой борьбе…

Я полностью согласна с Антоном – чем дороже ты платишь, тем больше ценишь то, что получаешь. Он, правда, говорил о ценах на услуги магического салона. Но суть от этого не меняется.

Вот взять, например, Туманского… Я ведь досталась ему бесплатно. Сразу. Без охоты и долгого путешествия. Без томительного ожидания и сердечного мучения. Как рекламная закладка, засунутая в купленную книгу, – пробежать глазами и выбросить…

Вечером я позвонила в контору Дисса, чтобы попросить Нику пустить меня за компьютер. То, что я написала от руки, предстояло напечатать и отослать по факсу Виталику в пресс-центр.

Как мы и договорились, я приехала на свою бывшую работу тогда, когда там уже никого, кроме Ники, не было. Знакомый охранник приветливо кивнул, не обращая внимания на то, что мой пропуск не был продлен на этот год.

Ника очень нервничала. К деспотично-непредсказуемому характеру Дисса она пока что не привыкла. Хотя гарантии того, что она к этому когда-нибудь привыкнет, нет и быть не может. Люди вообще делятся на тех, кто Дисса превозносит, и тех, кто его терпеть не может. Я как могла Нику успокоила, пообещав, если что, разобраться с Антоном Альбертовичем лично.

– Не понимаю, Гелка, как ты вообще с ним могла работать. Он же ненормальный… – пожаловалась она мне перед уходом, надевая малиновую дубленку и заглядывая в зеркало. – Сатрап!

– Он же тебе вроде бы нравился когда-то? – невинно спросила я. – Кстати, хорошая дубленочка. Тебе идет.

– Спасибо. Мне тоже нравится. Дорогущая, зараза… А что толку? Он меня в упор не видит, – обиженно сказала Ника, поджав пухлые губки. И легкомысленно добавила, радуясь своему отражению в зеркале. – Голубой, наверное.

– А иначе ты это никак объяснить не пыталась? – усмехнулась я.

– Иначе это, Гелка, не объяснить. Мертвый бы давно уже все понял. А этот приходит с бодуна и давай всех строить. Или у него уже давно ни на кого не стоит. Поэтому и зверствует.

– М-н-да… – пробормотала я, невольно вспоминая опровергающие Никины слова обстоятельства. – Ну хоть зарплата-то тебя устраивает?

– Что-то же должно меня здесь устраивать, -недовольно сказала Ника. – Ладно, Гелка. Компьютер перед уходом выключи. Не забудь. Ключ на щит. Ну, в общем, ты и сама все знаешь. Да, кстати, ты сама-то как? Куда устроилась?

– Да вот… – я кивнула на свои бумаги, вовремя вспомнив о том, что о магическом салоне Антон просил никому не говорить. – Интервью для «Невского времени» печатать буду. Так… понемножку… Осваиваю смежные профессии. А вообще все нормально. Спасибо.

Я разложила бумаги возле компьютера и уже собиралась взять на клавиатуре первый аккорд, как вдруг взгляд мой наткнулся на фотографию в рамочке, стоящую на столе. На ней моя бывшая сокурсница Ника нежно обнимала за мощную шею отвратного вида собаку – бульдога со складчатой мокрой мордой. На верхнюю черную губу пса наползали убийственные желтые клыки.

Я нервно сглотнула. И мне показалось, что в горло случайно скользнула льдинка и холодной медузой растаяла в животе.

– Я не знала, что у тебя собака, – сказала я напряженно.

– Папа взял. У нас в позапрошлом году квартиру ограбили. Слава богу, дома никого не было. Папаша испугался и притащил этого ублюдка. Чтобы охранял. Так мы теперь дома книгу с полки взять не можем. Охраняет.

– А ты с ним гулять ходишь? – замирая от неприятных предчувствий, спросила я.

– Ты что! Только папа ходит. Это ж не собака, – засмеялась Ника, подходя к столу и любовно глядя на фотографию. – Это машина для убийства.

– Да? – ужаснулась я. – А как его зовут?

– Тефаль, – прыснула Ника. – Он всегда думает о нас. Ну все. Я побежала. А то совсем поздно будет. Счастливо.

Мы сентиментально поцеловались, вытянув губки трубочкой. И она убежала.

Я осталась одна на своем бывшем рабочем месте. Здесь было знакомо и привычно. Но от всего, что меня сейчас окружало, вдруг повеяло такими нервами и постоянным стрессом, что я еще раз поздравила себя с тем, что нашла-таки мужество все поменять. Ну если не все, добавила я про себя, подумав об Антоне, то почти все.

Я посмотрела на часы. Надо было быстро набрать текст. Потом быстро отправить факс и выбросить все это из головы. Я принялась перепечатывать текст интервью, стараясь делать это на автомате. Но голос Туманского врезался в мой мозг, как корабельный якорь в морское дно – надежно и крепко. И каждая фраза, которую я сама себе диктовала, звучала в моей голове на гибельно низких частотах.

Я уже собиралась уходить. И следила за тем, как последняя страница текста уползает в факс. И думала, что то, чем я занимаюсь в салоне «Ангел&Рая», очень похоже на принцип действия факсимильной связи. Неверующий не поверит, что лист, проглоченный и выплюнутый факсовым аппаратом, попал куда-то еще кроме твоих собственных рук. Никаких доказательств трансмиссии нет. Однако я знаю, что где-то в другом месте нашего города сейчас в темном кабинете, где уже давно никого нет, другой черный аппарат вдруг ожил и выдал целый рулон поступившей информации. Точно так же и магия. С той лишь разницей, что своему приятелю Виталику Сацу я завтра обязательно позвоню и узнаю, дошел ли до него мой факс. А в те инстанции, с которыми связываюсь я в рамках деятельности магического салона, позвонить и что-либо уточнить невозможно. Но ведь это не значит, что просьбы мои там не получают.

Мысли мои унеслись в те самые далекие инстанции, когда вдруг кто-то стал открывать ключом дверь приемной. Дверь я не запирала. Я точно помнила, что проводила Нику и вернулась к столу. Пойти самой сказать, что здесь открыто, или вообще спрятаться в шкаф? Но шкафы здесь все с полками. Я быстро оглянулась. Прятаться можно было только под стол. А надо? Я же ничего плохого тут не делаю.

Похоже, тот, кто хотел сюда войти, раньше эту дверь никогда не открывал. Судя по металлическому скрежету с той стороны, ключ к двери подбирали путем проб и ошибок.

Дисс-танционное управление

Наконец дверь распахнулась, и на пороге возник Антон Дисс в надвинутой на самые глаза кепке, в распахнутой кожаной куртке и с портфелем в руке. Не глядя на меня, он рванул к двери своего кабинета и опять надолго застрял возле нее с ключом. Я стояла и ничего не говорила. А он моего присутствия не замечал.

Он так долго копался, что я не выдержала и, слегка изогнувшись, заглянула через его плечо. Теперь он никак не мог попасть ключом в замочную скважину этой двери. Да… Дела…

– Кофе сделай мне, Ника! – оловянным голосом сказал он, в конце концов завалившись в кабинет. Дверь за ним захлопнулась.

Я покачала головой. Во как! Немудрено, что Ника никак не может достичь желаемого. Он просто в упор ее не видит. Лучшее, что я могла сделать, – это спокойно одеться и уйти. Даже если бы на моем месте была Ника, ее рабочий день уже давно закончился. И нести кофе нетрезвому директору никто в девять вечера не обязан.

Я постояла, постояла… Посмотрела с тоской на свое новенькое кремовое пальто… И пошла заваривать кофе. Мне, как всегда, стало ужасно жаль Антона. Ведь все нормальные люди уже разошлись по домам, растворились в другой жизни, в «личной», которая никого не касается, кроме них самих. А у этого безумца никакой личной жизни нет. Мы с Антоном оба несчастны. И я его слишком хорошо понимаю, чтобы тихонько дезертировать и оставить его даже без чашки кофе.

Кофе булькал в медлительной кофеварке, наверное, минут пятнадцать. Он выдавал себя по каплям. Надо бы и мне так научиться.

Я поставила чашку на поднос, положила на блюдце два куска рафинада. За время работы с Антоном я выучила его привычки наизусть. Он любил сахар вприкуску.

Когда я вошла, он не обернулся. Он говорил по телефону. Я уловила конец какой-то немецкой фразы.

Кепка и куртка валялись на полу. А сам он сидел на столе лицом к окну, спиной к двери. Спина его выражала полное осознание глубочайшего трагизма и тщетности бытия. Оказывается, спина может выразить и это. Я поставила поднос на стол, специально громыхнув им посильнее. Он медленно обернулся и посмотрел на чашку так, будто бы она звякнула из-за собственного скверного характера.

Я наклонилась чуть вправо, чтобы оказаться в поле его бокового зрения.

Он слез со стола, чуть заметно покачнувшись. С некоторым усилием сдвинул светлые брови. Засунул руки в карманы и стал по своему обыкновению перекатываться с носков на пятки, глядя на меня задумчиво, как памятник Маяковскому. Пауза затянулась, но за это время я так и не смогла для себя уяснить, отличает он меня от Ники или нет.

– Напомни мне… – он запнулся.

– Меня зовут Ангелина, – отрапортовала я. – Мы вместе работаем в…

– Лина, – с упреком протянул он и провел рукой по своей бритой голове. – Я еще не в таком состоянии, чтобы тебя не узнавать. Напомни мне – зачем ты здесь?

– Антон, я здесь по личному делу. – Он присвистнул. – Ну факс мне нужно было отправить. Я на минутку забежала. Сейчас уйду.

– А кто тебя сюда пустил, родное сердце? На фоне покрасневших глазных белков

Антона прозрачные радужки казались двумя морскими медузами. И эти медузы давили на меня так, как будто в каждой из них было по тонне воды. Взгляд его вообще особенно легким не бывал. А тут просто не взгляд, а пресс-папье.

– Ника, естественно, – пожала я плечами. – А что, ты хочешь сказать, что мне сюда нельзя?

– Я тебя не звал, – сказал он резко. – А эту вашу Нику надо к чертям собачьим уволить! Завтра же! А то распустились… Черт знает кого пускают, а сами уходят! Здесь же документы… Уроды и уродки.

– Ну чего ты буянишь? – сказала я мудрым уставшим голосом. – При чем здесь Ника? Кофе остывает. Пей!

Он уставился на чашку. Но стоял и не двигался. Вся его природа протестовала против такого акта вандализма – чтобы ему приказали «пей!», а он бы взял и подчинился.

– Хочешь текилы? – внезапно сменив тональность, спросил он.

– Выпить не с кем? – с большими сомнениями в голосе спросила я.

– Мне для этого компания не нужна, – он нетерпеливо рванул галстук на бычьей шее. – Хочешь – налью. Мне не жалко.

– Дрянь, наверное, какая-то… – пробормотала я.

Но он почему-то решил, что таким образом я выразила согласие выпить. На его рабочем столе появились стаканы и пузатая бутылка. Думаю, в этот момент как согласие он воспринял бы любой мой ответ.

– А тебе самому не хватит? – спросила я в меру сварливо.

– А тебя это, родное сердце, не касается! -Мне показалось, что слова эти он проговорил с каким-то патологическим наслаждением. -Не лезь, Лина, не в свое дело.

– Да… какая же ты все-таки… – с чувством сказала я. Продолжать не имело смысла.

– Какая есть, – привычно ответил он, разливая текилу по стаканам.

По его угловатым жестам я поняла, что выпил он крепко. Он двигался, как автомобиль, за рулем которого сидел новичок. Ну и еще неуловимые интонации… Не те. У него не заплетался язык, и говорил он вполне нормально. Но чуть цепляла слух какая-то узость диапазона. Как будто он боялся соскочить с одной ноты, чтобы не оступиться и не полететь под откос.

– Давай свою текилу, и я пойду. А то поздно. Ты же все равно меня не проводишь…

– Думаешь, со мной тебе было бы спокойнее? Ой, сомневаюсь…

– Что с тобой, Антош? – спросила я, приблизившись к столу и взяв свой стакан. – Ты мне что-то не нравишься!

– А я не водка, чтобы всем нравиться, – глубокомысленно изрек он и залпом выпил все содержимое своего стакана.

Я зачем-то тоже выпила залпом, как в зеркале. Мол, знай наших. Не лыком шиты. Тоже могем. Не сахарные, не растаем. На душе сразу стало легче.

И главное – голос Туманского, неотступно звучащий где-то на фоне нашей с Диссом беседы, стал потише. Я наслушалась его до одури. Что-то похожее случалось со мной летом, после того как целый день собираешь чернику. Вечером стоит только закрыть глаза, и видишь ее перед собой – и за листиком, и под листиком, и эдак, и вот так.

Антон, натыкаясь на углы, обошел стол и оказался со мной рядом. Теперь мы оба сидели на краю стола, молчали и смотрели в одну сторону, как будто ехали куда-то в метро.

– Ну ладно. Я пойду, – сказала я и слезла со стола.

– Останься, – неожиданно потребовал он и преградил мне путь. Обдавая меня парами крепкого алкоголя, он уперся руками в стол с обеих сторон от моих ног. Такая близость меня уже стесняла. Мне пришлось опять сесть на стол и отъехать поглубже.

– Поздно будет… – неуверенно посмотрела я на него. Все это никак не входило в мои планы.

– На ночь, – объяснил он, как будто это все меняло. Он сделал шаг вперед и, как ледокол, врезался в мои джинсовые колени. Я сжала их изо всех сил.

– То-то Ника утром обрадуется, – принужденно засмеялась я. – Нет, Антон. Это все глупости. У меня даже рубашки ночной нет. Нет. Я домой пойду.

– У меня есть рубашка, – заверил он меня, и взгляд его мне совсем не понравился.

– Какая рубашка? – тупо переспросила я, обдумывая пока что возможные пути к отступлению.

– Днем – дневная. Ночью – ночная, – сразил он меня железной логикой.

– Вот и спи в ней сам! Я-то здесь при чем? – Я попыталась освободиться, но он не отпускал.

– Тебе объяснить, при чем здесь ты? – на этот раз что-то в его голосе испугало меня не на шутку. Я с опозданием начала понимать, что в данный момент Антон Дисс вменяем лишь отчасти.

– Ты чего, Антон? – как можно спокойнее спросила я. – Это же я, Лина. Ты что, меня не узнаешь?

– Я не узнаю тебя, Лина, – свирепо сказал он и подсунул под меня свои лапы, подтащив по скользкому столу ближе к себе. Я уперлась ладонями ему в грудь, чтобы затормозить. – Я просто тебя не узнаю…

– Да что ты делаешь? Совсем с ума сошел! – отчаянно зачастила я у самого его уха. Но он меня не слышал. В такой скверной ситуации мне еще не приходилось бывать никогда. Он дернул меня под коленки, и я больно треснулась спиной о край стола.

– Господи, Антон! Ты же сам говорил, что больше никогда! Ты что, забыл?

– Я передумал! – сквозь зубы сказал он, одним движением накрутил на кулак мои волосы и попытался найти брешь в моей экипировке. Я попыталась остановить его руку. – И что ты кобенишься? Забыла, как меня уговаривала…

– Это было давно! – прошипела я, стараясь вывернуться. – Отпусти!

Ничего спасительного в голову не приходило. «Расслабься и получи удовольствие» -вспомнился гениальный совет для такого случая. Видимо, давал его тот, кто не имел никакого представления о том, как это происходит.

Одной рукой он крепко держал меня за волосы, а другой настойчиво пытался вытянуть мой свитер из джинсов, щекотно цепляясь пальцами за ребра. Я хватала его то за одну, то за другую руку, но бороться насмерть пока не решалась. Я знала его характер. Если я начну кусаться и царапать ему лицо, он уже не остановится ни за что.

То, что Антон принимал за водолазку и пытался вытянуть из моих джинсов, на самом деле называлось «боди» и было герметично, как космический скафандр. Судя по тому, как долго он возился с дверями, решить эту задачу ему было еще сложнее. Воспользовавшись заминкой, я набрала воздух и прошептала:

– Не так! Подожди! Подожди! Ладно… Только по-хорошему!

Я слабо верила в то, что это возымеет действие. А потому очень удивилась, когда медленно и с некоторым сожалением он отпустил мои волосы. Может, просто потому, что без посторонней помощи скафандр ему было точно не осилить.

Я села. Антон тяжело дышал. Чтобы усыпить его бдительность, я посмотрела на него снизу вверх самым призывным из своих взглядов и спросила:

– Знаешь, почему ты ко мне лезешь? – Я не успела продолжить.

– Потому что я собираюсь тебя трахнуть, – он смотрел на меня упрямыми красными глазами, уже прочно войдя в состояние бегущего паровоза. – А ты, интересно, что подумала?

– Думаешь, все так просто? Он собирается! Да это я тебя заставила! – Я вложила в свои слова всю силу убеждения, на которую была способна. – Это я тобой управляю! Я еще тогда тебя приворожила! Понял? Это приворот!

Я замерла в ожидании, пытаясь побыстрее понять, чего ждать от него дальше. Все это один к одному напомнило мне то, что однажды уже с нами было. Дисс неудобно опирался пальцами о стол с обеих сторон от моих коленей.

Видимо, до него дошло. И это был шок.

Мне показалось, я слышу, как скрежещут и искрят его тормоза, останавливая разогнавшийся паровоз.

Время растянулось.

Кажется, он резко протрезвел. Шумно выдохнул и тряхнул головой, старательно не глядя мне в глаза. Он сосредоточенно думал. И опять сокрушенно покачал головой. Прихватил одной рукой кисть другой и слегка ее размял. Пауза затянулась.

Когда он наконец глянул мне в глаза, я снова почему-то подумала, что так в глаза, наверное, смотрят на Лубянке.

– С тобой не соскучишься, – сказал он с фальшивым восторгом. – Все твои сюрпризы почему-то так не вовремя!

– Прости, так уж получилось, – бдительно за ним наблюдая, ответила я.

– Перебьешься как-нибудь без моего прощенья, – пробормотал он и быстро обошел стол, уже в который раз сильно ударившись об угол. Он сжал зубы и долго и свирепо смотрел в окно.

А потом одним яростным движением смел со стола все, что на нем было. С грохотом разбилась лампа, вспыхнув на прощание, как молния. Разлетелись бумаги. Телефон, хряпнувшись на пол, обиженно вякнул.

Я отскочила к креслу. Так-то лучше. Теперь моей задачей было просто переждать, пока громовержец отгромыхает.

– Неужели ты действительно думаешь, что можешь меня, – он ткнул пальцем себе в грудь, – заставить сделать то, чего я не хочу?

– Просто тебе теперь кажется, что ты сам этого хочешь, – тихо сказала я.

– Неужели ты веришь во всю эту мутоту? – он посмотрел на меня с презрительной жалостью. А потом совершенно другим, железобетонным тоном сказал: – Запомни, детка! Я все в этой жизни решаю сам! Тебе это понятно? Все, что я сделал, я сделал сам! И не надо тешить себя надеждой, что ты на что-то способна повлиять! Всю эту фигню свою забудь!

– Ну что ж… Теперь я не сомневаюсь, что и Туманского ты тоже сам вывел из строя! Надо же было подстраховаться! Что я со своей магией!

– Да! – заорал он на меня. – На тебя что ли, дуру, надеяться? Пошел и сломал ему руку! Что ты на меня так смотришь? Да, представь себе!

– Сломал, говоришь… – повторила я. – Ну что ж, понятно. И мужа вашего, Крупского, тоже помню…

– Что ты сказала?

– Да так, ничего… Анекдот вспомнила.

Не говоря больше ни слова, я вышла из кабинета. Надела свое новое кремовое пальто, купленное на заработанные от «устранения» Туманского деньги, и гордо удалилась.

После того как я сказала Антону про приворот, я могла быть уверена, что больше он ко мне вообще никогда не прикоснется. Он готов был на все, чтобы доказать, что никто никогда за него ничего не решает. А насчет Туманского он пролетел. Теперь я знала точно, что Дисс к этому отношения не имел.

– А гарантии? Есть какие-нибудь гарантии, что это действительно поможет? – допрашивала нас с Райкой очень уверенная в себе блондинка лет сорока, привыкшая в любой ситуации отстаивать собственные потребительские права. Опираясь на Лилину теорию, я могла бы сказать, что это тот самый случай, когда все окружающие тебе должны.

– Гарантии, девушка, дают только на электроприборы, – с характерной для младшего медперсонала дозой наглости ответила Раиса. – А какая у вас проблема?

– Подождите, подождите, – выставила вперед узкую морщинистую ладошку блондинка. – О личном мы поговорим позже. Прежде мне хотелось бы знать, на что я могу рассчитывать. Когда платить деньги? Когда наступит эффект или сразу? А если он не наступит – вы мне вернете их обратно? Или как?

– Вы вот в церковь ходите?

– Ну бывает. Захожу, – высокомерно скривилась блондинка. По выражению ее лица мне было понятно, что в церковь она заходит как в фирменный бутик. Но ее размера все никак не завезут.

– Вам ведь там батюшка квитанции не выписывает? – уверенно продолжала Рая.

– Ну не выписывает, – пожала плечами холеная дама.

– И вас это не смущает, – Райка закончила свою мысль утвердительно.

– Я не могу сказать, что меня это совсем не смущает,– с характерными стервозными интонациями возразила та. – Поэтому я не в церкви, а у вас. Но, видимо, опять не по адресу.

– Мы, конечно, по-человечески вас понимаем, – мягко внедрилась я в их беседу, вспоминая о том, что клиент всегда прав. – Хочется, чтобы наверняка. Но мы не фокусники. У нас кролик в рукаве не приготовлен. Мы – посредники между вами и тонким миром. А в этом случае надо просто верить.

– Нет, ну понимаете, девушка, – пытаясь возвратить меня на путь здравомыслия, сказала она, – я же плачу деньги! За что я их плачу? У меня их не такое количество, чтобы заниматься благотворительностью и бескорыстно поддерживать вашу фирму. Это, наверное, понятно?

– А когда свечку перед иконой ставите, вы, извините, десять рублей за что платите? За воск или за то, чтобы просьба ваша была услышана? Конечно, за свечку платите, а не за услугу. Так и у нас – платите вы не за результат, а за аренду офиса, износ оборудования и человеческий фактор. И наше время. Времени, между прочим, на это уходит немало.

– Ну хорошо. Я поставлю вопрос иначе. Это кому-нибудь помогает?

– Да, – твердо ответила Райка. – Иначе все было бы уже давно забыто. А это уменье живет веками.

– Ну почему тогда нельзя доказать, я не понимаю… Вот кому-то помогло, он выступил по телеку, сказал: все, ребята, это правда. Почему никто так не говорит? Что, нет таких на самом деле?

– Знаете… Доказывать тут бесполезно, – задушевно сказала я. – В той же церкви чудеса не в почете. Кто верит, тот и так верит. А кто не верит, того не убедишь. Вот пасхальный огонь в Иерусалиме… Чудо. И ведь его проверяют каждый раз – представители мусульман, иудеев и католиков. Обязательно рядом стоят. У меня знакомая одна ездила в Иерусалим на Пасху. У нее там свечка в руках сама загорелась этим, знаете, знаменитым голубым огнем, который ожогов не оставляет. И молнию над куполом она видела. Чудо! И чудо это каждый год происходит. А что – верующих от этого больше? Кто не верил, тот продолжает считать, что это подстроено. Как у Давида Копперфильда. Современные технологии. А то, что это происходило задолго до этих технологий, это все никого ни в чем не убеждает.

– А вы сами-то в это верите? – решила вдруг вывести нас на чистую воду дамочка, окидывая торжествующим взглядом меня и Раису.

– Вера в чудеса – дело глубоко личное, – ответила я корректно.

– Вот что я вам могу сказать точно – мы здесь совсем не для того, чтобы что-то кому-то доказывать, – поставила могучую точку в разговоре Рая, похлопывая по столу полной смуглой ручкой в тонком золотом браслете.

– Так какая у вас проблема? – спросила я мягко. Терять клиента тоже не хотелось. – Может быть, вся наша беседа вообще ни к чему. Есть вещи, которыми мы не занимаемся. Кстати потому, если вам интересно, что эффект от них кажется нам неэтичным.

– Ну, в общем, мне нужны деньги. – Она рубанула воздух рукой каким-то мужским жестом. – Я не собираюсь ходить вокруг да около. У меня есть долг. И я смертельно устала его за собой тащить. Реальных способов избавиться от него у меня на сегодняшний день нет.

– От кого избавиться? – осторожно переспросила я.

– От долга, естественно, – неприятно ответила она. – Какие будут предложения?

– Привлечь деньги можно, – вполголоса произнесла Райка и, оборачиваясь ко мне, сказала: – На растущей луне. Как раз. И ждать не надо.

– Давай, – согласилась я. – Сегодня как раз одиннадцатый день. Лучше не бывает.

– Сколько это стоит? – встревоженно спросила дамочка.

– Явно меньше, чем вы получите потом, – сострила Рая и написала на листочке цену. Впечатленная блондинка уважительно замолчала.

Цены у нас были немалые. Так распорядился Антон.

Мои с ним отношения не претерпели никаких изменений. Он мастерски сделал вид, что между нами не произошло ровным счетом ничего. Я совсем не ожидала от него такой стратегической мудрости. Мне казалось, что уж если про свои промахи он забыть может, то про мои не забудет ни за что. Но, как ни странно, о привороте он тоже не вспоминал. У меня даже закралось подозрение, что он и вправду ничего не помнит. Как известно, лоскутная память – один из верных спутников скрытого алкоголизма.

Что касается дел салона, он долго читал нам лекцию о том, что, заплатив существенную сумму, клиент видит результат даже там, где его нет. И на этом основана вся иллюзия фирменных бутиков одежды и косметических салонов. Где дороже – там лучше. И надо быть идиотом, чтобы эту наработку не использовать. Если ты берешь мало, возникает сомнение: что-то больно дешево, наверное, дрянь какая-то. Такие мысли не должны даже возникать в головах тех, кто пришел за помощью в салон «Ангел&Рая».

Я еще пыталась что-то пропищать про то, что за это вообще денег брать нельзя. Но Райка пихнула меня в бок и сделала страшные глаза. Она-то на все это согласилась не из любви к искусству. Ей очень нужен был дополнительный заработок. А Антон любезно посоветовал мне отделять мух от котлет. И сказал, что я, конечно, могу денег себе не брать. Но ему отдавать выручку обязана.

Блондинка вынула элегантное портмоне и выложила на стол несколько купюр. Рая с невозмутимым видом кассира легко их взяла и сунула в ящик стола. Блондинка необъяснимым образом утратила торжественность лица и жестов. Видимо, ее печалил сам факт расплаты.

– Ну вот, а вы сами… Вы же уже могли кучу денег к себе привлечь… Вы же знаете, как. А что-то не видно.

– Почему же? – улыбнулась Рая, тряхнув изящным браслетом. – Вот вы нам их и отдали. – И увидев, как опешила на секунду клиентка, поспешила добавить: – Вы не волнуйтесь. Мы вас заговорим – и на вас посыплются. Только надо знать, как с темой работать. А то помню, одна умница решила сама себе наколдовать. Вышла ночью на улицу, Луне сто рублей показала и говорит: «Хочу много денег сразу». Так у них на работе потом полгода зарплату не платили. Зато после дали сразу за шесть месяцев. А она до этого светлого дня еле дожила на картошке и кислой капусте. А какие претензии к Луне? Получила все, как заказывала. – И, обращаясь ко мне, сказала: – Давай, Гелка, тащи инвентарь.

Настоящий заговор – процедура небыстрая. Сами заветные слова со всех сторон окружены православными молитвами. Бабка всегда всем говорила, что к темным силам никакого отношения не имеет. И Богородицу просит заговор разрешить и ее, грешную рабу божью, за это простить. Райка в нашем деле была просто сокровищем – все, что нужно было, читала по своей толстой тетради, ничуть не стесняясь, что выглядит как ученица на уроке.

Заговор со всеми своими забавными формулировками на одиннадцатый лунный день читается одиннадцать раз. И это довольно утомительно. Наша дамочка, раба Божья Валентина, была посажена на правое колено. А в левой руке держала три монеты по пять рублей. «Монета за монетку держится, монета монету к себе зовет, в кошелек мой звонкая монета течет. Дело свое запечатаю золотым замком, золотым ключом. Никому ключа к замку моему не подобрать, слова тайного никому не узнать. Придет с полной Луной в мой кошелек рубль золотой». Когда Райка читала седьмой раз, раба Божья Валентина начала лопаться со смеху. Но мы с Райкой так на нее посмотрели, что она притихла.

На столе треугольником расположились иконы. За материальные ресурсы отвечал святой Тит. В полумраке нашей шелковой комнаты горели три свечи. На столе лежал, широко раскрыв пасть, дамочкин кошелек.

Потом монеты со звоном упали на пол. Как и положено, они были брошены левой рукой через правое плечо. Потом мы с Райкой стали скрипеть ржавыми замками, трижды открывая их над монетами и опять закрывая. Заговоренные монетки завязали в платочек. Платочек продернули через дужку закрытого замка. И велели Валентине спрятать их на сорок дней, а потом потратить.

Замок нам нужно было выбросить на первом же перекрестке. А ключ незаметно оставить в церкви.

Райка читать устала. И благодарственную молитву пришлось отчитать мне. Дамочка Валентина ушла от нас присмиревшая и задумавшаяся.

Райка тут же рванула домой, к семье. А я отправилась к своему любимому Владимирскому собору оставить ключ, подать милостыню и уйти, не оглядываясь. Так бабушка учила, чтобы чужие сложности не липли к рукам.

Был чудный весенний вечер. Я вышла из метро. И в ту же секунду, как я ступила на тротуар, на Загородном проспекте зажглись желтые огни. Если фонарь надо мной гаснет – этого я не люблю. Значит, что-то обязательно будет не так. Когда же вся улица загорается будто только для меня – это хороший знак.

Синее с золотом – классика. Ярко-синее небо и желтые фонари.

Желтый Владимирский собор стоял, устремившись в небо, как ракета на Байконуре. Дежурные нищие сидели на своих обычных местах.

Я зашла в церковь. Поднялась по лестнице. Здесь никого не было. Я вынула из кармана ключ от замка и протянула руку к почти неприметному деревянному карнизу. Пристроила ключик туда и медленно спустилась вниз.

Вышла, приготовив в руке мелочь. Сразу же бросила ее в стакан сидящей на ящике старухи. «Дай Бог тебе здоровья!»– пропела старуха, перекрестившись. Не глядя на нее, я пошла все быстрее и быстрее к Невскому.

– Ангелина? – удивленно сказал позади ужасно знакомый голос.

Сердце ухнуло в желудок, а душа трусливо свернулась в области пяток. Я споткнулась. Только не оглядываться! Это наваждение! Нельзя поддаваться.

– Ангелина! – настойчиво позвало мое горько-шоколадное прошлое.

Я приостановилась, борясь с желанием немедленно обернуться и посмотреть. Я уже готова была послать все магические предрассудки с причудами куда подальше, но сами собой вспомнились гниющие в моих руках яблоки. Тот, кто читает об этом в книжках, может сомневаться. Удобно – верить. Неудобно – забыть. Но как могу об этом забыть я? Ведь я это видела своими глазами.

Невероятным усилием воли заставила себя почти что побежать вперед.

– Эй! Серафим! – я уловила в оставшемся позади голосе легкую досаду.

Я уходила все дальше от места заветной встречи. Я шла, как солдат в атаку – через «не хочу». И все еще хотелось обернуться. Желание зудело, как комариный укус в ночи.

Временами мне казалось, что он идет за мной. Только далеко-далеко позади. Мне хотелось, чтобы так было. Я мечтала, чтобы он догнал и закрыл мне глаза ладонями. Я мечтала, как романтичная барышня прошлого века. И сама же смеялась над собственной наивностью.

Конечно, надо было быть полным идиотом, чтобы бежать за мной, догонять и навязывать свое общество после такой недвусмысленной реакции с моей стороны. Надо совсем уж не иметь собственной гордости, чтобы идти за тем, кто так явно не хочет на твой зов откликаться. Я представила, как мое поведение выглядит со стороны.

Я шла пешком до самого дома. Весенний воздух сводил с ума. Я кусала губы, а глаза мои, естественно, наливались слезами.

Единственное, что меня утешало, – он не забыл, как меня зовут.

Взлетная полоса

Сергей Шелест во всем тяготел к квадрату. И смотрелся на фоне лилового шелка, как танк в «веселом доме». Теоретически круглая голова на практике выглядела как сглаженный куб игральной кости. Торчащий ежик густых жестких волос напоминал декоративный куст, искусно выстриженный прямыми углами. Номенклатурный пиджак с натягом обнимал мощную грудную клетку. Даже глаза скучного серого цвета были похожи на кнопки с клавиатуры компьютера. И этот ходячий шкаф был мужем коварной красавицы Тамары Генриховны Шелест!

Задача, которую поставил передо мной Антон, казалась мне трудновыполнимой. Что бы ни показывала мне Книга перемен и астропрогноз на ближайшие дни, я должна была убедительно врать, что сделка, которую он на днях собирается заключить, обернется для него крупной прибылью. Речь шла, естественно, о продюсерском центре Антона Дисса.

Поверившая в меня Тамара Генриховна каким-то особым образом повлияла на трезвомыслящего мужа и убедила его прийти ко мне за советом и прогнозом по бизнесу на ближайшее время.

– Ну… Так сказать… Что день грядущий нам готовит? Что можете мне, Геллочка, предсказать? Дел много. Но какое выгорит, а какое нет – бабка надвое сказала. А вы что скажете? И это вообще как… Сбывается?

Видно было, что чувствует он себя в салоне «Ангел&Рая» неловко. В его присутствии я ощущала себя клиентом, а не хозяйкой. Неловкость его тут же передалась мне, хотя в этот день я была одна и Райку не вызывала.

К тому же очень мешало знание того, что в ящике у меня лежит работающий диктофон, который я попросила Виталика Саца оставить мне вместо гонорара за интервью. Все вопросы, которые старался корректно сформулировать Шелест, записывались и должны были попасть на прослушивание к Антону. И все мои ответы, естественно, тоже. Это нервировало. Брошенные Шелестом монетки сложились в злосчастную гексаграмму номер сорок один, которой я сама боялась как огня. Книга перемен взывала к крайней осторожности в контактах с людьми. Предупреждала черным по белому о том, что клиента собираются использовать. Советовала ему уйти в тень. Но вместо этого я должна была прочитать Шелесту другую гексаграмму, оптимистичную и позитивную. «Беритесь за все, что предлагает вам судьба. Удача на вашей стороне…» и так далее и тому подобное.

Астропрогноз был более нейтральным, но никаких феерических успехов на ближайшей неделе у Сергея Петровича не намечалось. Мне и тут пришлось прибавить от себя – со сделок, заключенных на ближайшей неделе, начнутся долгосрочные проекты, которые окажутся весьма перспективными и в будущем принесут немалые дивиденды.

Шелест слушал, склонив голову к правому плечу, и постукивал карандашом по столу. Если так он слушает своих партнеров на переговорах, то можно представить, как все они дергаются в ожидании его вердикта. Понять, что он думает, мне лично было не по силам. Видимо, поэтому Антон так с ним возился и пользовался такими странными методами.

Утверждать, что врать я не умею, я не буду. Потому что это не так. Я вру, и довольно правдоподобно. Но вру я обычно тогда, когда, кроме меня, это никого не касается. И, ей-богу, особых угрызений совести не испытываю, потому что сама верю в собственную ложь.

Но с Шелестом я намучилась ужасно. Вся покрылась испариной и поклялась больше такими делами не заниматься и выставить Антону ультиматум.

Если Шелест на самом деле мне поверил, то Антон должен был получить большие финансовые вливания в свой новый проект. А я -процент от сделки. Так обещал мне Антон. Но я уже готова была от всего отказаться. Потому что боялась, что Книга перемен, использованная в корыстных целях, перестанет в моих руках работать. Ведь в ней было написано – книга ответит, только если помыслы чисты.

– Ну добро, добро… – снисходительно сказал Шелест в завершении сеанса. И по его реакции мне было непонятно, доволен он или нет. – Поглядим, что к чему.

– Как поживает Тамара Генриховна? Как Эдик? – спросила я, чтобы поддержать светскую беседу.

– Ничего. Понемножку. К конкурсу готовятся. В Швейцарию уезжают.

– А как Эдик сыграл на конкурсе Чайковского? У меня было столько работы, что я даже Тамаре Генриховне позвонить не успела.

– Лучший среди худших Эдик на конкурсе, -неприятно усмехнулся Шелест.

– То есть…

– Первые три премии не присудили никому, – неохотно проворчал Сергей Петрович. – Такого еще не было. Эдька первый. Но премия у него четвертая. А это так – мелочь. Будет теперь биться в Лозанне.

– Ну, он же молодой еще. У него все впереди, – доброжелательно сказала я и тут же подумала о том, что вот у Туманского конкурса Чайковского уже не будет. – Привет передавайте Тамаре Генриховне.

– Передам, передам… Тамара вам, Геллочка, тоже передавала. И кстати, просила ей позвонить. Хорошо, что не забыл, – сказал Сергей Петрович, с трудом разворачиваясь в нашей крохотной прихожей, словно крупногабаритный джип.

Антону мне нужно было позвонить сразу после ухода Шелеста. Я начала с главного, чтобы Антон не успел меня сбить с мысли.

– Ему я сказала все так, как ты просил. Но сделка касается вас обоих. А потому хоть тебе-то я могу сказать правду. Подумай еще раз двадцать. Все говорит о том, что хорошего из этого ничего не выйдет.

– Учту, – отрывисто ответил Антон и повесил трубку.

На работе у него дым стоял коромыслом. И длинные беседы вести было некогда. Что ж, ультиматум пришлось оставить на потом.

Клиентов на вечер не было записано никаких. Я уже собиралась уходить, когда в дверь салона позвонили. На пороге стояла раба божья Валентина.

– У вас что-то случилось? – спросила я обеспокоенно, потому что взгляд у нее был какой-то шальной.

Она стояла на площадке и не входила. Пальто расстегнуто, волосы неаккуратно разбросаны по плечам.

– Девочки… – пропела она совершенно пьяным голосом. – Хорошие вы мои! Дайте-ка я вас расцелую! – И она неадекватно крепко схватила мои щеки в ладони и поцеловала в засос мои губы.

Я попыталась вырваться. Но она была сильная, как мужик. Оторвавшись от меня, она радостно улыбнулась и, решительно отстранив меня с дороги, прошествовала в глубь салона. Я вытерла губы ладонью. Вот зараза, на губах так и остался навязчивый ягодный привкус.

– А где ж все? – спросила она меня, недоуменно разводя руками.

– А никого нет. Я уже ухожу. Салон закрываю, – сдержанно ответила я. – А что, собственно…

– Девчонки! – Она продолжала называть меня в множественном числе, как настроилась изначально. – Вы просто себе не можете представить! Бабок – за…сь! Играла до утра. Думала кранты. А утром – бац. Ва-банк! У меня ж теперь денег до пупа и больше! Милые вы мои! Давайте еще разок, колданите, а? – заискивающе заглянула она мне в глаза.

Только бы целоваться опять не полезла!

– Валечка! Мы очень за вас рады! – я изобразила рукопожатие двумя своими руками. Ей жать руку не хотелось. – Но дело в том… Только не расстраивайтесь. Заговор на деньги можно делать только один раз в году. Иначе он не сработает. Так что придется подождать.

– Да кто сказал? – добродушно не поверила мне она. – Что за бред? Ну что вам, жалко, что ли? Я заплачу по двойному тарифу! Да что там… По тройному!

– Дело не в этом. Так вы можете вообще все потерять, – попыталась объяснить я.

Но она расхохоталась, закинув голову назад, и закончила руладу фольклорным визгом. Да. Везет мне в последнее время…

– Ну ладно, – по-пьяному беззлобно обиделась она, пойду к другим. Они мне сделают. Бабки есть – теперь все мне сделают. А ты давай… как хочешь… Раз в год… да… Конфетки вам, дурам, принесла. На, заешь уход клиента к конкурентам.

– Благодарю, – я взяла коробку.

А Валя удалилась, склонив голову к плечу и манерно вертя кистью в такт воображаемой музыке. Я торопливо закрыла за ней дверь. И бросилась к окну, раскрыла лиловые шторы и на всю ширину распахнула форточку. В коридоре остался навязчивый запах ее духов, противной помады и алкоголя. Я еще раз старательно вытерла губы. Надо будет Райке позвонить, рассказать, каких результатов мы добились буквально с лету.

Надо же… Выиграла в казино. Жаль, не попросила ее оставить запись в книге отзывов. Все же хотят документальных свидетельств состоявшегося чуда. А вот опять не получилось.

Новой волной вернулся вкус помады. Бедные мужчины. Никогда не буду красить губы.

Я набирала воду в новенький красный электрический чайник и представляла, как буду загадочно курить и стряхивать в окно пепел. Туманский скажет мне: «Спасибо тебе за все». А я ему небрежно отвечу: «Да на здоровье».

– От любви до ненависти действительно один шаг? – задумчиво спросила я Лилю.

– Ну в общем да. Даже шага делать не надо. Это две стороны одной медали. Только это касается не всякой любви, – уверенным тоном объяснила Лиля, нарезая на доске морковку.

– А какой? – я включила чайник и тюкнула вилкой по яйцу.

– А что такое любовь? – спросила меня Лиля и забросила морковку в кастрюлю. – Можешь объяснить?

– Любовь – это когда…

– Ну ты как ребенок, – рассмеялась Лиля. – Дети так всегда объясняют. У меня вчера шестилетняя девчонка с матерью на приеме были. У нее все «когда». Душа – это когда человек умирает, а она улетает. Совесть – это когда хочешь сделать плохо, а не делаешь. Между прочим, это признак инфантилизма.

– Это плохо? – спросила я удивленно, взбалтывая яйцо с сахаром.

– Мужчинам нравится… – неопределенно ответила Лиля, снимая шелуху с лука. – Так что там у нас с любовью?

– Любовь – это чувство. Когда все в человеке нравится, – улыбнулась я. Без «когда» у меня опять не получилось. И мука опять размешивалась комками.

– А бывает так – все в человеке нравится, а любви нет?

– Ну вообще-то да. Бывает. Нет, любовь – это когда таешь, краснеешь и слабеешь.

– Нет, Гелка. Это – не любовь. Это гипертонический криз.

– Если честно, то сейчас мне кажется, что любовь – это когда хочешь заставить другого страдать так, как он заставил страдать тебя.

– Слушай, а ты вообще-то кого-нибудь когда-нибудь любила? – подозрительно спросила Лиля, застыв с ножом в руках.

– Не знаю, – ответила я честно и полезла в шкафчик за содой. – Боюсь, что по-настоящему нет.

– И напрасно! – по своему обыкновению сказала она, разрезала луковицу и стала быстро ее шинковать.

– Так что такое любовь, по-твоему? – уксус с шипением залил соду.

– Любовь, Гелка, это зеркало. И чем красивее в нем твое отражение, тем больше тебе это зеркало нравится. Любовь – это жуткий, махровый эгоизм.

– Да? А я думала – наоборот.

– Все думали наоборот. И пролетели, – Лиля горестно смахнула слезы тыльной стороной руки.

– Нож под холодную воду подставь. Плакать не будешь, – посоветовала я.

– Да я не от лука…

– Тогда рецепта нет, – философски заметила я.

– А тот мужик, что к тебе приходил, ну, стриженный под ноль, – он что?

– Он – ничего. Он на тебе жениться, между прочим, хотел, – ответила я и усмехнулась.

– То есть? – оживилась Лиля.

– Ну он сказал, что ты просто чудная женщина и он женится на тебе на досуге. Сказал, что ему нужен психоаналитик. И я с ним совершенно согласна.

– А у тебя с ним что? – невзначай спросила польщенная Лиля.

– У меня с ним работа, – оладьи румянились на сковородке.

– И больше ничего?

– Давно ничего.

– И напрасно! – поставила печать Лиля.

Я пожала плечами и удалилась в свою комнату с новым чайником в одной руке и миской с оладьями в другой.

Тамара Генриховна озадачила меня сразу и всерьез.

– Геллочка, фокус надо повторить, – сказала она в телефонную трубку таинственным тоном заговорщика. – Конкурс в Лозанне на носу. Эдик очень нервничает.

– Тамара Генриховна, какой именно фокус вы имеете в виду?

– Надо убрать Туманского, – проворковала она с нажимом.

– Он уже в строю? – спросила я с замиранием сердца.

Мне было не с кем о нем говорить. А теперь оказалось, что справляться с собой трудно. Стоя в сумрачном коридоре квартиры, я покраснела, как ложный белый гриб на срезе.

Новая проблема. Хорошо, что Тамара Генриховна меня в тот момент не видела. Иначе бы точно заподозрила неладное.

– Да. Он тоже собирается на конкурс. Гелла, надо что-то делать.

– Видите ли, Тамара Генриховна, – начала я решительно, – боюсь, что помочь вам ничем не смогу. Больше я такими вещами не занимаюсь.

– Геллочка, детонька! Что вы такое говорите? – ласково упрекнула меня Тамара Генриховна. – Лапонька моя! Какими такими? Вы ведь делаете благородное дело – помогаете моему сыну. Или мы вас обидели деньгами?

– Нет, с деньгами все в порядке. Спасибо. Но это слишком сильно. Это может ударить по мне и по вам рикошетом. Нет, Тамара Генриховна. Боюсь, что на этот раз нет. Извините.

– Вы меня очень огорчили, Гелла. Если передумаете – пожалуйста, позвоните. Я бы вам хорошо заплатила.

Я долго не могла успокоиться. Я стояла у окна в своей комнате и смотрела на светлые перламутровые крыши. Вместо изъеденной коррозией зеленой крашеной крыши дом напротив сверкал новеньким серебряным кровельным железом. На дворе уже было почти лето. Май в самом разгаре. Темнеть перестало. И теперь даже поздним вечером вид из моего окна таял в белесой дымке.

Так что же я сделала? Неужели я сказала решительное «нет»? И я ли это?

…Антон позвонил в половине первого ночи. Я уже давно спала. В мою дверь сердито постучала выскочившая на звонок Лиля.

Я стояла в коридоре босиком, мне дуло по ногам и я ничего не соображала.

– Ты чего так поздно? – сонно спросила я. – Случилось что-то?

– Нет. Если не считать того, что ты позволяешь себе отфутболивать самых важных моих клиентов, – голосом народного обвинителя начал Антон.

– Давай без задачек на сообразительность. Я сплю вообще-то.

– Тамара Генриховна Шелест, – сказал он для меня, непонятливой, почти по слогам, – жаловалась, что ты ее бортанула. Просила уговорить тебя полететь с ней в Швейцарию. За ее счет.

– Мне она ничего такого не предлагала, – сказала я, слегка опешив.

– Ты что, Лина, не в себе? Мне действительно уговаривать тебя ехать в Швейцарию на халяву? – недоумевая, спросил Антон.

– Ну попробуй, – неуверенно предложила я.

– Я уже отдал ей твой загранпаспорт. Так что летишь в следующую субботу.

– Это в твоем стиле. Да уж, уговорил.

– Вот и славно. – И разговор со мной был закончен.

Надо ли говорить о том, что больше заснуть в эту ночь мне так и не удалось. Увидеть Туманского… Попасть за границу, да еще в Швейцарию, где говорят по-французски. А неблаговидные задачи – бог с ними. Можно сделать вид. Я ведь не снайпер, работающий на поражение. Так… создам иллюзию.

В день отъезда ранним майским утром Тамара прислала за мной белую «Тойоту» с правым рулем. Мне пришлось сесть с левой стороны от шофера и смотреть вперед, как будто машину веду я. Этот пустяк показался мне важной подсказкой судьбы – бери все в свои руки. Рули. Во всяком случае, мне хотелось это понимать именно так. Возможны были и другие варианты. Ну например, мне только кажется, будто бы я управляю своей судьбой. А на самом деле, рулит ею кто-то совсем другой. И так далее и тому подобное.

На залитой первыми лучами солнца улице Советской машина остановилась. Из подъезда, где мне уже приходилось бывать зимой, вышли Тамара Генриховна в чем-то по-европейски светлом и непризнанный гений Эдик Шелест с виолончелью в футляре.

Я выбралась из машины, чтобы познакомиться с подопечным. Его я видела впервые. Эдик представлял собой точную копию Шелеста-старшего: те же квадратура и объемная голова, тяготеющая к параллелепипеду. Только глаза у него были от матери – бирюзовые. Но как-то не слишком ему шли, как бирюзовые серьги начальнику транспортного цеха. Он протянул мне влажную холодную ладонь человека, находящегося на грани нервного срыва.

– Эдуард, – представился он и вежливо улыбнулся.

А вот улыбка у него оказалась хорошая – задорный изгиб уголков рта кверху. Такие улыбочки рисуют обычно в детских книжках.

В аэропорту «Пулково-2» Эдик первым делом отправился сдавать виолончель в багаж, оформляя ее как особо ценный и хрупкий груз.

Мы ждали его посередине зала регистрации. Вопросов у меня было гораздо больше, чем ответов. Но я понадеялась на русское «авось». Выплыву. Поймаю течение. Как-нибудь справлюсь.

Тамара раздражала меня беспрерывным потоком речи. Мне так нужно было оглядеться! Я кожей чувствовала, что настает мое время и тратить его на пустую болтовню никак нельзя. Я поддакивала и вежливо улыбалась, но сама то и дело глядела по сторонам.

– Скажите, Тамара Генриховна, – умудрилась я вклиниться в паузу между ее тирадами. – А в каких вы отношениях с Туманским? Он ведь, наверное, тоже может лететь нашим самолетом?

– Естественно, мы в нормальных отношениях, – театральным шепотом сказала Тамара и выразительно посмотрела на меня своими голубенькими глазками.– Пройдем мимо – поздороваемся. Он уже давно здесь.

– Здесь? – ужас мой, наверное, надо было слегка поубавить, но от неожиданности я не успела.

– Да что вы, Геллочка, так переживаете. Мы же в цивилизованном обществе. Мир искусства – это террариум, где все улыбаются друг другу. У этой игры есть свои правила. Не нервничайте так. На вас же не написано, каким родом деятельности вы занимаетесь.

– Давайте будем считать, что я журналистка, – заговорщицки прошептала я ей.– Я сама в это поверю, и мне психологически будет намного легче. Договорились?

– Как вам будет угодно. Я предпочла бы считать вас личным психологом Эдика. Я должна вам сказать, что сына моего окружают влиятельные…

– Давайте все-таки журналистом, – я позволила себе прервать ее высокопарную речь. Ври-ври, да не завирайся. Была журналистка, теперь психолог. Нет, я журналистка, и точка. Хоть пытайте.

– Ну хорошо, хорошо, – неохотно согласилась Тамара Генриховна, недоумевая по поводу моего ажиотажа. – Так вот, сына моего окружают…

Дальше я уже не слушала. Где она его видела? Вертеться в разные стороны я позволить себе не могла. Спина стала деревянной, шея каменной.

Паспортный контроль мы прошли быстро. Эдик тут же отправился в роскошный магазин дьюти фри. Тамара Генриховна бросилась за ним и попыталась увлечь меня за собой. Но никакие витрины меня сейчас не привлекали. Я пошла прямиком в заветную дверку с женской фигуркой. Здесь было мое временное убежище. Стоя перед зеркалом и уже в пятый раз намыливая руки, я пыталась восстановить душевное равновесие.

Усилием воли я заставила себя не морщить лоб и не сводить брови в гримасе беспокойства и приветливо улыбнулась себе в зеркало. Примерно так я должна буду повторить это в нужный момент. С чувством собственного достоинства, но без тени оскорбленной добродетели.

Я разгладила воротничок и без того отглаженного сиреневого пиджачка. Аккуратно собрала волосы в хвост сиреневой шелковой резинкой. Поправила на плече сумочку с документами и вышла в зал ожидания, как в открытый космос.

Эдик и Тамара Генриховна замахали мне рукой. В очереди на посадку мы оказались первыми. Назад я не оборачивалась, хотя временами мне казалось, что на затылке у меня вот-вот откроется третий глаз, так он был мне сейчас нужен.

Приветливые стюардессы цюрихского рейса указали нам места. Самолетик «Ту-154» был небольшим, с каждой стороны от прохода по два кресла. Тамара Генриховна и Эдик, естественно, сидели вместе на два ряда ближе к кабине, чем я. Мое место было у иллюминатора. Я аккуратно подтянула на коленях сиреневые брюки, устроилась поудобнее и стала смотреть в окно, старательно не обращая внимания на тех, кто медленно двигался по проходу.

Летное поле терялось в утренней дымке. Самолетов вокруг не было вовсе. То-то, наверное, удивляются пассажиры европейских рейсов. Куда прилетели? Что за глушь? Я прилипла лбом к стеклу.

Кресло рядом вздрогнуло. Места сразу стало меньше. Я прижала колени к округлому боку самолета, осторожно откинулась на спинку кресла и слегка повернула голову. Мне показалось, что самолет, еще не поднявшись в небо, уже падает в воздушную яму. Мой сосед вынул из кармана часы на цепочке, щелкнул крышкой и убрал их обратно. Лица его не было видно за блестящими прядями черных волос. Он быстро убрал их за ухо. И, повернувшись ко мне, сказал на мучительных для меня частотах:

– Ну, здравствуй, честнейшая Херувим…

– Полагаю, что это случайность? – с достоинством ответила я.

– Каждая случайность – хорошо подготовленная закономерность, – и, скользнув взглядом по моим сиреневым брюкам, сказал: – Ремень пристегни.

Кажется то, что со мной происходило, Лиля назвала гипертоническим кризом. Судя по всему, так оно и было, потому что в этом болезненном состоянии ремень мне найти не удавалось. Его как будто и не было никогда у кресла, которое выбрало для меня судьба.

Туманский коротко выдохнул, повернулся и, касаясь моей щеки головой, совершил неожиданный для меня маневр – обеими руками забрался под мою попу, вытянул из-под меня оба края ремня, уменьшил их раза в два, по-хозяйски защелкнул на мне пряжку, как строгий ошейник на собаке, и откинулся на спинку своего кресла.

– Как рука? – заботливо спросила я, рассматривая его новое, лишенное небритости лицо.

– Вашими молитвами… с иронией ответил он, глядя на меня двухцветными глазами. На этот раз мне показалось, что глаза его – дремучий лес, среди ветвей которого проглядывает заветный огонек.

Но тут впереди привстала и оглянулась Тамара Генриховна. На лице ее, как на экране, промелькнул целый видеоклип. Глаза расширились, она уже собиралась сделать мне какие-то предостерегающие знаки, но вместо этого сделала умильно-приветливое лицо и почтительно кивнула. Я покосилась на Туманского. Он сдержанно кивнул ей в ответ. Тамара Генриховна все никак не могла исчезнуть за спинкой своего кресла. Она растерянно смотрела то на меня, то на Туманского, не очень понимая, надо ли ей что-то предпринимать или ничего страшного не происходит.

Я сделала равнодушное лицо и повернулась к окну. И с облегчением вздохнула только тогда, когда к Тамаре подошла стюардесса и вежливо попросила ее сесть.

Самолет выехал на взлетную полосу, подрагивая всем телом на неровностях асфальта. Нервно запели турбины. Начался разбег.

– Девушка, вы тоже летите в этом самолете? – вполголоса спросил Туманский.

Самолет оторвался от земли. Я вжалась в кресло.

– Кажется, лечу, – ответила я шепотом, крепко упираясь ногами в пол. Так казалось надежнее.

Самолет набирал высоту тошнотворными ступеньками, периодически падая в невесомость. Очень захотелось вцепиться не в подлокотник кресла, а в крепкую руку моего соседа. Я с силой зажмурила глаза. Память услужливо выдала полное реализма воспоминание о прикосновении. Левая рука виолончелиста способна лишить жизни двумя пальцами. Или это мое чисто субъективное впечатление…

– Что, страшно? – донесся до меня сквозь шум в ушах далекий голос Туманского. – Не бойся. Если умрем, так вместе!

Я открыла глаза и, бессильно перекатив голову, молча на него посмотрела. Видимо, взгляд мой был красноречивее слов, потому что он быстро сказал:

– Да не умрем, не умрем, – и успокаивающе похлопал железной ладонью по моей скрюченной руке. – Расслабься, Серафим. Сейчас поедем, как по рельсам.

– Я как подумаю, что подо мной пустота… – я глубоко вдохнула. – Дурно становится.

– А ты не думай. Лучше расскажи мне, зачем ты летишь в Швейцарию, – предложил он. – Ты ведь на конечной выходишь? Так?

– Меня послали, – ответила я кратко, потому что от воздушных ям почти забыла свою легенду.

– Кто посмел? – едва заметно улыбнулся он.

– «Невское время», – ответила я, собравшись с мыслями. – Конкурс в Лозанне освещать.

– Да? – вежливо подивился он, заинтересованно рассматривая спину проходящей мимо стюардессы.

– Да, – ответила я с вызовом.

Он не отрываясь смотрел в проход.

– Наверное, интервью твое сильно понравилось, – с едва заметной издевкой заметил он, – раз так далеко послали.

– Возможно, – ответила я кратко. Обсуждать интервью и метод его получения мне не хотелось.

– Знаешь, Серафим, – он повернулся ко мне и серьезно сказал: – А я тебя искал.

– Да? – невинно хлопнула я глазами. – Зачем?

– Очки хотел отдать. Ты их у меня забыла. Только вот беда – в «Невском времени» о тебе никто слыхом не слыхивал. Что скажешь?

– Скажу, что я внештатный корреспондент, – уверенно ответила я, потому что к этому вопросу заранее была готова. – У меня есть работодатель. Главное, чтобы обо мне знал он.

Только и всего. – И с правдивым удивлением спросила: – А интервью свое в газете ты разве не читал?

– Нет. Не читал, – в тон мне ответил он. – Журналисты, к твоему сведению, о выходе интервью обычно сообщают тому, кто его давал. Только и всего. Учти на будущее. Тебе, как я понимаю, у Шелеста еще интервью брать.

Как настоящая рыба, я хватала губами воздух, так и не придумав, что сказать. Самолет уже давно набрал высоту. А за нашей беседой я даже не заметила, когда мы перестали нырять в воздушные ямы. Мне казалось, что я набираю высоту в личном, автономном режиме.

Когда в проходе показалась Тамара Генриховна, я вздрогнула от неожиданности.

Туманский закрыл глаза и, кажется, собирался спать. Это было так чудовищно несправедливо, что я заерзала в кресле и расстегнула ремень, который стеснял меня в движениях.

Тамара Генриховна с любезнейшей улыбкой склонилась над нами.

– Ну как вы, Геллочка? Такой тяжелый подъем. У Эдика уши заложило.

– Надеюсь, не навсегда, – Туманский открыл глаза.

– А вы как, Володенька?– не замечая иронии, спросила она.

– Со слухом все в порядке. Вот поспать бы полчасика… – ответил Туманский мечтательно.

– Геллочка, познакомьтесь, это Владимир Туманский, мой самый любимый музыкант, -лучезарно улыбнувшись, сказала Тамара Генриховна, сразив меня наповал степенью своей искренности. Отставать нельзя, подумала я. -А это Гелла…

– Гелла? – приподнял брови Туманский. – Как мило…

– Переводчица, журналистка и многое-многое другое, – Тамара Генриховна многозначительно закатила глаза. Она играла на грани фола.

– Очень приятно, – изобразила я полный восторг.

– Взаимно, – галантно ответил Туманский.

– Володенька, хотите с Эдиком посидеть, поговорить… – ласково предложила бдительная Тамара Генриховна.

– Спасибо, – благодарно сказал Туманский. – Но мне бы поспать.– И добавил, как я полагаю, лично для меня: – А спать-то мне все равно с кем.

Тамара Генриховна откланялась и, успокоенная, ушла.

Это ж надо! Он нагло закрыл глаза, скрестил на груди руки и явно намеревался остаток пути проспать. А я все сидела к нему вполоборота и глядела. И единственная мысль крепла во мне и побеждала – влюбить до смерти и бросить. Я все ради этого сделаю! Ему все равно с кем спать… Ну надо же!

– Ангел мой, хватит на меня смотреть, – не открывая глаз, сказал он. – Не все мне равно. Иначе пошел бы спать с Шелестом.

Шестикрылый Cерафим

Он действительно проспал полтора часа, честно провалившись в неведомые мне дали. Сначала я неотрывно смотрела в окно и ругала себя за то, что моему сказочному обществу мужчина предпочитает здоровый сон. Можно было, наверное, придумать что-то экстравагантное и заставить его говорить со мной всю дорогу. С толком использовать отпущенное время. Ведь полтора часа рядом с Туманским на дороге не валяются. Но и будить его мне тоже было жалко.

Потом, боясь потревожить его резким движением, я осторожно оглянулась, засмотрелась и подумала, что полтора часа рядом со спящим Туманским тоже кое-чего стоят. И не смогла удержаться от сознательного мазохизма – я разглядывала его и напоминала себе чуть ли не словами: это тот самый мужчина, с которым у меня все было так, как ни с кем и никогда. Но мне нельзя расслабляться. Я должна сделать так, чтобы он тоже почувствовал про меня что-то особенное… А потом бросить.

Я напоминала себе кошку, запущенную в чужой дом. Кошка осторожно принюхивается, боится сделать неосторожный шаг, пугается любого движения, пригибается к полу. Так и я, вытянув шею, перепрыгивала глазами с его темных ресниц на губы, со свежеподстриженных волос, теперь немного не достающих до плеч, на сильную шею. Осторожно заглянула за ворот полосатой рубашки, пытаясь разобраться, где тут живет его горько-шоколадный голос. И не была уже так уверена в том, что бросать его обязательно. Бросить ведь можно в любой момент -раньше, позже. Зачем торопиться?

Собственно, о чем это я? Бросить? Бросить можно только то, что имеешь. Для начала неплохо было бы иметь. Может, я вообще все это себе придумала? И не было ничего – ни громадной овчарки, ни кофе, ни снега, ни полного взаимопонимания без слов.

Голова стала тяжелой, глаза устали. Мне самой захотелось уснуть. Но не просто так, а на его плече, которое как раз было совсем рядом. Я еле удержалась, чтобы этого не сделать. Вот уж довспоминалась, нечего сказать. До полного отклонения от заданного курса.

К счастью, самолет в это время начал снижаться. Я долго готовилась, прежде чем прикоснулась к его руке. Теперь у меня было полное право его разбудить.

Он проснулся раньше. Я успела только воровато отдернуть руку, как будто собиралась украсть у него бумажник. Почувствовала себя крайне неловко. Но он ничего не сказал. А скорее всего, просто не заметил. Вид у него был мрачноватый. Возвращение к жизни давалось ему с ощутимым трудом.

Приземлились мы почти незаметно. Или это мне просто так показалось, потому что до самой последней минуты я напряженно ждала, что он мне что-нибудь скажет. Но он, по-моему, вообще забыл, что мы знакомы.

Самолет окончательно остановился. Туманский встал, потянулся и полез за своей сумкой на полку. А в это время Тамара Генриховна ринулась ко мне и потянула за собой, наскоро попрощавшись с Туманским за нас обеих. Она утаскивала меня по проходу, как мать свою загулявшую дочку. Я обернулась, но за толпой, высыпавшей в проход, его уже не увидела.

За границей я оказалась впервые в жизни. Но, честное слово, меня ничего не впечатлило – ни длинный гофрированный коридор, ведущий от двери самолета в аэропорт, ни молниеносная процедура паспортного контроля, ни приветливые лица швейцарских служащих. Я попала в Швейцарию совершенно не в том настроении. Я была под другим впечатлением. И в душе моей висела табличка «Занято».

Из Цюриха в Лозанну мы добрались на поезде всего за два часа. Что представляет собой Эдик, узнать мне пока что не представилось возможным. Он все время самозабвенно читал какую-то книгу, экстравагантно завернутую в газету.

Тамара Генриховна мешала. Мешала вспоминать. Мешала думать. Мешала чувствовать. Мне нужно было побыть одной. Но Тамара Генриховна погружаться в самосозерцание не давала.

В миниатюрной гостинице «Эльбаз» на узенькой улице Сен-Мишель меня ждало жестокое разочарование. Две недели мне полагалось прожить в одном номере с Тамарой Генриховной. Отсутствие покоя, свободы и одиночества было мне гарантировано.

– Геллочка, действовать надо немедленно. Первый тур начинается завтра. Эдик нервничает. К инструменту около двенадцати часов прикасаться нельзя вообще. Перемена климата, влажности, температуры. Он бы позанимался. Это всегда его успокаивает. – Она озабоченно покусывала губу и смотрела не на меня, а как-то перед собой. – Но надо ждать. Это вынужденное бездействие всегда его ужасно выматывает. Надо как-то договориться, может, в день прилета брать инструмент напрокат. Хотя бы на день…

– Тамара Генриховна, вы мне только скажите: действовать немедленно – это как? – Из потока ее речи мне сложно было понять, чего она от меня хочет. – Мне насчет инструмента пойти договориться? Вы это имеете в виду?

– Надо чем-то его порадовать… Вы уж подумайте, что бы это могло быть, – совсем запутала меня Тамара.

– Порадовать? – озадаченно переспросила я. Мне совсем не нравилось, что я выгляжу непроходимой тупицей. Хотелось хватать все на лету, чтобы осталось время работать на два фронта. – Может быть, пока у него нет репетиций, я заговорю его на удачу?

– Видите ли, Геллочка, – задумчиво ответила Тамара Генриховна, совсем не восторженно реагируя на мое предложение. – Эдик просил по возможности его не трогать. Если бы вы могли так, как в прошлый раз… Без лишних хлопот. Заочно.

– Я могу погадать вам на рунах, – ответила я, чтобы сбить ее с прямого курса. – И Эдику это могло бы быть интересно. Это быстро, но проясняет ситуацию прекрасно.

– Эдика мы с вами трогать не будем. Он просил. А я послушаю… – решила Тамара Генриховна. – Хотя мне ситуация ясна. Нужно действовать решительно.

– А что, кстати, Эдик все время читает? Какой-нибудь детектив? – доброжелательно спросила я, в который раз увиливая от темы разговора.

– Нет, не детектив, – медленно ответила Тамара Генриховна, странно на меня глядя.

Мне стало ужасно неловко, как будто я спросила, как чувствует себя покойный.

– А что же? – осторожно переспросила я.

– Эдик штудирует партитуру, – торжественно ответила Тамара Генриховна. – Все полагаются на память пальцев. А он прибавляет к этому мощную зрительную память. Если собьется, перед глазами всплывают ноты. Это обычный для музыканта страх. Только Эдик относится к этой проблеме серьезно.

– А… – протянула я с пониманием. – Конечно. Конкурс. Я бы ни за что не выдержала такого нервного напряжения. Это точно. Я и перед обычными экзаменами с ума сходила…

– Он не сходит с ума, – строго оборвала меня Тамара Генриховна.

– Да. Конечно, – с готовностью согласилась я.

– Никогда так не говорите! Просто он хочет себя подстраховать.

– Конечно, подстраховать.

Тамара Генриховна принялась нервно раскладывать по всему номеру многочисленные вещи и вещички. Заполнять шкаф до отказа.

Раскладывать в ванной пузырьки и баночки с антивозрастной косметикой.

Мне ничего не оставалось, как заняться тем же. Делить одну комнату с абсолютно чужим человеком – испытание не из легких. Вещей у меня было совсем немного, и Тамаре Генриховне я проигрывала. С первого взгляда было понятно, что в номере живет она. А я так… приживалка.

Классическая музыка, как проинструктировала меня за пару дней до вылета Тамара Генриховна, требует классического гардероба. Публика на конкурсе – вся в черном. Я попыталась было найти что-нибудь подходящее в магазинах, но попытка провалилась. Все то черное, что мне удалось найти, безбожно отдавало борделем – корсеты, бретельки и кружева. Мне же нужно было вечное «маленькое черное платье», строгое и обворожительное.

И теперь я вешала его в шкаф рядом с пафосными нарядами Тамары Генриховны. Маленькое черное платье я пошила за один день по гениальной выкройке из журнала «Бурда». Пришлось вспомнить позабытые навыки кройки и шитья. Короткий рукав. Юбка до колена. Молния на спине. Глухой ворот. Рельефные швы и полная пригонка по фигуре. Что-то в стиле Коко Шанель. Вещь получилась удачной. И я возлагала на нее большие надежды, потому что сама себе в ней нравилась.

А вокруг была Швейцария. Чудный маленький городок Лозанна на берегу Женевского озера. Если бы я была одна, то тут же побежала бы гулять по городу. Помимо всего прочего здесь была одна очень важная достопримечательность – на каждом углу я могла повстречаться с Туманским. Потому что он тоже в Лозанне. И тоже не может сегодня играть, потому что у виолончели акклиматизация.

Но Тамара Генриховна давать мне свободу не собиралась. В тот же день мне пришлось провести театрализованную процедуру по выведению из игры Туманского. Я резвилась от души, твердо решив не пользоваться ни одним из известных мне приемов магии. Как режиссер я выдумала целую мизансцену. После практики в собственном салоне «Ангел&Рая» ничего не значащие действия перестали меня смущать и вызывать угрызения совести. Туманскому вредить я не собиралась. Во всяком случае таким образом…

Тамара Генриховна подвоха не заметила. Как всегда завороженно, она наблюдала за моими действиями и вкладывалась в сопереживание очень эмоционально.

– Чтоб ему лопнуть! Виртуоз гребаный! – неожиданно выдала она. От такой утонченной женщины я этого не ожидала. И закончила сеанс несколько обескураженной. Но виду, конечно, не подала.

Я не видела его до самого первого тура. Тамара Генриховна не отпускала меня ни на шаг, полностью поработив и на каждом шагу используя как переводчика. Поездку в Швейцарию «на халяву», как выразился Антон, я отрабатывала по полной программе. И, по моим представлениям, за работу мне еще и недоплачивали. Только рабы работают за еду. А в моем случае именно так и получалось. Билет и питание за счет Шелестов. И полная зависимость во всем остальном.

– Это Рико Гольдберг, – гнусаво, как чревовещатель, говорила мне Тамара Генриховна, не шевеля губами. – Очень влиятельный человек. Коллекционер мастерового инструмента. У него одного Страдивари пять штук. Он здесь выбирает, кому инструмент сдать в аренду. Нужно подойти.

Околомузыкальная тусовка была для Тамары Генриховны родной средой. Мы говорили с преклонными стариками и толстыми дядьками, коллекционерами, миллионерами и профессурой. Все улыбались. Но теперь я не верила никому. Рико Гольдберг неожиданно спросил, на каком инструменте я играю. Я очень огорчила его тем, что, увы, ни на каком. Однако свою визитку он мне сунул, чем вызвал скрытое недовольство моей спутницы.

Тамара Генриховна то и дело фальшиво целовалась с какими-то нервными дамами – издерганными матерями одаренных отпрысков. Отпрыски в большинстве своем были людьми совершенно взрослыми. Но, видимо, здесь существовало братство матерей. Я переводила без перерыва, удивляясь, как же Тамара Генриховна раньше справлялась без меня и умудрялась со всеми быть в приятельских отношениях.

– С этой говорить не будем, – так же в нос говорила она возле моего уха. – Им в Варшаве премию по блату дали. Не прощу.

Я ужасно устала. Мне хотелось присесть и осмотреться. Я не вникала в их вязкие разговоры. Все было поверхностно и однообразно. Тамара Генриховна не стеснялась повторяться и при этом даже на десятый раз сохраняла удивительную свежесть интонаций.

Перевести дух я смогла только тогда, когда зазвучала музыка. Тамара Генриховна застыла в позе тушканчика, вытянув шею и трогательно прижав ручки к области сердечного волнения.

Если бы меня спросили, какой музыкальный инструмент нравится мне больше всего, наверное, я бы ответила: арфа и флейта. Такое ангельски-райское сочетание.

Что же касается виолончели, я и не знала, что для нее написано столько шедевров классики. В сольном варианте я ее слышала только в знаменитом «Умирающем лебеде» Сен-Санса. С виолончелью я разобралась не сразу. В детстве, например, я могла съесть тонну шоколада с орехами. Мне было приторно, противно, но я ела. И только когда выросла, поняла -в шоколаде с орехами мне нравятся только орехи. Это было великое открытие. Так и виолончель. В том же заслушанном мною «Лебедином озере» я с трепетом ждала именно ее. Но отчетливо поняла это только с возникновением на моем горизонте Туманского.

Эдик сыграл удачно. Тамара Генриховна аплодировала, подняв ладони вверх и восторженно переглядываясь с оборачивающимися к ней дамами и господами. Даже бриллианты в ее серьгах подрагивали и сияли особым светом.

Честно говоря, мне очень мешала его манера трясти головой в такт музыке и привычка натягивать нижнюю губу на верхнюю. Он доставал ею почти что до носа. Но непосредственность манер при самовыражении, видимо, была особой фишкой талантливых музыкантов.

Я не думала, что буду так нервничать в ожидании выхода Туманского. От волнения кололо пальцы, а сердце болело через каждые четыре удара. Чем меньше участников оставалось до него, тем страшнее мне становилось. Я не могла объяснить, чего я боялась больше всего.

Во-первых, я боялась, что могла навредить ему своими магическими манипуляциями. Я старалась не навредить. Но теперь мне казалось, что концентрация негатива, идущая в его адрес от Тамары Шелест, не может пройти бесследно, что бы я ни говорила и ни делала.

Я боялась, что он отыграет хуже Эдика. Боялась увидеть его на сцене, потому что для меня это означало – открыть его с неведомой мне стороны.

Но он вышел, и я забыла обо всех своих страхах. Вторая соната Иоганнеса Брамса для виолончели и фортепиано звучала сегодня уже второй раз. Но только сейчас мне удалось ее понять. А может быть, и не музыку я понимала, а того, кто доносил ее до меня. Только сейчас я осознала, музыкантом какого уровня он является на самом деле.

Я смотрела на сцену, закрывшись ладонями до самых глаз. Мне казалось, что иначе по моему лицу все можно прочесть, как по нотам. И не думала о том, что выдавала себя одним этим жестом на сто процентов.

Тамара Генриховна смотрела на сцену с напряжением физика-ядерщика на полигоне. Она ждала. Ждала срыва. И к музыке в этот момент была абсолютно глуха. А когда все закончилось, с непониманием воззрилась на меня. От переизбытка чувств я не придала этому значения. Мне хотелось одного – оторваться от нее и заняться своими личными делами.

Пропустив Тамару Генриховну вперед, я резко затерялась в толпе. И стала пробираться в противоположную сторону. К двери за кулисы. На мое счастье, никто моему проникновению не препятствовал.

Споткнувшись в полумраке о чью-то сумку, валяющуюся у двери, я пошла к дальней полоске света. Выглянула в коридор и услышала где-то совсем близко голоса. Завернув за угол, увидела гудящую толпу конкурсантов. Миловидная японка сидела по-турецки на широком подоконнике и экзальтированно вела беседу сразу с двумя облепившими ее парнями. Она что-то громко говорила по-английски и сопровождала свои слова изысканными жестами тонких пальцев. Кто-то отрешенно сидел на полу. Для многих из них решалась судьба. Из двадцати пяти человек во второй тур могло пройти только двенадцать, в третий – восемь. А премий было всего четыре.

Я искала Туманского, но нигде не могла найти. На Эдика я просто напоролась, потому что шарила глазами выше его лица.

– Поздравляю! – чуть растерявшись от неожиданности, сказала я. – Ты замечательно играл! Я и не знала, какой ты мастер!

– Да ладно. Не так уж и замечательно, – покривился Эдик.

– Ну не знаю. Я, конечно, не специалист, но мне показалось, что здорово. А чего ты ждешь?

– Решения жюри, – недовольно ответил он.

– Но ты же во второй тур обязательно пройдешь! – удивилась я.

– А вдруг нет? – со странной надеждой в голосе сказал он.

– А ты что, не хочешь? – не поняла я.

– Да какая разница, чего я хочу, – раздраженно отмахнулся Эдик.

– Как это, какая разница… – повторила я.

– Да так это… – по-детсадовски передразнил Эдик.

– Ну не знаю, – пожала я плечами. Работать личным психологом Эдика у меня желания не было. – Туманского не видел?

– Там, вроде… – безразлично ответил Эдик, неопределенно махнув рукой. А я-то боялась, что он сейчас все про меня поймет. Эгоцентризм бывает иногда очень полезен.

Я увидела его через стеклянную стену, отделявшую концертный зал от улицы. Он стоял у выхода, окруженный кольцом людей. Конечно, глупо было бы думать, что я найду его в гордом одиночестве. Естественно, что к одному из возможных победителей конкурса интерес повышенный. Я могла предположить, что после его выступления вокруг него будет обилие восторженных поклонников, но тут ситуация была гораздо сложнее и для меня безнадежнее.

Он разговаривал с серьезными и важными людьми. Абсолютно седой человек с палкой стоял ко мне спиной, а его пожилая миниатюрная спутница кивала головой на каждое слово. Мне был виден вполоборота еще один солидный господин с орлиным носом, благосклонно улыбающийся фарфоровой улыбкой. Кажется, этого, с орлиным носом, показывала мне Тамара Генриховна и что-то говорила, не открывая рта, а поэтому я не очень хорошо ее поняла.

Мне оставалось только ждать. Но интуиция подсказывала, что ждать нечего. Они от него не отстанут. Потому что он им нужен. А они нужны ему.

И вообще, что меня с ним связывает? Он неожиданно перестал быть для меня тем человеком, с которым я была знакома. Потому что оказался слишком хорошим музыкантом. Какое ему теперь до меня дело? Уверенная в том, что дела ему до меня нет, я прилипла к стеклу ладонями и лбом. И стала грустно глядеть на улицу. Уже стемнело. Горели круглые матовые фонари. От концертного зала имени Стравинского широкими ступенями спускалась лестница с вереницей белых колонн.

Лоб стало холодить. Я отодвинулась на шаг и перестала видеть то, что происходило по ту сторону стекла. Теперь в нем отражалась только толпа, что была у меня за спиной.

Сейчас появится Тамара Генриховна и наверняка выразит свое недовольство по поводу моего внезапного исчезновения, а заодно и успешного выступления Туманского. А в голове моей все еще звучала музыка. Одна красивая фраза из сонаты Брамса.

Вывел меня из глубокой задумчивости стук в стекло прямо перед моим носом. Но кроме своего отражения я ничего не видела. Приложив руку козырьком ко лбу и прижавшись к стеклу, я оказалась лицом к лицу с Туманским.

Он кивнул головой в сторону двери.

Я быстро оглянулась, не видит ли Эдик? Не нашла его и бросилась к выходу.

– Ну что, Серафим? Интервью ни у кого брать не собираешься? – спросил он и убрал мне волосы со лба обыденным, братским жестом.

– Если только у тебя, – пролепетала я, перестраивая систему своего организма на экстремальные условия существования в условиях безвоздушного пространства.

– Я не дам, – мягко ответил он. – После первого тура тебе никто не даст. Так что я даже не буду спрашивать, свободна ты или нет. Там вон люди стоят, меня ждут. – Он повернулся вполоборота. – Поехали со мной?

– Куда?

– Куда – я сам пока не знаю. Но важно не куда, а с кем. Ведь так?

– Поехали, – решительно сказала я, мгновенно отогнав все сомнения по поводу Тамары Генриховны.

– Авантюристка, – невольно рассмеялся он и покачал головой. – Ну пойдем.

Вариации на тему рококо

На берегу вечернего Женевского озера призывно горели огнями маленькие ресторанчики. В одном из них мы просидели часов до одиннадцати в обществе исключительно важных персон. Из-за Туманского вся компания говорила по-английски. И я со своим французским, соответственно, помалкивала. Ко мне не обращались, и меня это устраивало. Я наслаждалась моментом и вкушала свежайшую форель, выловленную в Женевском озере. В результате исключительно интеллектуальной беседы по поводу классической музыки и современных исполнителей Туманский на моих глазах получил официальное приглашение на концертный тур по Швейцарии той же осенью. При этом окончательный результат конкурса значения не имел. Я еще раз убедилась в особой силе его гороскопа. Он же воспринял это как должное.

Все эти два часа мне казалось, что я смотрю какое-то кино. Это не могло быть моей жизнью. А самое смешное – если бы я не удрала от Тамары Генриховны, моей жизнью это бы и не стало.

Лозанна – город маленький. Распрощавшись, мы не спеша поднимались по узенькой улочке в гору. Как только мы остались одни, Туманский нетерпеливо вытянул черную концертную рубашку из-за ремня, вздохнул со стоном, расстегнул ее чуть ли не до пупа и закатал рукава.

Как я его понимала! Вечер был очень душный. Я цокала каблучками по мощеной камнем мостовой. Мое черное глухое платье стесняло меня неимоверно. Но в отличие от рубашки к погодным условиям оно не адаптировалось. Молнию на спине я трогать не собиралась. Туманский тащил виолончель. Он ничего не говорил. Но я-то понимала, что движемся мы в совершенно неизвестном мне направлении.

– А сколько сейчас времени? – робко спросила я.

Он полез в карман, отлавливая часами свет фонаря.

– Половина двенадцатого. Устала?

– Да нет, понимаешь… – я мучилась из-за Тамары Генриховны.

– Я оставлю челу и провожу тебя, – перебил он меня, по-своему истолковав мои мучения.

– Что оставишь?

– Виолон-челу, – объяснил он.

– А ты, значит, чело-век? – улыбнулась я.

– Молодец, ангел мой, соображаешь. – Он остановился перед узким двухэтажным домом со старинной дверью и кольцом на ней. И посмотрел на меня как-то так, что щекам моим стало горячо.

– А здесь что, гостиница? – торопливо спросила я.

– Нет. Здесь друзья мои живут, Густав и Флоранс. Я у них остановился. А они пока тактично удалились в горы, чтобы мне тут не мешать.

– Володя… – начала я.

– Пойдем, – он потянул меня за руку. Почему-то слушать меня ему очень не хотелось.

– Девяносто, шестьдесят, девяносто? – спросила я.

– Не думаю… То есть в бедрах-то, наверное, девяносто. А вот верх подкачал, – усмехнулся он, – не больше восьмидесяти.

– Ну, знаешь, дело ведь совсем не в сантиметрах.

– Дело, безусловно, в гармонии, а не в сантиметрах, – согласился он.

– Хотела бы я оказаться на ее месте, – мечтательно прошептала я.

– Тебе хочется спать в футляре? – Он улыбнулся.

Я рассмеялась, неотрывно глядя на прекрасную фигуру виолончели.

Мне не хотелось спать в футляре. Но сообщать ему о том, чего бы мне хотелось на самом деле, я сочла невозможным. Слишком все хорошо складывалось: пустая квартира, ночь, взаимное притяжение, о котором я не могла забыть ни на секунду, расстегнутая рубаха. Один шаг навстречу – и весь мой план рухнет. Ему нечего будет добиваться. Мне нужно было исчезнуть прямо сейчас.

– У тебя случайно нет карты города? А то я не понимаю, где моя гостиница.

Он ничего не ответил, взял сигарету, зажал ее зубами, похлопал себя по карманам и посмотрел по сторонам.

– Кажется, зажигалку потерял, – он нахмурил брови и вынул изо рта незажженную сигарету. – У тебя случайно нет?

– Я не курю, – ответила я и вздохнула.

– Знаешь, – глядя на меня, он улыбнулся, – тебе очень идет говорить правду. Только посмотри, пожалуйста, у себя в сумке. Мне показалось, ты брала с собой спички из ресторана.

– Слушай… точно, – смутилась я, роясь в сумочке. – Как это ты запомнил? Но я просто так брала. На память. Я правда не курю.

– Я знаю, – кивнул он и взял из моих рук фирменный коробок. Чиркнул. Прикурил. И фантастически красивым жестом затушил горящую спичку, прочертив в воздухе замысловатый знак.

– Мне нужно идти, Володь, – сказала я твердо. – Я никого не предупредила. Боюсь, меня искать начнут.

– Так предупреди, – он кивнул на телефон и присел на подлокотник кресла прямо передо мной. – У тебя же есть визитка отеля.

– Предупреждать уже поздно, – сказала я, стараясь смотреть поверх его головы. – Нужно возвращаться.

Он помолчал, разглядывая меня. Докуривал сигарету.

– Кто тебя ждет? – спросил он, щурясь от дыма. И голос его завернул чуть ниже, чем обычно.

– Тамара Генриховна Шелест, – с вызовом ответила я, отважно глянув в его глаза. Почему-то заболели виски. Я сильно потерла их пальцами.

– Хочешь сказать, что это «Невское время» поселило тебя с мадам Шелест? Да? – иронично спросил он и потянулся к пепельнице. – Ладно, честнейшая Херувим. Можешь не отвечать. Запутаешься вконец. В женщине, конечно, должна быть какая-то тайна. Я все понимаю… Но… Он встал. Положил в карман сигареты.

– Я у тебя спички возьму, хорошо? – сказал он уже совсем другим тоном.

– Бери, – согласилась я. Мне казалось, что после его слов все хорошее для меня уже завершилось.

– Пошли. Гостиница твоя за углом.

– Откуда ты знаешь, где моя гостиница?

– Разведка доложила, – усмехнулся он.

Мы молча шли по какому-то узкому переулку ровно две минуты и вынырнули прямо напротив вывески «Эльбаз». Когда мы переходили дорогу, он спросил:

– Ты же слушала меня сегодня?

– Да.

– Почему ты ничего не говоришь?

– Я тебе уже все сказала, – я подняла на него глаза. – Ты просто не услышал.

– Скажи еще, – он остановился на тротуаре, засунул руки в карманы. Черная рубашка болталась на нем с расслабленным шиком. Поднявшийся свежий ветерок, развевал его темные волосы. – Это важно.

– Я сказала, Володя, что хотела бы оказаться на месте твоей виолончели. Этим, по-моему, все сказано. Во всяком случае, больше я тебе пока ничего не скажу.

– Ты не представляешь… Играть сегодня было ужасно тяжело. Как будто дрова пилил. Я ничего не понимаю… – он посмотрел на меня со странным ожиданием в глазах, как будто знал, что я могу ему ответить.

– Перенервничал? – сдержанно спросила я.

– Да нет… – помедлив, ответил он, все еще продолжая чего-то от меня ждать. – Похоже что-то не так с залом.

У меня неприятно закружилась голова.

Тамара Генриховна Шелест встретила меня стоя.

Белый пеньюар делал ее похожей на привидение. Но иллюзия рассеялась почти мгновенно, потому что вместо упреков и вопросов я получила от нее истеричную пощечину. Больно не было. Она неловко скользнула лапкой по моей щеке. Но эмоции мои всколыхнула.

Первое, что я почувствовала, – острое сожаление, что не осталась с Туманским. Второе -захотелось дать ей сдачи. Пока я уговаривала себя этого не делать, оказалось, что пощечина значится в программе не вместо упреков, а в качестве прямого их дополнения. Потому что после нее на меня обрушилась обличительная речь.

– Что же ты, негодяйка, делаешь? – угрожающе задышала на меня Тамара Генриховна. – Я тебя ищу – тебя нигде нет! А она, оказывается, переметнулась в стан врага! Вот так вот, у всех на глазах! Ты ж с моей руки ешь! Кто тебя сюда привез, дрянь такая! – И Тамара Генриховна потрясла у меня перед носом своим указательным пальцем. – Дисс с тобой разберется, когда вернемся! Он звонил – я ему все рассказала. Завтра же поменяю тебе билет!

– Тамара Генриховна, успокойтесь! – ледяным голосом сказала я. – И выслушайте меня! Думаю, вам придется передо мной извиниться. Я понимаю, вы нервничали. Я виновата только в одном: что не предупредила. Но все, что я сделала, я сделала ради вас и вашего сына!

– Что ты сделала? – разъяренно спросила Тамара Генриховна, ужасная в гневе. – Что ты вообще можешь сделать? Он сегодня сыграл и не почесался. Эдику опять нервничать! А билеты твои сколько стоят, ты знаешь?

– Я не желаю обсуждать это в таком тоне! – железно ответила я. – А с Антоном я поговорю сама!

– На контору твою в суд подам! Уж я-то тебе устрою веселую жизнь. Ты мне еще полжизни за моральный ущерб выплачивать будешь…

– А я напечатаю статью про то, как Эдик Шелест выигрывает конкурсы, попросту устраняя своих конкурентов. Думаете, вам это сойдет с рук?

– Да я тебя в порошок сотру! – воспользовалась литературным штампом Тамара Генриховна и потеряла человеческий облик.

Она с визгом бросилась на меня, стараясь расцарапать мне лицо. Я отбивалась и отступала к ванной. Там я быстро повернулась, принеся в жертву свое плечо, по которому Тамара Генриховна без перерыва лупасила, открыла холодную воду и направила душ прямо ей в лицо. Сцена была позаимствована из фильма ужасов. Тамара Генриховна, как вампир, попавший в лучи солнца, сначала затряслась всем телом, пытаясь схватить разинутым ртом воздух, а потом обмякла, обтекла и в поникшем прозрачном пеньюаре села на пол, обхватив голову руками.

Еще не до конца поверив в победу, я выключила воду. Бросила на пол полотенце и без перерыва на отдых яростно занялась уборкой.

Раз пять я бросала полотенце на пол и выжимала его в ванну. Только тогда, когда озеро под ногами иссякло, я посмотрела на бедную Тамару Генриховну. Волосы свисали мокрыми сосульками, на лице царили вселенская усталость и полное равнодушие ко всему на свете. Глаза редко моргали. Мне стало ее жаль.

– Эй! Тамара Генриховна! – Я присела перед ней на корточки. – Тамара Генриховна, вставайте! Все. Поругались, искупались и хватит.

– Геллочка, это вы меня простите, – скривилась она, как ребенок, и заплакала. Я помогла ей встать и отвела к кровати. Она хотела лечь прямо в промокшей насквозь одежде. Я с трудом развязала затянувшиеся во время борьбы тесемки. И принесла ей сухое полотенце.

Горестно подвывая, она переоделась.

– Вы теперь порчу на Эдика наведете? -закрыв от ужаса рот ладонью, спросила она.

– Да бросьте, Тамара Генриховна! – сердито прикрикнула я на нее. – Этого мне только не хватало!

Потом подумала и добавила:

– Если что, я сразу за вас возьмусь.

– Антон! Пойми, это досадное недоразумение! – кричала я в трубку. – Мы уже все выяснили!

– Сердце родное, ты передо мной особо не разоряйся! Что вы там выяснили, я не знаю. Я знаю другое.

– Что другое?

Тамары Генриховны, на счастье, в номере не было. Она ушла с Эдиком завтракать.

– Спасибо тебе, Лина, за диктофончик. Развлекла. Слушал два раза. Аж заслушался.

– О чем ты говоришь? – обмирая, спросила я.

– О твоей беседе с Туманским. Или как это у вас называется… – с презрением сказал Антон. – Ну, Лина, ты и шалава!

– Боже мой… – застонала я, вспомнив про диктофон. Вопросы Шелеста занимали каких-то пятнадцать минут записи. А дальше осталось незатертое интервью с Туманским. Как же я так промахнулась?! – Какая же ты все-таки… Зачем слушать то, что тебе не предназначено! Неужели в тебе нет ни капли благородства?

– На кой ляд тебя туда понесло? Можешь мне объяснить? – спросил он со всем темпераментом, на который был способен. – Ты не представляешь себе, как ты меня разочаровала! И что тебе не сиделось на месте?

– Антон! Просто мне нужно было проверить одну вещь.

– Ну что, проверила? Вещь на месте? – исходя сарказмом, спросил Дисс.

– А вот это уже никого не касается, – с досадой ответила я. Такого оборота событий я не ожидала. – Ты что, рассказал обо всем Тамаре?

– Я еще не совсем сошел с ума! Ты идиотка, Лина? Я звоню тебе затем, чтобы ты спасала ситуацию, как хочешь! Какими угодно способами! Иначе салон твой закроется на хрен! А у меня из-за этих мудовых рыданий контракт с Шелестом на волоске висит!

– Антон! – взмолилась я. – Ну что я могу сделать?

– Делай что хочешь! – гаркнул он. – Можешь всех конкурсантов до смерти затрахать! Хоть какая-то от тебя польза будет!

Я повесила трубку и заплакала. Все было ужасно.

* * *

На репетиции перед вторым туром было отпущено несколько дней. Тамара Генриховна давно пришла в себя. И теперь ее требование убрать Туманского обросло финансовыми приманками. Если Эдик получит первую премию, она выплатит мне десять процентов от его гонорара.

Но сколько бы она мне ни сулила, я ничего не могла обещать ей.

– Тамара Генриховна! Постарайтесь меня понять. Мы не в магазине. Обращаясь ко мне, вы должны были отдавать себе отчет в том, что результат у меня не стопроцентный. В прошлый раз сработало. А сейчас, кроме легкого дискомфорта, господин Туманский не испытывает ничего. Он что-то чувствует. Я специально пошла с ним на контакт, чтобы это выяснить. Но он сильный. Очень сильный. Я вас предупреждала.

– Значит, примените более сильные средства! Не мне вас учить! – и виртуозно переходя с ультиматума на нижайшую просьбу, почти прослезилась. – Если Эдик не выиграет, он сломается! Помогите моему мальчику! Сделайте так, как в прошлый раз! Вы ведь мне в этот раз сделали что-то совсем другое!

Надо же, заметила! Никогда бы не подумала.

– Ну хорошо, – сломалась я. – Давайте так, как раньше.

Это ничего не меняет, попыталась я себя успокоить. Даже если я это сделаю, Туманский все равно сильнее. Он как-нибудь справится.

И вообще, кто сказал, что я что-то могу? Все, что я так или иначе в своей жизни относила на счет магии, может объясняться простым совпадением. Сломала жизнь Антону?

Кто это докажет? С женой он развелся без всякого моего участия. Приворожила? Смешно. Раз переспать с мужчиной большого ума не надо. А больше у нас ничего с ним и не было. Для приворота – слабовато. В жизни мы постоянно тремся рядом. Но мы ведь работаем!

Туманский после моих манипуляций слетел с конкурса? А кто мне докажет, что я в этом виновата? У него собака. Всякое бывает. Так при чем здесь я?

Что там еще? Озолотили рабу божью Валентину? Так в казино любому новичку везет. И доказать мою роль в этом никак нельзя.

А яблоки… яблоки, о которых я каждый раз вспоминаю с дрожью, – так это бабкина работа. Это у нее все по-настоящему. А не у меня!

У меня ничего не получится. Я просто актриса и шарлатанка. И больше ничего.

Соль с перцем пыхнули. Гвозди разлетелись. Иконка, положенная лицом вниз, перевернулась, и на меня с упреком глянули глаза честнейшей Херувим и славнейшей без сравнения Серафим, без истления Бога слова рождшей, сущей Богородицы, как тя величаем.

И все-таки, откуда он узнал…

Я сама себе была противна. Одна рыба плыла в одну сторону. Другая – в другую.

После прочтения вожделенного заговора, Тамара Генриховна дала мне свободу. И теперь я, конечно же, старалась использовать ее на полную катушку.

Я безумно хотела увидеть Туманского. Расписание репетиций не афишировалось. Полдня я ходила вокруг концертного зала, сидела на ступеньках среди белых колонн. Но так никого и не дождалась.

Вечером я вернулась в гостиницу. Ключ от номера висел внизу. Шелестов в гостинице не было. Я поднялась к себе. Закрылась и впервые за эти дни спокойно приняла ванну. Тамара Генриховна сделать мне этого не давала. Доступ к зеркалу в ванной был нужен ей постоянно.

Я решила пойти к нему. Почему я не могу этого сделать? Заниматься сегодня он мог почти целый день. Мне надо о себе напомнить.

Я вылезла из ванны, высушила волосы. Надушилась туалетной водой, которую нашла здесь вчера в одной старинной лавке. Все, что в ней продавалось, было настояно на высокогорных травах. Здесь я и наткнулась на маленький флакончик темного стекла.

Это был аромат неба после грозы.

Сто долларов, которые я привезла с собой в качестве наличных денег, почти тут же кончились. Жизнь в Швейцарии точно была мне не по карману.

Я готовилась к этой встрече, как к свиданию. Накрасила ресницы тремя слоями и с ювелирной точностью разделила их на волоски с помощью иголки.

Вечер был теплым и душным. Выбирать наряд было особенно не из чего. Единственный вариант на такую погоду – голубенький трикотажный сарафанчик на тончайших лямках – вполне меня устраивал. В моем сознании вечером он переставал быть сарафаном и превращался в открытое платье. Мне хотелось понравиться Туманскому. Хотелось до умопомрачения.

Стуча каблучками, я перешла улицу и направилась по узкому переулку к заветному дому с мелкими окошками и тяжелым кольцом на двери.

Как он играет, я услышала еще с улицы. Окно на втором этаже было открыто настежь. Конечно, такая духота.

Я позвонила в дверь. Музыка продолжалась. Никто мне не открывал. Он меня не слышал. Он играл Чайковского, «Вариации на тему рококо».

Пришлось ждать до самого конца. Прерывать его после первой части я побоялась. От Тамары Генриховны я была наслышана о беспардонной публике, позволяющей себе аплодировать в середине произведения. Воспитанные люди между частями могут только покашлять.

Я стояла напротив его окна, прижавшись спиной к стене. И наполнялась благоговением перед его талантом. И сами собой вспомнились обрывки какого-то стихотворения, которое я нашла в старом журнале «Звезда», упавшем мне на голову с антресолей перед отъездом.

Запретить виолончель! Будоражит и тревожит.

То вливает в душу хмель, то, как зверь, грызет и гложет.

Поднимает в небеса. Оземь больно ударяет.

Отвергает словеса. Бытие утяжеляет.

Нам бы нежную свирель, с нас и скрипочки довольно.

Запретить виолончель! Слишком сладко с ней и больно.

Музыка закончилась. Надо мной раздались аплодисменты. Я подняла голову. На втором этаже дома, у которого я стояла, было распахнуто окно, и в нем показались две пары рьяно хлопающих сморщенных старческих ладошек.

Голый по пояс Туманский показался в своем окне, прижал руки к груди и сдержанно поклонился. Потом двумя руками убрал абсолютно мокрые волосы с лица. И уже собирался исчезнуть, но внезапно посмотрел вниз. Увидел меня. И махнул рукой.

Пока я переходила улочку, он уже открывал мне дверь.

На нем были только потертые джинсы.

– Ничего, что я без фрака? – устало улыбнулся он. – Заходи.

Я поднималась за ним по лестнице и смотрела на его спину, по которой с мокрых волос стекали капли. Спина у него была красивая, треугольная. По ней можно было наглядно демонстрировать анатомические различия мужчины и женщины.

– Ты не простудишься? – спросила я. – Все-таки вечер.

– У меня тут такая жарища была целый день, – обернулся он. – Каждые полчаса – голову под холодную воду. Иначе жизни нет. Сейчас уже полегче.

– Я тебя сильно отвлекаю? – тактично спросила я, когда мы зашли в квартиру.

– Нет, ангел мой, я уже закончил. Пять часов отыграл. На сегодня хватит.

Он помотал головой. На меня полетели брызги.

– Ты как твой Клац от снега… – тихо сказала я, нежно ему улыбнувшись. Он коротко глянул на меня. Подошел к холодильнику и вынул оттуда запотевшую бутылку с водой, щелкнул крышкой и выпил половину залпом.

После пяти часов занятий он был выжат, как шахтер, отстучавший смену в забое.

Вода стекала по шее на грудь, прокладывала себе извилистую тропу между рельефом мышц и терялась на тонкой темной дорожке, идущей по тощему животу вниз. Однажды я тоже по ней прошла… Но об этом лучше сейчас не вспоминать.

В центре комнаты стоял стул. На нем, уперевшись шпилем в пол, полулежала виолончель.

Наглые перепады ее талии и бедер невозможно было воспринимать спокойно. Неужели же можно привыкнуть к такому бесстыдному инструменту…

– Подожди здесь. Я схожу оденусь, – он побежал по лестнице на второй уровень квартиры. Внизу были кухня и гостиная. А наверху, вероятно, спальня.

Зазвонил телефон. Я слышала, как он взял трубку и заговорил по-английски. Флоранс? Кажется, так зовут хозяйку квартиры. Он долго молчал, потом рассмеялся, сказал два слова, потом его опять развлекала Флоранс.

Я подошла к виолончели, наклонилась над ней и стала ее рассматривать. Как она только выдерживает такой натиск эмоций? Фигурные эфы. Четыре внушительные струны, натянутые, как тетива. Всего четыре! А какая музыка!

Я дотронулась до виолончели пальцем. Казалось, она была живая, теплая и трепетная. Туманский все еще говорил по телефону. Я осторожненько села на стул. Придвинула к себе виолончель, обхватив коленями ее стройные бока. Прижала левое ухо к грифу. Дернула пальцем красную струну. Она отозвалась глубоким басом. Дернула тонкую. Она запела, задребезжав, повыше.

Туманский повесил трубку. Я слышала, как звякнул телефон. Напоследок я приложила ухо поближе и чуть посильнее дернула басовитую красную.

Она издала резкое «А-а-а!», сходящее на нет, как будто ее убили.

Что-то сверкнуло, и мне показалось, что мне отрубили голову. От неожиданности я вскрикнула. Шею от уха разрезало чем-то горячим.

Туманский с лицом, которого я не забуду никогда, в два прыжка скатился с лестницы.

За эти секунды горячая полоса налилась огнем и разошлась такой болью, какой мне испытывать еще не приходилось. Нужно было куда-то от нее деться.

В панике, с растопыренными пальцами, я вскочила.

Гулко упала на пол виолончель, забренчав порванной струной.

Туманский широко перешагнул через нее.

Одной рукой прихватил меня за затылок. Пальцы другой больно придавил к шее. Я застонала и попыталась вырваться.

– Не дергайся, – сквозь зубы сказал мне он. И рыжие звезды вокруг зрачка полыхнули огнем. Я увидела, как по руке его к локтю бегут две темные струйки крови.

А потом, как террорист, прикрывающийся заложницей, он потащил меня к раковине на кухне.

– …Тихо, тихо, ангел мой, – он сосредоточенно возился с моей шеей, с досадой промокая полотенцем выступающую кровь. – Голову-то мне самому давно надо было тебе оторвать. А я все ждал, пока ты нарезвишься. Теперь вот пришивать придется.

Он перетряхивал серую аптечку, вынимая какие-то пузырьки и нетерпеливо бросая их обратно.

– Все не то! А, вот… Кажется, нашел, – в бутылочке колыхнулась недвусмысленно темная жидкость.

– Йодом не надо! – взмолилась я.

– Надо, Федя! Надо.

Морщась, как художник над неудачной картиной, он осторожно убрал полотенце и широким мазком провел по открытой ране, которая тут же взорвалась от боли. Я зашипела и отпрянула. Слезы мгновенно накатили на глаза. Он тут же склонился к моей шее и быстро сказал.

– Дай скорей подую… Бедненькая девочка… Больно… очень… знаю.

От его слов мне стало жалко себя ужасно. Сдерживаться я уже не могла. Я всхлипнула и трехслойная тушь, не выдержав напора, потекла по щекам. Он крепко прижал меня к своей груди и поцеловал в макушку. Одеться он так и не успел.

– Все у тебя, ангел мой, будет хорошо. Голова-то держится. И на том спасибо, – он отстранился и успокаивающе посмотрел мне в глаза.

Как там было? «Запретить виолончель! Слишком сладко с ней и больно». Да уж, больновато…

От моего лица на его груди остались мокрые черные разводы. Я тут же стала стирать их ладонью. Почему-то даже мысли не промелькнуло, что лицо у меня должно быть еще чернее.

– Страшного тут, в общем, ничего. Так, царапина. Это я сначала испугался, – вполголоса приговаривал он, аккуратно отрезая от пластыря миллиметровые, как нити, полоски.

Он заговаривал мне зубы. Опять вытер кровь. Потом быстро и больно свел двумя пальцами края пореза. Я ойкнула и попыталась защититься.

– Руку убери, – мягко попросил он.

Но я уже давно заметила: когда он говорил мягко, почему-то получалось только тверже.

Руку пришлось убрать. Он тут же заклеил рану поперек узенькой полоской. Потом еще и еще. Получилось не хуже хирургического шва.

Кровь остановилась. Он замотал мне шею бинтом, напоследок приласкав ладонью по щеке.

Острая боль из постоянной превратилась в пульсирующе-грызущую.

– Спасибо, – прошептала я сквозь слезы.

– Да на здоровье… – ответил он, озабоченно вздохнув. – Я б тебе и сам по шее дал, если бы ты без меня не получила. Инструмент без спроса трогать… Это ж надо.

– Ты меня прости… Я такая дура! – Я закрыла лицо руками.

– А вот в этом я, ангел мой, очень сомневаюсь. Есть один нюанс. И ты меня поймешь, как никто другой. – Он отвел мои руки от лица и внимательно на меня посмотрел. – Виолончель-то у меня заговоренная. Мой друг Кадыр над ней поупражнялся. От злого умысла… Так что я должен о тебе подумать?

Абсолютный слух

Что было со мной дальше, я помню плохо. Кажется, он меня о чем-то спрашивал, а я никак не могла ответить. Или мне это приснилось. Помню только, что окончательно пришла в себя, когда, наклонив меня над ванной, Туманский мыл мне лицо холодной водой.

– Ну, еще давай. Вот так. Хорошо.

Он разогнул меня обратно и тут же накрыл мне голову пушистым полотенцем, насухо вытирая мне глаза и нос. А когда достал меня оттуда, я уже все видела. Лампа в ванной показалась мне слишком яркой, а Туманский – слишком уставшим.

В сознании пропечатался не очень знакомый, но уже насквозь пропитанный ассоциациями запах неба после грозы. Я осторожно прикоснулась рукой к забинтованной шее.

– Ты как? – он обеспокоенно на меня посмотрел.

– Ну так, – неопределенно пожала я плечами. – Вроде ничего…

– Ладно. Извини, – сказал он, выходя из ванной, – у меня тут еще одна пострадавшая.

Оставив меня, Туманский медленно подошел к лежащей виолончели. Перевернул ее, сел рядом на корточки. Я боялась пошевелиться.

– Ну надо же… – пробормотал он, разговаривая с самим собой. – Порвала до. Томастик Вольфрам. А есть ли у меня Томастик? Похоже, один Ларсен.

Он через две ступеньки помчался наверх, уже не обращая на меня внимания.

Я с опаской подошла к раненой виолончели. Оборвана была самая толстая струна. Теперь она завивалась, как подпаленный кошачий ус.

Туманский показался на лестнице с пакетиком в руках. В нем кольцами были свернуты струны.

– Есть Томастик… Повезло. Сейчас поставлю. – Он сел, взял в руки виолончель и стал откручивать колок. – Но ее, заразу, сутки подтягивать придется. А мне с утра играть… Да уж, повезло…

– Томастик – это что такое? – осторожно спросила я, глядя на его ловкие движения.

– Фирма. Ларсен ставят на верхние – ре и ля. А Томастик Вольфрам – на до и соль. У них звук густой. Струны прекрасные. По сто долларов штука… Один недостаток – очень сильное натяжение. – Он бегло на меня посмотрел. -Но ты это теперь лучше меня знаешь…

Я обняла себя руками за плечи. Теперь меня морозило, и чувствительно болели виски.

Он натянул струну. Взял смычок. Сыграл ноту. Прислушался, подтянул еще. Попробовал. И в тот момент, когда он подтянул еще раз, мне показалось, что раздался треск. Он на мгновение застыл.

– О, нет… – а потом прошептал с отчаянием. – Только не это…

Гриф качался, как молочный зуб. Я схватилась руками за голову.

– М-н-да… Приехали.

Туманский встал, отложил инструмент. Не глядя на меня, прошел рядом. Чиркнула спичка. Чиркнула вторая… Прикурить ему удалось только с третьей. Он медленно вернулся к виолончели и стоял над ней, как над погибшим другом.

Он молчал и курил, повернувшись ко мне спиной.

– Володь, – позвала я, – я все готова сделать, чтобы тебе помочь!

– Сделай, – ответил он хладнокровно, не оборачиваясь ко мне.

– Ты только мне скажи…

– Думай сама! – жестко перебил он. – Я не знаю.

Просить для себя всегда сложно. Но если защищаешь интересы другого человека, море становится по колено. Я вытрясла из мрачного, как туча, Туманского все визитки, которые кто-либо ему здесь давал, все телефоны организаторов конкурса, все, что могло бы быть полезным. Мой французский пригодился сейчас, как никогда в жизни. Но удача улыбнулась мне не сразу. Инструмент для музыканта – дело тонкое. Своим никто не поделится. Чужой надо объезжать, как лошадь. А музыканту такого уровня нужен инструмент не оркестровый, а мастеровой. Да еще подходящий. Они ведь все разные.

И тут я вспомнила про ту визитку, которая должна была валяться на дне моей сумки. Рико Гольдберг, коллекционер, был моей последней надеждой.

Я не уверена, что он вообще вспомнил, кто я такая, но для меня это значения не имело. Он знал Туманского. И обещал ему помочь.

Ночью они вместе уехали в Женеву, где находилась богатейшая коллекция Гольдберга. К утру должны были вернуться с подобранной виолончелью. С такой, которая в его руках сразу зазвучит.

Шея стреляла и гудела. Но чувство выполненного долга и искупленной вины компенсировало мои физические страдания.

С забинтованной шеей я отправилась в гостиницу к Тамаре Генриховне Шелест, как свой среди чужих, чужой среди своих.

– У Туманского треснула виолончель и порвались струны, – равнодушно сообщила я.

– Это правда? Да? – Тамара Генриховна вскочила, ахнула и, подозрительно глядя на мою забинтованную шею, сказала: – Вы, Геллочка, прямо ложитесь на алтарь нашего с вами дела. Я тронута.

– А вот на алтарь я не ложилась, – неприязненно сказала я, без сил падая на кровать.

Его выступление было назначено на двенадцать. Но вместо него в это время играла конкурсантка из Японии. Не было его и позже. Дальше все играли по расписанию. Тамара Генриховна торжествовала. Я не находила себе места.

Шея болела и мешала мне жить. Как при ангине, я с трудом глотала. В приступах дурноты мечтала об одном – таблетке анальгина. Тугой ворот моего черного платья закрывал рану, но все время ее касался.

Куда же он пропал? Уж не случилось ли с ними что-нибудь в дороге? Что произошло?

Я даже не заметила, как сыграл Эдик. Я просто его не слышала.

Тамара Генриховна аплодировала стоя и восторженно на меня косилась, когда слышала короткое мужское «Браво», похожее на гавканье глухого старого пса. Но внезапно выражение ее лица резко изменилось. Я оглянулась и увидела Туманского, продирающегося ко мне сквозь публику. Он крепко схватил меня за руку совершенно ледяными пальцами и потащил за собой, как сбежавшего ребенка. Я, спотыкаясь о чьи-то ноги, едва за ним поспевала. Он стремительно залетел за кулисы и быстро мне сказал:

– Сделай одолжение – в зал не возвращайся. Тут меня жди. – И отпустил мою руку, пристроив к группке столпившихся за кулисами конкурсантов.

Я ничего не успела у него спросить.

А через десять минут шум в зале стих, и он вышел на сцену с прекрасной виолончелью и сыграл так… Пусть музыкальные критики пишут – как. А я одно могу сказать: без всякого анальгина у меня совершенно перестала болеть шея. Прошла. Я перестала ее чувствовать. Впрочем, как и все остальное в себе и вокруг себя.

Он обнял меня за плечо. Мы стояли и смотрели в открытый футляр, как счастливые родители на заснувшего первенца.

– Это Маджини, прекрасный инструмент. Я даже мечтать не мог, что буду на таком играть, – шепотом сказал Туманский, как будто боялся разбудить Маджини, и между делом поцеловал меня в висок. – Не было бы счастья, так несчастье помогло.

– Кому, как не человеку с твоим гороскопом, играть на такой виолончели! – восторженно прошептала я, от его близости несколько потеряв над собой контроль. – Венера в соединении с Солнцем! Стеллиум из двенадцати соединений! Ты хоть сам понимаешь, что это значит?

– Знаешь, что-то я очень давно не соединялся ни с Солнцем, ни с Венерой. – Его шальные глаза оказались совсем рядом. – А тут я смотрю – и то и другое в одном лице. – Он легко прикоснулся губами к самому краешку моих губ. – А стеллиумом, из скольки ты говоришь…

– …из двенадцати соединений… – проговорила я, слабея.

– … я могу с тобой поделиться… – Он медленно поцеловал мои губы в другой уголок, а глаза его почему-то смеялись. – Мне одному все равно так много не надо… Как твоя шейка многострадальная поживает? Давай-ка посмотрим…

Я откинула волосы со спины и самоотверженно дернула молнию своего закрытого платья вниз. Но она не послушалась. Я дернула еще раз.

– По-моему, она зацепилась за бинт, – сдерживая улыбку, сказал Туманский. – Думаешь, имеет смысл мучиться?

– То есть? – обернулась я.

– Я тебе потом объясню, хорошо? – И молния в его руках с треском разъехалась в разные стороны. Я ахнула. Но тут же мне стало не до оценки материального ущерба, потому что он нежно поцеловал меня между лопаток. Платье медленно соскользнуло на пол.

– Знаешь, как только мне в руки попала Маджини, я сразу заметил твое поразительное сходство с ней… – интригующе сказал Туманский. – Надо бы нам с тобой кое-что проверить.

– Что? – трепетно спросила я, с ног до головы покрываясь гусиной кожей.

– В какой октаве ты запоешь, если я, – он обнял меня сзади, убрал мои волосы в сторону, легонько поцеловал в забинтованную шею и сказал на ухо: – возьму смычок и…

– И?– замирая от любопытства, я оглянулась на него.

– Ты щекотки боишься? – вдруг спросил он с любопытством юного натуралиста.

Я расхохоталась, бессильно сложившись пополам на его руках.

– Здравствуйте, любезнейшая Тамара Генриховна! Туманский беспокоит. У меня к вам серьезный разговор.

Я проснулась и сонно на него посмотрела. Он сел на постели, поставил телефон на колени и повернулся ко мне спиной.

– Я тут агента вашего обезвредил. Какого? Который мне инструмент позавчера раскокал. Симпатичного такого, рыженького, с голубыми глазами. Не ваш агент? – деланно удивился он. И голосом утомившегося после работы палача сказал: – Да бросьте. Под пытками призналась.

Я фыркнула и закрыла себе рот ладонью.

– Нет. Позвать ее нельзя. – Он обернулся и свободной рукой притянул меня к себе. – Связанная лежит в чулане. Вещички ее соберите, если вам не трудно. Я за ними через полчасика зайду. Да, и билет ее обратный приготовьте.

Нет, если вы не дадите, я, конечно, могу ее повезти домой в футляре для виолончели. У меня их теперь два. Но ноги я ей еще не оторвал. Так что, боюсь, не влезет.

– Ну, хулиганье… – восхищенно проговорила я, когда он повесил трубку.

– Кто бы говорил… – ответил он, склонившись надо мной.

– Володь, – я заправила темную прядь ему за ухо, – скажи мне, откуда ты узнал, что у нее мой билет на самолет? Я тебе этого не говорила.

– Ты просто забыла, – небрежно сказал он и поцеловал меня в нос.

– Ты знаешь обо мне все? – упавшим голосом спросила я, внимательно следя за его реакцией. Он весело рассмеялся, закинув назад голову, и посмотрел на меня с нежностью мудреца.

– Всего ты сама о себе не знаешь… И потом, -улыбнулся он, – можно подумать ты знаешь обо мне только то, что я тебе рассказал. Что ты там говорила про мой гороскоп? А?

Я уткнулась носом ему в плечо. Секретного агента из меня не получилось.

– То, что ты ничего не умеешь, рассказывай кому-нибудь другому! – ледяным голосом сказал Туманский, собираясь на последний тур конкурса. – Это просто отмазка от собственной совести. Я могу тебе сказать точно – умеешь. Способностей у тебя – выше крыши.

– Откуда ты можешь знать? – воскликнула я.

– Я знаю. – Он злился, оттого что я не понимаю. – У меня были хорошие учителя. Кадыр на Урале. Потомок бурятских шаманов.

В отцовские экспедиции я ездил только из-за него. Поэтому я знаю. Как – не спрашивай. Объяснить не смогу.

– Но я же ничего не буду делать. – Я бухнулась на стул и скрестила на груди руки, как Наполеон на острове святой Елены. – Я просто хочу тебя послушать! Это же третий тур!

Зазвонил телефон. Туманский ответил и неожиданно протянул трубку мне.

Я с удивлением взяла ее. Кто мог мне звонить на эту квартиру?

– Да, – напряженно сказала я.

– Лина! Можешь мне объяснить, что у вас там за интриги? – заорал на меня из трубки забытый мною Антон Дисс.

– Я тебе ничего не могу объяснить! Кто тебе вообще дал этот телефон?

– Тамара Генриховна Шелест, – как непробиваемой идиотке ответил Антон. – Она меня уже задолбала. Неужели так сложно спокойно дожить до возвращения?

– Слушай! Ты можешь мне сюда не звонить?! – набрав воздуха, крикнула я и повесила трубку.

И пока успокаивалась и приходила в себя, услышала, как где-то позади меня Туманский тихо проговорил:

– Не может он тебе не звонить. Как будто сама не знаешь…

Я ошарашенно на него посмотрела. Он рылся в чемодане и взгляда моего не замечал. С усилием вытянув со дна партитуру, стал сосредоточенно ее перелистывать и добавил между делом:

– Но скоро у него обязательно получится… Некоторое время мы молчали. Я чувствовала, как между нами растет стена. Он нервно перелистывал ноты, и взгляд его становился совсем другим, отсутствующим, погруженным в глубины его музыкального сознания. Представить себе только такую несправедливость -я не увижу и не услышу его сегодня! Я так надеялась, что в запасе у меня еще один раз.

– Володь… – позвала я. – Возьми меня с собой.

– Кто о чем, а Шива о бане… – сдерживая в голосе раздражение, покачал он головой. – Твои способности – как граната в руках ребенка. Ты вообще не понимаешь, что ты делаешь. Тамара использовала тебя, как линзу для своей ненависти. Знаешь, даже мягкие солнечные лучи через линзу прожигают до костей. А я все чувствую. Мне мешает. Так что, пожалуйста. Ради меня.

– Я ничего не буду делать. Ну, честное слово.

– А ты уже все сделала, ангел мой, – он присел передо мной на корточки и сложил руки на моих коленях. И повторил: – Все что могла, ты уже сделала.

– Ты сам себе противоречишь. Ты же говоришь, что я ничего делать не умею.

– Дети тоже многого не умеют. – Он встал и начал собираться. – Поэтому их без присмотра не оставляют. Такого наделают… Вот как ты, например. Поэтому сиди и жди.

– Я все равно постараюсь отсюда выбраться, так и знай, – строптиво сказала я.

– Ну зачем ты мне это говоришь? – он остановился и посмотрел на меня с усталым упреком. – Ты же вроде девочка неглупая…

Он сосредоточенно переодевался. Черная концертная рубашка, которую я сама выстирала и отгладила, пока он занимался. Черные брюки. Начищенные до блеска туфли.

Мне не то что нравилось видеть его на сцене, я испытывала совсем другие чувства. Я ловила удивительный сюрреалистический кайф. На сцене я видела незнакомого мне человека. Только через несколько минут после начала музыки я начинала понемногу его узнавать и привыкать к тому, что это тоже он. Когда он играл, у него было такое лицо, что я понимала – это любовь. Он прикрывал глаза и полностью отдавался собственным чувствам. И было в этом что-то чудовищно интимное и до одури красивое. Я испытывала жгучую ревность к виолончели, потому что мне видно было, что он любит ее и чувств своих ни от кого не скрывает. Он вслушивался в глубокие звуки виолончели, и казалось, что она разговаривает с ним сама, а он просто вышел на сцену выслушать ее и понять. Ревность – разрушительное чувство. Но она была мне мучительно приятна, потому что подтверждала влюбленность. Ревность моя была ядовитой, как проявитель для фотопленки, проявитель моих чувств.

Лишиться этого – значит, лишить себя острых душевных переживаний. Чтобы лучше прочувствовать, что именно со мной происходит, мне нужно было смотреть на него со стороны. Для этого мне необходимо время, когда мы не вместе, не заняты обществом друг друга, когда я просто могу за ним наблюдать и таять.

И потом, все будут переживать и ждать результатов, толпиться на лестнице до самой ночи, курить и беседовать друг с другом. А я буду здесь сидеть до завтра и его не увижу?

Он оделся и вышел, закрыв меня в комнате наверху.

– Выпусти меня! – крикнула я чуть не плача, барабаня в дверь кулаками. – А то хуже будет!

Он уже спускался по скрипучим ступенькам лестницы, когда я поняла, что его шаги возвращаются. И даже струсила. Он широко распахнул дверь и прямо с порога сказал:

– А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее.

Я дернула плечом, всем своим видом показывая, что ничего говорить не собираюсь. И так все ясно. Но он вдруг подошел, повернул к себе и встряхнул так, что мне пришлось на него посмотреть.

– Так что ты сказала, Серафим? Я не понял. Повтори это мне в лицо, – он был спокоен, поэтому надеяться на то, что он сейчас перегорит и все закончится, было бесполезно.

– Володь, я не то имела в виду. Просто не хочу здесь оставаться, – я тараторила самым кротким своим голоском, то и дело убегая от его глаз куда-то налево. Я сама себя на этом ловила. А уж он-то и подавно. – Если ты хочешь, чтобы я не шла тебя слушать, в конце концов – хорошо. Я согласна. Я не пойду. Но сидеть здесь я совершенно не обязана. Я лучше по городу погуляю. Я не могу тут сидеть, когда за окном Швейцария!

– Придется, – с мрачным состраданием ответил он. Я закрыла лицо руками. – Лучше пожелай мне удачи. – Он поднял мой подбородок и поцеловал в нос. – Тебе ведь все равно идти не в чем…

– Удачи! – сказала я, прерывисто вздохнув.

– А еще…

– Ни пуха!

– К черту, – сосредоточенно ответил он, взял инструмент и вышел.

Я свернулась на кровати клубком и приготовилась терпеливо ждать, пытаясь представить, как зазвучит сегодня в его руках похожая на меня Маджини. И в памяти снова всплыли строки из старого журнала:

То гудит, как пьяный шмель, то скрипит, как коромысло. Запретим виолончель. Много ль станет в жизни смысла? Мне покоя хоть щепоть. Избегу виолончели. Умертвляю дух и плоть. Вот и ангелы слетели.

Ухожу в кромешный мрак, озаряема свечами.

И хотя господь не враг, но одет в концертный фрак,

Машут ангелы смычками…

На родину мы вернулись с победой. Эдик Шелест взял третью премию, пропустив вперед девушку из Японии. Туманский поменял мой билет на другой рейс. Мы задержались с ним в Швейцарии еще на пару дней.

Тамару Генриховну я больше не видела никогда. Но позаботиться о ней не забыла и передала ей через Туманского адрес чудесного психоаналитика, моей соседки Лили. Я ведь должна была Лиле двух клиентов. А на мой взгляд, и Эдик, и его мамаша очень нуждались в психологической помощи профессионала.

А дома меня ожидали серьезные перемены. Антон уезжал в Германию. Сделка с Шелестом с треском провалилась. Бизнес пошел из рук вон плохо. Зато из Германии к нему возвратилась Дина. Не знаю уж как, но все-таки они помирились. Кольцо его триумфально переехало на правую руку. А вместе с его судьбоносным перемещением, по-моему, поменялись местами и полушария головного мозга. Я ожидала от него чего угодно, только не того, что получила.

Он закрывал весь свой бизнес. А документы на владение магическим салоном «Ангел&Рая» полностью отдавал мне. И это вместо того, чтобы разделаться со мной по возвращении, как он мне обещал.

Я пришла попрощаться с ним на бывшую работу. И Дисса просто не узнала. Глаза его снова горели. Я подумала с непонятной тоской, что, когда он уедет, мне все-таки будет его не хватать.

– А что, Лина, твой приворот теперь будет действовать на меня всегда? – осторожно спросил он, глядя на меня веселыми светлыми глазами.

– Ты веришь во всю эту ерунду? – как можно беспечнее спросила я.

– Теперь да, – неожиданно ответил он. -Было время, родное сердце, когда ты вроде действительно начала мне нравиться.

– Да не было никакого приворота, Антош! -проникновенно сказала я. – Это я так, пошутила. Но помнить друг о друге мы будем, конечно, всегда. Ты же мой первый мужчина. А это – все равно что родственник.

Мы возвращались с Туманским из Пскова вечерним поездом. За окнами была гроза и шел проливной дождь. Нам удивительно повезло. Съездили на три жарких июльских денька в деревеньку моего детства. А погода переменилась уже тогда, когда надо было возвращаться. Я беспокоилась, найдут ли они с бабой Нюрой хоть какой-то общий язык. Но им вдвоем было так просто и хорошо, что я чувствовала себя чуть ли не лишней.

Бабка на прощание, я видела, жала Володькину руку обеими сухонькими ладошками. И, кажется, не хотела отпускать. Что произвело на меня сильное впечатление.

Мы возвращались вечерним полупустым поездом. Темное серое небо красиво подсвечивали зарницы. Я потеснее прижалась к Володиному боку. Он поудобнее уложил мою руку у себя на коленях. От ветровки его пахло дождем, под который мы успели попасть перед самым отъездом.

Он посмотрел на меня, и глаза его показались мне отражением грозового неба. Темно-серые тучи, разбитые отблеском огня.

– Вот теперь, Серафим, ты, наверное, можешь меня бросить, – задумчиво сказал он.

– Это почему? – я отодвинулась в недоумении, чтобы лучше увидеть его лицо.

– Потому что я здорово в тебя влюбился, -ответил он, пристально глядя мне в глаза.

– Не понимаю, при чем здесь…

– Ты же, кажется, этого хотела? – ласково перебил он меня.

– Я не могла тебе этого сказать! – Я с ужасом замотала головой, вспоминая свою глупую идею.

– Громко думаешь, ангел мой… – он вынул сигареты. – Не забывай, у меня все-таки абсолютный слух!

Гороскоп Рыб

Женщинам-Рыбам, родившимся между 20 февраля и 20 марта, в большей или меньшей степени свойственна часть черт всех остальных знаков Зодиака, так как Рыбы – последний, 12-й знак. Отсюда некоторая неопределенность и противоречивость их характеров. Тем не менее у них есть и свои специфические особенности. Так, они не честолюбивы и не стремятся к богатству, власти, славе, предпочитая «плыть по течению». Но те, кто преодолевает сопротивление жизни, достигает счастья и гармонии.

Женщины, рожденные под этим знаком, очень добродушны, спокойны и довольно безразличны к действительности. Скажите им, что общество деградирует, правительство на грани кризиса, а загрязнение окружающей среды доведет нас всех до могилы, – они и глазом не моргнут. Мало что может вывести Рыб из себя. Однако это не значит, что они не способны возмутиться чем-либо; тогда женщины-Рыбы становятся колкими, саркастичными, раздражительными, хотя и ненадолго.

Рыбы очень артистичны по натуре, и, хотя некоторые из них увлекаются математикой или техникой (и то скорее в теоретическом плане), большинство женщин занято непосредственно искусством или «вертится» около него в качестве театральных оформителей, костюмеров, дизайнеров, учителей хореографии и музыки и т. д.

Многие женщины-Рыбы обладают даром перевоплощения и уникальной памятью, и если им удается преодолеть отвращение к утомительным репетициям, то становятся выдающимися актрисами. Богатое воображение, тонкий юмор и чувство прекрасного помогают им стать незаурядными поэтессами, писательницами или художницами. Однако критика способна убить эти таланты в зародыше.

Женщины, рожденные под знаком Рыб, прекрасные учителя, глубоко знающие свой предмет и умеющие донести его до учеников и студентов. Они хорошие медсестры, так как полны сострадания и глубоко сочувствуют больным. Рыбы – кассир в банке или глава фирмы – очень редкое явление, так как эти люди не терпят долгого пребывания на одном месте.

Однако есть сферы деятельности, в которых женщины-Рыбы становятся прекрасными организаторами и руководителями: радио, телевидение и реклама. Здесь они будут счастливо воплощать в жизнь творческие замыслы, которыми так богаты. Из них получаются отличные продюсеры, режиссеры, руководители художественных студий.

Почти все женщины-Рыбы обладают врожденной склонностью смотреть на мир сквозь «розовые очки». Если же жизнь складывается не так, как им хотелось бы, они станут скорее утешать себя иллюзиями, чем бороться за что-то лучшее и принимать практические решения.

Вы знаете, что символ этого знака Зодиака -две рыбы, плывущие в разные стороны. Этот символ не случаен, он указывает на два пути: вверх по течению, к достижению цели, и вниз по течению – в никуда. Плывущий вверх может добиться очень многого в жизни, тот же, у кого не хватает силы воли, моет посуду в ресторане.

Рыбы часто видят странные сны, которые, как правило, сбываются. Если они почувствуют что-то, то скорее всего так оно и будет. Верьте им! Благодаря своей необычной способности проникать в тайны человеческой психики и распутывать самые сложные узлы, Рыбы с успехом возглавляют сыскные конторы и становятся блестящими главными редакторами газет и журналов.

Они почему-то верят, что будут жить вечно и, может быть, поэтому мало заботятся о своем здоровье, а оно у них не очень крепкое. Женщины-Рыбы быстро устают, но не любят в таких случаях прибегать к медикаментам, предпочитая отдых и сон. Так как обмен веществ у них замедленный, они часто ходят полусонные и мало едят, имеют предрасположенность к простудам и воспалению легких. Однако в случае необходимости Рыбы могут мобилизоваться.

Первое, что бросается в глаза при взгляде на женщин-Рыб, – это миниатюрные изящные ножки. Кисти рук тоже маленькие, хрупкие и необыкновенно красивые. Кожа у Рыб прозрачная и шелковистая, волосы тонкие, часто вьются и имеют светлый оттенок. Одна из отличительных черт – прекрасные прозрачные, несколько выпуклые глаза с тяжелыми веками.

Женщины, рожденные под знаком Рыб, редко имеют высокий рост, а двигаются они так, словно не ходят, а плывут. Они интуитивно чувствуют, когда неподалеку находится что-то жидкое, будь то вода со льдом, кофе или что-нибудь покрепче, и тотчас устремляются к нему. Рыбы не увлекаются спиртным, но все же некоторые, мягкие и податливые, всю жизнь находят утешение в вине.

Подобно мартовским ветрам, женщины, родившиеся между 20 февраля и 20 марта, подвержены быстрым сменам настроения. Они сентиментальны, легко плачут. Иногда Рыбам приходит в голову, что они совсем не годятся для жизненной борьбы, и тогда они впадают в настоящую депрессию. Самое трудное, чему нужно научиться такой женщине, – это умение побеждать свои страхи. И хотя она часто надевает маску самоуверенной деловой женщины, внутри все равно остается женственной и легко ранимой.

Тем, кто знаком с астрологией, известно, что женщины-Рыбы принадлежат к числу очаровательных женщин, пользующихся огромным успехом у мужчин. Конечно, и у них есть свои недостатки, но в основном они представляют собой настоящий идеал женственности, особенно на фоне эмансипированных дам, целеустремленно делающих карьеру. Женщина-Рыба редко пытается превзойти мужа или возлюбленного в чем-либо, и у нее нет ни малейшей желания командовать им. Ей надо только, чтобы он заботился о ней и защищал от жизненных бурь. Она хочет опереться на его могучее плечо и знать, что он всегда спасет ее от страшных волков, подстерегающих бедную Красную Шапочку на каждом шагу. Ну разве можно после этого удивляться, что женщины-Рыбы так популярны?

Совместимость

РЫБЫ – ОВЕН: Динамичный мужчина-Овен раскрывает весь потенциал женщины в спальне. Овен, конечно, доминирует, но как раз этого и хотят Рыбы. Однако этой паре необходимы такт и терпение, чтобы успешно уживаться друг с другом. Рыбы очень чувствительны к критике, а Овен нередко бывает резок.

РЫБЫ – ТЕЛЕЦ: Они почти одинаково чувственны, но легко ранимым женщинам-Рыбам нужно особое внимание, которое не всегда может проявить грубый материалист Телец. Сентиментальные и эмоциональные Рыбы могут глубоко страдать, если к ним относятся слишком буднично. Если эти проблемы удастся преодолеть, то складывается успешный брак или яркая чувственная связь.

РЫБЫ – БЛИЗНЕЦЫ: Два нестабильных знака представляют собой малообещающую комбинацию в сексе. Между ними может возникнуть физическое влечение, но мужчины-Близнецы слишком переменчивы, а Рыбы чересчур чувствительны для того, чтобы оно продолжалось долго.

Невнимательность Близнецов будет обижать женщин-Рыб. Оба они слишком эгоцентричны, чтобы предпринять попытки приспособиться друг к другу. Им нужны более сильные и властные партнеры.

РЫБЫ – РАК: Рак может оказаться требовательным любовником, но женщины-Рыбы не станут возражать против этого. Они не скрывают своей сексуальности и могут проводить длительное время в спальне. Рак берет на себя руководящую роль и принимает основные решения. Несмотря на некоторые ссоры, в целом они удовлетворяют потребности друг друга. Прекрасно совместимая пара.

РЫБЫ – ЛЕВ: Огонь и вода не смешиваются. Несдержанного Льва разочаровывает скрытность женщин-Рыб, причем даже в спальне. Ни один из них не понимает другого до конца. Сентиментальные Рыбы начинают раздражать Льва и тем самым заставляют его искать развлечений на стороне. Связь будет трудной, брак не принесет удовлетворения.

РЫБЫ – ДЕВА: Эмоциональные Рыбы не получат достаточного удовлетворения от сдержанной Девы. Мужчина-Дева отвергает чрезмерные сексуальные притязания Рыб, он излишне критичен и придирчив. Практичная Дева не будет мириться с экстравагантными вкусами Рыб. Дева строит планы, в то время как Рыбы действуют под влиянием минуты, а затем меняют свое решение. Связь, вызывающая много ссор, а брак может быть безрадостным.

РЫБЫ – ВЕСЫ: Могут возникнуть сложности в некоторых аспектах отношений. Однако даже если они сумеют с ними справиться, шансы на то, что получится что-нибудь стоящее, невелики. Весы не обеспечат лидерства, необходимого женщинам-Рыбам. Оба любят роскошь, но никто не хочет работать, чтобы ее получить. Связь разочарует их, а брак в конце концов завершится развалом.

РЫБЫ – СКОРПИОН: Эти знаки прекрасно подходят друг другу как любовники, сила Скорпиона поддерживает Рыб во всех остальных областях. Женщины-Рыбы не станут провоцировать ревность Скорпиона, и его собственнические инстинкты будут удовлетворены. Оба быстро возбуждаются при занятии любовью и достигают полного наслаждения. Прекрасная связь, и чем быстрее они свяжут себя брачными узами, тем лучше.

РЫБЫ – СТРЕЛЕЦ: В эротическом плане у них могут быть приятные моменты, однако мужчина-Стрелец независим и предприимчив, и женщина-Рыба может стать для него обременительной. Сдержанное поведение Рыб в моменты любви вызывает скуку у гиперактивного Стрельца, который все время ищет что-нибудь новое. Стрелец не сможет удержаться от соблазна посмеяться над сентиментальностью Рыб. Связь завершится, едва успев начаться. Брак был бы катастрофой.

РЫБЫ – КОЗЕРОГ: Прекрасное сочетание в сексуальном отношении. У них могут быть большие проблемы и недопонимания, но эти двое хорошо подготовлены, чтобы найти правильное решение. Сильный, властный Козерог дает женщине, рожденной под знаком Рыб, возможность ощутить себя желанной и защищенной. Рыбы, в свою очередь, вносят в основательную, рациональную жизнь Козерога романтическую струю. Они дополняют друг друга, и это дает уверенность в прекрасной связи и браке.

РЫБЫ – ВОДОЛЕИ: В сексуальном плане они могут некоторое время находить друг друга привлекательными, поскольку оба изобретательны в любви. Однако индивидуализм и субъективность Рыб имеют мало общего с общительным, открытым нравом Водолея. Независимый и решительный мужчина-Водолей не станет зря тратить усилия, чтобы оказать поддержку и придать уверенность женщине-Рыбе. Водолей старается решать проблемы логически, Рыбы – эмоционально, и через какое-то время эти проблемы раздавят их союз.

РЫБЫ – РЫБЫ: Взаимное сочувствие гарантирует прекрасное понимание в области сексуальных потребностей. Если их проблемы смогут раствориться на фоне широкой физической совместимости, это будет одна из лучших пар в Зодиаке. Но своими эмоциональными претензиями мужчина и женщина-Рыбы постепенно иссушают друг друга. Без сильного, властного партнера они разойдутся в разных направлениях.

Content

Елена Ларина
Магия, любовь и виолончель или История Ангелины Май, родившейся под знаком Рыб

Пролог

Невское время

Моя жизнь

Книга перемен

Кровавая Мэри

Слово не воробей

Чайная церемония

Карты правду говорят

Аплодисменты

Двигатель внутреннего сгорания

Салон «АНГЕЛ&РАЯ»

Дисс-танционное управление

Взлетная полоса

Шестикрылый Cерафим

Вариации на тему рококо

Абсолютный слух

Гороскоп Рыб

Совместимость